Алхан-Юрт

Но всё же бог его знает, чего там будет дальше, что там в башке у этого снайпера. Так что держаться надо аккуратнее.

– Товарищ лейтенант, вы бы легли, вон снайпер бьёт.

Психолог посмотрел на дом, проводил взглядом трассёр, потом лёг на броню и махнул рукой:

– Хорош, стоп! – и, повернувшись к Артёму: – Цепляй.

Вэвэшник оказался прав – от АРСа ни черта не осталось. Голые обода колёс с проволокой от сгоревших шин, заячья губа полуоткрытого капота, задравшегося от ударов пуль, насквозь пробитая, изрешечённая кабина – в несколько стволов расстреливали, в упор, – как водила с этим, со вторым, выжили, вообще непонятно. Кровь одного из них осталась на подножке, присохла к железу.

Артём накинул сцепку, махнул психологу рукой и залез на броню. Серёга тронулся, АРС скрипнул, дёрнулся и, стеная всем своим покорёженным, обгоревшим железом, потащился вслед за ними домой.

Для них война на сегодня кончилась. Они уходили.

А за АРСом через реку всё так же летели трассёра, и вэвэшники всё так же валялись в своих канавах, а Алхан-Кала кипела от разрывов. И всё так же шёл дождь.

Миномёт болтался за бортом шишиги, мягко подпрыгивая на кочках. Слепой, зачехлённый глаз его ствола пялился в небо. В бельмо чехла хотелось плюнуть.

Артём сидел на низенькой скамеечке шишиги, курил, упёршись одной ногой в борт. Ни о чём не думал. Всё происходящее вокруг – туманное сырое утро, морось, поле – всё то же чёртово поле, день за днём одно и то же, колея – всё та же, трасса, Алхан-Юрт – протекало мимо сознания, не задерживаясь в нём.

Он снова ехал в Алхан-Юрт, на этот раз с миномётной батареей. Две шишиги с двумя расчётами «васильков» шли на огневую поддержку к пехоте, к семёрке, туда, где вчера днём они вышли из боя и где они с Игорем пили зелёную воду с мальками, а потом ржали, вспоминая про день рождения.

Опять поворот с трассы, лужа, бытовка Коробка, сам Коробок – голый по пояс, он бреется перед обломком зеркала, установленного на вкопанной в землю деревяшке, коттедж ПТВ. Васи не видать, а жаль, поздороваться бы. Может, штаны бы успел забрать – до сих пор не нашёл их, штанов-то.

Доехав до передовых позиций семёрки, машины остановились. Миномётчики высыпались из кузовов и, как муравьи облепив станины, начали расчехлять, отцеплять и устанавливать миномёты. Всё это они делали так быстро, резво, без команды, что Артём подивился – такой слаженности ему видеть ещё не приходилось. Да, неплохо их натаскал командир батареи. Артём даже ещё не успел бычок выкинуть, высасывая из него последний никотин, а миномётчики уже полдела сделали.

Через несколько секунд от них последовали доклады. Комбат минометки, сухой жилистый мужик с длинным и скуластым рубленым лицом, нервный, шустрый, сильный и жёсткий, всегда уверенный в своей правоте, убивавший легко и вроде даже с радостью, стоял около шишиги и рассматривал Алхан-Калу в бинокль. Позвал Артёма:

– Давай, связь, доложи комбату, что я к стрельбе готов. И уточни координаты. Сейчас мы этим козлам вмандячим по полной.

Артём вызвал «Пионера».

– «Пионер», я «Плита», приём! К стрельбе готов. Уточни координаты, приём.

– «Плита», я «Пионер». Стрельбу отставить. Повторяю: стрельбу отставить, возвращайтесь домой.

– Не понял тебя, повтори. Как – отставить?

– «Плита», «Плита», стрельбу отставить, сворачивайтесь.

Артём снял наушники, ничего не понимая, посмотрел на комбата минометки.

– Мы чего, ждём чего-то, товарищ капитан?

– Чего ждём?

– Приказано всё отставить. Возвращаемся домой.

