Александр Пушкин: близкая эпоха

А когда-то читать газеты до обеда было полезно

В солнечное летнее утро 1811 года Сергей Львович Пушкин решил, как обычно, улизнуть из дома. И вроде бы все шло неплохо, только в последний момент путь на волю преградила жена с укором во взгляде, а это уж точно не сулило ничего хорошего. Супруги молча разошлись по комнатам в ожидании позднего завтрака. Надежда Осиповна отправилась в свою темную спальню дуться и грызть ногти. А Сергей Львович плюхнулся в скрипящее кресло в гостиной. Взял в руки газету. Закрыл глаза.

Герб Пушкиных

Не уснул: мимо несколько раз с назойливым топотом пробежал старший сын. В кого он такой неугомонный? Это что у него – от предков?

Сергей Львович приоткрыл глаза, бросил сонный взгляд на газетную полосу.

Через несколько мгновений он резко отбросит газету в сторону и, вскочив с кресла, будет ветром носиться по гостиной, исполняя высокие кабриоли и нечетные антраша на глазах у изумленных домашних, сбежавшихся в гостиную…

Но пока судьбоносное объявление в газете еще не попало Сергею Львовичу на глаза, поговорим о предках.

Дед и прадед (со стороны отца)

Все мы, как известно, родом из детства.

Лев Александрович Пушкин, дед поэта, своего детства сторонился: ведь отец его, Александр Петрович, в припадке безумия убил его мать, свою молодую[1] жену Евдокию Ивановну. Заторопившись на тот свет – просить прощения за содеянное, Александр Петрович покидает наш мир за неделю до трехлетия сына. И воспитывать Льва и его двухлетнюю сестру Марию взялся отец убиенной Евдокии, общий предок сразу двух русских гениев – Александра Сергеевича Пушкина и Льва Николаевича Толстого, – Иван Михайлович Головин.

Жестко было на старте судьбы у Льва Александровича. Но на то он и Лев, чтобы держать удар. А когда Льву стукнуло 16, воспитатель Головин сказал – начни-ка, Лев, самостоятельную жизнь с женитьбы. И женил внука на Марии Воейковой. В наши дни в 16 лет юноши еще только готовятся к сдаче ОГЭ, штудируя теорему Пифагора (где – вы помните – два катета договорились с соединяющей их гипотенузой), а Лев Александрович уже готовился к появлению первенца. Судьба несла Льва на очень высокой скорости, и свою юность он проследовал без остановки.

В то время в России существовала формула расчета правильного возраста невесты (формулы ведь существуют, как и люди): количество лет жениха надо было аккуратно разделить на два, округлить, если потребуется, частное и прибавить восемь. Например, для 40-летнего дворянина идеальный возраст невесты составлял 40:2+8 = 28 лет. А для 16-летнего жениха выходило 16:2+ 8 = 16. Столько лет Марии Воейковой и было.

Ф. X. Кеммерер. Венчание, церковь Святого Роха, Париж

Молодость, конечно, не порок, но счастливым этот брак назвать трудно: вернувшись как-то из похода, обнаружил Лев Александрович, что жена гораздо чаще, чем на него, поглядывает на приглашенного им для образования двоих сыновей молодого учителя из Венеции, Харлампия.

Вот они, коварные зигзаги образования.

Далее в доме Пушкиных состоялся захватывающий сериал из великодушного прощения супруги, ее новой коварной измены и последующего эффектного разоблачения. За разоблачением последовало жесткое избиение и заточение в домашнюю тюрьму венецианца Харлампия. Венецианцу почему-то это не понравилось, и он, как истинно европейский человек, пошел отстаивать свои права в суд, чем изрядно удивил Льва Александровича и наших судей: чего, собственно, пришел?

Побои и заточение достались в равных долях и неверной жене Марии. Но брак от порки не распался, а, скорее, даже укрепился: измен, судя по всему, больше не было. Через три года Мария умирает при родах, подарив перед уходом законному мужу третьего сына.

Мы находимся в середине XVIII века при императрице Елизавете Петровне, так как Лев Александрович участвует в Семилетней войне и выходит в отставку подполковником артиллерии – раз уж Пушкин, то должен стрелять из пушек! Ну а выйдя в отставку – женится вновь: не пристало богатому помещику[2]расхаживать в отставке холостым. И вторая жена, Ольга Васильевна Чичерина, бабушка поэта, щедро дарит ему двух дочерей, Анну и Елизавету, и двоих сыновей – Василия и Сергея. А это – не кто иные, как тети, дядя и отец нашего национального гения.

Сергей Львович, шестой ребенок из семи, появляется в семье, когда Льву Александровичу было уже 47 лет. Но чем старше отец при рождении сына, тем больше стартовой информации получает мозг новорожденного – включая расчет правильного возраста будущей невесты.

Когда Сергею Львовичу пришло время венчаться, ему было 26 лет. Идеальный возраст невесты: 26:2 + 8 = 21 год. Столько шедшей под венец Надежде Осиповне и было.

Душа Пушкина выбирает родителей

Мы хорошо помним, что все теории стоят одна другой. Есть среди них и такая, согласно которой не родители планируют ребенка, а душа ребенка перед рождением выбирает себе родителей (при этом, выбор всегда ограничен – хорошие родители, как и вообще все хорошее, всегда в дефиците). Родители, получается, не то, чтобы совсем ни при чем, просто они послушно выполняют волю будущего ребенка. Посмотрим, что за выбор был у души Пушкина.

Иван Ганнибал

1796 год – год перемен: покинувшую наш мир Екатерину II сменяет на троне удивительный сын Павел, а Сергей Львович женится на Надежде Осиповне – прекрасной креолке с хорошим приданым, – редкое, надо признать, сочетание. Ивану Абрамовичу Ганнибалу, дяде и крестному отцу Надежды, самому знаменитому на тот момент русскому Ганнибалу – герою Чесменского сражения и основателю города Херсона (именно он решал в семье вопросы), нужен был не столько богатый (богатства и так было много – куда еще?), сколько образованный жених для племянницы. А Сергей Львович был плотно начитан, говорил по-французски не хуже француза и знал наизусть не менее тысячи цитат Мольера. Что ж, получается тогда – цитаты Мольера в обмен на село Михайловское?

Плюс любовь! Гении без любви не рождаются.

При всем при том брак был родственным: предки Надежды Осиповны не только из далекой и столь же жаркой Абиссинии. Это по отцу Надежда – пылкая и жаркая креолка. А по материнской линии она вполне себе Пушкина, так как прадед ее, Федор Петрович, – родной брат того самого Александра Петровича, который в безумии убил несчастную молодую жену Евдокию. Одна линия Петровичей вела к Сергею Львовичу, вторая – к Надежде Осиповне.

Получается, мать Пушкина приходилась отцу Пушкина троюродной племянницей. Душа Александра Сергеевича, выбирая родителей, шла на определенный риск. Но кто не рискует, тот не становится гением.

Про шампанское тоже верно.

Немного о Ганнибалах

Самый знаменитый предок Надежды Осиповны по отцу – Абрам Ганнибал – тоже мог стать Пушкиным. По крещению, а крестил его лично царь Петр, он был Петровым. Фамилию же Ганнибал взял во время стажировки во Франции. Но с таким же успехом он мог стать и Ксерксом, и Цезарем, и Македонским. А мог и Пушкиным – ведь во Франции он обучался обращению с пушками и закончил местное училище капитаном артиллерии. Просто знаменитый полководец Ганнибал был выходцем из Африки, что Абрама Петрова при выборе фамилии устроило больше. Правда, расстояние от Абиссинии артиллериста Абрама до Карфагена полководца Ганнибала более 6 тысяч километров – как от Португалии до Уральских гор – но это уже детали. Главное, что о великом карфагенском полководце помнили в Европе.

Ганнибал Барка был на слуху.

Кстати, версия абиссинского происхождения Петрова-Ганнибала – не единственная. О месте рождения предка Александра Сергеевича Пушкина спорят сегодня Камерун, Судан и Эфиопия. Причем спор их настолько заразителен, что еще одним фигурантом диспута стало карликовое государство Эритрея, успевшее оперативно установить памятник поэту на своей территории, что, безусловно, является весомым аргументом в споре о прошлом. Возможно, и это не последняя страна, которая будет претендовать на право быть родиной предка гения.

Петр и араб

Александр Сергеевич Пушкин имел полное право гордиться своим предком – Абрам Петрович Ганнибал сделал как минимум две важные вещи для России:

• отметил и благословил на военное образование юного Суворова, увидев, как тот стратегически верно играет в солдатики, а русский мир был бы несколько иным, если бы Суворов не стал военным;

• привил России любовь к картофелю, активно сажая его именно для употребления в пищу по спецзаданию Екатерины Великой в своем поместье Суйда, что в 20 километрах к югу от Гатчины; так что за то, что на Новый год мы едим оливье с вареным картофелем, скажем спасибо Ганнибалу. Иначе в оливье была бы пареная репа. Любопытная симметрия: Абрам Ганнибал, прадед по линии матери, так же, как и Александр Петрович Пушкин, прадед по линии отца, бил нещадно свою жену, и жену тоже звали Евдокией! Причем происходили эти нелицеприятные события примерно в одно и то же время: Ганнибал разбирался с изменой жены всего лишь на шесть с половиной лет позже безумия Александра Петровича.

Не везло тогда Евдокиям.

Но перейдем от ранней симметрии к последующему генетическому пересечению и с удивлением заметим, что брак родителей великого поэта был третьим по счету союзом между семьями Ганнибалов и Пушкиных.

Гений появился с третьей попытки.

Старшая сестра Осипа Ганнибала, деда поэта по линии матери, Елизавета, в 1754 году – за год до открытия Московского университета – была выдана за Андрея Павловича Пушкина. Андрей Павлович, не дожив до 40 лет, загадочно покидает этот мир, причем злые языки винили в его смерти супругу Елизавету – но не только же мужьям бить и убивать своих жен, должны и жены проявить себя на семейном фронте! Одно можно сказать точно – в отличие от страшного гунна Аттилы, который простился и с семейной жизнью, и с собственной – прямо в брачную ночь, Андрей Павлович наслаждался семейной жизнью дольше.

Мария Алексеевна Ганнибал, урожденная Пушкина – бабушка поэта.

Примерно через 19 лет после своей старшей сестры сам Осип Ганнибал женится на Марии Алексеевне Пушкиной – пойдя проторенной небезопасной дорогой. Никак не ожидала новобрачная, что ей сразу же придется подставлять супругу финансовое плечо, – возможно, именно от Осипа Абрамовича наш национальный гений наследует вредную привычку обрастать долгами. Опустившись на землю после медового месяца, обнаружила Мария Алексеевна, что ее приданое, ее любимое ярославское имение, ушло в счет уплаты долгов суженого… И если этот удар судьбы лодка любви выдержала – в 1775 году у молодых родилась будущая мама Пушкина, Надежда, то дальше стало хуже. Разбилась семейная лодка не столько о быт, сколько о причудливый ганнибальский характер.

Появившийся ребенок, Надежда, Осипу Абрамовичу совершенно не понравился – предположительно за недостаточно темный цвет кожи (у Надежды Осиповны были желто-коричневые ладошки). Видимо, вступая в брак, планировал темнее. Недовольный Осип оставляет удивленную Марию и, уединившись в Михайловском, объявляет селу и миру, выйдя утром на крыльцо, свою первую жену лично для него несуществующей, что давало ему несомненное право жениться повторно. Впрочем, и повторное бракосочетание счастья не принесло: если первая жена, Мария Алексеевна, будет преследовать Осипа за двоеженство, то вторая – за растрату ее денег (причем, возможно, Осип и не тратил ничего, а просто подмахнул не глядя какую-то долговую расписку). Скрыться от недовольных женщин ему удастся только за 2 тысячи километров – уже в качестве наказания (наименьшего из вероятных), на черноморском флоте по протекции брата Ивана.

Через 23 года после соединения Осипа Абрамовича с Марией Алексеевной свадьбу сыграют родители нашего великого поэта – Сергей Львович Пушкин и Надежда Осиповна Ганнибал. Гены Ганнибалов и Пушкиных будут аккуратно переданы потомству, в том числе и старшему сыну Александру. Уточним, какие именно гены.

Абрам Ганнибал и сын его Осип отличились двоеженством, при этом Абрам родил 11 детей. Последнюю дочку, Софью, примерно в 63 года, когда жене уже было за 50.

Другой сын Абрама Петровича, знаменитый Иван, был холост и детьми не отличился.

Третий сын, Петр, произведя в течение 9 лет законного брака троих детей, как и брат Осип, сбежал из семьи с приглянувшейся девицей и первым из Ганнибалов стал участником тяжбы за алименты на высочайшем уровне – дело разбирали Екатерина II с Гавриилом Романовичем Державиным. Договорившись в итоге с женой, Петр Абрамович уединяется в селе Петровском, что неподалеку от Михайловского, и организует там производство вкуснейших настоек и гарем с крепостными девушками. Плодился и множился Петр Абрамович уже без оглядки на возможные алименты. Просто от души.

На этом фоне путь Александра Пушкина – крепкий законный брак с последующей гибелью за честь супруги – выглядит чем-то оригинальным и инопланетным.

Отдельной строкой надо сказать о четвертом сыне Абрама Петровича – Исааке, который к буйству ганнибальских красок добавил еще и колоритную криминальную хронику. Исаак любил выпить, а, выпив, не любил себя в чем-то ограничивать. Как-то в период царствования Екатерины, не дождавшись Пасхи, Исаак Абрамович хорошо с утра приложился к шампанскому, опоздал к церковной службе и очень возмущался, что начали без него. В качестве компенсации решил навестить молодую вдову, к которой ранее присматривался. Но вдова не пустила его на порог, заняла круговую оборону и, видимо, сказала еще что-то обидное Исааку про его поведение в Великий пост.

День пропадал – и Исаак Абрамович, вернувшись к себе в Воскресенское, собрал отряд из крепостных, оперативно провел тактическое обучение и повел в атаку – ведь был он героем Отечества в сражении при Столовичах, когда отряд под командованием Суворова разбил ополчение Михаила Казимира Огинского, родного дяди автора знаменитого ля-минорного полонеза.

Если карфагенский Ганнибал в свое время Рим так и не взял, то Исаак Ганнибал был в тот день более успешен: усадьбу вдовы разгромил, а бедную несчастную женщину избил – не до полусмерти, а более того, к величайшему сожалению.

