Алька. Кандидатский минимум

Было весело, пришло много народа с шестёрки, с других кафедр и секций нашей кафедры, наговорили тостов, надарили много различных бутылок с напитками, коллекционными коньяками, поддавший Зафир стал отрезать у всех, кто был при параде, галстуки – говорил на память, В конце вечера Николай Иванович стал открывать коньячные бутылки, выливать содержимое в подаренную большую деревянную кружку и пускать её по кругу. Когда это действие ему наскучило, он стал бросать в кружку селёдку, сказав:

– На счастье, пусть поплавает, кто поймает – приз.

Напротив меня сидели Солдатенков с Буяном, Володька сказал:

– Сегодня надо поаккуратней.

Они так и поступили – поставили в качестве приборов для питья стадвадцатипятиграммовые кофейные чашечки. Выпив по шесть чашек, переглянулись, решительно отодвинули их в сторону и взялись за двухсотпятидесятиграммовые стаканы, но заполняли их умеренно – от силы на две трети.

Разошлись немного до двенадцати ночи – в Технилище всё ж таки был пропускной режим, и хотя в те годы он был вполне лояльный, но совесть тоже надо было иметь.

До метро мы шли вдвоём с Кондратенко, у входа я начал прощаться:

– До свиданья, Владимир Григорьевич.

– А ты разве не на метро?

– Вообще-то да, но сегодня пешком пройдусь до Красносельской, а там на трамвайчик. Выпил всё-таки, не хочу рисковать.

От Бауманской до Красносельской пешком около получаса, решил – пройдусь, проветрюсь, а там погляжу. В целом за столом я пил очень аккуратно, но рисковать смысла не было – время позднее, если доблестная милиция не реализовала свой личный план по наполнению семейных бюджетов, учуют что-то не то – и доказывай, что ты не верблюд. Или обдерут как липку, или закроют на ночь, и письмо на производство – запах есть, и ничего не докажешь.

– Это ты правильно решил, пойдём, я тебя провожу.

– Да я в норме, спасибо, Владимир Григорьевич, дойду по холодку только так.

– Нет, Алек, я не могу тебя отпустить одного, я тебя провожу.

– Ну, пойдёмте.

И мы двинулись пешком до Нижней Красносельской, о чём-то говорили. Когда подошли к Красносельскому путепроводу, Владимир Григорьевич взял меня под руку, сказав:

– Давай я тебя под руку возьму, чтобы ты не качался.

Не знаю, может быть, я и покачивался, я не заметил, но, когда Григорьевич взял меня под руку, нас стало на пару носить от перил к перилам Красносельского путепровода, а он не шибко узенький. Отчего это произошло, до сих пор не понимаю – может, амплитуды складывались. Стало понятно, что так мы не скоро дойдём до конечной точки маршрута, – путь резко удлинился. Я предложил:

– Владимир Григорьевич, давайте пойдём поодиночке, так у нас лучше получалось.

– Согласен.

Мы продолжили путь, расцепившись, – пошли как-то поровнее.

Дошли до Красносельской, забыв, кто кого провожал. Я проводил Кондрата – все, кто знал Владимира Григорьевича, – и друзья, и ученики – заглазно звали его Кондратом, бдительно проследил, как он прошёл через турникеты, и пошёл на трамвайную остановку.

Ехал в пустом трамвае стоя, привычка эта у меня была со студенческих лет и возникла от наблюдения за одним из близких друзей-однокашников Лёней Райским. Он всегда после наших весёлых сабантуйчиков, которые сопровождались обильными возлияниями, терял свой портфель, в котором находились лекции, учебники, иногда зачётка и документы. Происходило это так: он заходил в трамвай, занимал свободное место и засыпал. Трамвай возил его до тех пор, пока не приезжал вместе с Лёней в депо. Там выспавшегося Лёню ссаживали с трамвая уже без портфеля, поскольку они всегда загадочно исчезали, и он добирался до дома как мог. Каждый раз, сажая его в трамвай, мы уговаривали:

– Лёня, главное, не садись, езжай стоя!

Он соглашался, кивал головой, говорил:

– Спокуха, мужики, я как стекло. Ша – только стоя.

Входил в трамвай, садился на свободное место и…

Кафедра наша стараниями Антона Михайловича, нашего шефа, ежеквартально занимала призовые места в социалистических соревнованиях всех видов, за что нам выплачивались какие-то премии. Премии эти сотрудникам не выдавались, а где-то хранились, и два раза в год на них арендовались зимой зал в Измайловском однодневном доме отдыха, летом – речной трамвайчик.

