Алиса в Стране Идей. Как жить?

Глава 4. Слово берет Фея Возражения

– Перед тем как мы отправимся, я должна предупредить тебя еще об одном. Начнем мы с самых древних времен, когда философия и жизнь идей только зарождались. Чтобы тебе было понятнее, разумеется, но еще и потому, что спустя тысячелетия те идеи никуда не исчезли. И сегодня они по-прежнему живы: их перенимают, о них спорят.

Эти основополагающие идеи развивались в мире, где все менялось крайне медленно. В античной Греции, Риме, еврейских царствах, Древней Индии или Древнем Китае все жили так же, как их родители, и рассчитывали, что дети их продолжат жить так же. Конечно, эволюция шла – особенно в транспорте, земледелии, орудиях труда, торговле, – но очень постепенно, так что это не замечалось. Казалось, мир неизменен. Порой кому-то приходили новые идеи, но никто не воображал, что из-за этого все завтра станет другим. Истина, подобно звездам, оставалась там же, где всегда. Ну или почти.

Словом, всему удивляйся, но ничего не бойся! Тебе встретятся совершенно непривычные города, языки, уклад жизни. А также противоречащие друг другу представления об истине, о том, как люди должны жить, организовывать власть, и даже о смерти. Ты столкнешься с философскими, религиозными, духовными идеями, которые не сочетаются друг с другом. Поговоришь с известными философами, которые спорят между собой.

Но не падай духом от первого же противоречия! Запасись терпением. С нашей помощью – моей, Мышек и Кенгуру, – уверена, ты проложишь себе дорогу среди этих миров.

Ну, хватит болтать, пора нам сменить обстановку. Курс на Афины, пятый век до нашей эры.

Глава 5. На рынке, с Сократом

Не улочки, а лабиринт! Еще ни разу Алисе не приходилось столько сворачивать, чтобы куда-то дойти. Ниже Акрополя, в тени колоннады Парфенона, Афины – сплошное нагромождение домов, садиков, цистерн и товаров, ждущих покупателей. Между зданиями порой такой узкий проход, что широкоформатная Фея Возражения едва протискивает бедра. Она непременно хочет лично представить Алису Сократу.

– Дело принципа! – говорит она зычно. – Начинать надо с начала. А видишь ли, Алиса, начало – это он!

– Начало чего?

– Философии.

– До Сократа не было философов?

– Трудно сказать. Если я скажу, что не было и он – первый, то придется мне возражать самой себе!

– В каком смысле?

– Многие поколения греческих мыслителей, до Сократа, пытались объяснить мир иначе, чем через мифы и силу богов. Их звали Пифагор, Фалес…

– Как теоремы?

– Да, теоремы потому и носят их имена, что они их сформулировали. Они стремились найти логическое объяснение существования Земли, животных, людей и того, как все работает вместе, называя это единство “космосом”. Другие мыслители, до Сократа, тоже трудились над таким объяснением. Например, Гераклит, Эмпедокл, Парменид. В ответах они расходятся, но разделяют общую цель: выстроить прочное знание о действительности, опираясь исключительно на логику и мышление и не доверяя привычным верованиям.

– Короче говоря, ученые…

– Отлично подмечено, Алиса! Точнее, ученые лишь отчасти, потому что для них еще нет разграничения между учеными, философами, мудрецами и пророками. Первых мыслителей невозможно отделить от носителей познаний и мудрости. На их языке, древнегреческом, слово “софос” означает одновременно и “ученый”, и “мудрец”. Тот, кому ведомы истинные знания, нравственно преображается ими и потому может преображать других и верно действовать в ответ на события вокруг.

– Тогда, если я правильно поняла, они что-то вроде гуру.

– В чем-то – да. Эти мыслители одновременно поэты и математики, физики и прорицатели, моралисты и врачи, дипломаты и знахари. К примеру, легенды приписывают им умение общаться с животными, как Пифагору, составившему теорему о треугольниках, или исцелять пением, как Эмпедоклу. Они специалисты во всем – от медицины до политики, от управления людьми до законов природы. Часто ученикам они предписывали строгие правила жизни. Например, ученикам Пифагора, чтобы быть допущенными в его кружок, запрещалось есть мясо, нужно было одеваться просто и год провести в молчании.

– Похоже на секту! Они были веганами?