Тяжба по делу убийства вдовы тянулась долго – Исаак Абрамович умело пользовался бюрократической волокитой и тем, что за погибшую от побоев вдову никто не ратовал. А чиновник, поехавший, чтобы доставить злодея Исаака в Псков, загулял с ним в Воскресенском, благо что настойки брата Петра Ганнибала были и впрямь восхитительны. Следующий чиновник, которого послали узнать о том, что же случилось с первым (…сына он теперь меньшого шлет на выручку большого…), также остался в Воскресенском надолго. Если сыновья царя Додона пропадали из-за ослепительной шамаханской царицы, то в этом случае виноваты были настойки Петра Абрамовича, которые так полюбились чиновникам. Лет через пять дело за давностью происшествия закрылось.

Бойкие были Ганнибалы. Энергичные, жизнерадостные.

Предки у Саши сильны в математике

Практически все Ганнибалы, и прежде всего Абрам Петрович и его сын Иван, были блестящими военными инженерами, артиллеристами, а значит – дружили с математикой. Одно из первых профессионально-технических училищ России, созданное во времена правления Анны Иоановны, называлось арифметическо-артиллерийским.

И хотя Александр Сергеевич Пушкин в последний год жизни (в мае 1836-го) приобрел книгу по аналитической теории вероятности, но все-таки математические гены обошли классика за три квартала.

Икс у нашего дивного гения на уроках математики в Царскосельском лицее был постоянно равен нулю, вне зависимости от времени года и параметров уравнения. А в сказке о царе Салтане тридцать три богатыря умудрились выйти на берег попарно под чутким руководством старшины, дядьки Черномора. Правда, последнему есть объяснение. Однажды в Лицее учитель математики Яков Карцов пересадил Пушкина на заднюю парту за то, что тот не мог поделить именно тридцать три на два: Пушкин пытался подобрать целое частное, а оно в тот день не подбиралось. И Александр Сергеевич решил добить лицейскую задачу в своей сказке, где все прекрасно делилось нацело друг на друга по просьбе автора.

Мать Пушкина

Серьезной проблемой для Надежды Осиповны было свободное время – ведь его было много: основной работой матери Пушкина была беременность. Восемь детей родила Сергею Львовичу Надежда Осиповна, но только трое дожили до самостоятельной жизни (совершенно не представляю себе, как выживали бы Пушкины, если бы все дети остались в живых, – на что они существовали бы при вопиющей хозяйственной безалаберности Сергея Львовича и устойчивой склонности сыновей к азартным играм…). Крепостные в деревне и прислуга в городе готовили, убирали, бегали в лавки и стирали, гувернеры гуляли с детьми. И в отсутствие смартфона, ноутбука и телевизора остроумная, хорошо владевшая французским Надежда Осиповна часами сидела в своей темной спальне и грызла ногти. А то вдруг принималась гонять дворовых, сопровождая гонения легкими оплеухами, – ведь не было в доме порядка. Снова впадала в медитативный транс с ногтями, пока не приходило озарение: надо немедленно переставить всю мебель в доме – и в этот процесс тут же втягивались все домашние, способные передвигать комоды и одобрять новый домашний дизайн. Но любимым делом супруги Сергея Львовича были все-таки московские балы, где можно блеснуть грацией, отобрав внимание мужчин у молоденьких московских красавиц.

Надежда Осиповна Ганнибал – мать Александра Пушкина

Еще Надежда Осиповна любила дуться на мужа, – это ведь тоже важное хозяйственное занятие замужней женщины. Ну а когда в ее крови начинал колыхаться ганнибальский тестостерон, отставной майор лейб-гвардии Измайловского полка Сергей Львович Пушкин прятался по углам, тщетно пытаясь защититься от летевших в него градом колкостей и резкостей…

Отец Пушкина

Сергей Львович как-то собрался стреляться на дуэли. За брата. Намерение – это, безусловно, уже часть реальности, но только ее специфическая часть. Представить Сергея Львовича хладнокровно смотрящим в дуло наведенного на него пистолета и решительно стреляющим в ответ очень трудно. А вот активно намеревающимся он легко предстает перед глазами: он это дело так не оставит! Вот увидите. Буквально на днях. Он еще всем покажет! Но только не сегодня. Завтра? Нет, завтрашний день тоже плотно занят…

Это был человек намерения.

На его большом письменном столе подолгу лежал лист белой бумаги, на котором должны были возникнуть прекрасные стихи, подробные письма или какой-нибудь иной мир зафиксированных мудрых мыслей. Но лист подолгу оставался чистым При этом, ненаписанное ненаписанному рознь. Ненаписанное Сергеем Львовичем было особым: мощным и неподражаемым – он в это верил. Просто не любил он переводить свое внутреннее возвышенное состояние в банальные письменные знаки. Ведь его энтузиазм, вдохновение и творческий подъем обязательно исказятся, превратившись в дискретные слова общего употребления… это будет уже не то. Совсем не то.

Сергей Львович Пушкин – отец поэта

Сергей Львович был профессиональным собеседником, человеком компании и застолья. А беседа в эпоху русского Просвещения и особенно в эпоху Золотого века стала неотъемлемой частью культуры – такой же, как музыка или литература. Умение составлять, вести разговор, выслушивать собеседника, в нужный момент выдавая остроты и каламбуры, ценилось на вес золота. Вообще, поддержание разговора можно сравнить с поддержанием огня, когда мы не даем ему затухнуть – раздуваем угли, подбрасываем дрова…

Именно поэтому к Сергею Львовичу съезжались многие литераторы и государственные деятели. Обеды у Пушкиных были ужасными, и Антон Дельвиг сильно не преувеличивал, когда в мае 1827 года приглашал удивленного Пушкина на обед к его же родителям ироничными стихами:

Но качество разговора перекрывало все. Люди получали огромное удовольствие от хорошей беседы…

Вернемся к Сергею Львовичу. Итак, пальцы его к перу тянулись неохотно, и, глядя на пальцы, перо также не считало себя обязанным тянуться к бумаге. А ведь сам-то он в душе считал себя поэтом… Ну, не воином же ему себя считать?

Боевые свойства по генетической линии Сергею Львовичу совершенно не передались. Хоть он и служил в Измайловском полку и Егерском батальоне, но совсем не производил впечатления строевого офицера. Расслабленный, созерцательный, меланхоличный, слывший подкаблучником своей своенравной и вспыльчивой Ганнибалыпи… Нет, не походил он на того, кто мог повести роту в атаку. Не передались ему и авантюрные гены – готовность пойти на риск отсутствовала напрочь. А ведь в роду Пушкиных были не только женоубийцы, но и отчаянные мошенники, которые буквально сразу же после рождения Сергея Львовича учудили первую крупную российскую авантюру, связанную с выпуском значительного объема фальшивых денег на высоком государственном уровне…

Измайловский полк

Но вот что удивительно: не прилагая серьезных усилий, Сергей Львович выходит в отставку по гражданской службе статским советником – в том же классе, что и Александр Сергеевич Грибоедов, который привез в столицу подписанный при его активном участии Туркманчайский договор с персами на 20 миллионов рублей серебром в пользу России и был затем направлен в Тегеран на верную и неминуемую смерть.

По воинскому званию отец Пушкина дослужился практически до звания отважного гусара эпохи Петра Каверина, при этом Сергей Львович ни в каких боях не участвовал. Можно сказать, что служба Сергея Львовича, а перед отставкой он занимал командно-административную должность в резервной армии в Варшаве, текла параллельно, сама по себе. Служба – это нечто обременительное, подотчетное, а Львовичи были людьми хорошего, легкого настроения.

Сегодня мы уверенно можем сказать, что работа и миссия отца Пушкина заключались в том, чтобы произвести на свет национального гения. Но мог ли сам Сергей Львович при жизни в это поверить? Он так же, как и все мы, хотел, чтобы его уважали, чтобы с ним считались, им интересовались. Сергей Львович боялся остаться без гостей, без аудитории. Оказаться лишним. Выпасть из контекста эпохи. А именно так и получилось. В 66 лет с интервалом в 10 месяцев Сергей Львович теряет сначала жену, потом гениального сына и чувствует, что проваливается в безысходный вакуум: дочь Ольга в Варшаве, сын Лев на Кавказе. Наверное, вспомнит тогда, что сына Александра не сильно баловал при жизни вниманием и три года после Михайловской ссылки не разговаривал с ним, играя в обиду… Сергею Львовичу так захочется теплоты, что он будет свататься – и ладно бы к Анне Петровне Керн (с кем не бывало), – так ведь к ее дочери! И разница в 48 лет при своих «под восемьдесят» его нисколько не смутит…

Но вернемся назад. На наших часах еще только начало XIX века.

Детство гения

Как правило, человек несколько раз за жизнь серьезно меняет и свой облик, и свой стиль бытия. Пушкин до восьми лет был неуклюжим и достаточно полным, по утверждению старшей сестры Ольги. Он никуда не спешил, был чистым даосом: одной из самых ярких картин этого довольно темного (мы на удивление мало что знаем наверняка!) периода является его сидение на дороге – думается, все-таки на краю дороги (фур и электросамокатов, допустим, не было, но кареты проезжали). Пушкин сидел на обочине и просто наблюдал за тем, как текла жизнь. Был до пятницы совершенно свободен… Вечером его находили и отводили домой. Удивительная симметрия с Батюшковым в период его безумия: когда Константина везли в немецкую клинику Зонненштейн (1824 год; группу сопровождавших лиц возглавлял Жуковский), в районе Дерпта он сбежал. Батюшкова долго искали и нашли за 12 километров от города именно сидящим на краю дороги и меланхолично наблюдающим за потоком бытия.

Пушкин-ребенок. Ксавье де Местр. 1802 год

Вернемся к Пушкину: примерно в восемь лет в нем что-то щелкнуло, и он «запустился»: стал бешеным и неугомонным – таким, каким мы его знаем. Но в доме родителей он тут же превратился в инородное тело.

Родители хотели душечку-милашку – веселого, пушистого и понятного ребенка, и они получили, что хотели, в лице сына Льва. Лев Пушкин был рожден для родительской любви. Надежда Осиповна, конечно же, опекала, как любая мать, и свою дочку, Ольгу. А вот для чего был рожден Александр, Сергей Львович и Надежда Осиповна толком не понимали. Он не был ни веселым, ни пушистым и не подходил для приятного отдыха и умиления родителей. Александр был загадочным, непонятным, непредсказуемым, порою неприятным и ускользающим.

Что-то не то вышло со старшим сыном.

И еще Саша был чрезмерно любознательным. Став Энерджайзером, он мешал, путался под ногами, привносил в размеренную жизнь родителей раздражавшую их суету.

Поэтому их решение – пристроить старшего сына в пансион – напрашивалось само собой. Причем не в Московский благородный (этот пансион был слишком близко, пришлось бы тогда забирать родного Энерджайзера на выходные), а в какой-нибудь из петербургских.

Пансион Шарля Доминика Николя (или аббата Николя) к тому времени сдулся, а вот пансион иезуитов, открывшийся в 1803 году на углу нынешнего канала Грибоедова и Итальянской улицы, напротив – процветал[3]. Серьезный минус: тысяча рублей в год (на наши деньги – более ста тысяч рублей в месяц). Но богемные дворяне относились к деньгам примерно как гусары – главное ввязаться в дело, а деньги уж как-нибудь сами появятся. Хотя, вспоминая о необходимости изыскивать эту самую тысячу, Сергей Львович замечал, что настроение его тут же начинало портиться.

И вот – помните? – как-то в начале лета 1811 года (и в начале нашего повествования) Сергей Львович, не сумев улизнуть со двора, садится в кресло в гостиной, открывает, неторопливо зевая, газету и вдруг отбрасывает ее резко в сторону, вскакивает и пускается в неистовый танец, а сбежавшиеся в гостиную домашние и выскочившая из темной спальни Надежда Осиповна с изумлением смотрят на пляшущего в одиночку главу семьи…

Никто из них тогда не догадывался, что присутствовали они при важнейшем событии в русской истории. Сергей Львович только что прочитал объявление – император Александр I учреждает Царскосельский лицей.

Обучение бесплатное.

Правда, для поступления нужны были связи и рекомендации, причем на уровне министров и членов царской фамилии. Но как раз здесь Сергей Львович чувствовал себя уверенно – благодаря своему дружелюбию связей у него было много. Помог прежде всего друг семьи Александр Тургенев. Он взял на себя хлопоты об устройстве в Лицей своего юного тезки, запустив тем самым его биографию, а через 26 лет, уже по указу следующего императора, будет сопровождать гроб с телом поэта до Святогорского монастыря – то есть закольцует судьбу Пушкина.

Александр Тургенев был на 14 лет моложе Сергея Львовича, но разница в возрасте в Золотой век русской культуры при общении роли не играла.

Помог и другой друг семьи, Иван Дмитриев, который был не только известным поэтом и баснописцем, из первой литературной пятерки, автором знаменитой фразы «мы пахали», но и высоким чиновником: министром юстиции и членом Государственного совета. Эти важные должности он как раз занимал с 1810 по 1814 год. Прелюбопытная шла эпоха: чиновники писали стихи, а литераторы не гнушались становиться министрами и генералами. И, кстати, насчет литераторов: родным братом Сергея Львовича был известный поэт!

Дядюшка

Василий Львович уверенно входил в ту самую первую пятерку литераторов Москвы, что и Иван Дмитриев. Братья Пушкины очень колоритно представляли московскую богему поздней екатерининской эпохи, эпохи Просвещения: даже слуги у обоих братьев писали стихи, настолько все вокруг них было литературно[4]. Слугами-поэтами можно было красиво блеснуть на званых обедах.

Василий Львович женился на первой красавице Москвы, Капитолине Михайловне Вышеславцевой, и брак закончится громким и неприятным разводом. Племянник его через 3 5 лет женится на первой красавице белокаменной, и это закончится смертельной дуэлью.

Зачем вы, мальчики, красавиц любите?

Александр Пушкин всего за два дня напишет, под воздействием популярной, непечатной дядюшкиной поэмы «Опасный сосед», свою печатную поэму «Граф Нулин». Многие вообще считали племянника автором дядюшкиной поэмы. Позже племянник перенесет шумного героя «Опасного соседа» с характерной фамилией Буянов на именины Татьяны Лариной (…мой брат двоюродный, Буянов, в пуху, в картузе с козырьком (как вам, конечно, он знаком)…); а дядюшка в ответ пригласит Татьяну Ларину на страницы своей последней поэмы «Капитан Храбров» (…недавно Ларина Татьяна мне подарила Калибана… Калибан – один из главных персонажей шекспировской «Бури»). То есть племянник будет обмениваться с дядей персонажами так же, как мы обмениваемся сегодня лайками и взаимными подписками.