Под Новый год в этом самом Измайловском однодневном доме прошло выездное заседание кафедры. Действо это выглядело следующим образом: сначала все рассаживались в зале заседаний и было общее собрание, на котором заведующие секциями или назначенные докладчики произносили скучные речи по предложенным им темам. Потом завкафедрой подводил итоги прошедшего полугодия и намечал планы на будущее, после чего профорг приглашал всех за стол. Все перемещались в столовую, где уже были накрыты столы с выпивкой и закуской, – товарищеский ужин длился два-три часа. Основная масса расходилась по домам, оставалось, как правило, человек десять-пятнадцать, и начиналось самое интересное. Завкафедрой снимал свою дорогую шапку, клал в неё десятирублёвку и пускал по кругу, завсекциями клали по пятёрке, доценты по-разному, кто пять, кто три, а аспиранты или инженеры, если такие затесались, – по рублю. Пили, как водится, шампанское, иногда шапка ходила по кругу не один раз, произносили всякие спичи, веселились. хохотали – вот эти продолжения заседания кафедры мне нравились.

В январе семьдесят восьмого Николай Иванович вновь озаботил меня моей работой на благо родины:

– Алек. Тебе надо как-то показать бурную деятельность по общественной линии, а то на кафедре на тебя планы строят. Ты подумай, что можно сделать, чтобы от тебя отстали.

Я подумал, поехал в НИИТавтопром, потом на АЗЛК, обсудили наше возможное сотрудничество, и мы заключили договор между советами молодых учёных и специалистов МВТУ, НИИТавтопрома и АЗЛК. В договоре декларировалось проведение научно-технических конференций, публикации научных статей и сборника работ молодых специалистов. Сотрудничество подразумевало шефство МВТУ и НИИТавтопрома над работами, внедрёнными на АЗЛК, организацию экскурсий на производство для студентов, молодых сотрудников, подготовку молодёжи АЗЛК к поступлению в МВТУ.

Информация об этой инициативе была опубликована в заводской многотиражке АЗЛК и попала на глаза редактору службы «Московской правды» – газеты – органа московского городского комитета КПСС и Моссовета, который вознамерился тиснуть об этом заметочку. По стечению обстоятельств редактор этот был выпускником МВТУ, мало того, он был приятелем Ляпунова и позвонил ему, чтобы уточнить какие-то детали. Перетерев с приятелем, Николай Иванович направил меня в газету, дабы я раскрыл им глаза на происходящее, настропалив меня, как я должен выжать из этой ситуации максимум полезного для себя и факультета.

В редакции мне дали какого-то юного борца с недостатками. Классики марксизма сказали, что жизнь – борьба, но всё плохое в государстве победившего социализма было изжито, и в Стране Советов была только борьба очень хорошего с хорошим. Борец, которому меня представили, уже наваял три «подвала» на первой полосе об этой вечной борьбе, писал пламенно, огнево, про что-то там в носу, и стал с жаром допытываться у меня:

– Кто вам мешает делать ваши дела? Мы этих мерзавцев припечатаем.

– Да как-то вроде бы никто особо не мешает.

– Не мешают, ну, конечно, боятся, но ведь и не помогают.

– Ну почему, бывает, и помогают.

Поняв, что интересный для него материал – какой-нибудь скандал или что-то в этом роде – из общения со мной не выйдет, борец потерял интерес и перепасовал меня к какому-то усталому мужику, который, глянув в свой блокнот, поинтересовался:

– У вас есть какой-нибудь материал по Вашей теме?

– Конечно.

Я положил на стол договор о сотрудничестве, заключённый между советами молодых учёных и специалистов МВТУ, НИИТавтопрома и АЗЛК. Корреспондент бегло пробежал его глазами.

– Это копия?

– Да.

– На следующей неделе в понедельник я могу к вам подъехать часам к двенадцати?

– Конечно.

Я заказал ему пропуск, заранее предупредил Сашку Тележникова. Корреспондент прибыл ровно в двенадцать – ему нужно было только сделать снимок, текст статьи он уже набросал. Войдя деловито в лабораторию, он осмотрелся и сказал мне и Сашке:

– Вы давайте-ка к этому прессу встаньте поближе, а Вы сядьте за этот стол, как будто что-то пишете.

Посмотрев на нас через глазок видоискателя фотоаппарата, сказал:

– Надо для композиции третьего участника в кадр, и на стол желательно какие-нибудь приборы поставить. У вас какие-либо приборы найдутся?