– Пифагор был. А насчет секты – не совсем. Такие существовавшие до Сократа школы – это сообщества людей, разделяющих схожие идеи и образ жизни.

– И что меняется с приходом Сократа?

– Далеко не все – связь между идеями и определенным образом жизни сохранилась. Но представление о “мудрецах-ученых” преображается радикально. И постепенно отходит.

– Как это?

– Раньше были “мудрецы”, то есть те, у кого есть ответы. А благодаря Сократу остаются лишь “искатели мудрости”. У мудрецов есть особые силы, проистекающие из их знаний: они владеют истиной. А искатели мудрости лишь стремятся к истине. Это и означает слово “фило-софос”: любители мудрости, те, кого к ней тянет и кто ее ищет как раз потому, что не владеет ей и не уверен, что поиски увенчаются успехом. У мудрецов – знания. У философов – неведение. Вот в чем новый подход, который выдумал Сократ, – сперва вскрыть неведение, чтобы начать искать истину, подвести к осознанию, что мы ничего не знаем, чтобы начать думать.

– И как ему такое пришло в голову?

– Он расскажет тебе сам. Мы на месте.

На углу Фея толкает пышным станом торгующего луком крестьянина, потом едва не врезается в груженного оливками осла, который чудом не валится под тяжестью ноши. Алиса спотыкается о камень. Прохожие глядят на них как-то странно. Наконец обе выходят на небольшую площадь, где разместился рынок. Здесь продают шерстяные плащи, ковры из овечьих шкур, глиняные лампы на масле, овощи и фрукты. Плоховато одетый мужчина с проседью, улыбаясь, внимательно обходит все прилавки.

– Сколько всего мне ненужного! – шепчет он под конец.

Алиса удивлена. Приятно удивлена. Вот взрослый человек – и не одержим потреблением! Хотя этот рыночек совсем не выставка ненужной ерунды, бесполезных новинок и дурацких изобретений. Дело в том, шепчет Фея, что Сократа интересует лишь самое необходимое. Чтобы не мерзнуть, ему хватает старого плаща, а кожаные сандалии он носит круглый год, даже в снег. Но важнее всего для него – идеи. Потому что от них зависит жизнь: хорошей она будет или плохой.

Ее предупредили: Сократ не красавец. Хуже того, он откровенно уродлив. Низенький, сутулый, голова огромная, глаза круглые и выпученные, нос пятачком, зубы серые. “Ну, может, у него красивый внутренний мир”, – думает Алиса.

– Так это ты – та юная девушка, о которой мне говорили? – спрашивает Сократ.

– Выходит, вы знаете, что я здесь. А мне сказали, вы утверждаете, будто ничего не знаете. Но хотя бы это вам известно!

– Пытаешься подловить меня? Конечно, это я знаю, как знаю и людскую речь или как нужно ходить, дышать. А еще я знаю, как тесать из камня – это мое первое ремесло – и как держать копье с щитом, потому что мне довелось воевать. Прибавлю, что знаю также, как разжечь огонь, ощипать петуха, сварить чесночную похлебку и много чего еще! Но не об этом я говорю, когда заявляю, что знаю лишь то, что ничего не знаю.

– Пожалуйста, объясните!

– Я очень удивился, когда Дельфийский оракул не так давно объявил меня самым мудрым!

Кенгуру сует Алисе под нос карточку:

Жрица храма Аполлона в Дельфах, которую называют Пифией, отвечает на вопросы паломников – и часто так, что понять ее сложно. Считалось, что ее ответы вдохновлены самим богом. На вопрос “Кто мудрейший из людей?” она якобы ответила: “Сократ”.

– Такие слова в мой адрес, – продолжает Сократ, – притом что я нигде не учился и не посещал великих наставников, больше походили на шутку. Тогда я пошел к людям, славящимся ученостью, которые якобы владели знанием, и стал задавать им вопросы – такая у меня привычка. И был поражен…

– Чем?

– Тем, что они, оказывается, вовсе не знают того, о чем утверждают, что знают. Например, разговорившись с Лахесом, видным полководцем, я обнаружил, что он не знает, что такое храбрость. Он говорил, что храбрость в том, чтобы не иметь страха. Однако когда мы чего-то боимся, но превозмогаем страх, разве это не храбрость? Так я его и спросил. И ему пришлось признать свою неправоту. Он воображал, будто знает, но на самом деле не понимал, в чем идея храбрости.

