Алиса в Стране Идей. Как жить?

Глава 4. Слово берет Фея Возражения

– Перед тем как мы отправимся, я должна предупредить тебя еще об одном. Начнем мы с самых древних времен, когда философия и жизнь идей только зарождались. Чтобы тебе было понятнее, разумеется, но еще и потому, что спустя тысячелетия те идеи никуда не исчезли. И сегодня они по-прежнему живы: их перенимают, о них спорят.

Эти основополагающие идеи развивались в мире, где все менялось крайне медленно. В античной Греции, Риме, еврейских царствах, Древней Индии или Древнем Китае все жили так же, как их родители, и рассчитывали, что дети их продолжат жить так же. Конечно, эволюция шла – особенно в транспорте, земледелии, орудиях труда, торговле, – но очень постепенно, так что это не замечалось. Казалось, мир неизменен. Порой кому-то приходили новые идеи, но никто не воображал, что из-за этого все завтра станет другим. Истина, подобно звездам, оставалась там же, где всегда. Ну или почти.

Словом, всему удивляйся, но ничего не бойся! Тебе встретятся совершенно непривычные города, языки, уклад жизни. А также противоречащие друг другу представления об истине, о том, как люди должны жить, организовывать власть, и даже о смерти. Ты столкнешься с философскими, религиозными, духовными идеями, которые не сочетаются друг с другом. Поговоришь с известными философами, которые спорят между собой.

Но не падай духом от первого же противоречия! Запасись терпением. С нашей помощью – моей, Мышек и Кенгуру, – уверена, ты проложишь себе дорогу среди этих миров.

Ну, хватит болтать, пора нам сменить обстановку. Курс на Афины, пятый век до нашей эры.

Глава 5. На рынке, с Сократом

Не улочки, а лабиринт! Еще ни разу Алисе не приходилось столько сворачивать, чтобы куда-то дойти. Ниже Акрополя, в тени колоннады Парфенона, Афины – сплошное нагромождение домов, садиков, цистерн и товаров, ждущих покупателей. Между зданиями порой такой узкий проход, что широкоформатная Фея Возражения едва протискивает бедра. Она непременно хочет лично представить Алису Сократу.

– Дело принципа! – говорит она зычно. – Начинать надо с начала. А видишь ли, Алиса, начало – это он!

– Начало чего?

– Философии.

– До Сократа не было философов?

– Трудно сказать. Если я скажу, что не было и он – первый, то придется мне возражать самой себе!

– В каком смысле?

– Многие поколения греческих мыслителей, до Сократа, пытались объяснить мир иначе, чем через мифы и силу богов. Их звали Пифагор, Фалес…

– Как теоремы?

– Да, теоремы потому и носят их имена, что они их сформулировали. Они стремились найти логическое объяснение существования Земли, животных, людей и того, как все работает вместе, называя это единство “космосом”. Другие мыслители, до Сократа, тоже трудились над таким объяснением. Например, Гераклит, Эмпедокл, Парменид. В ответах они расходятся, но разделяют общую цель: выстроить прочное знание о действительности, опираясь исключительно на логику и мышление и не доверяя привычным верованиям.

– Короче говоря, ученые…

– Отлично подмечено, Алиса! Точнее, ученые лишь отчасти, потому что для них еще нет разграничения между учеными, философами, мудрецами и пророками. Первых мыслителей невозможно отделить от носителей познаний и мудрости. На их языке, древнегреческом, слово “софос” означает одновременно и “ученый”, и “мудрец”. Тот, кому ведомы истинные знания, нравственно преображается ими и потому может преображать других и верно действовать в ответ на события вокруг.

– Тогда, если я правильно поняла, они что-то вроде гуру.

– В чем-то – да. Эти мыслители одновременно поэты и математики, физики и прорицатели, моралисты и врачи, дипломаты и знахари. К примеру, легенды приписывают им умение общаться с животными, как Пифагору, составившему теорему о треугольниках, или исцелять пением, как Эмпедоклу. Они специалисты во всем – от медицины до политики, от управления людьми до законов природы. Часто ученикам они предписывали строгие правила жизни. Например, ученикам Пифагора, чтобы быть допущенными в его кружок, запрещалось есть мясо, нужно было одеваться просто и год провести в молчании.

– Похоже на секту! Они были веганами?

– Пифагор был. А насчет секты – не совсем. Такие существовавшие до Сократа школы – это сообщества людей, разделяющих схожие идеи и образ жизни.

– И что меняется с приходом Сократа?

– Далеко не все – связь между идеями и определенным образом жизни сохранилась. Но представление о “мудрецах-ученых” преображается радикально. И постепенно отходит.

– Как это?

– Раньше были “мудрецы”, то есть те, у кого есть ответы. А благодаря Сократу остаются лишь “искатели мудрости”. У мудрецов есть особые силы, проистекающие из их знаний: они владеют истиной. А искатели мудрости лишь стремятся к истине. Это и означает слово “фило-софос”: любители мудрости, те, кого к ней тянет и кто ее ищет как раз потому, что не владеет ей и не уверен, что поиски увенчаются успехом. У мудрецов – знания. У философов – неведение. Вот в чем новый подход, который выдумал Сократ, – сперва вскрыть неведение, чтобы начать искать истину, подвести к осознанию, что мы ничего не знаем, чтобы начать думать.

– И как ему такое пришло в голову?

– Он расскажет тебе сам. Мы на месте.

На углу Фея толкает пышным станом торгующего луком крестьянина, потом едва не врезается в груженного оливками осла, который чудом не валится под тяжестью ноши. Алиса спотыкается о камень. Прохожие глядят на них как-то странно. Наконец обе выходят на небольшую площадь, где разместился рынок. Здесь продают шерстяные плащи, ковры из овечьих шкур, глиняные лампы на масле, овощи и фрукты. Плоховато одетый мужчина с проседью, улыбаясь, внимательно обходит все прилавки.

– Сколько всего мне ненужного! – шепчет он под конец.

Алиса удивлена. Приятно удивлена. Вот взрослый человек – и не одержим потреблением! Хотя этот рыночек совсем не выставка ненужной ерунды, бесполезных новинок и дурацких изобретений. Дело в том, шепчет Фея, что Сократа интересует лишь самое необходимое. Чтобы не мерзнуть, ему хватает старого плаща, а кожаные сандалии он носит круглый год, даже в снег. Но важнее всего для него – идеи. Потому что от них зависит жизнь: хорошей она будет или плохой.

Ее предупредили: Сократ не красавец. Хуже того, он откровенно уродлив. Низенький, сутулый, голова огромная, глаза круглые и выпученные, нос пятачком, зубы серые. “Ну, может, у него красивый внутренний мир”, – думает Алиса.

– Так это ты – та юная девушка, о которой мне говорили? – спрашивает Сократ.

– Выходит, вы знаете, что я здесь. А мне сказали, вы утверждаете, будто ничего не знаете. Но хотя бы это вам известно!

– Пытаешься подловить меня? Конечно, это я знаю, как знаю и людскую речь или как нужно ходить, дышать. А еще я знаю, как тесать из камня – это мое первое ремесло – и как держать копье с щитом, потому что мне довелось воевать. Прибавлю, что знаю также, как разжечь огонь, ощипать петуха, сварить чесночную похлебку и много чего еще! Но не об этом я говорю, когда заявляю, что знаю лишь то, что ничего не знаю.

– Пожалуйста, объясните!

– Я очень удивился, когда Дельфийский оракул не так давно объявил меня самым мудрым!

Кенгуру сует Алисе под нос карточку:

Жрица храма Аполлона в Дельфах, которую называют Пифией, отвечает на вопросы паломников – и часто так, что понять ее сложно. Считалось, что ее ответы вдохновлены самим богом. На вопрос “Кто мудрейший из людей?” она якобы ответила: “Сократ”.