Спросил! Да у нас этих приборов – как говна за баней, приволокли и поставили на стол осциллограф, усилитель и ещё что-то, попавшееся под руку. Попросили Юрку Хациева, проводившего в это время занятия, принять участие в съёмке. Корреспондент, осмотрев нас, сделал ещё замечание:

– Вы, – обращаясь к Юрке, – возьмите в руки какую-нибудь деталь и измеряйте её чем-нибудь. Вы, – сказал мне, – наблюдайте за измерениями, а Вы, – обращаясь к Сашке, – глядите на показания приборов.

Отщёлкав несколько кадров, он сказал:

– До свиданья, ждите, будете в газете.

– А когда?

– Не знаю, не от меня зависит.

Не обманул, 20 мая 1978 года на первой странице «Московской правды» в правой колонке с заголовком «Горизонты содружества» была информация о договоре и прочем и приведена фотография, на которой красовались наши сосредоточенные физиономии – всё как будто по правде. Начальство наше и общественные лидеры были довольны и забыли обо мне на какое-то время.

Весной на майские праздники наша группа ПСМ решила отметить Первомай, по графику выпало отмечать у нас – хорошо не зимой. Увидев отсутствие мебели в прихожей, народ мог бы опешить. Я предупредил, что живём мы, мягко говоря, скромно, но мне ответили:

– Стол и стулья есть?

– Найдём.

– Тарелки, рюмки, вилки?

– Разнокалиберные, но найдём.

– А больше ничего не нужно, всё остальное купим.

Так и произошло, скинулись, Милка по принятому распорядку должна была приготовить горячее – она подала мясо по-французски, остальное принесли гости. На нашу обстановку внимания никто не обратил.

Произошёл один эпизод, удививший и развеселивший всех. Первые этажи в нашем доме занимали магазины, наш подъезд располагался над продуктовым, и со стороны двора у магазина были загрузочные пандус и окно, и маленькое окошко размером с форточку, расположенное на высоте метр с небольшим от тротуара, наверно, для оформления документов. Вход в подъезд тоже был со двора, поскольку вход с проспекта Мира был закрыт по настоянию жильцов – чтоб алкаши не распивали. Утром первого мая это маленькое окошко магазина открыли, прикнопили тетрадный лист с надписью «Икра» и стали торговать красной икрой. В те годы это был дефицит страшенный, но очереди не было, кто поймёт даже с пяти метров, что там происходит? Но входящий в подъезд видел всё вблизи – метров с двух, и все или почти все, идущие к нам в гости, прикупив икорки, спрашивали:

– А вы в курсе, что у вас рядом с подъездом красной икрой торгуют?

Когда мне сказали об этом Николай Иванович с женой, приехавшие первыми, я понятия не имел, тем не менее я с невозмутимым видом произнёс:

– Да, а что вас удивляет?

– А что, у вас это часто происходит?

– Нет, только по выходным дням и по праздникам.

Так я дурачил всех приходящих.

Илья Кременский заканчивал диссертацию – пахал как вол, доработался до того, что его в метро не пустили – сказали: «Вы пьяны», – а у него от перенапряжения болезнь развилась – вегетодистония, или вегетососудистая дистония. Сейчас говорят, что такой болезни нет и не было, мол, врачи ставили такой диагноз тогда, когда не знали, что происходит с человеком. Просто пахал как трактор, устал, перенапрягся, и какой тут диагноз? Не суть, справился, у нас на секции доложился, прежде чем выходить на шестёрку, работа мне понравилась – всё логично, стройно, доказательно сформулировано и подтверждено.

Шли домой после его доклада до метро с Юркой Хациевым, он сказал:

– Илья совершил подвиг.

– Это в каком смысле?

– Слушай, он практически за два года такую классную работу сделал, это подвиг.

Я задумался: подвиг не подвиг – я понимал, какие смыслы вкладывал Юрка – Илюха – молодец, трудяга.

Ходить мне на работу стало просто не в чем – нужен был пиджак, чтобы можно было положить в карманы документы, деньги, авторучку и прочее. Поехал в магазин мужской одежды на Трифоновскую – главное, рядом, понимал, что ничего такого, что мне может понравиться, не найду, но хоть что-то, может быть, подберу, а если нет, тоже не беда – времени много не потеряю – езды пять минут на трамвае.