Я мог бы привести тебе уйму примеров. Расспрашивая Гиппия, известного оратора, который хвастался, что знает все и может говорить обо всем, я пришел к тому же итогу. Я спросил у него, знает ли он, что такое красота. Он ответил: да, разумеется, и стал перечислять то, что считает красивым: красивая ваза, красивая лошадь, красивая девушка… Но при всем этом он был решительно не в состоянии определить идею красоты, хотя без нее никак не мог бы узнать, что включать в свой перечень, а что нет! Понимаешь? Чтобы назвать что-то красивым или некрасивым, у тебя уже должна быть идея красоты, которую ты можешь определить! А этот хвастун не смог определить свою.

– Подозреваю, он был недоволен.

– Он был в ярости, как и все, кому я показываю, что они на самом деле не знают того, что им казалось известным. Хотя будь они чуть прозорливее, они бы меня благодарили! Я избавляю их от заблуждения, освобождаю от ложного знания и даю возможность начать поиски той истинной идеи, которой им не хватает.

Молчавшая до сих пор Фея Возражения перебивает:

– Расспросами ты выбиваешь их из колеи! Они выкладывают перед тобой свои знания, а из-за твоих вопросов вдруг раз – замечают, что все рассыпалось. И чувствуют себя посмешищем. Ничего удивительного, что они на тебя злятся!

– Ты, Фея, права, – отвечает Сократ. – Я вижу их гнев и понимаю его. Однако раздражение это, на мой взгляд, преходящее. Знаешь, как прозвали меня некоторые?

– Скажи!

– Скат, как та морская рыба…

– Которая парализует тех, к кому прикоснется?

– Именно! Так что твое возражение, Фея, меня не удивляет. Мои вопросы часто парализуют. Но я настаиваю, что это оцепенение – не главное. Куда важнее, что те, с кем я говорю, освобождаются от ложных знаний. А нет ничего хуже ложных знаний.

– Это почему? – беспокоится Алиса.

Сократ присаживается на край колодца. Алиса тоже. Фея предпочитает стоять, привалившись к стене. Прохожих стало меньше – вечереет. Сократ же никуда не спешит. Его огромные глаза глядят на Алису ласково.

– Я отвечу на твой вопрос, милая чужестранка. Или, скорее, ты сама на него ответишь с моей помощью. Так уж я привык. Ты ведь меня спросила, почему ложные знания – хуже всего?

– Да.

– Когда ты знаешь, который час, ты спрашиваешь время?

– Разумеется, нет!

– Когда тебе точно известно, который час, ты можешь прийти вовремя – не слишком заранее, но и не опоздав, так?

– Именно.

– А если ты ошибешься, если в голове у тебя будет одно время, а на самом деле другое, что тогда будет?

– Ничего не выйдет, я приду или позже, или раньше.

– Но если ты не догадываешься, что время сейчас совсем не то, какое ты думаешь, будешь ли ты доискиваться, который час?

– Нет, конечно!

– Ну вот! Ты сама себе и ответила. Ты думаешь, что знаешь точное время, и оттого не пытаешься его узнать. Но если то, что ты считаешь верным, на самом деле заблуждение, все идет не так. А раз ты не знаешь, что ошибаешься, то не можешь и исправить ошибку. Вот почему ложные знания так ужасны!

Алиса думает молча. Она хочет убедиться, что все поняла верно.

– Ложные знания – это как тюремные стены? – говорит она чуть погодя.

– Именно, – отвечает Сократ, – и хуже всего, что мы даже не в курсе, что эта тюрьма существует.

Алиса зажмуривается, вдыхает глубоко, сосредоточивается, крепко сцепив руки. Такое чувство, будто внутри головы все с жуткой скоростью крутится, как барабан стиральной машины в режиме отжима.

– Получается, господин Сократ, ваша работа в том, чтобы разрушать невидимые тюрьмы?

– Пес меня за ногу! Да ты, юница, говоришь под стать богине! Да, образ хороший. Как только ложные знания падут, мы оказываемся в неведении, но на сей раз зная, что не знаем, – в этом вся разница. Ручаюсь, ты уже поняла, в чем она…

– Н-ну, в том, что… погодите… зная, что мы не знаем, мы отправляемся это искать?