Пушкин Василий Львович. Ж. Вивьен, 1823. дядя Пушкина

Кстати, в «Евгении Онегине» Буянов назван двоюродным братом автора неспроста. Поскольку Василий Львович – отец персонажа Буянова, а по жизни – дядя Александра, то Александр Сергеевич Пушкин как раз и приходится Буянову кузеном. А учитывая, что Александр называл Василия Львовича «своим парнасским отцом», Буянов может приходиться Пушкину парнасским братом.

Пушкин-племянник оказался в сентябре 1830 года у смертного одра своего дядюшки и слышал его последние легендарные слова – о том, как скучны статьи Катенина[5]. И, кстати, взял на себя организацию похорон, оплатив все расходы, что, безусловно, говорит о любви и уважении к Василию Львовичу: лишних денег у Пушкина, готовившегося к женитьбе, уж точно не было.

Сто рублей

Не имей сто рублей, а имей сто друзей, – дружелюбие Сергея Львовича должно было привести старшего сына на медосмотр и экзамены в открывающийся Лицей. Но кто доставит абитуриента в город на Неве? Сделать это вызвался в спонтанном родственном порыве брат, Василий Львович. Дядюшка хотел поскорее уехать из Москвы минимум по двум причинам – во-первых, ему уже было невмоготу выслушивать бесконечные пересуды о своем разводе с Капитолиной Вышеславцевой. А во-вторых, очень хотелось блеснуть в столице новой колоритной поэмой.

Кстати, о ста рублях. Садясь в карету, Василий Львович вдруг увидел, как Саше при прощании его тетушка, Анна Львовна (сестра Василия Львовича), а также двоюродная бабушка будущего лицеиста, Варвара Васильевна Чичерина, уверенно кладут в карман «на орехи» денежные ассигнации. В сумме, по прикидкам Василия Львовича, выходило рублей эдак сто. Василий Львович занервничал и, сидя в карете, не находил себе места, пока, наконец, не обратился к племяннику в прозе:

– Сань, я тут случайно видел, – мы, поэты первой литературной пятерки, вообще-то в чужие карманы не смотрим, но тут чисто случайно вышло – у тебя деньги мелькнули в карманах – рублей на сто в сумме, тетки да бабки накидали. И я вот боюсь, что ты, егоза такая, вертишься постоянно, а в карете окна приоткрыты – деньги вывалятся из кармана и пойдут летать по ветру. Давай-ка вот как поступим. Ты мне эти деньги дай сейчас на временное хранение, у меня надежнее, чем в банке, ты же знаешь. А потом я тебе их отдам. Поэты из первой пятерки не обманывают, – хорошо, Сань?

Отдав все деньги дядюшке, Саша никогда уже не получит их обратно. Когда на первом курсе в Царское Село приехал Сергей Львович, Александр сказал отцу:

– Папа, ты не мог бы мне каких-нибудь денег дать на карманные расходы? Неудобно как-то, ребята покупают – конфеты там, шоколад. И меня угощают как бедного родственника…

У Сергея Львовича аж челюсть отвисла от недоумения.

– Ка-ак, а с-сто рублей? Тебе же тетки да бабки н-накидали кучу ассигнаций при прощании в Москве? Мы, Пушкины, в чужой карман не смотрим, но я точно видел – рублей сто у тебя в кармане по итогу было!.. Сколько же это орехов…

Ассигнации 25 и 50 рублей

1769 года

– Папа, – прервал отца Александр, – да какие орехи? Все эти деньги еще в дороге взял на хранение твой брат. Сказал, отдаст…

В конце сентября 1812 года в Нижнем Новгороде, где Пушкины спасались от Наполеона и пылающей Москвы, между братьями произошла горячая битва из-за безвозвратно ушедших денег, выданных на орехи будущему лицеисту Александру Пушкину.

Жарко было не только в Москве.

В Санкт-Петербурге

В середине июля 1811 года Александр Пушкин впервые приезжает вместе с дядюшкой и его гражданской женой Анной Ворожейниковой в Санкт-Петербург. По приезде московская компания останавливается в гостинице «Бордо» на Мойке, 82 – это около Фонарного моста. Соседний дом, Мойка, 84, будет первым адресом братьев Виельгорских, в будущем хороших знакомых Пушкина, музыкантов и хозяев самого знаменитого музыкального салона Санкт-Петербурга 1830-х годов на Михайловской площади[6]. Но проживут Пушкины на Мойке, 82 всего ничего, дней 10, так как дяде покажется – видимо, по получению первого счета, – что в отеле его обдирают. Возможно, находившийся в эйфории от столичного бытия Василий Львович немалую часть имевшихся денег к тому времени уже потратил, а при размещении в отеле на цены внимания не обратил. Пушкины съезжают на частную квартиру на Мойке, 13 в дом купца Кувшинникова – сегодня это четырехэтажное серое здание у Конюшенного моста, которое тянется в сторону Невы до Миллионной улицы.

И куда бы дядюшка с племянником ни пошли с визитом, например – навестить поэта и министра юстиции Ивана Ивановича Дмитриева, – Василий Львович везде читает только что написанную поэму «Опасный сосед» и просит Пушкина на время чтения выйти погулять, поскольку, по его мнению, это 16+ (по нынешним меркам это, скорее, 12+).

Александр Тургенев и Иван Дмитриев пробивают выход на министра просвещения Алексея Разумовского, и Пушкина допускают до вступительных экзаменов. Алексей Разумовский – это сын Кирилла Григорьевича Разумовского, генерала-фельдмаршала, бывшего в течение 52 лет президентом Российской академии наук.

Детей у Кирилла Григорьевича, в отличие от знаменитого брата Алексея Григорьевича, фаворита Елизаветы Петровны, было много. И денег было много. Так что снял Кирилл Григорьевич (который со старшим братом Алексеем в юношестве пас волов на Черниговщине и хранил как реликвию свое пастушье платье, показывая его время от времени сыновьям, чтоб не зазнавались) целый дворец на Васильевском острове и превратил его в одну из первых петербургских академий образования – за 50 лет до Царскосельского лицея. Правда, учились там всего шестеро детей – три его сына и трое детей знакомых. Учились недолго, но зато под руководством самого Августа Людвига Шлецера, автора норманнской теории происхождения российской государственности. А года через три продолжили образование уже в Европе.

Старший брат Алексея-министра, Андрей, стал в итоге дипломатом и прославился, в том числе, своей меценатской деятельностью в Вене. В австрийской столице есть особняк[7], построенный на его деньги, и улица, названная в его честь. Но главное – Людвиг ван Бетховен посвятил свою бессмертную пятую симфонию двум меценатам, в том числе Андрею Разумовскому.

Ну а родная сестра министра Алексея Разумовского, Наталья, выйдя замуж, стала Загряжской и породнилась с семейством Гончаровых. Причем мама Натальи Гончаровой, тоже Наталья, в девичестве тоже была Загряжской. Таким образом, у нас две Натальи Загряжские – одна Кирилловна, а другая Ивановна. Наталья Кирилловна Загряжская будет в 1830-е годы частенько принимать Пушкина у себя на Фонтанке[8]и рассказывать ему забавные истории. По сути, именно Наталья Кирилловна является изобретателем первого газового баллончика:

А еще Алексей Разумовский был дедушкой писателя Алексея Толстого и прадедом члена Исполнительного комитета «Народной воли» Софьи Перовской.

12 августа абитуриенты проходят медицинский осмотр и сдают экзамены в Петербурге в двухэтажном доме министра Алексея Разумовского на набережной Фонтанки около Семеновского моста, рядом с казармами лейб-гвардии Московского полка, в районе сегодняшней Бородинской улицы. От абитуриента требовались устойчивые знания русского, французского, географии, физики и начальной математики. Отказали восьмерым – это пятая часть всех поступавших. В середине сентября министр Разумовский снова пригласит сдавших экзамены в свой дом, чтобы провести репетицию открытия Лицея, ведь на нее собирался пожаловать лично император.

Дворец Разумовского

Пушкин на экзаменах знакомится с Пущиным, и следующие полтора месяца они будут постоянно гулять по городу, ездить на ялике на Крестовский остров… третьим к ним иногда подключается Сергей Ломоносов, в будущем известный дипломат – он поработает послом в Бразилии, Португалии и Нидерландах.

Что же видят на прогулках будущие лицеисты?

Стрелка Васильевского острова и Казанский собор

Джакомо Кваренги, автор первого проекта каменной Биржи на стрелке Васильевского острова, развернул свое здание фасадом на Зимний дворец. Он не учел необычайную ширь Невы между Петропавловкой, Зимним дворцом и обустраиваемым местом, а ведь это главная водная площадь города. Поворот в сторону Зимнего дворца у Кваренги можно рассматривать как поклон в адрес Екатерины Великой (просвещение просвещением, но художественную лесть никто не отменял!). А Тома де Томон, перестраивавший Биржу из кирпичей здания Кваренги за год до приезда Пушкина, работал уже в условиях Александровской оттепели – и фасад здания можно было смело поворачивать куда угодно.

Панорамный вид стрелки Васильевского острова в С.-Петербурге, выполненный Дж. А. Аткинсоном в период 1802-18055 гг. Лист 4. Биржа и склад. Новая биржа.

Крепость св. Петра и св. Павла

По легенде, идея ансамбля пришла к архитектору за утренним кофе после бессонной ночи – архитектор никак не мог придумать оптимальный вид стрелки Васильевского острова и очень плохо спал по ночам. Как-то утром в дверь постучалась жена и внесла на овальном подносе кофейник – в центре – и две чашки по бокам. И Жан-Франсуа Тома де Томон вскочил, точно как Сергей Львович летом 1811 года. В кофейнике он внезапно увидел будущую Биржу, а в чашках по бокам – две ростральные колонны. Плюс овальный спуск к Неве…

Пейте кофе по утрам – и вы увидите грядущее!

И в этом же знаковом для архитектуры города и судьбы Пушкина году возводится одна из главных эстетических составляющих столицы, доминанта Невского проспекта – Казанский собор. В течение полувека это будет самый крупный собор в Петербурге с 56 колоннами из розового гранита.

Строился собор по повелению императора Павла I на том месте Невского проспекта, где находилась церковь Рождества Богородицы с чудотворной иконой Казанской Божией Матери. Церкви не повезло – именно в ней в конце июня 1762 года члены Сената и Синода присягнули Екатерине II. Павел, пытавшийся убрать из памяти народной все, что связано с воцарением его матери, постановил церковь эту снести, а на ее месте построить большой кафедральный собор Санкт-Петербурга, да не абы какой, а похожий на храм Святого Петра в Риме.

В год рождения Пушкина провели тендер. Тома де Томон и Чарльз Камерон выполнили эскизы, и Павел скрепя сердце выбрал проект Камерона (который в свое время был обласкан Екатериной). Если бы этот собор был построен, весь Невский проспект пришлось бы перестраивать под него. Человек, выходящий из сегодняшнего Дома книги со стаканчиком кофе, увидав собор Чарльза Камерона, обязательно вздрагивал бы и проливал себе кофе на брюки – таков уж был вид этого громадного собора, ни разу не дружественный. Но через пару недель к Павлу прибежал взволнованный граф Строганов с чертежом в руках.

– Вот! – кричал граф, тоже, кстати, Александр Сергеевич. – Вот что придумал мой бывший крепостной!..

Павел тут же отказывает Камерону и утверждает проект молодого русского архитектора Андрея Воронихина.

Собор Воронихина, напротив, очень тактично вписался в уже имевшуюся архитектуру Невского проспекта[9]. Через 10 лет, 15 сентября 1811 года, в день коронации нового императора, собор был построен и освящен. Пушкин наверняка присутствовал при этом знаменательном событии. Это был первый опыт монументального строительства в XIX веке – именно возведение Казанского собора проложило дорогу последующему преображению города. Так же, как и приезд Пушкина в Петербург проложил дорогу новому русскому языку и сознанию.

Еще одно здание, построенное в 1811 году тем же Андреем Воронихиным, – Горный институт – мощное сооружение, усиленное двумя скульптурными группами. Перестраивалось и здание Адмиралтейства. Город менял свой облик.

А тем временем публикуется список принятых в Лицей, Пушкин – под номером 14, таким же будет номер его комнаты. И подписывать свои первые стихотворения он часто будет числом «14».

«Ветрен и легкомыслен» – напишут в первой характеристике поэта. Но, во-первых, ветреность ветрености рознь, а во-вторых, в городе на Неве вообще хорошо с ветром, так что Пушкин своей ветреностью вполне пришелся ко двору Петербурга.

Вид Казанского собора в 1821 году.

Цветная литография по рисунку Б. Патерсена.

Первый раз Александр с будущими одноклассниками приехал в Царское село 9 октября, и занятия (с Куницыным, и Кайдановым) начались уже на следующий день, за 9 дней до открытия Лицея. Директор Малиновский пишет Разумовскому, что лицеисты одеты в казенные сюртуки, так как многие приличной одежды не имели. Немудрено, что вдовствующая императрица Мария Федоровна отказала императору, когда тот просил направить в лицей братьев. Сергей Львович не ходил, а летал: и на новое обмундирование не надо тратиться!

Александр I

Хорошо, когда у человека есть любящая золотая бабушка. Елизавета Алексеевна Столыпина ни в чем не отказывала Лермонтову. Бабушка руфера Карлсона (который живет на крыше) была чемпионом мира по обниманиям. А бабушка Александра I – знаменитой российской императрицей.

Екатерина Великая любила либо красивых, либо образованных. Считала, что для процветания империи достаточно установить просвещенную монархию, то есть ту же самую власть, но с более привлекательным, начитанным лицом. Перейдя от слов к делу, собеседница французских просветителей (с Аидро лично, с Вольтером. – по переписке) составила план интенсивного образования любимого внука Александра.

И да появится в кои-то веки в России эрудированный император!

С сыном Екатерины, Павлом, плотно работала в свое время другая бабушка – Елизавета Петровна, первой написавшая в перерывах между макияжем и танцами специальную учебную инструкцию.

Генералом просвещения при Александре был назначен малоизвестный и загадочный швейцарец Фредерик Сезар Лагарп, который, в соответствии с модой, мог сказать вполголоса, что к светлому будущему должны привести три составные части – конституция, парламент и отмена крепостного права (вместо этих подозрительных иностранных стандартов Россию в следующем веке понесет вперед другая тройка – самодержавие, православие и народность). Лагарп прививал екатерининскому внуку любовь к античности, к рассудительности и к подъему в шесть утра. И вслед за бабушкой составил план формирования личности будущего императора.