Ассортимент был никакой, я ходил, с тоской перебирая весь этот хлам, пошитый фабрикой «Большевичка», но делать было нечего – подобрал себе какой-то нескладный пиджачишко и пошёл в примерочную. Примерил, глянул – просто беда, снял, собираясь оставить его в примерочной, и обратил внимание на пиджак, висевший там на вешалке. Пиджак этот булыжного цвета тоже не радовал ни фасоном, ни цветом, но у него была интересная кожаная оторочка по сгибу лацкана. Я такого никогда не видел и подумал: «Ну, хоть чем-то приукрасили», – и потянул пиджак к себе, чтобы рассмотреть получше. К своему изумлению, я понял, что в кабинке висело два пиджака – прекрасный во всех отношениях пиджак из натуральной кожи, на который сверху напялили серое бесформенное говно Могилёв-Подольской швейной фабрики.

Не сомневаясь ни секунды, я надел кожаный пиджак – пусть попробуют стащить его с меня – и, сверкая радостной белозубой улыбкой – ещё бы, сто тридцать рублей за такую вещь, у фарцы такой ниже чем за триста пятьдесят не найдёшь, – подошёл к кассе. Кассир, глядя на меня, пришёл в предынфарктное состояние, а я нахально заявил:

– Вот пиджачок себе у вас в примерочной приглядел, продаётся?

Он, глядя на меня глазами, полными слёз и ненависти, ответил:

– Но вы же его уже на себя надели.

Пиджак был мне маловат, чтобы застегнуть его, мне нужно было втянуть живот, но что за беда? В те годы подобрать вещь строго по размеру вообще было непросто, и домой в трамвае пятёрочке я летел как на крыльях. Потом знал – за лето вес сброшу непременно, а там, глядишь, и пиджачок застёгиваться будет полегче.

В начале лета поехали втроём в Выксу: Генка Павлушкин, Санька Тележников и я – всем надо было накатать образцов. Катали не как обычно – днём, образцы оставили остывать у цеха, а вечером крепко выпили – производственная программа выполнена.

Я стал настраивать стан для прокатки своих образцов и, задавая в стан алюминиевый брусок, держал его, как щипцами, двумя стальными полосками. Не знаю зачем, но, чтобы половчее его держать, поместил указательный палец между пластинками, которыми я держал алюминиевый образец. Наверно, я потерял концентрацию и не отпустил брусок, после того как валки захватили его, но я почувствовал, что мой палец зажат и мою руку рывком потащило в прокатный стан – ни до, ни после этого случая я так сильно не пугался, выручила меня случайность – суммарная толщина полосок и алюминиевой пластины была такова, что захват произойти не мог – валки только чуть прихватили их вместе с моим пальцем, но с началом деформации этот импровизированный пакет разлетелся. Мне повезло в том, что, подыскивая, чем держать задаваемую в стан образец, я не нашёл ничего тоньше его. Если бы полосочки были миллиметровые, а я искал именно такие, то прокатало бы меня в лучшем виде. Логика развития событий была следующей: вслед за пальцем затащило в стан руку, стан расплющил её до толщины пять миллиметров и оторвал у самого плеча. Умер бы я от болевого шока и кровопотери, но обошлось. Про историю эту ребятам не сказал – хвастаться собственной глупостью как-то было неохота, просто молча прокатывал свои пакеты с ребятами.

На другой день пошли на завод, вскрыли пакеты, достали образцы, упаковали в два свёртка, свёрток поменьше был с моими. Генка с Сашкой свои сложили в один свёрток – он получился нелёгким. Пошли назад, я тащил свой свёрток, Сашка – их. Генка уговаривал нас сразу идти пить пиво, не заходя в гостиницу, Сашка манкировал, Генка был на нерве. Так дошли до огромной лужи – ночью был сильный ливень, а город Выкса тогда был заасфальтирован лишь местами, тут Санька забастовал:

– Ген, я полпути пронёс, давай, дальше твоя очередь.

Но Геныч, оскорблённый Санькиным отказом начать утренний опохмел немедленно, ответил в уничижительной форме:

– Да пошло оно на х…, это грёбаное железо.

– Тогда оно и мне на х… не нужно, что, выкинуть?

– Выкидывай на х….

Санёк остановился и начал раскручивать над головой авоську, которую он всегда предусмотрительно прихватывал, набитую завёрнутым в оберточную бумагу пористым железом, и, раскрутив, метнул её, как древнегреческий дискобол Мирона, в центр лужи. Я ржал так, что чуть не уронил в ту же лужу свои образцы. Друзья мои успокоились, и, умиротворённые, мы проследовали в пивную, где привели себя в порядок пивом, портвейном «Агдам» и водкой.