– Прекрасно! Знать, что не знаешь, – это первоочередное условие. А про второе условие догадалась?

– Нет, пока что нет.

– Не менее важно проверять идеи, одну за другой. Смотреть, хорошо ли они сложены, все ли на месте.

– И как это делается?

– Моя мать была повитухой, она помогала при родах. Я обычно говорю, что занимаюсь тем же ремеслом. Она помогала извлечь новорожденных из чрева рожениц, а я – извлечь идеи из голов моих собеседников.

Кто-то задышал Алисе в ухо, и послышался шепот:

– Это и называют сократовской “майевтикой”. Слово связано с акушерством. Смысл его раскрывается в диалоге под названием “Теэтет”, где Платон изображает беседу Сократа с юным математиком…

– Тихо, Ведока! Я слушаю.

Кенгуру молча убирает карточку и сконфуженно выпрямляется.

– Но в этом сравнении, – продолжает Сократ, – часто забывается важная деталь.

– Какая? Скажите! – спрашивает Алиса в нетерпении.

– Боюсь, тебя это может шокировать. Нравы здесь не такие, как там, откуда ты пришла. Условия жизни суровые, многие младенцы не выживают из-за холода, болезней, лихорадок. После первых месяцев остаются лишь самые крепыши. Дабы убедиться, что новорожденный вынослив, повитухи вроде моей матери подвергают их испытанию. Они берут их за ноги, встряхивают и окунают в холодную воду. Самые хрупкие тут же умирают. Вижу, тебе это кажется жестоким, бесчеловечным. Но у нас другое общество, с другими обычаями…

– Зачем вы рассказываете такую жуть?

– Чтобы показать, что сравнение моего ремесла с ремеслом повитух понимается часто не полностью. Я не довольствуюсь тем, что извлекаю идеи из чужих голов! Я тоже рассматриваю их и испытываю, чтобы понять, крепкие они или слишком слабы и долго не протянут. Я тоже трясу их, переворачиваю с ног на голову. Иначе говоря, подвергаю логическому осмотру и гляжу, состоятельны они или содержат противоречия, из-за которых нежизнеспособны.

– И зачем все это?

– Чтобы жить.

– Жить? Придется вам и это мне объяснить!

– Это нетрудно. Цель в том, чтобы отделить пустую видимость идей от идей содержательных. Но такая проверка должна вестись постоянно, и не только при обнаружении идей, но еще и с каждым принятым решением, с каждым суждением по поводу происходящего. И всякий раз будет решаться судьба идей: прочные они или иллюзорные. Вот почему, проверяя те, по которым живем, мы можем стать лучше.

И снова слышится шепот:

– Сократ сказал, когда его судили: “Жизнь без такого исследования не есть жизнь для человека”[5]. Это высказывание Платон передает в “Апологии Сократа”.

От этой цитаты в голове у Алисы что-то щелкает. “Хочу вытатуировать на руке эти слова, – думает она. – Так я никогда не забуду, что нужно перепроверять каждое решение, каждую пришедшую мне идею, каждое свое действие…”

– Простите, – вновь заговаривает Алиса, – не уверена, что верно вас поняла. Вы сказали – стать лучше. Но лучше в чем?

– Речь не о том, чтобы совершенствоваться в танце, беге, борьбе, арифметике или грамматике, а о том, чтобы стать человечнее, ближе к собственной природе и своему месту в мире. Если жить, лишь следуя желаниям, удовлетворяя любые прихоти, без разбора и размышлений, сделаешься несправедлив. Взгляни на тиранов. Чтобы заполучить власть, они убивают и предают. А когда она уже в их руках, продолжают расправляться с противниками, обогащаться за счет общественных денег, отбирать чужое. Они насилуют, истязают, ссылают налево и направо, и никто не преследует их, потому что полиция и суды у них же в руках. А если бы они думали, то так бы не поступали.

– Почему? Такие злые люди рады подчинять себе других. И размышления ничего не изменят…

– Наоборот! Я убежден, что размышления могут изменить все. Те, кого ты назвала “злыми”, вовсе не демоны, а просто незнающие люди. Как и все, они хотят блага, только ошибаются в том, что это такое, они думают, что благо соответствует их удовольствиям, возвышению над другими, личной власти и наслаждениям. И не знают, что истинное благо – про миропорядок, отношения между людьми и взаимодействие между животными, людьми и богами.