– Такие слова в мой адрес, – продолжает Сократ, – притом что я нигде не учился и не посещал великих наставников, больше походили на шутку. Тогда я пошел к людям, славящимся ученостью, которые якобы владели знанием, и стал задавать им вопросы – такая у меня привычка. И был поражен…

– Чем?

– Тем, что они, оказывается, вовсе не знают того, о чем утверждают, что знают. Например, разговорившись с Лахесом, видным полководцем, я обнаружил, что он не знает, что такое храбрость. Он говорил, что храбрость в том, чтобы не иметь страха. Однако когда мы чего-то боимся, но превозмогаем страх, разве это не храбрость? Так я его и спросил. И ему пришлось признать свою неправоту. Он воображал, будто знает, но на самом деле не понимал, в чем идея храбрости.

Я мог бы привести тебе уйму примеров. Расспрашивая Гиппия, известного оратора, который хвастался, что знает все и может говорить обо всем, я пришел к тому же итогу. Я спросил у него, знает ли он, что такое красота. Он ответил: да, разумеется, и стал перечислять то, что считает красивым: красивая ваза, красивая лошадь, красивая девушка… Но при всем этом он был решительно не в состоянии определить идею красоты, хотя без нее никак не мог бы узнать, что включать в свой перечень, а что нет! Понимаешь? Чтобы назвать что-то красивым или некрасивым, у тебя уже должна быть идея красоты, которую ты можешь определить! А этот хвастун не смог определить свою.

– Подозреваю, он был недоволен.

– Он был в ярости, как и все, кому я показываю, что они на самом деле не знают того, что им казалось известным. Хотя будь они чуть прозорливее, они бы меня благодарили! Я избавляю их от заблуждения, освобождаю от ложного знания и даю возможность начать поиски той истинной идеи, которой им не хватает.

Молчавшая до сих пор Фея Возражения перебивает:

– Расспросами ты выбиваешь их из колеи! Они выкладывают перед тобой свои знания, а из-за твоих вопросов вдруг раз – замечают, что все рассыпалось. И чувствуют себя посмешищем. Ничего удивительного, что они на тебя злятся!

– Ты, Фея, права, – отвечает Сократ. – Я вижу их гнев и понимаю его. Однако раздражение это, на мой взгляд, преходящее. Знаешь, как прозвали меня некоторые?

– Скажи!

– Скат, как та морская рыба…

– Которая парализует тех, к кому прикоснется?

– Именно! Так что твое возражение, Фея, меня не удивляет. Мои вопросы часто парализуют. Но я настаиваю, что это оцепенение – не главное. Куда важнее, что те, с кем я говорю, освобождаются от ложных знаний. А нет ничего хуже ложных знаний.

– Это почему? – беспокоится Алиса.

Сократ присаживается на край колодца. Алиса тоже. Фея предпочитает стоять, привалившись к стене. Прохожих стало меньше – вечереет. Сократ же никуда не спешит. Его огромные глаза глядят на Алису ласково.

– Я отвечу на твой вопрос, милая чужестранка. Или, скорее, ты сама на него ответишь с моей помощью. Так уж я привык. Ты ведь меня спросила, почему ложные знания – хуже всего?

– Да.

– Когда ты знаешь, который час, ты спрашиваешь время?

– Разумеется, нет!

– Когда тебе точно известно, который час, ты можешь прийти вовремя – не слишком заранее, но и не опоздав, так?

– Именно.

– А если ты ошибешься, если в голове у тебя будет одно время, а на самом деле другое, что тогда будет?

– Ничего не выйдет, я приду или позже, или раньше.

– Но если ты не догадываешься, что время сейчас совсем не то, какое ты думаешь, будешь ли ты доискиваться, который час?

– Нет, конечно!

– Ну вот! Ты сама себе и ответила. Ты думаешь, что знаешь точное время, и оттого не пытаешься его узнать. Но если то, что ты считаешь верным, на самом деле заблуждение, все идет не так. А раз ты не знаешь, что ошибаешься, то не можешь и исправить ошибку. Вот почему ложные знания так ужасны!

Алиса думает молча. Она хочет убедиться, что все поняла верно.

– Ложные знания – это как тюремные стены? – говорит она чуть погодя.

– Именно, – отвечает Сократ, – и хуже всего, что мы даже не в курсе, что эта тюрьма существует.

Алиса зажмуривается, вдыхает глубоко, сосредоточивается, крепко сцепив руки. Такое чувство, будто внутри головы все с жуткой скоростью крутится, как барабан стиральной машины в режиме отжима.

– Получается, господин Сократ, ваша работа в том, чтобы разрушать невидимые тюрьмы?

– Пес меня за ногу! Да ты, юница, говоришь под стать богине! Да, образ хороший. Как только ложные знания падут, мы оказываемся в неведении, но на сей раз зная, что не знаем, – в этом вся разница. Ручаюсь, ты уже поняла, в чем она…

– Н-ну, в том, что… погодите… зная, что мы не знаем, мы отправляемся это искать?

– Прекрасно! Знать, что не знаешь, – это первоочередное условие. А про второе условие догадалась?

– Нет, пока что нет.

– Не менее важно проверять идеи, одну за другой. Смотреть, хорошо ли они сложены, все ли на месте.

– И как это делается?

– Моя мать была повитухой, она помогала при родах. Я обычно говорю, что занимаюсь тем же ремеслом. Она помогала извлечь новорожденных из чрева рожениц, а я – извлечь идеи из голов моих собеседников.

Кто-то задышал Алисе в ухо, и послышался шепот:

– Это и называют сократовской “майевтикой”. Слово связано с акушерством. Смысл его раскрывается в диалоге под названием “Теэтет”, где Платон изображает беседу Сократа с юным математиком…

– Тихо, Ведока! Я слушаю.

Кенгуру молча убирает карточку и сконфуженно выпрямляется.

– Но в этом сравнении, – продолжает Сократ, – часто забывается важная деталь.

– Какая? Скажите! – спрашивает Алиса в нетерпении.

– Боюсь, тебя это может шокировать. Нравы здесь не такие, как там, откуда ты пришла. Условия жизни суровые, многие младенцы не выживают из-за холода, болезней, лихорадок. После первых месяцев остаются лишь самые крепыши. Дабы убедиться, что новорожденный вынослив, повитухи вроде моей матери подвергают их испытанию. Они берут их за ноги, встряхивают и окунают в холодную воду. Самые хрупкие тут же умирают. Вижу, тебе это кажется жестоким, бесчеловечным. Но у нас другое общество, с другими обычаями…

– Зачем вы рассказываете такую жуть?

– Чтобы показать, что сравнение моего ремесла с ремеслом повитух понимается часто не полностью. Я не довольствуюсь тем, что извлекаю идеи из чужих голов! Я тоже рассматриваю их и испытываю, чтобы понять, крепкие они или слишком слабы и долго не протянут. Я тоже трясу их, переворачиваю с ног на голову. Иначе говоря, подвергаю логическому осмотру и гляжу, состоятельны они или содержат противоречия, из-за которых нежизнеспособны.

– И зачем все это?

– Чтобы жить.

– Жить? Придется вам и это мне объяснить!

– Это нетрудно. Цель в том, чтобы отделить пустую видимость идей от идей содержательных. Но такая проверка должна вестись постоянно, и не только при обнаружении идей, но еще и с каждым принятым решением, с каждым суждением по поводу происходящего. И всякий раз будет решаться судьба идей: прочные они или иллюзорные. Вот почему, проверяя те, по которым живем, мы можем стать лучше.

И снова слышится шепот:

– Сократ сказал, когда его судили: “Жизнь без такого исследования не есть жизнь для человека”[5]. Это высказывание Платон передает в “Апологии Сократа”.

От этой цитаты в голове у Алисы что-то щелкает. “Хочу вытатуировать на руке эти слова, – думает она. – Так я никогда не забуду, что нужно перепроверять каждое решение, каждую пришедшую мне идею, каждое свое действие…”

– Простите, – вновь заговаривает Алиса, – не уверена, что верно вас поняла. Вы сказали – стать лучше. Но лучше в чем?