Утром следующего дня я с группой зевак-прохожих с интересом наблюдали за двумя обалдуями, которые с отрешённым видом бродили босиком в засученных по колено брюках по огромной луже, вглядываясь в поднимающиеся с её дна клубы взвеси жёлто-коричневой грязи. В какой-то момент Сашка сказал:

– Похоже, нашёл.

Нагнулся, пошарил в луже рукой и извлёк из воды тяжеленный пакет в авоське, с которого стекала жирная грязь. Из толпы зевак, наблюдающих за этим праздником жизни и вдруг понявших, что наконец-то найдены несметные сокровища братьев Баташовых, которые, как предполагалось, безвозвратно утеряны в пламени революции, послышались призывы разделить, по справедливости, между всеми участниками экспедиции найденные реликвии. Было же всем очевидно, что без наших подсказок два этих кулёмы, недобайки, портача никогда бы не нашли клад. Я, как честный человек, благостепенный горожанин и победитель социалистического соревнования, горячо поддерживал активных граждан, да разве можно было достучаться до сердец двух этих скаред. Куда там, они жадно схватили находку и босиком удалились с места происшествия.

По прибытии в Москву Генка передал Толе Трындякову часть образцов – Гена работал на теме у Толика. Трындяков, разглядывая образцы и не понимая, отчего они приобрели тёмно-серый цвет – а куда им деваться, они ж сутки в луже пролежали, – глубокомысленно произнёс:

– Пьяные катали.

Вот за что я всегда его уважал – нас, подлецов, скалдырников и лежебок насквозь видел – а вот управу найти не мог. Был бы жив Лаврентий Палыч – ужо прописал бы нам ижицу.

Признаться, мы с Генкой, подвыпив, иногда выходили за рамки приличий. Однажды, изрядно приняв на грудь, стали размышлять, как нам продолжить так хорошо начавшийся вечер. Как ни странно, деньги у нас были, но всё позакрывалось к чёртовой матери, а желание добавить было неодолимым. Тут Генку осенило.

– А ты в курсе, что Санька вчера посылку от отца получил?

– Нет.

– А я в курсе, ты смекаешь, к чему это я?

Было понятно, к чему, раз пришла посылка, то в ней чача, зелень, какое-нибудь копчёное домашнее мясо, но являться с наглыми рожами в час ночи?!

– Ты серьёзно? Но неловко как-то – ночь, у него двое малых детей спят, и тут мы. Да нас Валентина Григорьевна наладит так, что мы будем лететь на сорок ярдов впереди собственного визга.

– Не пыли, тёща у Саньки – золотой человек, давай, поехали – теряем время.

Увы, долго ему меня уговаривать не пришлось, обсудили, звонить или нет, – решили не звонить, чтобы не давать шанса отвертеться. Выяснилось, что метро уже закрыто – стали ловить какой-нибудь транспорт на Бакунинской, остановился только огромный сорокаместный «Икарус».

– Слушай, подбрось к Семёновской.

– Десять рублей.

– Опамятуйся, за десять рублей мы в Тулу доберёмся, трёха – это за глаза.

– Да вы посмотрите, на каком комоде покатитесь – это ж Венгрия, комфорт, я одного бензина только сожгу на пятёрку.

– Не понтуй, за бензин парк платит.

– Не, ребята, в такое время меньше чем за чирик даже не думайте.

Вот ведь гад какой, но время уходило, и мы согласились. Доехали до Щербаковской улицы, водитель остановился у Санькиного дома.

– Приехали, вот ваш дом.

– Нет, так не годится, заезжай, будить будем – надо ж приглашение получить.

Водитель стал протискивать свой огромный автобус между хилым штакетником и стеной дома, остановили его прямо под Сашкиными окнами.

– Давай гуди.

– Вы чего, охренели?! Весь дом разбудим.

– А кому сейчас легко?

Гудок у «Икаруса» раскатистый, басовитый, гудели минут десять. Мы стояли в дверях автобуса, наблюдая, как проснулось полдома, и угрозы спуститься и намять нам всё, что цело, стали весьма близкими к реальности. Наконец на шестом этаже распахнулось знакомое окно, в котором показалась растрёпанная со сна Санькина голова. Увидев нас, он прокричал шёпотом, оказывается, такое возможно:

– Чего творите? Весь дом перебудили.

– Вчера хвастал, что тебе посылка пришла.

– Пришла, бегите уже в подъезд, а то, похоже, вас сейчас бить будут.

Тут-то не врал: стали хлопать двери подъездов. Сунув водителю десятку, мы забежали в его подъезд и, не дожидаясь спускающегося вниз лифта, поднялись бегом на его этаж. Обошлось – не поколотили.