А еще Фредерик учил Александра всматриваться в окружающую жизнь – «с холодным вниманьем вокруг». Когда Лагарп отчалил в Европу, Александр Павлович посмотрел вокруг с холодным вниманием и написал учителю:

Надо признать, мало, что изменилось с тех пор. Застыло в своей естественной красоте. Но вернемся к образованию Александра I.

Все лучшее внуку! – исполняя это екатерининское наставление, преподавателей старались подбирать особых – тех, кто на дороге обычного образования не валялся. Религиозную практику, например, регулировал сбривший бороду, ходивший в светском костюме и свободно говоривший по-английски священник, на младшей дочери которого женится первый директор Царскосельского лицея. Такого, как Андрей Самборский, надо было хорошо поискать на этом свете, но бабушка Екатерина была упорна в кадровой политике.

Император Александр I. Жерар.

1814. Мальмезон

Из Александра всеми имеющимися в империи силами пытались сделать нового, всесторонне развитого, гуманного человека. И именно на это будет через 20 лет нацелен и Царскосельский лицей – то есть принципы Лицея отталкиваются от наставлений Екатерины Великой.

Далеко не все шло гладко, конечно, и не все исполнители соответствовали пику Просвещения, на который затаскивали первого Александра из Романовых. Да и сама Екатерина, по мере приближения французской революции, потихоньку удалялась от веры во всепобеждающее свойство образования. А загадочный швейцарец Лагарп, уверенно слывший в 1783 году республиканцем, в 1801 году уже будет советовать сохранять нераздельность власти.

Либерализм Лагарпа был мерцающим: то смело вспыхивал, то оперативно угасал – по ситуации. И хотя по факту полученного образования в голове Александра Павловича образовалась изрядная информационная каша, молодой император признался другу Чарторыйскому, что на свободу имеют право не только царь и его ближайшее окружение, но, скорее всего, и все остальные люди. И приблизил к себе справедливого бронебойного Михаила Сперанского.

Несколько слов о личности императора: это был хитрый дипломат, не дававший собеседнику понять своих мыслей. Был легок на слезу и разнообразные ролевые игры: быстро внушал доверие, но столь же быстро из пламени превращался в лед. Возможно, на него давило разорванное детство – кстати, весьма напоминающее детство Лермонтова: бабушка против отца, борьба за внука (Зимний дворец и Павловск Екатерины против Татчинского дворца Павла). Но самым тяжелым ударом было, конечно, кинематографичное убийства отца: Александр, скорее всего, знал о заговоре. Думал, выйдет мягко, но мягко не получилось. Из этого надо было выкручиваться – перед самим собой и всем миром. Например, спасти Европу и въехать в Париж на белом коне…

Понимая, что сам он недостаточно силен для внутреннего управления, Александр выбрал себе две педали: газ (Сперанский) и тормоз (Аракчеев). Нажимая попеременно, в перерывах между войнами, то на одну, то на другую, можно было регулировать сложное движение разраставшейся империи.

В молодости, пребывая в романтичном настроении (будущий император в юности еще и подолгу играл на скрипке, опять-таки как Аермон-тов), Александр мечтал сделать в России республику, где дарованная царем свобода переходила бы в повальное счастье граждан, сам же он при этом незаметно уедет с красивой женой доживать деньки в скромном шалаше на берегу Рейна… красота! Но когда романтичное настроение сменялось повседневным и император не мог договориться с собеседником, он кричал: «Я так хочу, а значит, так и будет!»

Либерализм был мерцающим – от учителя.

Слишком сильное сближение с реальностью портит мечту. А мечтать тогда было модно: в империи резко возросли ожидания перемен. Но делать сказку былью Александр не спешил.

На собраниях Негласного комитета, в начале царствования[10], молодые высокопоставленные люди ходили из угла в угол и в течение пяти лет говорили в приятном волнении, что надо что-то делать с Россией. Точно так же потом будут вести себя и декабристы.

Но жизнь от разговоров в приятном волнении почему-то лучше не становилась, что начинало вызывать некоторое раздражение.

А потом планам по переустройству помешал (а может, и помог, став уважительной причиной, из-за которой переустройство не происходило) Наполеон. Идею внутреннего преображения Державы, занимавшую вначале сознание Александра, плавно сменит более реальная в плане реализации идея спасения Европы от Наполеона.

Есть и другая версия: каждый раз, планируя грандиозную внутреннюю реформу, Александр ждал знака свыше для старта преображения страны, а наверху по этому поводу легкомысленно молчали. Знаков и сигналов не было…

И тем не менее Александр пробовал нажать на газ.

Михаил Сперанский

В России в XVIII веке было два великих человека из простых, не дворянских семей, которые, несмотря на невзрачное происхождение, достигли максимальной высоты на государственном и научном поприще. И оба они Михаилы: Ломоносов и Сперанский. Второй появился на свет через 7 лет после смерти первого. Оба воплотили своей судьбой известную формулу следующего века «кто был. ничем, тот станет всем». Текст этой песни был написан через 100 лет после рождения Сперанского.

А родился Сперанский в семье сельского священника Владимирской губернии, то есть к сановной аристократии отношения не имел никакого, – и именно это и потребуется императору. Нужен будет человек из другого теста, без родства и сращивания с придворными кругами.

За то, что с ранних лет Михаил активно подавал надежды при обучении, он получил звонкую фамилию – Сперанский (от латинского sperare – «надеяться»). Ни отец, ни дед Михаила фамилии не имели. Но можно быть счастливым и без фамилии, даже в эпоху Просвещения. И наоборот – стать несчастным с фамилией Романов.

Интересно, что первое свое путешествие Сперанский предпринимает для встречи с тем самым оригинальным протоиереем Андреем Самборским, который обучал в то время юного Александра I. А потом именно на даче у Самборского в Павловске 2 5-летний Сперанский познакомится с 16-летней англичанкой Елизаветой Стивенс, гувернанткой семьи графа Шувалова. Елизавета станет его женой, но, родив ему дочку, скоропостижно скончается от чахотки. Сперанский чуть с ума тогда не сойдет, будет бесцельно бродить по улицам в дождь и ветер, на целый месяц бросит работу, а потом наоборот – весь с головой уйдет в работу и заботу о дочери. И больше уже не женится[11].

Когда будущему императору Александру было 14 лет, Михаил Сперанский оканчивал Петербургскую Духовную академию (туда направлялись лучшие слушатели провинциальных семинарий России). Окончил ее настолько хорошо, что его немедленно оставили преподавать, причем превращение студента в профессора (математики, физики, красноречия, а чуть позже и философии) происходило тогда на удивление быстро.

Удивительно было еще и то, что в Александро-Невской семинарии изучали высшую математику, физику и французский язык на примере саркастических произведений собеседников царицы – Вольтера и Дидро.

Михаил Михайлович Сперанский родился через 6 лет после дяди Пушкина и всего через 2 года после отца поэта (Сергей Львович появился на свет в один год с Бетховеном), но это был уже человек другого времени, инакомыслящий человек. Сперанский – это водораздел между романтическим неторопливым веком Просвещения и новой эпохой – наполеоновского нашествия, «Евгения Онегина» и «Героя нашего времени», железных дорог, автомобилей, пулемета и взаимного террора.

Михаил Михайлович появился в нужное время в нужном месте. Как раз не хватало таких людей: образованных, честных, схватывающих на лету, приятных в общении и скорых на профессиональную и сложную работу, способных уделять ей по 18 часов в сутки…

По табели о рангах Сперанский будет взбираться с бешеной скоростью, устанавливая фантастические рекорды – как будто он прыгал с шестом, тогда как другим шест для прыжков не выдали.

Полагалось: дистанцию с 9-го класса (титулярный советник) до 5-го класса (статский советник) проходить за 15 лет. Это официальная средняя скорость движения государственного чиновника по карьерной лестнице.

Сперанский проходит эту дистанцию менее, чем за 3 года. Такое никому не только не удавалось, но и не снилось. Причем его никто не толкал, не продвигал. У него не было любящей бабушки с ценными наставлениями и материальными ресурсами, но как раз из него-то и получился требуемый эпохе разносторонний гуманный человек, скорый на ум.

И не только разносторонний, но и независимый: Сперанский станет идеальным чиновником и совершенным ревизором (не он ли должен был приехать у Гоголя после Хлестакова?) – он не брал взяток, чем поражал и шокировал местные сообщества, и первым в России во время ревизий начал лично принимать население с жалобами, до него эта мысль никому не приходила в голову. Более сотни чиновников лишились своих должностей после таких приемов. И если в Европе коллективное ощущение страха связано с приходом викингов или гуннов во главе с Аттилой, то российские чиновники пуще смерти боялись приезда Сперанского.

Один нечистоплотный сибирский чиновник накануне его ревизии (Сперанский на 2 года был поставлен генерал-губернатором Сибири) сошел с ума и умер. А другой в припадке горячки – видимо, чтобы не сгореть от стыда, – бросился в Ушаковку (это правый приток Ангары). Бросился неудачно – был все-таки вытащен из воды полумертвым (даже утопиться как следует не умели чиновники). Правда, вскоре скончался, настояв на своем. То есть неискоренимые взяточники пытались свести счеты с жизнью еще до прибытия Михаила Михайловича – упреждающе.

Страх и ужас наводил первый принципиальный человек, облеченный властью на Руси. И уж конечно, дворяне невзлюбили этого безродного выскочку. Особенно, когда за 2 года до открытия Царскосельского лицея по инициативе Сперанского издаются беспрецедентные указы: один отбирал у придворных право переходить на гражданскую службу с высоким чином[12], другой требовал от всех чиновников 8-го и 5-го класса[13] подтверждения образования. Либо университетский диплом на стол, либо с вещами на ЕГЭ для чиновников! А еще Сперанский начал кошмарить дворянство налогами на их имения…

Такой человек в сто раз хуже и опаснее Наполеона. И хорошо еще, что дело обошлось отставкой и пермской ссылкой. А могли бы и на кол посадить, чтобы знал, на что руку поднимает!

Многие ополчились против Сперанского (еще одно массовое российское ополчение), но главный удар нанес Николай Михайлович Карамзин при ощутимой поддержке любимой сестры императора, Екатерины Павловны. Государственный историограф преподнес императору, гостившему у сестры в Твери, свою «Записку о древней и новой России», где доказывал, что ничего менять не нужно. У нас свой путь, который не приемлет модную западную тройку (конституцию, парламент и разделение властей). Нам ничего подобного не требуется – мы только испортим этим прелесть нашего бытия.

В итоге Сперанского обвиняют в шпионаже (и здесь он опередил время) и отправляют в Нижний Новгород одуматься. Когда за 4 года до этого Наполеон на встрече в Эрфурте предложил Александру I обменять Сперанского на какое-нибудь королевство, это было воспринято как шутка.[14]

Но в 1812 году в шутке Наполеона желающие усмотрели подтверждение шпионажа Сперанского. Узнав о выдвинутом обвинении, Сперанский был в шоке: вместо бумаг стал укладывать в портфель свою шляпу… потом упал на стул – хорошо еще, что обошлось без инсульта…

В Нижний Новгород во время наполеоновского нашествия приезжает и Карамзин. И – удивительное дело! – Сперанский и Карамзин, встретившись на Волге, подружились! И поддерживали друг друга вплоть до смерти Карамзина в 1826 году. Кстати, Сперанский находил общий язык и с Аракчеевым, также происходившим из незнатной семьи. Они, такие разные, уважали друг друга.

Судьба Сперанского и удивительна, и трагична. Он был востребован на самом высшем уровне – у четверых императоров (один из которых даже снял с себя на заседании Тоссовета орден Андрея Первозванного и надел его на Сперанского – за создание 15-томного свода законов Российской империй). Он многого не успел и был, несомненно, способен на большее.

Но как минимум еще одно дело (кроме 15-то много свода законов) он довел до конца: за год до своей отставки Сперанский запустил Царскосельский лицей.

Император Александр сказал как-то, беседуя с ним, что неплохо бы его братьям – Николаю и Михаилу – поучиться в каком-нибудь толковом учреждении, можно даже вместе с простыми смертными, вот и флигель Царскосельского дворца не пустовал бы зря. Будут под боком, а раз под боком, то и под присмотром…

Сказал вскользь, вполоборота, a propos, смотря в окно, тут же переведя тему. Но точно знал, что в ближайшие дни ему на редактуру и подпись ляжет талантливый проект «толкового учреждения». Император не ошибся – Сперанский зажегся идеей элитарного образовательного учреждения, и проект действительно вскоре лег царю на подпись.

Государственному секретарю-реформатору, который прекрасно чувствовал нарастающее сопротивление переменам, захотелось, чтобы хотя бы какая-нибудь перемена с его участием в российской жизни произошла. Изменить вертикаль власти было слишком трудно. Но можно было попробовать очеловечить лицо этой власти. Изменить пустой, хитрый и алчный взгляд чиновника при исполнении…

Сперанский захотел сделать чиновников по своему образу и подобию. Практически – сотворить. Ведь могу же я быть принципиальным и нацеленным на всеобщее благо? Так почему бы другим не стать мне подобными? Просто этих добрых людей никто никогда правильно не учил. Значит, надо сделать такую образовательную структуру, в которой они этому научатся.

Тильзитское свидание 1807 года. Художник Н. Госс

Таким образом, из Лицея должна была получиться своего рода романтическая академия госслужбы, которая выпускала бы всесторонне образованных, принципиальных и свободных людей.

Покоряющих пространство и время.

В преддверии

Числа сами по себе нам мало что говорят – мы не знаем, много это или так себе. Есть, например, и другое число – 130. Примерно столько стихотворений написал Пушкин за время обучения в Царском Селе…

Образование в гуманитарном Лицее было настолько плотным и разносторонним, что двое его выпускников сгодились для флотской службы, а один из них, одноклассник Пушкина, Федор Матюшкин, стал адмиралом.

И при этом обучение и проживание не стоили родителям ни копейки, в то время как стоимость хорошего университетского образования могла доходить до 2300 рублей в год (на наши деньги получается огромная сумма – 270 тысяч рублей в месяц). И еще примерно столько же надо было доплачивать за питание и проживание, если вы не местный. Для сравнения: две тысячи рублей составляли тогда же годовую зарплату профессора Царскосельского лицея…

По Уставу возраст поступивших в Лицей должен был находиться в пределах от 10 до 12 лет, но приняли и 14-летнего Константина Костенского (и немедленно прозвали «стариком»), и 15-летнего сына директора Ивана Малиновского (вполне возможно, Малиновскому-младшему подделали справку о рождений). Получался диапазон от 10 до 15 лет. А это значит, что на одном курсе, или уровне, в Лицее были, по нашим меркам, и четвероклассники, и девятиклассники, – попробовал бы сегодня учитель провести урок в таком классе!..