– Речь не о том, чтобы совершенствоваться в танце, беге, борьбе, арифметике или грамматике, а о том, чтобы стать человечнее, ближе к собственной природе и своему месту в мире. Если жить, лишь следуя желаниям, удовлетворяя любые прихоти, без разбора и размышлений, сделаешься несправедлив. Взгляни на тиранов. Чтобы заполучить власть, они убивают и предают. А когда она уже в их руках, продолжают расправляться с противниками, обогащаться за счет общественных денег, отбирать чужое. Они насилуют, истязают, ссылают налево и направо, и никто не преследует их, потому что полиция и суды у них же в руках. А если бы они думали, то так бы не поступали.

– Почему? Такие злые люди рады подчинять себе других. И размышления ничего не изменят…

– Наоборот! Я убежден, что размышления могут изменить все. Те, кого ты назвала “злыми”, вовсе не демоны, а просто незнающие люди. Как и все, они хотят блага, только ошибаются в том, что это такое, они думают, что благо соответствует их удовольствиям, возвышению над другими, личной власти и наслаждениям. И не знают, что истинное благо – про миропорядок, отношения между людьми и взаимодействие между животными, людьми и богами.

– Вы правда думаете, что они исправятся, если будут больше размышлять?

– Уверен. По простой причине: они хотят счастья, как все люди, а кто несправедлив, не может быть счастлив.

– И тем не менее тираны бывают счастливы! Они могут делать что им вздумается, и никто их не накажет!

– Соглашусь с тобой: убийцы спят в пышных дворцах, палачи живут в роскоши, преступники умирают в собственной постели… Но это лишь одна сторона действительности. Я уверен, что существует и другая, где идеи блага и несправедливости несовместимы. Лишь справедливый может быть счастлив, даже если у него нет ни денег, ни пышных дворцов, потому что дух его в порядке, исправен. А дух несправедливых весь всмятку, его пучит, в нем беспорядок и смута. По этой причине я утверждаю, что лучше быть жертвой, чем палачом…

– Но это же безумие! Быть жертвой – уж точно не лучше!

– А вот и нет. И любой последовательный разбор, руководимый разумом, приведет к такому заключению.

– Было бы здорово узнать поподробнее…

– Если оставаться в мире фактов, вещей и тел, то действительно можно видеть, что победа за палачом. Жертва получает удары, корчится от боли и в конце концов умирает. В плоскости фактов она проиграла. Выиграл палач, который не ранен, не убит и возвращается домой, к своей беспечной жизни. Но есть у действительности и другая плоскость – идей справедливости и блага. И на этом, ценностном уровне, палач проиграл безвозвратно: жертва навсегда его превзошла.

Пораженная Алиса не может раскрыть рта. С одной стороны, она предчувствует, что Сократ окажется прав. Да, она не спорит, жертвы достойнее, человечнее, их чтят, тогда как палачи безжалостны, бесчеловечны, презираемы. И все же говорить, что победа за жертвами, что их участь предпочтительнее и лучше быть среди них, – этого принять Алиса не может. Она чувствует правдивость этих слов, но подписаться под ними не готова.

Она уже собирается расспрашивать дальше, но Сократ исчез! Растворился, улетел, испарился – мгновенно, как лопается мыльный пузырь. На краю колодца ни следа от сгорбленного седоватого человечка! Все вокруг на своих местах. Улочки, рынок, прохожие, Кенгуру – все здесь. А Сократа нет. Алиса потрясена.

– Я убрала его подальше, а то сколько можно, – ворчит Фея Возражения. – Когда долго его слушаешь, начинает затягивать и потом уже никак из головы не выкинешь.

– Но… зачем выкидывать, если он говорит правду?

– Правда-истина – скукатистина! – запевает Безумная Мышь. – Всегда одно и то же, надоело до смерти.

– Ага, – замечает Алиса, – и вы, Мышки, здесь?

– А мы все время тут были, просто снова уменьшились, и ты нас даже не заметила.

– И все-таки, – возвращается Алиса к Фее, – мне кажется, напрасно вы так! Я с удовольствием и дальше беседовала бы с Сократом. Он говорит интересные вещи.

– Никто тебе не мешает продолжать.

– Как? Читая его труды?

Кенгуру скромно покашливает, прочищая горло, и как можно ненавязчивее заговаривает:

– С этим трудность. Сократ ничего не написал. Он лишь говорил, расспрашивал, вел диалоги. И не оставил никаких трудов – ни книги, ни единого текста.

– Но откуда тогда мы знаем, что он говорил? – спрашивает Алиса.

– От тех, кто писал о его подходе, – от его учеников вроде Ксенофонта, следивших за разговорами, и от слушавших их свидетелей. Главный из них – Платон. В двадцать лет он повстречал Сократа, и это изменило всю его жизнь. Вместо того чтобы идти в полководцы или государственные деятели, как было написано ему на роду, так как он принадлежал к знатнейшей афинской семье, этот молодой аристократ становится философом и писателем. И делает своего наставника Сократа персонажем многочисленных диалогов, которые пишет в форме пьес.

– Хочу их прочесть! – восклицает Алиса с любопытством.

– Очень советую! – кивает Кенгуру. – Возможно, нет ничего более забавного, умного и ободряющего, чем диалоги Платона. Они – настоящий праздник, слово Кенгуру! Как спектакль с целой галереей героев, шутками, трагическими сценами, любовными линиями, научными комментариями, вспышками гнева, поэзией… Просто гениально! Впрочем, в том и беда.

– О чем ты, мой Кенгуру?

– Платон был гением, и на него сложно полагаться в том, что Сократ говорил на самом деле. Он сделал наставника главным героем своих диалогов, но художественно переработал. Поскольку всю свою жизнь Платон писал и размышлял, в конце концов он превратил Сократа в героя, излагающего идеи… Платона! Вообще говоря, Сократ уже много веков остается загадкой.

– Почему он ничего не написал?

– Трудно сказать наверняка. Вероятнее всего, он верил лишь в живой диалог, в духовное взаимодействие. А тексты не отвечают тем, кто их спрашивает, и не могут приспособиться под собеседника, как при живом общении. И все же Сократ изменил мышление людей, хотя и не брался за перо. Вообще-то он не единственный, кто преобразил мир только разговорами. В одну с Сократом эпоху в Азии жил тот, кого называют Буддой. Он тоже никогда ничего не писал. Но слова его изменили историю значительной части человечества. Чуть позже Иисус точно так же не оставит никаких текстов, он только говорил. Сократ, Будда и Иисус изменили ход истории, не написав ни строчки. А когда они умерли, их идеи распространяли уже ученики.

– Как умер Сократ?

– Спроси у Феи, – говорит Кенгуру, – вижу, ей не терпится.

Фея стала краснее своего платья. Похоже, она сейчас вскипит.

– Вы злитесь? – спрашивает Алиса.

– Этот Кенгуру очень мил и полезен, вот только думает, что все нужно пояснять, сверять, комментировать. Он смотрит на мир сквозь библиотечные полки. А жизнь не из одних книг состоит! Идеи живут на улицах, в разговорах, в спектаклях, на политических собраниях, в судах… всюду, где есть место дискуссиям и страстям!

– Я вам верю, – говорит Алиса примирительно, – но скажите, как умер Сократ?

– Пойдем! Сама все увидишь.

Я только что слышала это от Сократа. И хочу сразу записать, потому что фраза меня поразила. В ней слышится что-то, что сидит во мне, сильное и хрупкое одновременно. Механическое, бездумное существование, без попытки себя понять – это бред. Одно и то же: дышишь, ешь, спишь, просыпаешься и по новой… не задумываясь, не глядя на то, что делаешь, не пытаясь выяснить, какой во всем этом смысл.

Такая жизнь – не жизнь. Я имею в виду, не настоящая, человеческая жизнь. Это жизнь овоща, все равно что кома. В некоторых больницах людей неделями, месяцами, годами поддерживают в живых, хотя они ничего не осознают. Они едят и дышат через трубки и все время спят, но без снов, без мыслей, не в состоянии ничего “исследовать”.