– Вы правда думаете, что они исправятся, если будут больше размышлять?

– Уверен. По простой причине: они хотят счастья, как все люди, а кто несправедлив, не может быть счастлив.

– И тем не менее тираны бывают счастливы! Они могут делать что им вздумается, и никто их не накажет!

– Соглашусь с тобой: убийцы спят в пышных дворцах, палачи живут в роскоши, преступники умирают в собственной постели… Но это лишь одна сторона действительности. Я уверен, что существует и другая, где идеи блага и несправедливости несовместимы. Лишь справедливый может быть счастлив, даже если у него нет ни денег, ни пышных дворцов, потому что дух его в порядке, исправен. А дух несправедливых весь всмятку, его пучит, в нем беспорядок и смута. По этой причине я утверждаю, что лучше быть жертвой, чем палачом…

– Но это же безумие! Быть жертвой – уж точно не лучше!

– А вот и нет. И любой последовательный разбор, руководимый разумом, приведет к такому заключению.

– Было бы здорово узнать поподробнее…

– Если оставаться в мире фактов, вещей и тел, то действительно можно видеть, что победа за палачом. Жертва получает удары, корчится от боли и в конце концов умирает. В плоскости фактов она проиграла. Выиграл палач, который не ранен, не убит и возвращается домой, к своей беспечной жизни. Но есть у действительности и другая плоскость – идей справедливости и блага. И на этом, ценностном уровне, палач проиграл безвозвратно: жертва навсегда его превзошла.

Пораженная Алиса не может раскрыть рта. С одной стороны, она предчувствует, что Сократ окажется прав. Да, она не спорит, жертвы достойнее, человечнее, их чтят, тогда как палачи безжалостны, бесчеловечны, презираемы. И все же говорить, что победа за жертвами, что их участь предпочтительнее и лучше быть среди них, – этого принять Алиса не может. Она чувствует правдивость этих слов, но подписаться под ними не готова.

Она уже собирается расспрашивать дальше, но Сократ исчез! Растворился, улетел, испарился – мгновенно, как лопается мыльный пузырь. На краю колодца ни следа от сгорбленного седоватого человечка! Все вокруг на своих местах. Улочки, рынок, прохожие, Кенгуру – все здесь. А Сократа нет. Алиса потрясена.

– Я убрала его подальше, а то сколько можно, – ворчит Фея Возражения. – Когда долго его слушаешь, начинает затягивать и потом уже никак из головы не выкинешь.

– Но… зачем выкидывать, если он говорит правду?

– Правда-истина – скукатистина! – запевает Безумная Мышь. – Всегда одно и то же, надоело до смерти.

– Ага, – замечает Алиса, – и вы, Мышки, здесь?

– А мы все время тут были, просто снова уменьшились, и ты нас даже не заметила.

– И все-таки, – возвращается Алиса к Фее, – мне кажется, напрасно вы так! Я с удовольствием и дальше беседовала бы с Сократом. Он говорит интересные вещи.

– Никто тебе не мешает продолжать.

– Как? Читая его труды?

Кенгуру скромно покашливает, прочищая горло, и как можно ненавязчивее заговаривает:

– С этим трудность. Сократ ничего не написал. Он лишь говорил, расспрашивал, вел диалоги. И не оставил никаких трудов – ни книги, ни единого текста.

– Но откуда тогда мы знаем, что он говорил? – спрашивает Алиса.

– От тех, кто писал о его подходе, – от его учеников вроде Ксенофонта, следивших за разговорами, и от слушавших их свидетелей. Главный из них – Платон. В двадцать лет он повстречал Сократа, и это изменило всю его жизнь. Вместо того чтобы идти в полководцы или государственные деятели, как было написано ему на роду, так как он принадлежал к знатнейшей афинской семье, этот молодой аристократ становится философом и писателем. И делает своего наставника Сократа персонажем многочисленных диалогов, которые пишет в форме пьес.

– Хочу их прочесть! – восклицает Алиса с любопытством.