Вид на Лицей и церковный флигель Екатерининского дворца

Преклонного школьного возраста были и будущий тайный советник Дмитрий Маслов, и будущий губернатор Выборга Федор Стевен, и будущий декабрист Вильгельм Кюхельбекер, который вынужден был откликаться не только на само собой разумевшееся «Кюхля», но и на более смачные – «Глист» и «Сухарь»…

Количество учеников, одновременно находившихся в Лицее, регулировалось количеством установленных кроватей – а их было 55 штук. Раз в три года набирали следующий курс – значит, в 1814 году можно было принять 55–29 (из пушкинского класса отчислили Константина Гурьева) = 26 новых лицеистов. Население России на тот момент составляло примерно 41 миллион человек, но никого, кроме дворян (а их вряд ли было более 1 процента от населения страньь), в Лицей не брали (предложение Сперанского о наборе учеников из всех сословий император вычеркнул). И еще было жесткое правило: одна семья – один абитуриент. Двоюродному брату Ивана Пущина, Петру, в приеме отказали.

Вообще, в учебные заведения при ограниченном наборе поступают либо по блату, либо за деньги. Иногда – в соответствии со знаниями. Деньги при поступлении в Лицей никого не интересовали: процесс курировал царь, а царь был единственным человеком в России, кроме Михаила Сперанского, который не брал взяток (если взяткой считать супербриллиант «Шах», который персы преподнесли Николаю I после разгрома русской миссии и гибели Грибоедова в Тегеране в 1829 году, то это лишь подтверждает правило).

В Царскосельский лицей поступали по титулу или рекомендации. Требовался особый титул или высокий пост члена семьи, либо рекомендация на уровне высшей знати (членов царского дома) или высоких чиновников (министров).

Но был один-единственный человек, который, подтверждая правило, прошел и по третьему, экзотическому пункту (в соответствии со знаниями). Семья Владимира Вольховского происходила из достаточно бедных и незнатных дворян, и к рекомендующим особам им было просто не подступиться. Но Владимир закончил с золотой медалью Московский благородный пансион, и руководство пансиона рекомендовало его к поступлению в Лицей. Неожиданно этого оказалось достаточно. Владимир понимал, что надеяться ему в жизни не на кого, ни обширных связей, ни армии крепостных, работающих на благо барина, у него не было, а значит, опираться он мог только на свои усердие и волю… И Царскосельский лицей Вольховский по прозвищам Суворочка (за аскетический образ жизни) и Sapientia (мудрость) также заканчивает с большой золотой медалью.

Будущим лицеистам повезло, что Мария Федоровна, наложив строгое вето на обучение внуков Николая и Михаила в Царскосельском лицее (уровень знатности абитуриентов показался вдовствующей императрице подозрительно низким), оставила их на домашнем образовании (император не стал пикироваться с матушкой из-за этого).

Если б не вето Марии Федоровны, то не только два места были бы уже забиты великими князьями, но и на другие места конкуренция усилилась бы: многие знатные особы захотели бы пристроить своих отпрысков к великим князьям поближе – можно сделать себе блестящую карьеру, не отходя от парты (вряд ли в этом случае Пушкина протащили бы в Лицей, но наше право – представить, как Николай Павлович, будущий император, сидел бы за партой рядом с Ллександром Сергеевичем, переговаривался с ним по ночам через перегородку и пил бы ром в компании хулиганствующих подростков…).

Итак, новое образовательное учреждение должно было, обеспечивая всестороннее интенсивное образование и воспитание в замкнутом пространстве, всего лишь за 6 лет (3 года старшей гимназии и 3 года университетской программы) превратить ребенка 10–12 лет[15] в готовых к управлению армейских офицеров или государственных чиновников X или IX класса табели о рангах.

Предполагалось, что выпускник Лицея будет настолько хорошо упакован знаниями, что дальнейшее образование ему просто не понадобится[16].

Учредителей и администрацию не смущало то, что у Лицея не было четкой программы (отсутствовали даже инструкции и методички Министерства образования). Зато были цель, энтузиазм и замечательные преподаватели – как минимум трое были высокого европейского уровня.

Ну а, как известно, там, где трое хороших людей собраны вместе, есть перспектива и будет прорыв.

Трансформация Пушкина

19 октября стало символом школьной дружбы и студенческого счастья.

Когда Пушкина привезли в Лицей, ему не нравилось абсолютно все – от подъема в 6 утра до вечерней молитвы перед сном, которая произносилась вслух по очереди тридцатью лицеистами, – попробуй запнись!

Свою жизнь он сравнивал с монашеской, а свою комнату № 14 называл не иначе как кельей. Загнали обезьяну-тигра в клетку![17]

Во время Михайловской ссылки поэта лицейская клетка превратится в закрытую консервную банку – не будет ни балов с шумным оркестром, ни салонов и кружков с непрерывными разговорами о свободе и литературе под нескончаемое шампанское, ни изматывающих карточных игр до раннего утра.[18]

И тогда, через 8 лет после окончания дисциплинарного учебного заведения, побродив от души по ветреной округе и оглянувшись как следует назад, Пушкин поймет, что именно в Лицее – с жесткими правилами, суровыми запретами и монастырскими кельями – и было его самое счастливое время (возможно, впервые чувство Возвращения Домой возникло у Пушкина 1-го января 1817 года, когда он, покидая после каникул родительскую квартиру на Фонтанке, ехал в Лицей; он почувствовал реальное притяжение: его тянуло в Царское Село, от своих родителей он возвращался Домой…).

В Михайловском Пушкин займется капитальным ремонтом своего прошлого – перестроит его на новой базе. Фундаментом его биографии отныне станет Царское Село. И осенний шедевр «19 октября», написанный во время второй Михайловской осени, – именно об этом.

Если все мы родом из детства, по меткому замечанию Сент-Экзюпери, то Пушкин – из Царскосельского лицея. Юрий Лотман писал, что там, в Лицее, Пушкин осознал себя поэтом. Можно и так: Пушкин осознал себя Пушкиным. Или просто: осознал себя.

Выбрал себя. Благо, было из чего выбирать.

В июне 1817 года он вышел в мир человеком, набравшим силу. А значит, Лицей – это особое место: место самосознания и силы, как говорят йоги и настоящие индейцы.

19 октября 1811 года

19 октября 1811 года, за 7 месяцев до вторжения армии Наполеона, открылся Царскосельский лицей.

На открытие приехали: члены царской фамилии во главе с императором, министры, чиновники профильных департаментов, петербургские профессора – было тесно и торжественно.

Министр народного просвещения Алексей Разумовский замучил всех цензурным прессингом и репетициями речей – примерно как Серафим Иванович Огурцов из «Карнавальной ночи». Все должно было пройти согласно прописанному сценарию с проверенными речами, поскольку рядом с Разумовским приветственные речи будет слушать сам император, курировавший проект.

Побледневший директор, Василий Федорович Малиновский, сгорая под пронзительными взглядами начальников и сгибаясь под грузом ответственности, еле лепетал, читая по бумажке свою речь.

Все остальные тоже живостью не отличались – никому не хотелось оплошать. Говорили о руководящей роли императора в борьбе за элитное образование лучших умов России, о предстоящей счастливой юности тех, кому повезло быть принятым, и о том, что Россия становится страной возможностей благодаря неустанной заботе со стороны царской фамилии и лично императора Александра Павловича…

И вдруг на лобное место вышел молодой неказистый преподаватель и начал говорить – громко, эмоционально и без бумажки. Министр народного просвещения Разумовский побледнел и схватился за сердце: в Тобольск не хотелось…

За три месяца до смерти, через 25 лет после открытия Лицея, Пушкин вспомнит именно эту необычную речь:

Александр Куницын говорил горячо и взволнованно, смело называя лицеистов будущими столпами Отечества. А главное – он ни разу во время выступления не призвал учеников делать что-то ради и во имя императора. Более того, ни разу вообще не упомянул самодержца всея Руси в его присутствии.

Торжество в Царскосельском лицее в 1836 г. по поводу 25-летия лицея Неизвестный художник

Это было ново, волнующе, дерзко. Министр просвещения Разумовский пережил клиническую смерть.

А лицеисты тут же полюбили молодого преподавателя. И в самом деле – далеко не перед каждым образовательным марафоном можно услышать такое напутствие:

После его выступления повисла звенящая пауза («жандарм вопросительно смотрит на сыщика, сыщик на жандарма…»). Все ждали реакции императора. И были порЬОажены: император вскочил со своего места и… бросился обнимать оратора!

Даже привыкшему к лести самодержцу хочется иногда живого и настоящего.

По окончании торжественной части знатно-сановная прослойка отделилась, чтобы позавтракать на 11 тысяч рублей (по нынешним временам это очень скромно – где-то на 15 с половиной сегодняшних миллионов) у встрепенувшегося министра Разумовского.

Профессора и педагоги, съехавшиеся со всей столицы, вместе с лицейскими преподавателями поспешили к столу, накрытому директором Малиновским в одной из классных зал.

Ну а новоиспеченные лицеисты, будущие столпы Отечества, скинув синие парадные мундиры, понеслись играть в снежки, благо снег в тот год выпал уже в октябре.

Уставом Лицея играть в снежки не было запрещено, и администрация смотрела на баловство будущих адмиралов, канцлеров и национальных гениев сквозь пальцы. Один лишь заместитель директора по режиму и нравственности, Мартин Пилецкий, пытался остановить несанкционированную игру достопочтенных дворян.

1. Прохождение в одном учебном заведении старших классов гимназии (3 года) и университетского курса (3 года) одним и тем же студенческим составом.

Ничего подобного раньше не было.

На начало XIX века самые популярные образовательные структуры были в Москве – это, прежде всего, гимназия при Московском университете, открывшаяся в 1755 году вместе с университетом (знаменитые выпускники гимназии – светлейший князь Григорий Потемкин и литератор Денис Фонвизин) и Московский благородный пансион, созданный в конце 1778 года в связи с катастрофическим переполнением университетской гимназии, где обучение было бесплатным (знаменитые выпускники Благородного пансиона – Василий Жуковский, Александр Грибоедов, Михаил Лермонтов и декабристы – Петр Каховский, Сергей Трубецкой и Александр Якубович).

В Санкт-Петербурге первым престижным образовательным заведением стал пансион аббата Николя (вместе с декабристами Михаилом Орловым, Сергеем Волконским и Василием Давыдовым здесь учился шеф жандармов Александр Бенкендорф), но в начале XIX века образовательную инициативу перехватил Иезуитский благородный пансион (где учился поэт и друг Пушкина, Петр Вяземский, уважительно отзывавшийся о полученном там образовании).

Возвращаясь к Царскосельскому лицею, отметим, что из всех невоенных образовательных учреждений в России, только здесь выпускникам могли присвоить IX класс табеля о рангах (что автоматически означает начисления годового оклада в 800 рублей при поступлении на работу; на наши деньги это примерно 95 тысяч рублей в месяц – вполне неплохая зарплата молодого специалиста).

2. Преподавание в Лицее велось только на русском языке. Большинство преподавателей – русские.

Александровское время – это время французского языка, многие дворяне с трудом писали по-русски (и среди многих – с трудом выражавшиеся на языке родном Татьяна Дарина и Михаил Бестужев-Рюмин, который в камере Петропавловской крепости писал показания на французском, чтобы потом со словарем переводить написанное на родной язык).

А в Царскосельском лицее стали преподавать и писать по-русски.

Главная аудитория Царскосельского Лицея

3. Преподаватели (в основном) – молодые люди до 30 лет.

Хорошо, когда преподает молодой и энергичный человек. Между учителем и учеником нет разрыва в несколько поколений, а значит, вероятность взаимопонимания велика…

Преподавателю права, экономики, юриспруденции Александру Куницыну (не сказавшему ни слова о благотворной роли царя в приветственной речи), который учился в Геттингенском университете вместе с Николаем Тургеневым и Петром Кавериным, было 29 лет.

Николаю Кошанскому, который отвечал за русскую словесность и латынь и утверждал на лекциях, что каждое лишнее слово есть бремя для читателя, было 30.

Александру Ивановичу Галичу, историку и словеснику, также выпускнику Геттингена, было 28. А преподавателю математики, физики и черчения Якову Карцову – вообще 26!

Возрастом давил только 5 5-летний преподаватель риторики и французской словесности Давид Иванович де Будри, но, являясь младшим братом убитого в теплой ванне героя французской революции Марата[19], он был частью живой истории. Пушкин, кстати, был его лучшим учеником.

Другой частью живой истории был преподаватель музыки и хорового пения польский композитор Вильгельм Теппер де Фергюсон[20]. Вильгельм лично встречался с Моцартом и Гайдном, а значит, лицеисты находились в одном рукопожатии от величайших музыкальных гениев эпохи.

Всего же в Лицее преподавали 7 профессоров. Каждому выделили благоустроенную квартиру неподалеку от работы и оклад в 2 тысячи рублей в год (на сегодняшние деньги – примерно 230 тысяч рублей в месяц). Много это или мало? При условии хорошей казенной квартиры, нерасточительной жены (которую государство не выдавало) и кормежки за счет заведения – в принципе, неплохо. Для сравнения: Лермонтов просил у своей золотой бабушки себе на транспортное средство – коня – около полутора тысяч рублей (сегодня – порядка двух с половиной миллионов, то есть цена нового автомобиля). Иными словами, годовая зарплата лицейского профессора – это четыре третьих коня Парадера, купленного автором «Демона».

А, с другой стороны, зачем профессору конь? Ему книги нужны. А в степь, как ветер, пусть Лермонтов улетает.

4. Запрет на поездки домой в течение всего периода обучения, а в течение первых четырех лет – на выход за пределы парковой зоны вокруг Лицея. Родители могут посещать учеников только по праздникам.

В наше время даже в кадетских училищах родителям старшеклассников дозволялось приезжать вечером в любой день и в течение часа видеть свое чадо. А при хорошей учебе и нормативном поведении взвода кадеты в субботу распускались по домам с ночевкой, если дом в той же местности имелся.

В Царскосельском лицее про подобные послабления и демократические свободы надо было забыть сразу, от входа. До свидания, мама – в буквальном смысле: никакой связи с внешним миром. А кроме официального запрета, существовал еще и финансовый: на поездку от Петербурга до Царского Села извозчики поначалу запрашивали аж 25 рублей (сегодня это в районе 35 тысяч). Таким образом, формирование лицейского братства проходило в вынужденном, плановом порядке. Лицеистам просто деваться было некуда: находясь вместе в замкнутом пространстве, они делали все вместе друг с другом, нарабатывая общность.