Я не против того, что делают врачи! Я лишь хочу сказать, что если мы постоянно существуем так и не можем размышлять над тем, что с нами происходит, то мы не живем. Жить – значит начать смотреть на свои поступки, на то, как поступают с нами и как мы хотим поступать.

“Исследуй-ка еще, что значит «исследовать»!” – шепнула мне Безумная Мышь. Я поняла не сразу. Думала, она шутит, но нет, не тут-то было, хитро. Потому что “жизнь без исследования” в сократовской фразе – это явно не только про “созерцание” или “внимание” к жизни. Здесь речь про то, чтобы активно оценивать, допрашивать свою жизнь с целью ее улучшить.

Когда я сказала это Фее, она согласилась: такое исследование не ограничивается описанием. Мы исследуем то, что видим, стараясь понять, выявить, что так, а что не так, и изменить что нужно.

“И так без конца!” – прибавила Умная Мышь. Об этом я не подумала. Но все верно, исследование должно вестись безостановочно. Иначе – назад, в овощную жизнь… Никак не приду в себя.

Глава 6. Сократ на суде

Вдруг Алису подхватывает ураган. Все вокруг взвихряется. Еще миг – и она уже сидит под открытым небом на идущих кругами каменных ступенях, среди нескольких сотен людей. И не понимает, почему голову ей покрывает капюшон просторного плаща.

– Не показывай лицо, тебя не должны заметить, – шепчет ей на ухо Фея. – Женщинам запрещено здесь находиться. У афинян в собрании граждан участвуют только мужчины.

Алиса уже хочет спросить, как Фея планирует скрываться сама, но понимает, что та стала невидимой. Она сидит рядом с Алисой, но никто ее не замечает. Удобно быть Феей.

– Мы на суде над Сократом, – шепчет она. – Молчи, наблюдай и слушай.

Людей много, но никто не шумит. Лица у большинства серьезные, напряженные, как, например, у того кряжистого мужчины рядом с Алисой, который ест оливки, недобро улыбаясь. До нее доносится шепот:

– Наконец-то разберемся с этим юродивым. Сколько он уже сидит у нас на ушах со своими бреднями…

Алиса замечает, что среди собравшихся есть и бедно одетые, и в дорогих тканях. Напротив она видит небольшую группу, расположившуюся отдельно, а в паре шагов от них узнает Сократа, похудевшего, осунувшегося, но выражение лица решительное и спокойное.

– Где мы? – шепчет Алиса, надеясь, что Фея все еще рядом.

– На народном собрании, которое исполняет роль суда. Те трое, кого ты видишь внизу, – обвинители Сократа, такие же, как он, граждане. Они донесли на его метод, объявив его опасным для полиса. По афинским законам если кто-то из граждан выдвигает обвинение, то созывается суд. Собрание, заслушав обвинение и защиту, выносит решение. Сократа преследуют по трем основаниям: за то, что он не чтит богов, которых чтит город, вводит новые божества и развращает юношество. Ни одно из этих обвинений не опирается на его поступки или высказывания. Все это слухи, заблуждения и ложь. Но Сократу грозит смертная казнь. Тсс! Сейчас он скажет речь в свою защиту.

Старик встает и начинает говорить. Голос у него ясный, размеренный, не дрожит. Он предупреждает, что изъясняться будет как привык, без ярких приемов, поскольку сам не адвокат и не искусный оратор. Но не красота речей важна, уточняет он, а истина.

Он в курсе, что уже давно на его счет бытуют разные слухи. Безымянные голоса заставили думать, будто он опасный манипулятор, попирающий законы и традиции, и призывает юношей восставать против своих родителей. Такие наветы преследуют его уже многие годы. Они создали ему дурную славу, да так, что бороться с ними он не мог.

– Хм… – тихо шепчет Кенгуру, – в комедии Аристофана персонаж по имени Сократ призывает юношу не уважать отца. За двадцать лет до сегодняшнего процесса многие афиняне посмотрели постановку по ней. Она называется “Облака” – намек, что люди вроде Сократа витают в облаках…

– Спасибо, дорогой Кенг, но… тсс! Боюсь прослушать! – шепчет в ответ Алиса.

Сократ объясняет, что относится к богам с должным почтением и никогда не пытался сбить юношей с пути. Обвинения не основываются ни на каких фактах. Только на слухах, беспочвенных наговорах без доказательств. И без лица. Кто их распространяет? Все и никто. “Меня вынуждают биться с тенями”, – говорит он.

Истина же в том, напоминает Сократ, что он начал свои похождения, исключительно желая проверить слова Дельфийского оракула. Когда его друг Херефонт задал вопрос, оракул ответил, что мудрейший из людей Афин – это он, Сократ, хотя сам он утверждает, что ничего не знает. Поскольку оракул бога Аполлона солгать не мог, ему и пришлось выяснять, что могли бы значить эти слова.

Так что он отправился расспрашивать людей, известных своей ученостью, пока не обнаружил, что на поверку в головах у них – один ветер.

“Он повторяет то, что мне рассказывал”, – думает Алиса.

– В конечном счете оказалось, что никто ничего не знает! – продолжает Сократ. – Все человеческие знания – одна видимость, иллюзия, пустое подобие знаний. И если я знаю больше всех, то лишь потому, что знаю о своем невежестве.

Алиса поражена. Простотой и достоинством этого упорного, честного старца, но не только. Ее также потрясает открытие, которое его объяснения высвечивают. Как же так? Выходит, все знания, чтимые и изучаемые науки, дисциплины – пустое место? Миражи? Сотрясание воздуха? Картинки-обманки? И единственное, что стоит знать, – это что мы никогда ничего не знаем? От этого все внутри вверх дном.

Какое-то время Алиса ничего не слышит. Ее накрывает прозрение: никто ничего не знает! Такое ей никогда не приходило в голову. Она всегда думала, что однажды наконец узнает, кто мы, как оказались здесь и что должны делать. Она убедила себя, что кто-нибудь ей это объяснит, по-настоящему, окончательно. И вот из-за этого нелепого старичка Сократа она обнаруживает, что человеческое неведение, может статься, неисцелимо.

Это все меняет. Вероятно, истиной нам никогда не овладеть. Искать ее предстоит без конца. У Алисы словно пол уходит из-под ног – хоть она и сидит. Все равно голова идет кругом, и больше нет никакой опоры – хоть для ног, хоть для попы. Еще немного – и она бы не удержалась, возненавидела этого Сократа, который довел ее до таких сомнений. По сути, он разрушает иллюзии. Расчищает место, изгоняя миражи, но почти не дает ответов.

Тем временем Сократ продолжает обращаться к собравшимся:

– Я нажил врагов тем, что говорил правду.

Алиса запоминает эту фразу. Неплохо для татуировки! Чтобы помнить о том, что правда не защищает, а несет свои риски.

Сократ переходит в наступление, и Алиса не верит ушам. Поразительный старик! Он на суде, перед всем народом, на кону его жизнь, большинство сограждан настроены враждебно, а в нем ни капли робости. Он ни за что не извиняется! Хуже того (или лучше), он их подзуживает. Сократ объясняет афинянам, что если они его осудят, то сами поступят предосудительно и навсегда останутся неправыми. Он невиновен. Он не только не сделал ничего плохого, но и всячески старался пробудить жителей полиса, работал на их благо, несмотря на враждебность к себе. Вместо того чтобы его наказывать, им бы следовало его наградить! Вместо смертной казни, изгнания или штрафа они должны бы присудить ему бесплатное довольствие за государственный счет – как герою, гордости Эллады, народному благодетелю!

Звучат несогласные крики, все собрание возмущенно галдит. “Он утрирует, – думает Алиса. – И это обернется против него”. Но Сократ упорствует, заявляет, что не боится умирать, что ему проще отказаться от жизни, чем от собственного мнения. И вообще, смерть – это плохо или хорошо? Кто знает?