– Очень советую! – кивает Кенгуру. – Возможно, нет ничего более забавного, умного и ободряющего, чем диалоги Платона. Они – настоящий праздник, слово Кенгуру! Как спектакль с целой галереей героев, шутками, трагическими сценами, любовными линиями, научными комментариями, вспышками гнева, поэзией… Просто гениально! Впрочем, в том и беда.

– О чем ты, мой Кенгуру?

– Платон был гением, и на него сложно полагаться в том, что Сократ говорил на самом деле. Он сделал наставника главным героем своих диалогов, но художественно переработал. Поскольку всю свою жизнь Платон писал и размышлял, в конце концов он превратил Сократа в героя, излагающего идеи… Платона! Вообще говоря, Сократ уже много веков остается загадкой.

– Почему он ничего не написал?

– Трудно сказать наверняка. Вероятнее всего, он верил лишь в живой диалог, в духовное взаимодействие. А тексты не отвечают тем, кто их спрашивает, и не могут приспособиться под собеседника, как при живом общении. И все же Сократ изменил мышление людей, хотя и не брался за перо. Вообще-то он не единственный, кто преобразил мир только разговорами. В одну с Сократом эпоху в Азии жил тот, кого называют Буддой. Он тоже никогда ничего не писал. Но слова его изменили историю значительной части человечества. Чуть позже Иисус точно так же не оставит никаких текстов, он только говорил. Сократ, Будда и Иисус изменили ход истории, не написав ни строчки. А когда они умерли, их идеи распространяли уже ученики.

– Как умер Сократ?

– Спроси у Феи, – говорит Кенгуру, – вижу, ей не терпится.

Фея стала краснее своего платья. Похоже, она сейчас вскипит.

– Вы злитесь? – спрашивает Алиса.

– Этот Кенгуру очень мил и полезен, вот только думает, что все нужно пояснять, сверять, комментировать. Он смотрит на мир сквозь библиотечные полки. А жизнь не из одних книг состоит! Идеи живут на улицах, в разговорах, в спектаклях, на политических собраниях, в судах… всюду, где есть место дискуссиям и страстям!

– Я вам верю, – говорит Алиса примирительно, – но скажите, как умер Сократ?

– Пойдем! Сама все увидишь.

Я только что слышала это от Сократа. И хочу сразу записать, потому что фраза меня поразила. В ней слышится что-то, что сидит во мне, сильное и хрупкое одновременно. Механическое, бездумное существование, без попытки себя понять – это бред. Одно и то же: дышишь, ешь, спишь, просыпаешься и по новой… не задумываясь, не глядя на то, что делаешь, не пытаясь выяснить, какой во всем этом смысл.

Такая жизнь – не жизнь. Я имею в виду, не настоящая, человеческая жизнь. Это жизнь овоща, все равно что кома. В некоторых больницах людей неделями, месяцами, годами поддерживают в живых, хотя они ничего не осознают. Они едят и дышат через трубки и все время спят, но без снов, без мыслей, не в состоянии ничего “исследовать”.

Я не против того, что делают врачи! Я лишь хочу сказать, что если мы постоянно существуем так и не можем размышлять над тем, что с нами происходит, то мы не живем. Жить – значит начать смотреть на свои поступки, на то, как поступают с нами и как мы хотим поступать.

“Исследуй-ка еще, что значит «исследовать»!” – шепнула мне Безумная Мышь. Я поняла не сразу. Думала, она шутит, но нет, не тут-то было, хитро. Потому что “жизнь без исследования” в сократовской фразе – это явно не только про “созерцание” или “внимание” к жизни. Здесь речь про то, чтобы активно оценивать, допрашивать свою жизнь с целью ее улучшить.

Когда я сказала это Фее, она согласилась: такое исследование не ограничивается описанием. Мы исследуем то, что видим, стараясь понять, выявить, что так, а что не так, и изменить что нужно.

“И так без конца!” – прибавила Умная Мышь. Об этом я не подумала. Но все верно, исследование должно вестись безостановочно. Иначе – назад, в овощную жизнь… Никак не приду в себя.

Глава 6. Сократ на суде

Вдруг Алису подхватывает ураган. Все вокруг взвихряется. Еще миг – и она уже сидит под открытым небом на идущих кругами каменных ступенях, среди нескольких сотен людей. И не понимает, почему голову ей покрывает капюшон просторного плаща.