5. Запрет на ношение очков.

Возможно, составители Устава вспомнили, что еще недавно очки на публике носил Робеспьер. Началось с очков, а кончилось казнью короля и королевы.

К тому же лорнет (очки на ручке) стал модной забавой. Юноши только делали вид, что плохо видели, а на самом деле им так удобнее было разглядывать девушек. Ну и потом, если в России начать пристально вглядываться во все в очках, то можно слишком сильно расстроиться.

Короче, очки решили запретить. Кому надо – прищурится.

Непросто приходилось Антону Дельвигу, который действительно был близоруким. Дельвиг говорил, что когда, по окончании Лицея, он надел очки, то удивился, ведь до этого все женщины казались ему абсолютными красавицами, а оказалось, что это не совсем так. Очки ужесточали реальность.

К сожалению, красивая женщина, которую Дельвиг выбрал себе в жены (а ведь выбирал-то Антон уже в очках…), стала одной из причин его преждевременной смерти.

Возможно, у Дельвига были неправильные очки.

6. Впервые в российском учебном заведении отменялись телесные наказания.

Взрослых дворян запрещалось пороть с 1785 года, что следовало из «Жалованной грамоты дворянству», изданной Екатериной II. Продолжали пороть крестьян, которые оставались безграмотными (им Грамоту не жаловали), и учеников образовательных учреждений – для улучшения качества знаний.

Подобная образовательная практика была распространена во всем мире. В элитном европейском Итоне, например, перестали пороть только в 1984 году (видимо, в знак солидарности с Джорджем Оруэллом). А до этого каждую пятницу после занятий над туманным Альбионом раздавался не только вой собаки Баскервилей, но и стоны будущих политических лидеров британской империи, которых пороли розгами или тростью по оголенной части тела, предназначенной для упорного образовательного высиживания.

В том же 1984 году в Советском Союзе выходит мультфильм по поэме Даниила Хармса «Плих и Плюх», из которой (видимо, в знак солидарности с прекращением порки в Итоне) были убраны следующие строки:

С дозволения Павла I и Марии Федоровны генерал-майор Матвей Дамсдорф, обучавший их сыновей – Николая (будущего императора) и Михаила, не только бил их линейкой по рукам, но и, в преподавательском угаре, головой об стенку. А также порол розгами, привязав к ручке кровати. После этого ученики моментально решали любое биквадратное уравнение и, не задумываясь, называли столицу Мадагаскара.

Возможно, если бы Николая Павловича не били в детстве головой об стенку, он тщательнее вникал бы в тексты Лермонтова и не делал бы категорических замечаний к пушкинскому «Медному всаднику». Лучше царей в детстве головой об стенку не бить – гражданам страны это потом обязательно аукнется.

Кстати, юный Николай Павлович, запомнив приобретенные в процессе образования синяки на голове и рубцы на теле, отыгрался на следующем воспитателе – Федоре Адуланге. Однажды, осатанев от латинской грамматики, Николай незаметно подошел к учителю и вцепился зубами в его плечо, прокусив до крови.

Суровы будни царского образования…

В Лицее, по крайней мере, до увольнения директора Энгельгардта в 1823 году учащихся не пороли. В качестве мер воздействия применяли поэтапное урезание порциона, а позже отвели помещение под карцер, но сажали туда особо отличившихся не более чем на три дня.

И еще: наша традиция досок почета и позора начинается именно в Царском Селе. Первую доску почета повесил первый директор Лицея, Василий Федорович Малиновский, что, однако, не встретило понимания у министра просвещения Разумовского.

7. Впервые в учебном заведении активно действовала система рейтингов и иерархических списков.

Рейтинги сопровождали лицеистов все 6 лет обучения. Списки учеников, выстроенные по успеваемости и поведению, вывешивались на стене с первого же месяца. По этим спискам лицеистов рассаживали, причем не только в классе, но и в столовой. И при выпуске назначаемый класс в табели о рангах (а вместе с ним и базовый оклад) четко соответствовал рейтингу успеваемости за годы обучения.

Принцип рассадки в столовой назывался «ближе к каше». То есть, чем лучше ты учишься, тем ближе сидишь к гувернеру, который эту кашу раздавал, и тем больше вероятность, что тебе перепадет на пару поварешек побольше, а если супа – то и погуще. Идея совмещения образовательного и гастрономического стимула – всесильная, потому что верная. То, что вас отсадили в классе, вы легко переживете, а в ином случае еще и спасибо скажете. То, что вас выпороли в пятницу за плохое усердие, больно и позорно, но и к боли, и к позору можно приспособиться, человек – существо адаптивное. А вот когда ваш желудок требует дозаправку, а каши вам дали мало, когда в обед ваши глаза видят, как однокласснику достаются щи с чарующей густотой, тогда как в вашу тарелку от гувернера поступает унылая ненасыщающая жижа, – нейроны вашего мозга наконец-то могут прийти в необходимое движение. К голоду, на фоне соблазнительных запахов, растущему организму не приспособиться. Ни дорогая мамочка, ни золотая бабушка к вам вечером с обворожительными пирожками не приедут, – это вам не дисциплинарное кадетское училище, это классический Лицей!

Ну а раз нейроны мозга пришли в движение, то промежуточная цель образования достигнута.

Со второй половины XX века система рейтингов используется повсеместно. В Советское время всех выпускников вузов, точно так же, как ив 1817 году, выстраивали по среднему баллу за весь период обучения. Первый в списке мог выбрать любое из имеющихся распределений (в те давние времена «распределением» называли заявки на молодых специалистов от предприятий и научно-исследовательских институтов), последнему в списке выбирать уже не приходилось.

8. Обучение с 1 августа по 1 июля.

Забудьте о роскошных школьных каникулах, когда три летних месяца можно пинать грибы, бить баклуши и пролеживать бока. Летний отдых в Царскосельском лицее состоял всего-навсего из 31 календарного июльского дня, и это при том, что во время нескончаемого учебного сезона у лицеистов был только один выходной в неделю (воскресенье). Так что 1 августа, когда другие дети, родители которых выбрали для своих чад счастливое детство, брали корзинки и шли по грибы да по ягоды, несчастные узники образования в Царском Селе садились за парты и вгрызались в знания. К тому же даже в долгожданный месяц отдыха лицеистам было запрещено уезжать за пределы микрорайона.

Колония строгого образовательного режима в чистом виде!

Интересно, что информацию о запрете на выезд из Царского Села и о посещении Лицея родителями исключительно по праздникам лицеисты получили «задним числом», уже после начала учебы. В один из первых вечеров во время ужина в столовую вошел инспектор по режиму Мартын Пилецкий и, как бы между делом, зачитал якобы только что полученное предписание министра народного просвещения о том, что лицеисты становятся невыездными и будут видеть своих родителей исключительно по праздникам…

Фуражка лицеиста не легче шапки Мономаха!

Сегодня в российских и американских школах из 365 дней на учебу приходится примерно половина. За три летних месяца отдыха нормальный российский школьник забывает в среднем 70 процентов того, что ему старательно вкладывали в голову в предыдущем учебном сезоне. И первые недели осени убиваются на повторение пройденного, точнее – напрочь забытого за время летнего счастья… После особенно счастливого лета ученик, как герой Арнольда Шварценеггера, может забыть абсолютно все.

Зато к высокой планке Царскосельского Лицея тянутся южнокорейские и китайские школьники, у которых и обучение в школах доходит до 15 лет, и каникул в год в общей сложности не более двух с половиной месяцев.

Впрочем, спасали лицеистов две составляющие знаменитой формулы национальной идеи недруга Пушкина, Сергея Уварова, – самодержавие и православие: дни рождения и именины членов царской семьи объявлялись табельными (неучебными). А в честь Николая Чудотворца можно было не учиться целых три дня (четвертый праздник, связанный с днем, рождения святого, приходился на июль, месяц каникул). У молодых людей была дополнительная мотивация идти в бой за царя, когда они вспоминали, что дни его рождения, коронации и именин были в школе выходными.

Интересно, что из 30 первых лицеистов только 18 были православными, остальные – лютеранами и католиками. Но по православным праздникам не учились все.

Распорядок дня в Царскосельском лицее

Вставали лицеисты рано, в 6 утра. Если до этого вы в своем имении вставали чисто по-барски к полудню или если просто вы по жизни сова, то ежедневный подъем в 6 утра – это сущий ад.

Правда, в Московском благородном пансионе вставали еще раньше, в 5 утра, и Василий Андреевич Жуковский, там обучавшийся, потом всю оставшуюся жизнь был на ногах с рассветом и следил, чтобы петухи не забыли вовремя прокукарекать.

Ночевали лицеисты в небольшом персональном помещении – одна небольшая комната делилась перегородкой, не доходящей до потолка, на две совсем уж маленькие. В 1822 году перегородки сломали, и лицеистам пришлось жить по двое в одной комнате – частная жизнь учащегося таким образом была сведена на нет. Вслед за этим последовало увольнение директора Энгельгардта, и оттепель в стране закончилась. Но началось все именно с перегородок. Точнее – сначала из меню убрали портер (об этом ниже), затем в центре Невского снесли прекрасную аллею лип, а в Лицее – перегородки между спальнями. Ну а дальше декабристам ничего уже не оставалось, как пойти будить Александра Ивановича Герцена.

Пушкин и друг бесценный Пущин были соседями, жили в комнатах № 14 и № 13 и по ночам переговаривались через эту самую перегородку. Напомню, что в Московском благородном пансионе ученики, остававшиеся ночевать, жили в комнатах по 11 человек. Лермонтова же бабушка всегда забирала в 6 вечера: ночевал Михаил Юрьевич с комфортом, в отдельных, хорошо проветриваемых апартаментах.

Перед первым образовательным блоком лицеисты шли на утреннюю молитву, которую читали стоя, по очереди, а прочитав, бежали в столовую, где пили чай с булкой из крупчатой муки весом в 100 грамм. По расчетам специалистов, этого было достаточно, чтобы не упасть в течение двух последующих учебных часов (с 7 утра!) в голодный обморок.

В 9 утра, отсидев за партами два часа, лицеисты бежали на завтрак. А после – на прогулку! Две-три ежедневные прогулки были прописаны в распорядке дня. Свежий воздух в красивейшем парке насыщает легкие и облагораживает сознание.

После раннего подъема, двух часов занятий какой-нибудь классической грамматикой, долгожданного завтрака и прогулки на свежем воздухе нормального человека должно неминуемо потянуть ко сну. Но лицеист – это сверхчеловек, и его тянет к знаниям. И он смело идет на второй учебный блок.

В час дня – долгожданный обед, который состоял из трех, а по праздникам из четырех блюд. В понедельник в столовой вывешивали меню на неделю, как в некоторых санаториях. Можно было поменяться с товарищем каким-нибудь блюдом, выстроить свою гастрономическую модель на предстоящую неделю.

В начале эксперимента либеральная часть администрации допустила к обеду выдачу ученикам по полстакана портера – темного пива с винным привкусом. Это английский стиль образования – портер в обед и порка по пятницам. Кстати, директор Малиновский два года жил и работал переводчиком в Лондоне – отсюда и портер в столовой.

С другой стороны, разрешение на полстакана портера в школьный обед неопровержимо доказывает, что политическую ситуацию в России того времени можно смело назвать первой российской оттепелью. В другие времена подобное трудно себе представить. На занятиях после обеда было празднично и весело, забывались накопленная усталость и ранний подъем…

Но консервативная часть администрации посчитала, что чрезмерно активное биение сердец во время послеобеденных занятий замедляет насыщение знаниями, в связи с чем чарующий душу напиток был вскоре убран из меню и заменен на сугубо отечественный квас. Отреклись от английского стиля.

После обеда люди во все века уж точно восстанавливались через здоровый полуденный сон, тогда как в Царском Селе силу по-прежнему набирали через знания: начинается третий, заключительный образовательный блок. Начинается с рисования.

В. П. Лангер. Лицейский садик в Царском Селе вид «Грибка». 1820 год

Известно, что, обучая детей рисованию и каллиграфии, мы облагораживаем им душу, а в некоторых случаях и выправляем судьбу. Акцент на чистописании, красивом письме и рисовании был сделан еще в Царскосельском лицее, где каждый учебный день целый час отводился на такие практики. Сегодня, чтобы запечатлеть реальность, мы нажимаем соответствующую кнопку на нашем телефоне. А тогда для этого надо было рисовать. Никто не объяснял в письме с помощью слов, как выглядит тот или иной объект, просто к письму прилагался рисунок с его изображением[21]. Но когда человек рисует, у него активно работают нейроны головного мозга. А при нажатии кнопки на телефоне нейроны бездействуют, отмирая.

К 17.00 в бедного, но волевого лицеиста уже влито 7 часов образования. Шатаясь, держась за стены и за товарищей по учебному счастью, он идет в столовую, где получает свой традиционный горячий чай с очередной румяной булочкой.

По средам и субботам вечерний прайм-тайм с 18.00 до 20.00 распределялся между танцами и фехтованием. Пушкин был лучшим фехтовальщиком Лицея с чистой пятеркой за курс обучения. Ну а танцы – это нагрузка и на тело, и на мозг, и на координацию между телом и сознанием, и… Но об этом как-нибудь в другой раз.

В остальные дни в это время полагалось заниматься повторением пройденного. Ученики, до краев наполненные образованием, должны были его переварить и обработать. Пушкину же в это время, скорее всего, было не до того: он писал стихи или разрабатывал схему предстоящего свидания с горничной Наташей.

Ужинали лицеисты на удивление поздно, в полдевятого, и после ужина их наконец-то встречала свобода. Можно было поиграть в зале с мячом. Правда, футбольные правила будут приняты еще только через 50 лет за три тысячи километров на юго-запад от Царского Села. Баскетбол появится через 80 лет, волейбол через 84 года, причем обе игры заявят о себе еще дальше от Лицея – за широким Атлантическим океаном. Можно предположить, что играли лицеисты в лапту или в одну из ее разновидностей.

Поиграв в мяч, лицеисты, уходя от надзирающего ока замдиректора по режиму и нравственности, продвигались в сторону «приятного» уголка, которым владел поляк Леонтий Кемерский («свой» в администрации). Там уставший лицеист за наличный расчет мог отхватить конфету, шоколад или чашечку кофе, а при благоприятном стечении обстоятельств, по случаю дня рождения, – рюмочку ликера.

Вечернюю молитву, а была она в десять часов, так же, как и утреннюю, читали вслух по очереди. Попробуй, начни запинаться – потом придется отвечать перед одноклассниками за затор! Так что не запинались.

И, наконец, отбой. И разговоры через перегородку.