– Как – домой? Ты не понял. Передай, что я прибыл на место, готов к стрельбе. Спроси, куда мне стрелять, координаты те же или новые данные?

Солдаты стояли вокруг, слушали их разговор, курили, выжидающе глядя на Артёма. Он знал, они обожали стрелять. Они чаще всех выезжали «на войну» – на усиление к другим частям – и, возвращаясь, были возбуждены, говорливы. Их минометка была как бы отдельным подразделением. Пока батальон кис в землянках во втором эшелоне, умирая со скуки, они мотались по всей Чечне, воевали, делали дело, стреляли по врагу и любили эту работу. И кичились этим. Они были вроде как сами по себе, чужие в этом батальоне, жили своей жизнью. Это было настоящее боеготовное подразделение, с жёсткой уставной дедовщиной, ни о чём не думающее, выполняющее приказы безоговорочно, видящее в своём комбате бога и полностью доверяя ему. И он им тоже полностью доверял. Он суетился, находил им жратву, устраивал бани и в конце концов сумел своим авторитетом построить в батарее армию, какой он её видел, и не пускал в батарею ни одного начальника, кроме себя, как хороших собак, приучив солдат слушаться только своих команд.

Вот и сейчас они ждали от комбата команды, не понимая, в чём задержка.

И комбат тоже ждал команды от Артёма и тоже не понимал, в чём задержка.

Артём снова вызвал «Пионера». И снова в ответ прозвучало «отставить». Артём посмотрел на комбата минометки, пожал плечами:

– Отставить.

– Я чего ему, мальчик, что ли, туда-сюда меня гонять, – комбат минометки взъелся, – то стреляй, то не стреляй!

Он вдруг замолчал, повернулся к солдатам. Лицо его потяжелело:

– Наводи! По старым координатам.

Солдаты разбежались по позициям, закрутили рукоятки наводки.

– Первый расчёт готов!

– Второй расчёт готов!

Комбат ничего не ответил. Он припал к биноклю, молча смотрел на Алхан-Калу, словно пытался различить там чехов.

С семёрки, из окопов, вылез пехотный лейтенант, подошёл к ним, стал рядом с комбатом. Тот не обернулся. Лейтенант поправил автомат, некоторое время постоял молча, тоже глядя на Алхан-Калу, потом спросил:

– Что, стрелять будете?

– Не знаю. Хочу вмандячить пару раз.

– Там наши. – Пехотный лейтенант кивнул на лесок и дальше, туда, где было болото.

– Где? – Комбат оторвался от бинокля, вопрошающе глянул на него.

– Да вон там, где лесок. Там болото дальше, там наш взвод стоит.

– Во, блин! А мне туда стрелять приказано. А дальше что, не знаешь?

– Не знаю. В Алхан-Кале чехи. А там вроде тихо пока.

– Ясно… Ну, до Алхан-Калы далековато, не добьёт. У меня всё-таки не саушки. Ясно. – Комбат повернулся к расчётам, произнёс спокойным, остывшим голосом, уже без раздражения: – Отставить! Сворачиваемся.

Пока расчёты, недовольно ворча, зачехляли «васильки» и цепляли их к шишигам, комбат с пехотным лейтенантом закурили, разговорились. Артём тоже подошёл к ним, прикурил у взводного, стал рядышком. Потёк ленивый солдатский трёп.

– А чего тут вчера было-то? – Комбат минометки сквозь струю дыма с прищуром посмотрел на взводного. – Говорят, тут комбат вчера отоварился. Не знаешь?

– Да, он хреначился тут. На чехов нарвался. Ездил как раз вот на это болото, его и обстреляли.

– А чего он туда потащился?

– А хрен его знает.

– Он нас менял, – сказал Артём, – мы с Ситниковым там с девяткой стояли, а он смену привёл.

– Ну и чего было-то? Расскажи. – Миномётчик заинтересованно глянул на Артёма.

– Да чего… Постреляли немного и разъехались. Их разведка из села шла, на нас наткнулась. Сначала снайпер обстрелял, потом из миномётов несколько раз вмазали.

– Убило кого-нибудь?