– Не показывай лицо, тебя не должны заметить, – шепчет ей на ухо Фея. – Женщинам запрещено здесь находиться. У афинян в собрании граждан участвуют только мужчины.

Алиса уже хочет спросить, как Фея планирует скрываться сама, но понимает, что та стала невидимой. Она сидит рядом с Алисой, но никто ее не замечает. Удобно быть Феей.

– Мы на суде над Сократом, – шепчет она. – Молчи, наблюдай и слушай.

Людей много, но никто не шумит. Лица у большинства серьезные, напряженные, как, например, у того кряжистого мужчины рядом с Алисой, который ест оливки, недобро улыбаясь. До нее доносится шепот:

– Наконец-то разберемся с этим юродивым. Сколько он уже сидит у нас на ушах со своими бреднями…

Алиса замечает, что среди собравшихся есть и бедно одетые, и в дорогих тканях. Напротив она видит небольшую группу, расположившуюся отдельно, а в паре шагов от них узнает Сократа, похудевшего, осунувшегося, но выражение лица решительное и спокойное.

– Где мы? – шепчет Алиса, надеясь, что Фея все еще рядом.

– На народном собрании, которое исполняет роль суда. Те трое, кого ты видишь внизу, – обвинители Сократа, такие же, как он, граждане. Они донесли на его метод, объявив его опасным для полиса. По афинским законам если кто-то из граждан выдвигает обвинение, то созывается суд. Собрание, заслушав обвинение и защиту, выносит решение. Сократа преследуют по трем основаниям: за то, что он не чтит богов, которых чтит город, вводит новые божества и развращает юношество. Ни одно из этих обвинений не опирается на его поступки или высказывания. Все это слухи, заблуждения и ложь. Но Сократу грозит смертная казнь. Тсс! Сейчас он скажет речь в свою защиту.

Старик встает и начинает говорить. Голос у него ясный, размеренный, не дрожит. Он предупреждает, что изъясняться будет как привык, без ярких приемов, поскольку сам не адвокат и не искусный оратор. Но не красота речей важна, уточняет он, а истина.

Он в курсе, что уже давно на его счет бытуют разные слухи. Безымянные голоса заставили думать, будто он опасный манипулятор, попирающий законы и традиции, и призывает юношей восставать против своих родителей. Такие наветы преследуют его уже многие годы. Они создали ему дурную славу, да так, что бороться с ними он не мог.

– Хм… – тихо шепчет Кенгуру, – в комедии Аристофана персонаж по имени Сократ призывает юношу не уважать отца. За двадцать лет до сегодняшнего процесса многие афиняне посмотрели постановку по ней. Она называется “Облака” – намек, что люди вроде Сократа витают в облаках…

– Спасибо, дорогой Кенг, но… тсс! Боюсь прослушать! – шепчет в ответ Алиса.

Сократ объясняет, что относится к богам с должным почтением и никогда не пытался сбить юношей с пути. Обвинения не основываются ни на каких фактах. Только на слухах, беспочвенных наговорах без доказательств. И без лица. Кто их распространяет? Все и никто. “Меня вынуждают биться с тенями”, – говорит он.

Истина же в том, напоминает Сократ, что он начал свои похождения, исключительно желая проверить слова Дельфийского оракула. Когда его друг Херефонт задал вопрос, оракул ответил, что мудрейший из людей Афин – это он, Сократ, хотя сам он утверждает, что ничего не знает. Поскольку оракул бога Аполлона солгать не мог, ему и пришлось выяснять, что могли бы значить эти слова.

Так что он отправился расспрашивать людей, известных своей ученостью, пока не обнаружил, что на поверку в головах у них – один ветер.

“Он повторяет то, что мне рассказывал”, – думает Алиса.

– В конечном счете оказалось, что никто ничего не знает! – продолжает Сократ. – Все человеческие знания – одна видимость, иллюзия, пустое подобие знаний. И если я знаю больше всех, то лишь потому, что знаю о своем невежестве.

Алиса поражена. Простотой и достоинством этого упорного, честного старца, но не только. Ее также потрясает открытие, которое его объяснения высвечивают. Как же так? Выходит, все знания, чтимые и изучаемые науки, дисциплины – пустое место? Миражи? Сотрясание воздуха? Картинки-обманки? И единственное, что стоит знать, – это что мы никогда ничего не знаем? От этого все внутри вверх дном.