Безусловным ноу-хау Лицея является проведение первого двухчасового учебного блока практически натощак с семи утра. Голодный и злой лицеист способен сдвинуть горы образования!

Всего же в течение учебного дня лицеист проводил за партой семь часов плюс два с половиной часа на повторение и выполнение домашних заданий во время «вспомогательного класса», или по-нашему – самоподготовки. Напомню, что речь идет, в том числе, о 10-летних детях.

И так продолжалось шесть дней в неделю, 11 месяцев в году. Терпи, лицеист. Образованным будешь.

19 октября 1811 года в Царском Селе был запущен уникальный образовательный эксперимент, предполагавший преодоление курсов старшей гимназии и университета за 6 лет одним составом в одном замкнутом пространстве.

Многие наши традиции, ритуалы и привычки зародились именно там, в Царскосельском лицее. И наверное, для тех из нас, для кого культура является неотъемлемой и обязательной частью бытия – такой же, как кислород, – Царское Село является постоянной точкой опоры, камнем, поставленным во главу угла.

Преподаватели

Скажи мне, кто твой преподаватель, и я расскажу тебе о тебе.

С учителями лицеистам повезло. Чтобы в гимназии 10-летним подросткам преподавали профессора, стажировавшиеся в лучших европейских университетах, – такое бывает только во сне и в Царскосельском лицее. Звезды, проделав изрядный путь, сошлись над Царским Селом.

Правовед и экономист Александр Петрович Куницын[22], резервный словесник Александр Иванович Галич[23], географ и историк Иван Кузьмич Кайданов (принятый в 1826 году в члены-корреспонденты Академии наук), а также математик Яков Карцов. Все они, кроме российских образовательных учреждений, закончили еще и немецкие университеты, в том числе самый престижный в то время – Геттингенский (вместе с привез из Германии «учености плоды» российский помещик и поэт Владимир Ленский).

Основной словесник и старший профессор Николай Федорович Кошанский (по прозвищу «гробовщик») хоть и закончил сугубо отечественный образовательный набор – Московский благородный пансион и Московский университет, но закончил с золотой медалью, что вполне можно приравнять к Геттингену. Николай Федорович постоянно побуждал лицеистов упражняться в самостоятельных литературных опытах, и именно на его уроке весной 1812 года наш национальный гений пишет свое первое публичное стихотворение. Кошанский тогда предложил описать стихами розу, предупредив, что это совсем не легко, и очень удивился, когда Пушкин в считаные минуты принес ему лист с двумя четверостишиями (не дошедшими до нас). Как и подобает словеснику, Кошанский любил выпить – чтобы слово лучше отзывалось – поэтому и был обозначен на знаменитой карикатуре лицеистов, где они нарисовали своих преподавателей, не способным к самостоятельному передвижению.

Фехтованию Пушкина учил Александр Васильевич Вальвиль, который создал собственную школу фехтования, издал самый популярный в России учебный трактат «Рассуждение об искусстве владеть шпагою», ас 1816 года руководил подготовкой учителей фехтования в гвардейских кавалерийских полках. С середины 1820-х годов Вальвиль преподает в училище кавалерийских юнкеров и гвардейских подпрапорщиков, где фехтованию на саблях будет обучаться Михаил Лермонтов.

«В его выпаде есть воображение», – скажет о лицеисте Пушкине его учитель и поставит в журнал высшую оценку. Резкие выпады с воображением – так можно назвать будущие эпиграммы поэта.

И еще ребятам сильно повезло с обоими директорами – как с первым, Василием Федоровичем Малиновским, так и со вторым, Егором Антоновичем Энгельгардтом. Оба вкладывали душу в свое дело, оба напрямую общались со студентами, пытаясь создать одну большую лицейскую семью. Это тоже ноу-хау Царскосельского лицея.

Сергей Львович Пушкин был знаком с Василием Федоровичем Малиновским. Брат Василия Федоровича, Павел, был свидетелем (поручителем при венчании) на свадьбе родителей Пушкина. А третий брат, Алексей Малиновский, будет сенатером и управляющим Московским архивом Коллегии иностранных дел. Именно в его ведомстве появятся знаменитые «архивные юноши». В апреле 1829 года Пушкин попросит жену Алексея Малиновского поговорить с будущей тещей в свою пользу, то есть выступить в роли свахи.

Энгельгардт, продолживший дело первого директора с марта 1816 года, подхватил эстафету и довел эксперимент, начатый при Малиновском, до ослепительного блеска. Приглашал студентов к себе домой, устраивал прогулки, плавно переходящие в походы, то есть был, возможно, первым классным руководителем (классным во всех отношениях). Пытался, продолжая традицию Василия Малиновского, сделать из ребят большую лицейскую семью – и во многом это ему удалось. После смерти Пушкина, когда ежегодные октябрьские собрания выпускников завяли, Энгельгардт[24] берет инициативу на себя и собирает здравствующих лицеистов первых семи выпусков (они выпускались, напомню, с интервалом в три года), в том числе и на своей квартире на Васильевском острове. А в честь 25-летия первого выпуска в 1842 году Энгельгардт устроил обед за свой счет в ресторане, благо годовая пенсия в 3000 рублей (это около 350 000 нынешних рублей, в полтора раза больше, чем годовой оклад профессора в Лицее) позволяла это сделать.

В сентябре 1843 года Царскосельский лицей по разным причинам переедет в столицу империи на Каменноостровский проспект и с тех пор будет называться Александровским. Новые студенты будут набираться ежегодно, а из выпускников мы знаем прежде всего Михаила Евграфовича Салтыкова-Щедрина (XIII выпуск 1844 года). Ну а в 1918 году знаменитый Лицей оказался не только ненужным, но и опасным для новой власти.

Высокий гость

Кроме общения с замечательными преподавателями, в Лицее можно было прикоснуться к великому в прямом смысле этого выражения – во время приезда этих самых великих на аттестационные экзамены. Самое известное событие этого рода, запечатленное, в том числе, на картине Репина, – посещение «публичного испытания» в январе 1815 года Гавриилом Романовичем Державиным. Ему шел 72-й год – по нашим меркам, вполне можно баллотироваться в президенты, но тогда в таких летах[25] надлежало быть дряхлым и глуховатым. Таким – скучным и спящим, он и сидел во время экзамена, пока выступление Пушкина не заставило его встрепенуться (далеко не факт, что нас сегодняшних то пушкинское стихотворение – «Воспоминания в Царском Селе» – взбодрит так же, как Державина). Пушкин пронзил классика своим словом, будто копьем. Как в эпизоде Крещения Христа поступило четкое указание сверху «Сей есть сын мой», так и здесь Державин указал на того, кто идет следом и кого река времен унести не в состоянии…

То был день Пушкина. Пушкин заявил о себе.

Это событие (безусловная веха в русской историй) вмещает в себя еще и забавный эпизод с Дельвигом, который ждал главного поэта екатерининской эпохи в засаде – с тем чтобы первым поцеловать ему руку прямо у входа в Лицей.

Шла борьба за право первого поцелуя руки живого классика.

Дельвиг предполагал, что Державин прямо с порога заговорит в рифму, и обязательно про алмазы или розы, ибо так поступают великие поэты. Но первой фразой классика, также ставшей классикой, был вопрос швейцару «Где, братец, здесь нужник?». Целовать руку классика Дельвигу сразу же расхотелось. Другой бы и заниматься литературой никогда не стал бы после такой чернухи, но Дельвиг сумел оправиться от удара и сделать много полезного на литературном поприще, в том числе основав и ныне здравствующую «Литературную газету».

Борьба гения с образовательной скукой

Муза, фрейлина или горничная?

Лицей стал не только прорывом в образовательной и учебно-воспитательной работе, но и местом одной из самых важных встреч в истории русской культуры. Именно в Лицее к Пушкину впервые пришла муза, о чем он сам чистосердечно признался в восьмой главе «Евгения Онегина» (жаль, что замечательный художник Александр Иванов не написал картину «Явление музы Пушкину»):

С точки зрения сегодняшнего речевого обихода, слово «клики» означает прежде всего нажатие клавиш на клавиатуре (кто теперь вспомнит о лебедях!), а значит, непростые кибернетические лебеди обитали той весной в таинственных долинах!

А теперь о другом явлении Пушкину объекта женского пола. В то время, когда будущие золотые медалисты, Вольховский и Горчаков, повторяли пройденный за день образовательный материал, Пушкин отрабатывал свои гены с южным любвеобильным темпераментом. И как-то раз, во второй половине лета 1816 года, 17-летний Александр пробирается в корпус фрейлин, куда лицеистам вход был воспрещен, но дверь между корпусами не запиралась, и непроходимого вахтера-охранника не было. В темном коридоре Александр видит горничную княгини Волконской, Наташу, и бросается ее целовать.

Есть такая у классиков привычка: завидел горничную Наташу – бросайся ее целовать. А то потом ушлют в Сибирь или на дуэли живот прострелят. Vita brevis est, «жизнь коротка».

На седьмом поцелуе дверь из ближайшей комнаты распахивается, и сладкая парочка оказывается на свету. Видит Александр, что целует он страстно вовсе не горничную Наташу, а саму фрейлину императрицы, княжну Варвару Михайловну Волконскую, пребывавшую в его объятиях в полуобморочном состоянии.

Пушкин со всех ног кинулся обратно в свой лицейский флигель, а бегал он быстро[26]. Что касается фрейлины Волконской, то она немедленно идет жаловаться брату Петру, основателю русского генерального штаба и управляющему Императорской свитой (это был самый влиятельный человек в империи – он знал, в какой момент и в какое ухо нашептать императору ту или иную информацию).

– Брат Петр, – говорила Волконская, – в Царском Селе творится беспредел. Невозможно вечером выйти по делам из комнаты. Тут же на вас налетает сумасшедший эфиоп и начинает страшно сказать что, при полном бездействии силовых структур!

Дело тут же дошло до императора, и на ковер был вызван директор Лицея. Егор Энгельгардт защищал своего лицейского эфиопа как мог. Впрочем, Александр I находился в хорошем расположении духа и подтвердил это расположение ироничной фразой:

Объявив директору Лицея положенное «скажи ему, чтоб это было в последний раз!», император добавил на ход ноги директора Лицея по-французски:

Старушке (Варваре Михайловне Волконской) шел 36-й год.

После этого случая главным для поэта было не перепутать, кто там является при кликах лебединых. То ли это почтенная княжна, то ли муза, то ли горничная Наташа.

И если честный человек обязан в определенных случаях жениться, то для поэта в этих же случаях достаточно написать посвящение в стихотворной форме, что Пушкин и делает – примерно в сентябре 1816 года:

Удивительное дело. При жестком лицейском распорядке дня откуда у «солнца русской поэзии» могло найтись время для тайных встреч с горничной Наташей? И ведь, судя по стихотворению, время стабильно находилось! Уж точно – кто ищет, тот всегда найдет. А уж кто любит…

Со своей стороны, руководство Лицея, внимательно прочитав стихотворение, стало ежедневно прочесывать (рано утром и поздно вечером) побережье волнистого озера и душистую липовую аллею – для выявления лицеистов, прогуливавших обязательные школьные мероприятия ради встреч, не санкционированных администрацией. Будущие поколения лицеистов вряд ли будут благодарны Пушкину за то, что он раскрыл (сдал) все тайные романтические места Лицея.

Не обошло стороной солнце русской поэзии и бедную фрейлину Волконскую. Разозлившись на ее донос, Александр пишет дерзкую эпиграмму на французском:

Поэт, видимо, хотел сказать «извините, пожалуйста, я обознался», но его немного отнесло в сторону от цели. Ох уж этот «француз»!

Два слова о сударыне. Летом 1812 года, когда лицеисты, столпившись у окна, смотрели, как на войну уходили гвардейские полки, квартировавшие в Царском Селе…

…когда русские дворяне и купцы жертвовали деньги на решающее сражение, – Варвара Михайловна Волконская, не имевшая значительных средств для пожертвований, дала обет не пропускать ни одной обедни до конца своей жизни ради победы над Наполеоном. Это был ее вклад в общее дело. И свой обет Волконская исполнила. В 1860 году, парализованную, ее принесли в последний раз к обедне. Там она и умерла – под звон колоколов и звуки песнопения.

Перед тем, как покинуть тело, душа фрейлины в последний раз просмотрела ленту жизни и увидела еще раз торжественные коронации, роскошные приемы, красивых императриц с окутавшими их дворцовыми тайнами… и то, как 44 года назад в темном коридоре Царскосельского дворца ее осыпал жаркими поцелуями будущий национальный гений всея Руси.

Карта лицейских будней смазана!

В 1814 году Пушкин пишет небольшой экспромт (в стиле «гений лайт»), переделав начальное четверостишие оды Дениса Давыдова «Мудрость». Жаль, что текст не был озаглавлен «Будни лицейского образования».

Стихотворение написано от лица Ивана Малиновского, так как его длинная фамилия в короткой давыдовской строке не помещалась. А в осушаемом бокале поместился алкогольный гоголь-моголь, не имеющий, впрочем, к Николаю Гоголю-Яновскому, которому на момент осушения было пять лет, совершенно никакого отношения. Сам Гоголь любил варить горячий английский напиток посеет, смешивая козье молоко с ромом и пряностями и приговаривая «Гоголь варит гоголь-моголь», что доставляло ему изрядное лингвистическое удовольствие.

Фома, дядька Фома – это гувернер (коридорный, вечерний смотритель, надзиратель за порядком), согласившийся (возможно, имел место случай легкой коррупции) сгонять за алкоголем (принес бутылку рома) и другими ингредиентами.

Членами тайного лицейского общества, составившими заговор против печали, были Пушкин, Дельвиг, Пущин и Малиновский. Взбили желток с солью и сахаром до образования густой смеси лимонного цвета, а затем в смесь добавляют коньяк (или иной крепкий алкоголь) и ставят на медленный огонь.

На этапе распространения характерного запаха к заговорщикам подключаются Сильвестр Броглио[27] и Александр Тырков. И наконец началась дегустация веселящего душу напитка. Дегустирующие, конечно же, не выходят на ужин – а что там делать, на ужине? Все шло неплохо до того момента, пока лицеист Тырков – человек с непростой судьбой – не начал вдруг громко петь, исполнившись радостью (что очень-очень по-нашему). На оду к радости, пробившую потолки и стены флигеля, прибежал изрядно напуганный дежурный инспектор, отставной полковник артиллерии Фролов и, зафиксировав неуставное поведение учащихся, приступил к расследованию. Он доложил об инциденте министру народного просвещения Алексею Разумовскому, тот не поленился приехать и лично вынес формальный выговор провинившимся. Впрочем, окончательное решение Разумовский передал на усмотрение педсовета, который постановил:

1. Две недели стоять на коленях во время утренней и вечерней молитвы.