Гомон усиливается. Атмосфера напряженная. Определенно, философ даже не пытается привлечь их на свою сторону. Приходит время голосовать.

Сократ приговорен к смерти. У Алисы сжимается сердце, наворачиваются слезы. Но вскоре к слезам примешиваются гнев и протест. “И вот это вот – правосудие? Лучший человек на земле, самый внимательный, самый почтенный, приговорен к смерти как последний преступник?” Она не видит больше ни толпы, ни амфитеатра. Фея сжимает ее в объятиях, пытаясь утешить.

– Что с ним будет? Как думаете, его можно спасти? – спрашивает Алиса.

– Нет, – отвечает Фея, – он умрет. Я расскажу тебе, что будет дальше. Тюрьмы в античных Афинах не похожи на известные тебе тюрьмы. Сбежать из них просто. Друзья Сократа попытаются вывести его оттуда, чтобы он мог уйти в другой полис и жить дальше, вдали от Афин. Это было реально. Но он отказался.

– Но почему?

– Из твердого уважения к законам. Даже если решение несправедливо, оно – законно. Следуя добродетели, Сократ отказывается преступать закон полиса, который его взрастил и защищал. Он не боялся умереть и выбрал стать жертвой несправедливости, а не беглецом-преступником.

– Безумное решение…

– Или образцовое. А может статься, и то и другое сразу – надо тебе поразмыслить об этом…

– Как он умер?

– Тоже образцово. Приговоренные должны выпить яд, цикуту, а он убивает лишь через несколько часов. Сперва отнимаются ноги, потом немеет туловище. Все это время Сократ продолжал вести с учениками беседу. Он утешал их, просил не печалиться и размышлял вместе с ними, пока…

Фея не успевает договорить. Площадь заливает огромный грязевой поток. Он уносит по пути Фею, Мышей, Кенгуру и все вокруг. Включая, разумеется, и Алису, которая думает: неужели на этом все кончится и она утонет в несущих ее волнах? Но уже теряет сознание.

Глава 7. В пещере Платона

Открыв глаза, Алиса сперва упивается радостью от того, что жива. Она так боялась умереть! Ничего больше она не помнит. Хотя… Страна Идей, Мыши, Фея, Кенгуру – все понемногу вспоминается. И еще Сократ, этот невероятный бунтарь, – а с ним и потрясение, какое он произвел в голове Алисы.

Она, похоже, одна, в темноте. Джинсы в засохшей глине, волосы грязные, спутанные. Ей хочется есть и пить, но тут оказывается, что она привязана. На лодыжках кожаные ремни, запястья в веревках. Ее привязали к чему-то вроде деревянного стула. Не пошевелиться. Даже голову никак не повернуть. Она может лишь смотреть прямо.

Темно, ничего не видно. Ее охватывает паника. Где она? Почему она узница? Алиса вспоминает о матери. Вот бы позвать ее на помощь. Ей хочется плакать, сбежать отсюда. А что Мыши? Они ведь обещали ей помогать. Фея клялась, что защитит. Они должны были сопровождать, направлять ее в этом неведомом краю. Кенгуру знает все на свете… Куда они подевались? Почему бросили ее? Почему здесь так темно?

Со временем Алисины глаза привыкают. Она уже различает на дальней стене тени, очертания, проекции каких-то предметов. Понемногу она начинает видеть лучше, слышать четче.

Вскоре в сменяющихся образах она узнает идущих людей, кровать, стол, дерево. Движения у всех немного дерганые, свет неровный, совсем как в старых черно-белых фильмах.

– Забавно, – говорит Алиса вслух, – как будто в кино!

– А что такое кино? – спрашивает кто-то справа.

– Да, что это? – интересуется голос слева. – Ни разу не слышал.

– Кто вы? – кричит Алиса.

– Мы здешние жители! – раздается со всех сторон, и эхо голосов отражается от дальней стены.

“Невероятно! – думает Алиса. – Здесь полно народу…” Если сперва загадочные голоса ее удивили, теперь она понемногу успокаивается, оттого что не одна. И пытается собрать воедино все, что ей известно. Людей здесь, похоже, много. Она их слышит, но не видит. Ее они, по-видимому, также не видят, но слышат. А еще они не знают, что такое кино…

– Вы все тоже привязаны? – кричит Алиса.

– Ну конечно… а как же… что за вопрос! – слышатся голоса.

– Но почему?

– Как это – почему?

– Почему вы привязаны?

– Так всегда было!

– То есть – всегда?.. Что вы имеете в виду? С рождения?

– Безусловно, мы же выросли тут! И всегда тут были!

– И всегда были привязаны?

– Разумеется, но мы смотрим вперед, мы все видим и говорим обо всем, что видим!

– И что вы видите?

– Все! Действительность, мир, события…

– В этих вот изображениях впереди?

– Каких изображениях? Что такое изображения?

Алиса задумывается, не снится ли ей это. Что за люди сидят в кино, не зная, что смотрят фильм? Если они живут так с рождения, то, конечно, думают, что перед ними действительность. И не знают, что снаружи есть настоящий мир.

– Мы покажем им настоящий мир! – шепчет на ухо Алисе мужской голос. – Пойдем, я отвяжу тебя и еще твоего соседа-узника, и мы вместе выйдем наружу. Но запасись терпением… Ты ходить умеешь. А ему будет тяжко!

– Кто вы?

– Скоро узнаешь… Пока что зови меня Философом, этого хватит.

Алиса молча повинуется. Она не хочет упускать такую возможность. Главное – выбраться из этой мрачной дыры. Освободиться, оказаться на вольном воздухе. А остальное подождет.

Незнакомец отвязывает ее. Алиса трет запястья и лодыжки, хлопает по джинсам, отряхивает волосы. Встать на ноги, снова двигаться – уже неплохо! Но с бургером и колой будет еще лучше. Узник, сидевший рядом с ней, никак не может подняться. Незнакомец поддерживает его, вынуждает переставлять ноги – одну, потом другую.

– Куда вы меня ведете? Куда мы? – спрашивает узник.

– Наружу! – отвечает мужчина. – Крепитесь и держитесь за мою руку, склон крутой, вам предстоят немалые усилия.

– Наружу? А что значит “наружу”?

– В настоящий, реальный мир!

– Но вот же он, реальный мир, он здесь!

– Нет, именно что нет, вот увидите… – настаивает Философ.

Алиса пытается понять. Его слова про два мира звучат мутновато. Она идет следом. Все равно выбора у нее нет. К тому же в том реальном мире наверняка найдется еда…

Но туда еще надо дойти. Тропа крутая и каменистая. Узник спотыкается, несколько раз падает. Алиса как может помогает ему. Поднимаясь по тропе, она то и дело оглядывается и наконец понимает, где они. Это глубокая пещера, выход из которой вверху и изнутри не виден.

Постепенно они подходят к отверстию наружу. Нестерпимо яркий свет ослепляет Алису. Она уже переживала такое когда-то? Снаружи все так сияет, что невозможно смотреть. Давно, совсем в детстве, она однажды испытала нечто подобное в летнем лагере. Она забралась в подвал, а когда выбралась, не могла разглядеть оттуда пляж по соседству, так слепило ее солнце.

Но здесь, снаружи, еще хуже. Приходится приложить ладонь ко лбу козырьком и смотреть в землю. Узник и вовсе зажал пальцами веки.

– Он еще не скоро привыкнет. Оставим его. А ты можешь идти дальше, ты не жила в темноте столько, сколько он прожил, – говорит Алисе загадочный освободитель.

Он прав. Понемногу Алиса начинает подглядывать, что вокруг. Пока глаза видят мутно и с трудом, но все лучше и лучше. Вскоре она уже может раскрыть их полностью. И то, что перед ней предстает, по-настоящему странно.

Похоже на небо в звездах, только сплошь сияющее, и на этом небе множество разных фигур. Круги, квадраты, ромбы, прямоугольники и сотни других, названия которых Алиса не знает и которые ни на что знакомое не похожи.