Когда уже сидели за столом, Надя – Сашкина жена – сказала:

– Как только гудеть стали, я его в бок толкаю и говорю: «Иди встречай, друзья твои сумасшедшие прикатили», а он мне: «Не может быть, не может быть».

Жёны наши – золото, прощали всё нам, бузотёрам.

Позвонила тёща:

– Алик, Алик, у нас беда.

– Что случилось, Лидия Ивановна?

– Дом новый упал на даче – ветром сдуло.

В ближайшую субботу все собрались на даче – дом действительно упал. Стали разбираться, как это произошло, разобрались – всё было бы комично, если бы дом не упал.

Причиной падения пола был дедов живот и неверно выбранная последовательность возведения элементов здания. Живот помешал следующим образом: дом стоял благодаря большому количеству подпорок и укосин, которые, являясь, по сути, рёбрами жёсткости, обеспечивали и устойчивость строения. Но они мешали деду проникать в нужное место стройки – живот не пролезал, обходить было лениво, и дед каждый раз в сердцах снимал очередную подпорку. Одну снял – дом стоит, две – стоит, три – то же самое, ну и хрен ли с ними церемониться? Стоит же, не падает.

Чтобы можно было работать в дождь, дед решил закончить крышу. Стропила мы втроём поставили раньше, и дед взял и приколотил всю обрешётку, осталось только рубероидом накрыть – и порядок, работай в любую непогоду – всё как учили. Но учили не там и не тому – дед кончил техникум, что-то такое по контрольно-измерительным приборам и автоматике водонагревательных котлов, но строительству там не обучали. После того как он обрешетил кровлю, парусность её сильно возросла, и при первом сильном ветре дом сдуло к чёртовой матери, поскольку подпорочек-то не было.

Дед так расстроился, что пришлось договориться на работе и потрудиться ещё недельку на восстановлении дома. Витька так и так был в отпуске, приехали обе дочки – помогали относить и сортировать элементы строения. За неделю разобрали и снова собрали здание, капитально его закрепили откосами, заложили брусом почти все стенные проёмы первого этажа, поставили стропила и снова обрешетили. Дед с Витькой до осени успели накрыть крышу рубероидом и вставить застеклённые оконные рамы.

Как-то после работы шли домой вместе с Валеркой Стратьевым, и я предложил:

– Может, по кружечке?

Валера подумал минутку и ответил:

– А может, ко мне? У меня батя винца прислал и бастурмы вяленой.

Отказаться от халявного винца и вяленой бастурмы – да это надо быть полным дебилом, и мы поменяли направление движения.

Валерка жил недалеко, минутах в десяти езды, не помню точно, кажется, на трамвае. Валера рассказывал, что у родителей жены было две квартиры, и одну они отдали им. Это была небольшая уютная квартирка, окна которой выходили на проезжую часть.

Я пошёл помыть руки, увидел, что ванна на треть заполнена какой-то красной жидкостью, спросил:

– А чего у тебя в ванной?

– Вино.

– Ни хрена себе, а откуда столько?

– Батя прислал.

– А у отца откуда?

– Ты ж знаешь, я из Молдавии, там у каждого свой виноградничек и своё вино. В России на своих огородах картошку выращивают, а у нас виноград. Потом у меня отец на винзаводе работает водителем, вино в цистерне возит.

Валерка рассказал, что батя его регулярно отправляет ему винцо. У них было две канистры: пока одна с вином ехала по почте в Москву, другая, опустошённая, ехала в Молдавию. Правда, была проблемка, почтари – те ещё пройдохи, регулярно отсасывали винцо из закрытой посылки. Делалось это просто: поскольку канистра была пластиковая, они длинной иглой прокалывали фанерный ящик и пластиковую канистру и отсасывали винишко. Возможно, что ящик прокалывали шилом, – неважно, главное то, что часть вина-то тю-тю. Но Валерка тоже был не лыком шит – договорился на седьмой кафедре, и мужики сварили ему две канистры из нержавейки – конвейер заработал как положено, и усушка-утруска свелась к нулю.

Выпили винца, закусили удивительно вкусной бастурмой, поболтали.

С Валерой у нас быстро возникли приятельские отношения – было немало общего: оба недавно окончили институт, у каждого было по одному ребёнку в семье – у него была маленькая дочь, вдобавок оба мы испытывали определённые финансовые затруднения. За разговором Валера сказал:

– Слушай, давай летом в строяк запишемся – денег немного заработаем. У нас на сварке парня оставили после института – работает инженером, у меня неплохие отношения с ним. Он едет командиром факультетского студенческого отряда летом в Норильск, я поговорю с ним, он нас возьмёт в отряд, не сомневаюсь.