Какое-то время Алиса ничего не слышит. Ее накрывает прозрение: никто ничего не знает! Такое ей никогда не приходило в голову. Она всегда думала, что однажды наконец узнает, кто мы, как оказались здесь и что должны делать. Она убедила себя, что кто-нибудь ей это объяснит, по-настоящему, окончательно. И вот из-за этого нелепого старичка Сократа она обнаруживает, что человеческое неведение, может статься, неисцелимо.

Это все меняет. Вероятно, истиной нам никогда не овладеть. Искать ее предстоит без конца. У Алисы словно пол уходит из-под ног – хоть она и сидит. Все равно голова идет кругом, и больше нет никакой опоры – хоть для ног, хоть для попы. Еще немного – и она бы не удержалась, возненавидела этого Сократа, который довел ее до таких сомнений. По сути, он разрушает иллюзии. Расчищает место, изгоняя миражи, но почти не дает ответов.

Тем временем Сократ продолжает обращаться к собравшимся:

– Я нажил врагов тем, что говорил правду.

Алиса запоминает эту фразу. Неплохо для татуировки! Чтобы помнить о том, что правда не защищает, а несет свои риски.

Сократ переходит в наступление, и Алиса не верит ушам. Поразительный старик! Он на суде, перед всем народом, на кону его жизнь, большинство сограждан настроены враждебно, а в нем ни капли робости. Он ни за что не извиняется! Хуже того (или лучше), он их подзуживает. Сократ объясняет афинянам, что если они его осудят, то сами поступят предосудительно и навсегда останутся неправыми. Он невиновен. Он не только не сделал ничего плохого, но и всячески старался пробудить жителей полиса, работал на их благо, несмотря на враждебность к себе. Вместо того чтобы его наказывать, им бы следовало его наградить! Вместо смертной казни, изгнания или штрафа они должны бы присудить ему бесплатное довольствие за государственный счет – как герою, гордости Эллады, народному благодетелю!

Звучат несогласные крики, все собрание возмущенно галдит. “Он утрирует, – думает Алиса. – И это обернется против него”. Но Сократ упорствует, заявляет, что не боится умирать, что ему проще отказаться от жизни, чем от собственного мнения. И вообще, смерть – это плохо или хорошо? Кто знает?

Гомон усиливается. Атмосфера напряженная. Определенно, философ даже не пытается привлечь их на свою сторону. Приходит время голосовать.

Сократ приговорен к смерти. У Алисы сжимается сердце, наворачиваются слезы. Но вскоре к слезам примешиваются гнев и протест. “И вот это вот – правосудие? Лучший человек на земле, самый внимательный, самый почтенный, приговорен к смерти как последний преступник?” Она не видит больше ни толпы, ни амфитеатра. Фея сжимает ее в объятиях, пытаясь утешить.

– Что с ним будет? Как думаете, его можно спасти? – спрашивает Алиса.

– Нет, – отвечает Фея, – он умрет. Я расскажу тебе, что будет дальше. Тюрьмы в античных Афинах не похожи на известные тебе тюрьмы. Сбежать из них просто. Друзья Сократа попытаются вывести его оттуда, чтобы он мог уйти в другой полис и жить дальше, вдали от Афин. Это было реально. Но он отказался.

– Но почему?

– Из твердого уважения к законам. Даже если решение несправедливо, оно – законно. Следуя добродетели, Сократ отказывается преступать закон полиса, который его взрастил и защищал. Он не боялся умереть и выбрал стать жертвой несправедливости, а не беглецом-преступником.

– Безумное решение…

– Или образцовое. А может статься, и то и другое сразу – надо тебе поразмыслить об этом…

– Как он умер?

– Тоже образцово. Приговоренные должны выпить яд, цикуту, а он убивает лишь через несколько часов. Сперва отнимаются ноги, потом немеет туловище. Все это время Сократ продолжал вести с учениками беседу. Он утешал их, просил не печалиться и размышлял вместе с ними, пока…

Фея не успевает договорить. Площадь заливает огромный грязевой поток. Он уносит по пути Фею, Мышей, Кенгуру и все вокруг. Включая, разумеется, и Алису, которая думает: неужели на этом все кончится и она утонет в несущих ее волнах? Но уже теряет сознание.