– Что это за предметы? – спрашивает она.

– Это не предметы. Это Идеи! – отвечает Философ.

– Идеи? Но ведь идей не видно! Я имею в виду, их не увидеть глазом, как, например, кровать, лошадь или дом! Они все в голове, а не снаружи!

– Действительно, так все и думают. Но это заблуждение. Идеи существуют в действительности. Вот они, перед тобой, ты как раз их разглядываешь.

“Это еще что за бред? – думает Алиса. – Бородач сам не знает, что говорит. Если он думает, что я вслед за ним сбрендю…”

– И откуда берутся идеи? – спрашивает Алиса, начиная понимать, что, пожалуй, была не права, когда думала, что вопрос элементарный.

– Каждая – отсюда, из Страны Идей. Каждая обитает здесь.

– И как они возникли?

– Они были здесь всегда!

Алиса в растерянности. Сперва усталость, грязь, потеря сознания, ужас от темноты, выход на свет, а теперь еще этот Философ объясняет ей, что идеи вечны и у них есть свой мир… Слишком всего много, слишком сразу. Ей нужна передышка, чтобы в голове все устаканилось. Алисе хочется прилечь, подремать немного.

– Простите… А не найдется ли здесь какой-нибудь кровати?

Философ глядит на Алису с прежней серьезностью, но она замечает улыбку в уголках губ.

– Думаю, ты еще не совсем осознала, где оказалась. Здесь невозможно найти какую-нибудь кровать. Здесь есть лишь одна Кровать, Идея кровати – та форма, что служит образцом для всех кроватей. Но на ней не прилечь, не отдохнуть, потому что она не из дерева, соломы, шерсти или любой другой материи. Это Идея кровати.

– И в чем идея?

– Повторяю: это форма, модель, или, если желаешь, “схема”, по которой изготовляется любая кровать, которую ты называешь “настоящей”.

Уследить за его мыслью непросто.

– А можно подробнее? Деревянные или железные кровати – не “настоящие”?

– Настоящие, но в низшем, второстепенном смысле. Все материальные кровати тленны и отличаются друг от друга: одна больше, другая меньше. А вот Идея кровати, та форма-образец, исходя из которой их делают, неизменна. Все те кровати, на которых спят, – лишь отражение этой высшей действительности. Вот почему Идея кровати более настоящая, чем те, которые ты таковыми считаешь.

Алиса все еще не понимает его объяснения. Оно все переворачивает. Как будто весь мир наизнанку. Она устала, и ей нужно немного отдохнуть. Это, по крайней мере, она знает точно.

– Вы уверены, что на этой Идее кровати никак не прилечь? Мне только передохнуть, на минутку.

– Смотри, вот она, Идея кровати. Сама попробуй – и поймешь…

Свет до того яркий, что Алиса не сразу различает среди всех сияющих перед ней форм Идею кровати.

Тут для всего есть идеи! Идеи абстракций вроде чисел два, три, четыре и так далее, квадрата, круга, треугольника и всех геометрических фигур. Идеи вещей, которыми пользуемся ежедневно, – тарелки, стола, стула, одежды. Идеи достоинств, недостатков, чувств – нежности и злости, уважения и презрения, любви и ненависти. И на самом верху, как солнце, все освещающее своим светом, идея всего лучшего: Блага, Красоты, Справедливости…

У Алисы кружится голова. Ей срочно нужна кровать. Наконец она ее замечает, между столом и стулом. Конечно, это не совсем кровать, потому что она – идея, форма, сама кроватность. В общем, описать сложно. “Как бы сформулировать?” – думает Алиса. Это горизонтальная плоскость в укрытом месте, не слишком твердая, не слишком нагретая или охлажденная, на которой представитель человеческого вида может улечься и заснуть.

Алиса упрямо пытается ухватиться за Идею кровати. Но рукам та не дается. Тогда она пробует запрыгнуть на нее и приземлиться на мягкий матрас, как она это делает у себя в спальне. Без толку… Она не отступает, пробует закинуть ногу, навалиться коленом, бедром, лишь бы немного отдохнуть. Но, как убеждается Алиса, беда в том, что на идею не улечься! Чтобы растянуться как следует, нужна настоящая кровать, а не ее идея!

– Эм… Философ… Ничего не выходит!

– А я что говорил?

– Простите, но где мне тогда найти настоящую кровать?

– Здесь!

– Как это – здесь?

– Еще раз: настоящая кровать – это Идея кровати. А все остальные – лишь ее копии, недолговечные отражения, они менее реальные, менее настоящие, сколько мне повторять?

– Так, значит, “настоящая” кровать – это та единственная, на которую не прилечь? Я, конечно, не ученая, как вы, но мне ближе пускай неказистая, кособокая, продавленная, но кровать, на которой хотя бы можно спать!

Мужчина молчит. Очевидно, ответ Алисы привел его на миг в замешательство. Он подыскивает объяснение, запускает пальцы в кудрявую бородку, чешет нос. И наконец улыбается.

– Твои желания объяснимы! – торжествует он. – Всем нужна кровать, на которую можно лечь, а не та, с которой это невозможно. И все же ты ошибаешься в одной ключевой детали. Потому что Идею кровати ты видишь не глазами, а разумом. А разум не лежит на кроватях!

– Ого… – бормочет Алиса. – А можете повторить помедленнее?

– Что делают твои глаза?

– Видят.

– И что ты ими видишь?

– Все!

– А вот это еще неизвестно. Ты видишь многое, но есть такое, чего глазами не увидеть.

– Например?

– Ты уже видела Два?

– Вы имеете в виду, двойку?

– Нет, не цифру два, а то, что она означает, то есть число Два.

– А есть разница?

– Еще какая! Цифра два – это знак, что-то вроде связанного с идеей изображения. А сама идея – это Два, число, которое ты можешь только помыслить, но не увидеть глазами, как ты видишь тарелки, ботинки или кукол. Потому что этой идеи нет среди вещей. Ее нет в том мире, который ты можешь трогать, слушать, пробовать на вкус, нюхать или разглядывать. Так ты уже где-нибудь встречалась с числом Два?

– Вы имеете в виду, с числом два лично, во плоти, как с кошкой в моем саду?

– Можно сказать и так…

– Нет, разумеется, не встречалась! Я только встречала двух кошек и даже двух…

Вдруг Алиса разрыдалась. Ей вспомнились ее новые друзья, две Мышки. Что теперь с ними? Тот грязевой поток унес их навсегда? А Фея Возражения? Алиса плачет, думая, что они, возможно, в беде, ранены, а то и мертвы.

Философ никак не может понять такой резкой перемены в ее настроении.

– Что же случилось с теми двумя кошками?

– Давняя история. – Алиса вытирает глаза, потому что не до конца доверяет этому незнакомцу.

Она сморкается, вдыхает поглубже и, несмотря на усталость, продолжает разговор, потому что ей нужно найти способ выбраться отсюда и пойти спать. А бородач – единственный собеседник, так что выбора нет.

– Простите, я забыла, о чем вы спрашивали…

– Я спрашивал, встречалась ли ты с числом Два.

– Да, точно, и я ответила, что нет. Считать я умею, но чтобы по-настоящему, лицом к лицу, – нет, не встречалась!

– Что ж, тогда можешь поздороваться, вот оно…

Алиса стоит раскрыв рот и выпучив глаза. Она заметила, как на фоне всех населяющих окрестности форм одна выделилась и растет, становится четче, перемещается в их сторону. Издали она как вертикальные столбы света. Пока эти столбы приближаются, кажется, будто то один, то другой становится светлее. Но они не мерцают, не чередуются, это что-то иное, и зазор между ними будто бы сам идет вперед, словно он важнее их обоих.

Подобного зрелища Алиса и представить не могла. Невероятная “штука”. Она будто сразу замерла и движется, статичная и ожившая, реальная и нереальная, видимая и невидимая. Алиса старается не показывать, что растерялась.

