Американки в Красной России. В погоне за советской мечтой

Летом 1905 года Анна Струнская, «молодая социалистка из Сан-Франциско» (и эмигрантка из России), метко сформулировала мысль о привлекательности русских революционерок в глазах девушек вроде нее самой:

Американские новые женщины, писавшие и говорившие о «русской свободе», помогали соотечественникам составить представление о революционной России: о том, какие очертания она примет, какое место займут женщины в ее правительстве и общественной жизни. А еще – о том, как политические изменения в России скажутся на работе, образовании, материнстве, любви и сексуальных отношениях. Все это во многом предопределило сильнейший интерес феминисток к России и Советскому Союзу и их желание связать с этой страной свою жизнь. А еще тот факт, что русских террористов и убийц, особенно женщин, чтили в США как героев в те десятилетия, что предшествовали событиям 1917 года, повлияло на готовность многих американцев принять насилие как необходимый элемент русской справедливости.

Нежные революционерки

До 1917 года русские революционеры в воображении американцев часто представали в некоем романтическом или героическом ореоле. С 1880-х годов в США большими тиражами печатались переводы русских писателей – Александра Герцена, Льва Толстого, Ивана Тургенева, воспоминания революционеров (в том числе уехавших в США или Англию). Это, как и романы американских и британских писателей, способствовало формированию образа русских революционеров как «бескорыстных и высококультурных людей, против своей воли прибегавших к насилию, да и то лишь для того, чтобы ослабить угнетение народных масс»[81].

Этот же шаблон использовали и создатели фильмов и пьес, одновременно сюжетно связывая с Америкой судьбы русских борцов за свободу. В пьесе Израэля Зангвилла «Плавильный котел» (1909) рассказывается о девушке из русской дворянской семьи: она становится революционеркой, а позже, живя уже на чужбине, в США, поступает работать в благотворительное учреждение. Она выходит замуж за русского еврея-иммигранта, чьи родители погибли во время Кишиневского погрома. Таким образом, Соединенные Штаты выступают страной, где могут обрести счастье христианка и еврей из Старого Света, объединенные общей мечтой о свободе. В кинокартине «Под властью царя» (1914) – одном из нескольких фильмов, снятых до 1917 года и сочувственно изображавших русскую революционную борьбу, – героиня, Анна Павлова, хочет спасти из полицейских застенков своего отца-нигилиста и поэтому соглашается шпионить за князем Рубецким, которого подозревают в революционной деятельности. Однако по ходу дела она влюбляется в князя и сама становится революционеркой, а потом вместе с возлюбленным и отцом бежит в Америку[82].

И в художественных произведениях, и в документальных рассказах русская революционерка вызывала бесконечное восхищение своими отвагой, бескорыстием и преданностью делу. В январе 1906 года социалистка-революционерка Мария Спиридонова, застрелившая губернского советника Луженовского, который прославился жестоким подавлением крестьянского восстания, была зверски избита жандармами. Это сделало ее мученицей и в России, и в США. Газета The New York Times напечатала целиком речь Спиридоновой в суде, где она заявила:

Американский журналист Келлог Дёрленд описывал ее так: «утонченная девушка… с нежными голубыми глазами», с «волнистыми каштановыми волосами, …зачесанными на виски, чтобы скрыть чудовищные шрамы, оставленные казацкими сапожищами». Дёрленд, конечно же, писал о ее страданиях и отваге, но высказал он и другую мысль, которая вскоре стала рефреном: роль женщин в русской борьбе – «уникальное среди всех революционных движений в истории явление»[83].

писал в 1908 году Лерой Скотт. Подчеркивая благородство и «нежность» революционерок, Скотт утверждал, что такие качества вовсе не противоречат способности этих женщин заниматься террором, а, по сути, объясняют их поступки:

Бабушка и друзья русской свободы

Для многих американцев лицом русской революции стала Екатерина Брешко-Брешковская, известная в США как Кэтрин Брешковски или Бабушка – «бабушка русской революции»[85]. Неослабевающая преданность борьбе за справедливость – в ущерб личному комфорту – сочеталась в Брешковской с редкостным обаянием. В 1904–1905 годах она отправилась в турне по Соединенным Штатам, познакомилась с десятками, если не сотнями, женщин и мужчин и вдохнула новую жизнь в американское движение за «русскую свободу», зародившееся в 1880-х. А еще она убедила большое количество женщин, и молодых, и старых, в том, что борьба против тирании в России ведется и в их интересах тоже.