– А немного – это сколько?

– Рублей восемьсот, я думаю, получим.

– Давай, очень даже неплохо было бы съездить, а-то с денежками напряг.

– Ты для надёжности командиру, если он спросит, скажи, что в Норильске был в строяке.

– Так я не был.

– Да соври, не страшно, так чтобы он не сомневался, что ты руками работать сможешь.

– А я в самом деле могу.

– Ну вот, тем более.

Валера переговорил, командир согласился, но попросил, чтобы я подошёл – познакомиться.

Я подошёл на секцию сварки, переговорили, я соврал, что работал в Норильске. В общем, договорились, что в первых числах июня мы с Валерой вылетаем со студенческим строительным отрядом в Норильск.

В июне я взял свой походный рюкзачок, сложил туда кое-какое барахлишко, бутыль спирта – любил тогда после бритья протирать физиономию спиртом, отечественные лосьоны не вызывали у меня уважения, потом спирт никогда лишним не будет, и прибыл в нужный день и час в Домодедово. Отряд наш составлял человек сорок-пятьдесят, загрузились в самолёт, через четыре часа прибыли в Норильск. Было пасмурно, сыпался редкий снежок. Ждали автобусы – подошёл старший, стал нас развлекать байками, задал вопрос, который, надо полагать, он задавал всем:

– А чем аэропорт Норильска отличается от Домодедово?

Посыпались ответы:

– Колонны, полы, стены, пальмы…

Все они отвергались, я тоже стоял, разглядывал и обратил внимание, что стёкла зала прибытия двойные, что было вполне естественно для здания, находящегося за полярным кругом, но чего я не видел в аэропортах средней полосы, и ответил:

– Двойные стёкла.

Старший глянул на меня – было понятно, что на студента-первокурсника я мало похож, и ответил:

– Ну, ты, понятное дело, в Норильске не первый раз, знаешь.

Я с гордостью надул грудь и щёки.

Поселили нас – судя по всему, это традиционно происходило со всеми стройотрядниками – в школе. В классах стояли металлические разборные кровати, было бельё, вешалки, распределили по бригадам. Бригадиром у нас был Серёга Сопочкин, инженер с шестой кафедры, классный парень. Забавно – окончили одну кафедру – он заканчивал дневное отделение, работаем на родственных кафедрах, обедаем в одних столовых, ходим в одну библиотеку, а в институте ни разу не пересеклись. Чтобы познакомиться, надо было отъехать от Москвы на три тысячи километров.

В первую ночь не спалось, я, как неслух, предложил тяпнуть для сна, Серёга поначалу сопротивлялся этой идее – всё ж таки бугор, но, поняв, что спать никто не готов, чертыхаясь, поднялся, вытащил бутылку водки из рюкзака и пошёл к подоконнику. Валера достал бутылку виноградного спирта, я – обычного, подтянулись козероги, выпили, проговорили до утра.

Поначалу нас кинули на ремонт поребриков, так на севера́х (севера́ – так, во множественном числе, называл север мой тесть, воевавший в Великую Отечественную матросом на северном флоте и много раз бывший по делам службы – он был наладчиком котельного оборудования – во всех северных городах России) называют тротуарные бордюры.

Как рассказал нам наш командир, перемещающийся по всем бригадам отряда, после зимы изрядная часть поребриков требует ремонта или полного восстановления. Зимой из-за обильных снегопадов применяемые для расчистки тротуаров «Катэры» – так норильчане называли американские тракторы Caterpillar – зачастую повреждают или полностью сносят поребрики – немудрено, под снегом поди разбери, где он тут, а мощи в «Катэре» неимоверно.

Работа была немудрённая – мы строили опалубку под бетонирование этих самых поребриков, и умения нашему бригадиру и нам для производства этих работ вполне хватало, но только до тех пор, пока мы не дошли до закругления – тут мы просели, не гнулись у нас доски на нужный диаметр, хоть ты тресни. Пришлось вызывать мастера – был такой человек в любом стройотряде, как правило, хорошо разбирающийся в строительстве. Сперва мы с Серёгой отнеслись скептически к тому, что он нас чему-то сможет научить, а зря. Научил. Появился невысокий крепко сбитый мужичок, с виду какой-то неказистый, посмотрел на нашу работу и указал на недочёты – типа опалубка наша местами кривовата:

– Что-то вы настроили не по шнурку, а как будто бык нассал.