– Так, значит, выходит, это вы – Два?

“Штука” склоняется, будто бы кивая.

– Получается, благодаря вам я могу считать… до двух?

Два едва уловимо подпрыгивает, но Алиса тут же понимает, что это знак согласия.

– Вы живете здесь?

Еще прыжочек, заметнее.

– Но если вы здесь, как же вам удается быть одновременно у меня в голове?

“Штука” быстро-быстро отходит назад, на прежнее свое место на Небосводе Идей.

– Я сказала глупость? Я ее оскорбила? – спрашивает Алиса у бородатого Философа.

– Наоборот, ты задала очень хороший вопрос! Но оно не в состоянии ответить на него и потому ушло.

– А кто в состоянии? Где все эти идеи? У меня в голове? Или где-то вовне?

– Все они на этом Небосводе, но замечаешь ты их своим разумом. Лишь обратив разум к Идеям, ты можешь созерцать Два, Кровать как идею, но также и Истину, Благо, Красоту, Справедливость.

– А по-другому мне их не узнать?

– Нет, без Идей ты ничего не будешь знать и узнать не сможешь.

– Но как же их наблюдать? Я ведь здесь очутилась случайно, так? Не приди вы за мной, не освободи и не приведи сюда вместе с тем несчастным узником, я бы ни о чем не узнала!

– А ты, Алиса, сообразительная, тонко мыслишь! Я постараюсь ответить, но запасись терпением и будь внимательна, а еще дыши глубже, потому что, возможно, удивишься. Ты уловила проблему: если для знания нам нужны Идеи, как мы можем что-то знать до того, как они попадут нам в голову?

– Именно!

– Что ж, подумай сама… Не видишь, где решение?

– Честно говоря, совсем не вижу!

– Вот единственный непротиворечивый ответ: ты родилась уже с Идеями в голове!

– Как так может быть?

– Твой разум, твой дух, созерцал их до твоего рождения, но эти изначальные представления стерлись, замутились. Тебе кажется, что ты учишься, что-то узнаешь, приобретаешь знания, новые Идеи, но по большей части это заблуждение. Главное ты уже знаешь.

– Трудно поверить!

– Наоборот, все очень логично. Мы не учимся, мы только вспоминаем. Размышляя, ты понемногу возвращаешься к чистоте Идей, которые созерцала прежде.

– И что нужно делать, чтобы вернуться к тем идеям? Где искать путь?

– Путь этот называется “философия”. Чтобы встать на него, нужно отвернуться от наших ощущений, от всех изменчивых образов, которые наше тело заставляет принимать за твердую действительность. Из-за этой иллюзии мы заблуждаемся и отдаляемся от истины. Есть лишь один выход: наставить наш разум на поиск Идей, чтобы он продвигался по незыблемому миру истин. Не только ради знания, но и чтобы направлять наше существование.

– Так идеи помогают нам жить?

– Именно! Благодаря им мы узнаем, что есть Благо, Справедливость, Правда. Они спасают нас от невежества, а значит, и от жестокости, злобности, несчастья, несправедливости…

– А почему из-за невежества становятся злыми и несчастными?

– Злой человек ошибается в том, что есть благо, тебе это уже говорил мой учитель Сократ. Такой человек не знает, что Благо связано с мировым порядком, что Благо озаряет Небосвод Идей, как солнце – земное небо. Сократ объясняет, что “никто не чинит несправедливости по доброй воле”[6].

Фраза эта цепляет Алису. Она часто задумывалась, почему люди так жестоки, зачем превращают такой прекрасный мир в ад своими непонятными злодействами.

– Что конкретно имеет в виду Сократ? Никто нарочно не становится злодеем?

– Мы хотим чего-то, что считаем благом. Тот, кто убивает или грабит, прекрасно знает, что весь мир считает это плохим, однако из-за выгоды решает, что для него это – благо. Словом, он тоже хочет блага, только выбирает не то. Если бы он подумал, то мог бы заметить ошибку и повел бы себя по-другому.

– Идеи способны на это?

– Разумеется! Наши действия зависят от них напрямую. Важно не просто жить, а жить хорошо, “как надо”, как подобает человеку. И понять это можно лишь с помощью Идей. Вот что помог мне осознать Сократ.

Продолжая думать о том, что он открыл мне, я понял, что философы не могут ограничиться простым созерцанием Идей. Выйдя из пещеры, они должны тут же вернуться назад, чтобы преобразить свой Город и устроить его по образу Идей. В таком, справедливом Городе моего наставника Сократа не приговорили бы к смерти.

Алиса вдруг забывает про усталость. То, что ей открывается, увлекает ее настолько, что она хочет узнать побольше. Сократ, безусловно, гений. И бородач этот, похоже, тоже силен. Но как его зовут?

– Простите… Мне так неловко, но я даже не знаю вашего имени!

– Платон, меня зовут Платон. Настоящее имя – Аристокл, но все зовут меня этим прозвищем, Платон означает “широкий”.

Глядя на него, Алиса понимает почему: у него вид профессионального борца, с поразительно широкими плечами!

– Вы спортсмен?

– Я такого слова не знаю.

– Я имею в виду, вы занимаетесь физическими упражнениями, соревнуетесь в гимнастике?

– Я выигрывал медали по борьбе на Олимпийских играх.

Алиса впечатлена. Она думала, что философы – чемпионы по части идей, но никак не атлеты. Этот Платон поражает.

– Я бы хотела спросить вас…

Но закончить Алиса не успевает. Ее прерывают громкие крики, смех и вопли, нарушающие покой Неба Идей.

– Мне нужно ее найти! Я обещала помогать! Я не могу ее бросить!

Алиса узнает пронзительный голосок. Ну конечно, это же Умная Мышь! Вот радость!

“Она не пропала, она спешит мне на помощь!” – думает Алиса.

Вскоре появляется и Безумная Мышь. А за ними Фея Возражения. Алиса бросается им в объятия, спрашивая:

– Что с вами случилось?

– Долгая история! – отвечают они хором.

– Карточку по Платону хочешь? – шепчет Кенгуру.

Глава 8. Алиса учится странствовать как надо

Глава 9. Лекция Аристотеля

Глава 10. Алиса встречается с Белой Королевой

Войдя в парк, Алиса понимает, что очутилась в самом главном месте. К имению, над которым время словно не властно, сходится множество дорожек. За длинной аллеей высоких деревьев виднеется величественный белый дворец. И это еще только часть фасада. “Кто же здесь живет?” – думает Алиса.

– Я веду тебя к Белой Королеве, – объясняет Фея Возражения. – Она руководит всеми нами. А также приглядывает за путешественниками по Стране Идей и консультирует странников на личных приемах. Это обязательная процедура, и я должна буду оставить тебя наедине с ней. Но не беспокойся. Она только на вид суровая, а на самом деле очень внимательно относится к свободе каждого.

– Почему она живет в таком роскошном месте?

– Это старый королевский дворец, еще со времен, когда Страной Идей правила королева София. Сейчас у Белой Королевы нет никакой власти. Во дворце живут переводчики, библиотекари, архивные служащие… и та, с кем ты скоро увидишься. Ее задача – помочь тебе во всем разобраться. Отвечай на ее вопросы и смело проси того, что сама хочешь. А мне пора бежать. До скорого!

Фея исчезает, бросив Алису в задумчивости посреди парковой аллеи. Она вспоминает одну Белую Королеву из книжки, которую читала ей мама, – любимую героиню из “Алисы в Зазеркалье”. В том персонаже ее восхищала поразительная память: так как она ходит в обе стороны, то помнит будущее даже лучше прошлого. Вдруг это та самая королева? Или совпадение?

Чем дальше продвигается Алиса, тем больше бросается в глаза общая пышность. По обе стороны парадной дворцовой лестницы статуи мудрецов и философов. А наверху ждет женщина в белом платье.