2. Сместить на последнее место за столом (где сидели) по поведению.

3. Занести фамилии, с прописанием виновности и приговора, в черную книгу, которая должна иметь влияние при выпуске.

В основном был выполнен только первый пункт – стоять на коленях приходилось долго – ждать, пока весь класс по очереди прочитает молитву.

Что касается второго пункта, то, во-первых, нарушители и так сидели далеко не в первых рядах, а во-вторых, с разрешения учителей хулиганскую группировку стали потихоньку пересаживать обратно «к каше ближе» — подкармливать. Что касается третьего пункта, то новый директор, Егор Энгельгардт, благополучно его дезавуировал. Больше всех пострадал надзиратель по коридору дядька Фома – его немедленно уволили.

28 января 1837 года в седьмом часу вечера, почувствовав временное облегчение, умирающий Пушкин скажет: «Как жаль, что нет здесь ни Пущина, ни Малиновского, мне бы легче было умирать».

Но Пущин и Малиновский – это же как раз участники знаменитой дружеской попойки!..

Первая в истории России лицейская пирушка с алкогольным коктейлем стала проявлением глубинного народного духа и задала алгоритм поведения будущим российским старшеклассникам на многие, многие лета…

Пушкин в Лицее: знакомства и знаковые события

В Лицее у Пушкина три дебюта: март 1812 года – Пушкин на лекции Николая Кошанского пишет по заданию профессора описать в рифме розу два четверостишия (не сохранились); июль 1814 года – первое стихотворение Пушкина «К другу стихотворцу» напечатано в журнале «Вестник Европы» № 13 под псевдонимом Александр НКШП; апрель 1815 года – первое стихотворение, «Воспоминания в Царском Селе», вышло в печати в журнале «Российский музеум» № 4 за полной подписью поэта – Александр Пушкин.

1814 год

В первый раз с начала обучения Пушкин был в Петербурге в марте 1814 года на похоронах директора Василия Федоровича Малиновского на Большеохтинском кладбище.

Василий Федорович взвалил на себя невероятный объем работы – от реконструкции здания (флигель, отданный под Лицей, был не очень-то приспособлен для жизни и учебы 55 учеников) и его последующей эксплуатации до найма преподавателей и составления учебных программ. От закупок хорошего постельного белья до составления меню столовой. На начальном этапе у него не было ни зама по строительству, ни завхоза. Все сам.

Малиновский жил Лицеем… В год нашествия Наполеона умирает его жена, Софья Самборская, и он остается один с шестью детьми – от 2 до 18 лет. А ведь никто тогда не знал, повернет французский император на Петербург или нет, так что готовиться к срочной эвакуации надо было обязательно. Трудно даже себе представить, как директор Малиновской умудрялся справляться со всем, что навалилось на него, а ведь он еще первым стал приглашать лицеистов к себе домой, чтобы разговаривать с ребятами в неформальной обстановке…

Но сил все-таки не хватило. На могиле Василия Федоровича Пушкин поклялся с Иваном Малиновским, его сыном, в вечной дружбе, впрочем, после выпуска они особо не встречались. Разве что весной 1834 года, когда произошло Большое Лицейское Породнение: Владимир Вольховский женился на сестре Ивана Малиновского (будут две дочери и сын), а сам Иван в то же время сочетался браком с сестрой Пущина, Марией Ивановной (у них будут две дочери). После смерти жены в 1844 году Иван Малиновский повторно женился, причем на племяннице Владимира Вольховского, Екатерине Федосеевне Зинкевич (в этом браке будет также две дочери и еще один сын).

Той же весной (1814 года) из Москвы в Санкт-Петербург переезжает Надежда Осиповна с матерью, Марией Алексеевной Ганнибал, и детьми Ольгой и Львом. Сергей Львович, практически как Ленин, был в это время в Польше. Жить родители с Ольгой будут на Фонтанке у Калинкина моста. А кудрявый Лев в апреле поступит в открывшийся в начале года (стараниями Василия Федоровича Малиновского) Благородный пансион при Лицее. Пушкин будет навещать там брата и познакомится с его одноклассником, своим будущим закадычным московским другом Павлом Нащокиным.

Родители Пушкина устанавливают рекорд посещаемости – они навестили братьев Пушкиных 14 раз в 1814 году, и столько же в 1815-м. Интересно, что нередко бывал в Царском Селе и отец, который в это время по службе являлся начальником Комиссариатской комиссии резервной армии в Варшаве, а расстояние между Варшавой и Петербургом 1200 километров. Думаю, в Польше Сергей Львович скучал. А после сенсационного выступления Александра перед Державиным – в январе 1815 года – отцу уж точно захотелось почаще видеться с сыном, стремительно набиравшим популярность в российских литературных кругах. Возможно, к этому времени и цена поездки от Петербурга до Царского Села стала гораздо более доступной.

1815 год

В среднем четыре-пять раз в год Александр лежит в лазарете Лицея. В феврале 1815 года простудившегося Пушкина навестил Батюшков. Константин – первый из больших русских поэтов, целенаправленно посетивший будущего национального гения в Царском Селе. Батюшков прочитал в первом январском номере журнала «Российский музеум» посвященное себе стихотворение «Философ резвый и пиит». Вместо подписи под текстом стояли загадочные числа «1…14–16», по которым Константин должен был догадаться, что это молодой поэт, только что удививший Державина.

17 апреля 1815 года – особая дата: впервые в «Российском музеуме» напечатано стихотворение («Воспоминания в Царском Селе») Пушкина за полной подписью. Это событие, как и выступление поэта перед Державиным, сравнимо по важности для русской истории с въездом Александра I на белом коне в побежденный Париж. Так что журнал «Российский музеум», издававшийся только один, 1815-й год (всего вышло 12 номеров), навсегда останется в памяти народной.

В сентябре 1815 года в лицей приезжает Жуковский и вслед за Батюшковым общается с Александром как поэт с поэтом. «Это будущий гигант, который нас всех перерастет», – говорит Василий Андреевич и заставляет Пушкина работать оценщиком. Жуковский будет читать Александру свои стихи, и те, что Пушкин запомнит сразу, отложит для печати. А те, что не сумеет воспроизвести, либо выбросит в топку, либо будет кардинально переделывать. В следующем столетии Сергей Васильевич Рахманинов изобретет другой способ оценки качества своих произведений: кашель публики во время исполнения.

1816 год

Весна 1816 года приносит две радикальные новости: во-первых, в Лицее начинает работать новый директор, Егор Энгельгардт, а во-вторых, открывается, что милейший лицейский дядька Константин Сазонов – на самом деле серийный маньяк, совершивший в Царском Селе порядка семи убийств, в которых сознался.

Живешь и не знаешь, чем предпочитает заниматься твой ближний в свободное от работы время.

Пришедший новый директор дает отрицательную характеристику Пушкину – такое уж впечатление Александр и производил поначалу: «Его сердце холодно и пусто. Нет глубины. Совершенно поверхностный, французский ум». Отношения Энгельгардта и Пушкина так и останутся натянутыми, в отличие от теплой дружбы Пушкина с первым директором Василием Федоровичем Малиновским. Причем другие лицеисты, даже такие разные, как Пущин и Горчаков, любили именно Энгельгардта и переписывались с ним до конца его дней.

Крестовый мост на литографии середины XIX века

В доме Энгельгардта Пушкин осенью 1816 года познакомится с молодой вдовой Марией Николаевной Смит, родственницей жены директора, живущей у него после смерти первого мужа. Пушкин ухаживает за ней, вступает с Марией как минимум в поэтическое соревнование, а в начале 1817 года пишет ей чересчур откровенное стихотворение «К молодой вдове», которое Мария Николаевна, рассердившись, показывает Энгельгардту. Директор был возмущен и, вспоминая случай с фрейлиной Волконской, отправил молодую вдову из Царского Села – подальше от напористого поэта-лицеиста. Интересно, что буквально через три месяца история с письмом повторится уже в ситуации с очаровавшей поэта Екатериной Карамзиной: Пушкин напишет ей взволнованное письмо, а она покажет его своему знаменитому мужу. Только Карамзиным эта ситуация покажется забавной и смешной, тогда как Пушкин, вызванный для комментариев, обрыдается в тот вечер в их доме.

С самим Николаем Михайловичем Карамзиным, как и с Петром Вяземским, Пушкин познакомится в марте 1816 года: они приедут в Лицей шумной компанией с Александром Тургеневым и двумя Львовичами – отцом и дядей поэта, – чтобы посмотреть на юное поэтическое диво. С конца мая Карамзины снимут один из китайских домиков в Царском Селе, где и будет часто вечерять молодой поэт. И не только очаруется там женой государственного историографа и познакомится с Петром Чаадаевым (который был переведен корнетом, в лейб-гвардии Гусарский Его Величества полк, расквартированный в Царском Селе), но и столкнется в дверях с Александром I.

Такое было время – можно было столкнуться в дверях с императором всея Руси.

А с директором Энгельгардтом отношения так и не сложатся. Когда Егор Антонович попросит Пушкина написать прощальную песнь лицеистов, Пушкин под разными предлогами уйдет от стихосложения, и текст песни придется писать Дельвигу. Тем не менее песня на музыку Теппера де Фергюсона и стихи Антона Дельвига станет популярным лицейским гимном.

В мае 1816 года по совету Карамзина поэт и сенатор Юрий Нелединский-Мелецкий приедет в Лицей, чтобы заказать Пушкину стихотворение в честь принца Оранского[28].

– А вы далеко не уходите, – говорит Пушкин заказчику, – мало ли, вопросы появятся. Можете подождать – буквально два-три часа?..

Через два часа тайный советник Нелединский уже просматривал готовый текст, не веря своим вытаращенным глазам – как можно было за два часа написать такое? И все в рифму, в размер, и все по делу!.. За этот текст Пушкин получит[29] от вдовствующей императрицы Марии Федоровны золотые часы с цепочкой, которые осенью – по лицейскому преданию – разобьет о каблук. Возможно, таким образом Александр ускорил появление в голове знаменитых слов: «тираны мира, трепещите!»

В конце августа 1816 года Пушкин знакомится в лейб-гвардии Гусарском Его Величества полку и с самым легендарным гусаром эпохи Петром Кавериным (который потом в ресторане Talon на Невском, 15 будет поджидать Евгения Онегина). Пушкин умел подстраиваться под людей и плодотворно общаться с совершенно разными собеседниками. Его главные друзья из гусар, Чаадаев и Каверин, – полные противоположности. Чаадаев – чопорный, холодный, закрытый, подчеркивающий пафос дистанции, и патологически опрятный: «второй Чадаев, мой Евгений, боясь ревнивых осуждений, в своей одежде был педант и то, что мы назвали франт…».

Тогда как Каверин – взрывной, пламенный, легкий, как и Пушкин – до краев наполненный живостью и энергией. И Пушкин берет от каждого из них то, что ему нужно. Впитывает, как губка. Но еще и отдает —

(Чаадаеву)

(Каверину)

1817 год

24 декабря 1816 года Сергей Львович забирает Пушкина на рождественские каникулы. Впервые за 6 лет лицеистов выпускного класса отпустили на неделю из Царского Села. Пушкин общается с Жуковским и знакомится с Петром Александровичем Плетневым, который, будучи на 25 лет моложе Сергея Львовича, является теперь его ежедневным гостем и собеседником. В канун Нового года Пушкин, скорее всего, впервые был в столичном театре – на «Бригадире» Фонвизина. И попросил у отца разрешения на поступление в Гусарский полк. Сергей Львович вспоминает, что в этот полк приходят со своим конем, прикидывает, сколько придется за этого коня выложить (а вы помните, что стоимость коня Лермонтова соответствовала нынешнему новому автомобилю), и дает добро только на полк гвардейский пехоты (там конь не потребуется). Но в пехоту Александр не хочет. Уезжая по окончании каникул из нового родительского дома, Пушкин не горевал, а радовался, что возвращается к друзьям, в родной Царскосельский лицей…

В следующий раз в Санкт-Петербурге Пушкин окажется в конце марта – лицеистов отпустили еще и на пасхальную неделю. К тому времени Сергей Львович благополучно выйдет в отставку.

В мае поэт впервые дерзит императору: на вопрос Александра I выпускникам – кто у вас тут первый, бойко выдает: «А у нас тут нет первых, все вторые!» Ну а в конце месяца приехавший на день рождения сына Сергей Львович (в Лицее по этому поводу собрались Карамзин с Вяземским, гусары Каверин с Сабуровым) очень обрадуется, узнав, что на экипировку выпускающихся лицеистов «недостаточных родителей» выделено 10 тысяч рублей (никакого комплекса в связи со статусом «недостаточного родителя» у Сергея Львовича не возникло). А Пушкин в самом конце мая отправится в Петербург на эту самую экипировку.

9 июня 1817 года – первый лицейский выпускной вечер в истории России. Энгельгардт придумал новую традицию – разбивать чугунный колокол (который в течение 6 лет призывал лицеистов к занятиям) и делать из осколков чугунные кольца лицейской дружбы. На кольцах был выгравирован текст из прощальной песни воспитанников «Шесть лет» на слова Дельвига – их директор торжественно надевал на пальцы выпускников, как сегодняшний работник загса во время церемонии бракосочетания (у Энгельгардта это была церемония сочетания лицейской дружбой). Александр Куницын сделал краткий отчет о прошедших учебных годах, второй Александр – Голицын[30] – представил всех выпускников, а третий Александр, царь, раздал медали, похвальные листы и произнес небольшое напутствие. Еще был спектакль по пьесе безвременно высланной из Царского Села Марии Смит и небольшое выступление выславшего ее Егора Энгельгардта. Как и речь Александра Куницына на открытии Лицея, речь Энгельгардта была чрезвычайно смелой: правда, доброе имя, чистая совесть…

Бургомистр у Евгения Шварца говорил: «Правда – она знаешь, чем пахнет, проклятая?» Совсем скоро – через шесть лет, Энгельгардт, вследствие конфликта, подаст прошение об отставке, которое было принято. На его место в Лицей приходит кадровый военный, генерал-майор Федор Гольтгоер, не любивший читать, но неплохо знавший арифметику.

На каждое вольнодумие найдется свой генерал-майор.

По итогам распределения семь лицеистов – Горчаков, Ломоносов, Пушкин, Кюхельбекер, Юдин, Корсаков, Гревениц – были определены в Коллегию иностранных дел.

Пушкин снова в Петербурге. Впереди новые встречи, новые мысли, новые рифмы.