– Нет.

– Местных только, – сказал пехотный лейтенант. – Сегодня из села приходили, просили не стрелять, они их хоронить собирались. Восьмилетнюю девочку и старика. Как комбат хреначиться начал, они в подвал прятаться полезли, да не успели. Из КПВТ их завалили, – лейтенант, затягиваясь «Примой», рассказывал об этом спокойно, как о том, что яичница на завтрак подгорела, – снаряд пробил стену дома и разорвался внутри. Девочку сразу убило, а старик в больнице умер. В Назрань его возили.

Артём молча смотрел на взводного, не отрывая глаз от его спокойного лица.

Щекам вдруг стало жарко.

Он вспомнил тот бой. Как пехота залегла на полянке за насыпью. И как из села вылетели две очереди и умолкли. И как он заорал: «Вон он, сука, в этом окне!», хотя не был уверен, что там кто-то есть. Но лежать под огнём просто так было слишком страшно и слишком страшно было подниматься с земли и ждать выстрелов из села. И он заорал.

В том окне никого не было, это стало ясно после первых очередей. Чехи куснули и отскочили. Но комбат всё же приказал бэтэрам расстрелять село. Потому что боялся и хотел купить свою жизнь жизнями других. И они охотно выполнили этот приказ. Потому что тоже боялись.

Но если бы Артём не заорал: «Вот он!», комбат приказал бы расстрелять село на минуту позже, и девочка с дедом успели бы спрятаться в подвал.

Чёрт… Только этого не хватало…

Вчера он убил ребёнка.

От этого Артёму стало плохо.

И ведь ничего не сделаешь, никуда не пойдёшь, ни у кого не попросишь прощения. Он убил, и это всё, необратимо. Это – худшее, что может быть в жизни. Это даже хуже, чем потерять любимую женщину. Там ещё можно как-то извернуться, поднапрячься кишками, что-то решить, уладить, упросить, завоевать….

Здесь – всё.

Теперь всю жизнь он будет убийцей ребёнка. И будет жить с этим. Есть, пить, растить детей, радоваться, смеяться, грустить, болеть, любить. И…

И целовать Ольгу. Прикасаться к ней, чистому, светлому созданию, вот этими вот руками, которыми убил. Трогать её лицо, глаза, губы, её грудь, такую нежную и беззащитную. И оставлять на её прозрачной коже смерть, жирные сальные куски убийства. Руки, руки, чёртовы руки! Отрезать их надо. Отрезать, выкинуть к чёрту. Теперь не очиститься никогда.

Артём засунул руки между колен и начал тереть их об штанины. Он понимал, что это психоз, сумасшествие, но ничего не мог с этим поделать. Ему казалось, что руки стали липкими, как после еды в грязном кафе в жару, на них налипло убийство, самое паскудное убийство, и оно никак не оттиралось.

Он не заметил, как приехал в батальон, как вошёл в палатку, сел около печки. Он очухался, только когда Олег протянул ему котелок с кашей:

– На, ешь, мы тебе оставили.

– Спасибо. – Артём взял котелок, начал отрешённо закидывать кашу внутрь себя. Потом остановился. – Помнишь, Олег, вчера нас чехи долбанули под Алхан-Юртом. Знаешь… Оказывается, мы в том бою убили девочку. Восьмилетнюю девочку и старика…

– Бывает. Не думай об этом. Это пройдёт. Если каждый раз будешь изводить себя, свихнёшься. Мало, что ли, тут убивают. И они нас, и мы их. И я убивал. Война, блин, своя-то жизнь ни черта не стоит, не то что чужая… Не думай об этом. По крайней мере до дома. Сейчас ты недалеко от неё ушёл. Она мёртвая, ты живой, а гниёте вы в одной земле – она внутри, а ты снаружи. И разницы между вами, может, один только день.

Да. Один только день. Или ночь.

Он поставил звякнувший ложкой котелок на пол и молча вышел из палатки, аккуратно задвинув за собой полог.

Ночь была на удивление ясная. Крупные звёзды ярко светили в небе, мерцали. Вселенная опустилась на поле и обняла солдат, спящих своих детей, – вечность благосклонна к воинам.