– Здравствуй, Алиса, рада принимать тебя здесь. Ты в самом центре Страны Идей, на перепутье, где оказываются, когда нужно подвести итог или повернуть в иную сторону. Моя задача в том, чтобы помочь тебе сориентироваться.

– Думаете, сама я не смогу?

– Мне говорили, что ты сообразительна, но в здешних краях столько разных областей, что порой нетрудно заблудиться. А это бывает опасно, ты даже не подозреваешь насколько. Мы часто наблюдаем, как путники заблуждаются, принимают одну идею за другую, выворачивают ее наизнанку или так увлекаются ею, что воображают, будто она одна способна все разрешить… Такой путь может вести к беде! Моя задача, в первую очередь, проверять, не случилось ли серьезных недоразумений. Войдем внутрь, если не возражаешь, там будет удобнее.

Дама в белом приглашает Алису следовать за ней. “Вблизи она гораздо приятнее”, – думает Алиса, минуя террасу перед дворцом. А дворец и правда исполинский. По бокам центральной части два крыла, которых не было видно с главной аллеи. Украшенный прудиками парк простирается до горизонта. Но Алиса не успевает толком осмотреться – они уже у огромных витражных дверей.

Они проходят через просторный овальный зал и оказываются в небольшой гостиной со старинными кожаными диванами. На журнальном столике их дожидается чай.

– Я видела, как ты путешествовала с нашими друзьями. Ты встретилась с Сократом, Платоном, Аристотелем – великими основателями философии. Чтобы понять, на каком ты этапе, скажи мне сперва, что такое идея.

– Я должна отвечать?

– Да. Но мы не на экзамене! Просто скажи, как бы ты определила, на нынешнем этапе пути, что называют идеей.

Алиса хмурится, приглаживает светлые волосы. Смотрит на ботинки – как всегда, когда надо сосредоточиться. И, чуть подумав, улыбается:

– Это верная мысль, которая делает нас лучше.

– Неплохо! – замечает Королева. – Совсем неплохо. И откуда берется эта верная мысль?

– Платон считает, что истинные идеи существуют сами по себе, как звезды на небе. И нужно отвлечься от ощущений и чувств, чтобы наблюдать их и сверять по ним собственные действия. Аристотель, наоборот, думает, что надо вглядываться в мир, чтобы, размышляя над тем, что мы видим, потихоньку их создавать. Или я ошиблась?..

Королева повторяет, что их разговор – это не проверка на знания. Но главное Алиса уловила прекрасно. Идеи либо существуют независимо от нас, либо мы их создаем. “Это ключевой момент, – подчеркивает женщина в белом, – потому что даже сегодня ответ на этот вопрос по-прежнему делит философов на два лагеря”.

Королева напоминает, что за каждой из гипотез стоят серьезные доводы, потому разрешить этот спор невозможно. Спустя два с половиной тысячелетия после смерти Платона все еще можно встретить математиков, утверждающих, что идеи чисел и мир множеств существуют независимо от нас. Для этих ученых открытие новых их свойств – вовсе не изобретения, не плод их ума. И наоборот, многие мыслители утверждают, что идеи куются нашим сознанием на основе ощущений и восприятий.

Примирить эти теории, похоже, невозможно. Например, для Платона и его последователей идея круга существует вечно. И все круги, начерченные мелом, нарисованные на песке или напечатанные на бумаге, так же как и обручальные кольца, лишь воспроизводят эту идеальную форму. А те, кто считает, что идеи – результат восприятия, напротив, скажут, что, наблюдая за круглым – полной луной, солнцем на закате, нашими зрачками, – мы мало-помалу вырабатываем идею круга.

Алиса спрашивает Белую Королеву, влияет ли это различие на то, как люди живут. В конце концов, может, оно и неважно.

– Думаешь? Ведь когда ты спрашиваешь “Как жить?”, возможные ответы будут сильно зависеть от того, существуют ли для тебя идеи отдельно от сознания или же только мышление позволяет им быть. В первом случае где-то уже есть вечные образцы и нужно научиться их искать и воплощать в жизнь. Во втором случае все как будто зависит от наших усилий. Мы создаем идеи. Но если мир вечных, независимых от нашего разума идей существует, то к людям он не имеет отношения. Это не человеческий, а божественный мир, который и должен служить образцом того, как надо жить. Если же, напротив, все идеи – человечны, произведены нашим мозгом, то нам и придумывать правила, как нам существовать. Видишь – совсем разные картины!

– И на какой из них Страна Идей?

– Хороший вопрос, Алиса! Кто-то тебе скажет, что эта страна существует на самом деле, вне наших голов, как и положено странам. Другие возьмутся утверждать, что она, напротив, лишь в головах, когда мы мыслим…

– В головах или на небесах… А других вариантов нет?

– А ты подумай!

– Не представляю…

– Где ты черпаешь идеи?

– На занятиях, когда с друзьями общаюсь, читаю книжки, слушаю подкасты, смотрю каналы…

– Сама видишь, все это и не в твоей голове, и не на небе. Идеи встречаются в библиотеках, газетах, журналах, базах данных, разговорах… Их можно застать на печатных страницах, экранах, в чужих словах… Они перелетают из головы в голову, с места на место, бродят, переговариваются, преображаются.

– Никогда об этом так не думала!

– Тебя ждет еще много открытий…

Белая Королева загадывает гостье новую загадку: просит назвать такую сферу, в которой не было бы ощутимой разницы между существующими вне нас и созданными нами идеями.

Алиса возвращается взглядом к ботинкам и замолкает, усиленно думая. В ответе она не уверена, но Белая Королева завоевала ее симпатию. Наконец она решается:

– Вернусь к моей первой догадке. Наверное, можно предположить, что эта разница мало что значит в том, как нам стать лучше…

– Тонко, Алиса! Браво! Я сомневалась, что ты найдешь эту лазейку. Но да, ты права: вопреки тому, что я только что говорила, когда мы хотим стать лучше, прибегнув к помощи истинных идей, это разногласие может отойти на второй план. Поначалу кажется, что разница решающая. Но, по сути, неважно, чему мы будем обязаны улучшением – самостоятельно существующим идеям, взятым за ориентир в наших поступках, или же плодам собственного ума. Главное, что истинные идеи нас преобразят. И позволят избежать страданий.

– Может, и исцелят заодно?

– Лучше не скажешь. В Античности, сперва у греков, а позже у римлян, к философии относились как к терапии – своего рода “врачеванию души”, по словам римлянина Цицерона. Тогда распознавать верные идеи – значит лечить, преображая наше существование, добывать здоровье, при котором мы счастливы…

Ты уже могла заметить это за Сократом, Платоном и Аристотелем. Чего они ждут от философии? Чудесный список: избавиться от заблуждений, лжи, неточности, чрезмерности; покончить с мытарствами, блужданием вслепую; жить прямой, ясной, мудрой, управляемой жизнью, согласной с нашим естеством, нашим духом; эффективно использовать разум, чтобы не страдать и научиться поступать взвешенно. В этом их общая цель, хоть и идут они к ней разными путями, с различными подходами.

Главная идея в том, чтобы стать мудрым и суметь прожить идеальную человеческую жизнь, в которой не будет ошибок, страхов и ненужных желаний. Мудрец неподвластен бедам. Он сам управляет своим существованием.

Ты поймешь лучше, когда познакомишься с античными школами мудрости. Греки их придумали, римляне подхватили, но задача осталась той же: научить, как жить счастливо и стать мудрее.

– Уже не терпится! – восклицает Алиса.

– Не стану тебя задерживать. Фея, Мыши и Кенгуру заждались. Предупреждаю: тебя многое удивит, возможно, даже шокирует. А после мы встретимся снова. Счастливой дороги, Алиса!

И вот Алиса уже не знает, где она. Все вокруг исчезает. У нее такое чувство, будто она засыпает. “Где я опять окажусь?” – вот последняя мысль, которая мелькает у нее. Без особой тревоги, скорее с любопытством, жаждой новых приключений. Мудрецы, знающие, как жить? Вперед!