Признаться, она не была эталоном, но уж и не так была плоха, по нашему мнению. Да и шнурка у нас не было, но что тут спорить? Под руководством мастера подправили, но это всё так – семечки, ты покажи, как доску-то загнуть, чтоб она загнулась, как нужно! Попросил сапоги и рукавицы, стал перебирать доски, берёт её, шестиметровую, – один её конец на земле, другой в руке. Рукой так слегка покачивает, смотрит, как она прогибается, подобрал четыре штуки, с нашей помощью загнул и воткнул их в опалубку, снял сапоги, вернул рукавицы и поехал дальше. Нет, ну надо, а? Явно неприятный тип – унизил нас, гад, я его в МВТУ потом встретил, завлабом на одной из кафедр Э факультета работал, хороший пацан оказался. Вот ведь как замаскировался.

В целом работа была хорошая, опять же на свежем воздухе, но через несколько дней нас погрузили в вагончики дизель-электровоза, направили в Талнах на строительство здоровенного гаража. Поначалу мы растаскивали бетон в носилках по первому этажу – работёнка та ещё. Обычно по утрам на третий день после таких напрягов пальцы на руках сами не разгибаются – надо помогать другой рукой.

Объект, очевидно, готовили к сдаче осенью – нагнали стройотрядовцев – мама не горюй, работали в две смены, не хватало рабочих роб, это было весьма неприятно. Приходишь утром, а твоя роба насквозь мокрая от чужого пота – кто-то мантулил в ней в ночную смену. Спросили у прораба – развёл руками, да ничего, мол, страшного, поработаете месяцок, узнаете жизнь рабочего класса как она есть. Это мне-то про жизнь рабочего класса – пацан.

Через неделю нас в том же гараже отправили чистить второй этаж от строительного мусора. Когда поднялись наверх, я, глянув на горы мусора, подумал – неделю чистить будем – очистили за день, и работа эта после недели на бетоне казалась отдыхом. Единственное, в чём обделались, – швыряли мусор в лифтовую шахту, не задумываясь, и шахта забилась на высоте два-три метра от земли. Стояли, думали, что предпринять, – в мусоре и балки бетонные, и арматура, начнёшь разбирать – обрушится всё вместе с тобой, можешь травмироваться. Бригадир наш:

– Всем дожидаться, пойду расчищу, на голову мне смотрите что-нибудь не скиньте.

Мы с Валерой пошли вместе с ним вниз – обматюгал нас, велел возвращаться, следить за народом, чтобы кто-нибудь что-то не учудил. Всё разобрал сам аккуратненько за полчаса. Мы за это время остатки к шахте поднесли, когда он закончил, всё позбрасывали за пять минут.

Классный мужик был Серёжка Сопочкин, удивительно порядочный, совестливый и умный человек – рано ушёл, бесконечно жаль.

Следующие несколько дней мы занимались бетонированием полов второго этажа. За качеством нашей работы поначалу присматривал местный строитель – молодой парень лет двадцати пяти. Когда убедился, что мы можем работать самостоятельно, то подходил, только чтобы подать нам очередную бадью раствора. Руководить крановщицей, подающей бадьи с бетоном нам, и одновременно с этим заниматься своими делами у него получалось не очень, и я сказал ему, что у меня есть квалификация стропальщика. Работал я только с мостовыми кранами, но команды для работы с башенными кранами знаю тоже (а их всего-то на три больше – майна и вира стрелой и поворот) и справлюсь чудесным образом и без него. Он сказал:

– Пойдём.

Подача бетона происходила через отверстие в крыше, и руководить действиями крановщицы приходилось стоя на кровле. Огромное помещение второго этажа было двух объемным и весьма высоким, крышу поддерживала мощная стальная конструкция, состоящая из трёх ригелей и системы рёбер жёсткости в виде треугольников, опирающаяся на стены и стальные пилоны, стоящие вплотную к ним. Строитель наш, красуясь перед нашими девчонками, как-никак студентки – столичные штучки, у нас в бригаде было их две или три, вылезал на крышу по этой стальной паутине как Тарзан. Этим же путём он и отправился снова, а я потопал к стальной лестнице, непосредственно предусмотренной для того, чтобы попадать на крышу.

На крыше он крикнул крановщице:

– Зин, этот парень вместо меня будет бетон принимать, он с мостовыми кранами работал, справится.

– Он кому-нибудь на голову бадью опустит, а мне в тюрьму за то, что работала с неаттестованным стропалем.

– Он аттестованный.

– Пусть покажет книжку.

– Зин, приезжай в Москву, там покажу и книжку, и всё, что спросишь.