Завтра будет холодно.

Артём вспомнил вчерашний бой, убийство, девочку. Представил, как она с дедушкой полезла в подпол, когда началась стрельба. В доме сумрачно. Дед открыл крышку погреба и протянул ей руку, собираясь опустить её вниз. И тут в дом ворвался смерч. Стену пробило, разметав кирпичи, рёв и вспышки, и их крики, и снаряды рвутся внутри. Её убило сразу, снаряд ткнулся ей в живот, она качнулась вперёд, ему навстречу, а из спины вырвало маленькие кишочки и разбросало по стенам. Голова её дёрнулась и запрокинулась на тощей шейке. Глаза не закрылись, и из-под век виднелись мёртвые зрачки. А деда ранило. И он ползал в её крови, и тряс мёртвое тельце, и выл, и проклинал русских. И умер в Назрани.

Ты прости меня Бога ради, прости. Не хотел я.

Он снял автомат с предохранителя, передёрнул затвор и вставил ствол в рот.

…Дождь кончился.

Утром они покидали это поле.

Ночью подморозило, пошёл снег, и всё вокруг сразу стало белым, чистым, покрылось огромными кристаллами инея. Чечня поседела за эту ночь.

Огромная километровая колонна полка выстроилась на трассе. Артём сидел не шевелясь, засунув руки в рукава и намотав ремень автомата на запястье. Он уже замёрз, мокрая форма заледенела, стала ломкой, хрусткой и примерзала к броне, а пути предстояло ещё часа четыре – такой колонной они будут идти долго.

Их связной бэтэр стоял как раз напротив того самого поворота на болото.

Из-за поворота потихоньку вытягивались на трассу машины семёрки. Артём заметил Мишкин бэтэр. На броне, со всех сторон обложенный ПТУРами, сидел Василий. Артём махнул ему, криво, невесело улыбнулся. Вася замахал в ответ.

В Алхан-Кале было тихо, бой прекратился ещё ночью. Чехов, видимо, добили. Хотя никаких новостей они об этом не слышали. Они вообще не слышали никаких новостей и, что происходило с их полком, с ними самими, узнавали только по радио. Но раз они снимаются, значит, здесь всё закончилось. Может, даже Басаева шлёпнули.

Колонна тронулась.

Они шли дальше, в сторону Грозного. Взводный говорил, что стоять будут вроде напротив крестообразной больницы. Той самой, которая в «Чистилище». И, видимо, брать её придётся тоже им.

Да и хрен с ней.

Пошли они все к чёрту!

А поле это ему не забыть никогда. Умер он здесь. Человек в нём умер, скончался вместе с надеждой в Назрани. И родился солдат. Хороший солдат – пустой и бездумный, с холодом внутри и ненавистью на весь мир. Без прошлого и будущего.

Но сожаления это не вызывало. Лишь опустошение и злобу.

Пошли все к чёрту.

Главное – выжить. И ни о чём не думать. А что там будет впереди, один Бог знает.

Пошли все к чёрту.

А впереди, Артём ещё не знал этого, был Грозный, и штурм, и крестообразная больница, и горы, и Шаро-Аргун, и смерть Игоря, и ещё шестьдесят восемь погибших, и осунувшийся, за одну ночь поредевший вдвое, мёртвый батальон с чёрными лицами, и Яковлев, найденный в том страшном подвале, и ненависть, и сумасшествие, и эта чёртова сопка…

И было ещё четыре месяца войны.

Артём сдержал

своё обещание. За всю войну он вспомнил о девочке только один раз. Там, в горах,

когда на минном поле подорвался пацанёнок, тоже лет восьми, и они везли его на

бэтэре к вертушке. Разорванную ногу, неестественно белевшую бинтами на фоне

чёрной Чечни, Артём положил на колени, придерживая на кочках, а голова

пацанёнка, потерявшего к тому времени сознание, гулко стучала о броню –

бум-бум, бум-бум…

This text was formated to HTML using ClearTXT program. download it free at http://www.gribuser.ru/