Брешковская (урожденная Вериго) родилась в 1844 году в русской дворянской семье и со временем отказалась от своих сословных привилегий. Еще в отрочестве Катя Вериго создала школу для крепостных, которыми владела ее семья, и всю дальнейшую жизнь оставалась верна этой идее – нести просвещение в массы. Однажды в молодости ей довелось оказаться в одном купе с князем Петром Кропоткиным, выдающимся революционным мыслителем. Та долгая вагонная беседа произвела на нее неизгладимое впечатление. Побывав в Санкт-Петербурге, Катя примкнула к кружку революционеров и втянулась в их деятельность. Подобно многим честолюбивым русским девушкам, стремившимся выйти из-под навязчивой родительской опеки, Катя решила использовать брак как способ обретения свободы – и в двадцать пять лет вышла замуж за студента-либерала из помещичьей семьи, жившей неподалеку от родительского имения. Екатерина любила мужа, но с самого начала заявила ему, что главным делом ее жизни навсегда останется борьба за справедливость. В течение нескольких лет супруги работали сообща, обучая крестьян и отстаивая их права. Но когда Екатерина решила перейти к нелегальной тактике, они с мужем по-товарищески разошлись. В 1873 году Брешковская вступила в революционную коммуну в Киеве. Там у нее родился сын. Мальчика взяли на воспитание родственники. Брешковская говорила: «Я понимала, что не могу быть одновременно матерью и революционеркой»[86]. Позже она будет называть себя матерью и бабушкой тысяч единомышленников.

Через год после рождения сына Брешковская, как и сотни других ее современников, «пошла в народ», чтобы учить крестьян и готовить почву для революции[87]. Это «хождение» закончилось арестом и тюрьмой (в одиночной камере она просидела четыре года). Представ наконец перед судом, Брешковская не стала оправдываться и открыто провозгласила себя революционеркой. Наградой ей стали пять лет Карийской каторги с последующей ссылкой[88].

Во время одной из своих сибирских ссылок, на сей раз после попытки побега из каторжной тюрьмы, Брешковская познакомилась с Джорджем Кеннаном, американским знатоком России, которому предстояло совершить резкий перелом в ее судьбе, а заодно и в ходе всей русской революционной борьбы. Кеннан впервые приехал в Сибирь в 1864 году по заданию «Русско-американской телеграфной компании» – для изучения мест, где предполагалось прокладывать телеграфную линию. В течение нескольких лет он разъезжал по российской глуши. Вернувшись в США, он читал многочисленные лекции и публиковал этнографические отчеты и путевые заметки и стал в итоге одним из самых уважаемых в Америке специалистов по России. В 1884 году, будучи стойким приверженцем царского режима, Кеннан выступил с предложением: изучить жизнь ссыльных в Сибири, чтобы дать достойный ответ критикам России. Поскольку он открыто демонстрировал солидарность с царским правительством, российские власти обещали ему полную поддержку и содействие[89].

Предварительная экспедиция не повлияла на мнение Кеннана, но во время более длительной поездки – с мая 1885 по август 1886 года – ему встречались ссыльные, которые выказывали почти неисчерпаемые «отвагу, силу духа, жертвенность и преданность идеалу», и эти-то встречи заставили Кеннана полностью изменить взгляды. Вскоре после возвращения в США он написал приятельнице:

В 1885 году в далеком Забайкалье Кеннан встретил Брешковскую. Вот как он описывал ее: «Волевое, умное, но некрасивое лицо. Искренняя, открытая, теплая, порывистая и щедрая в своей отзывчивости». Замечая «следы… страданий» на лице Брешковской, Кеннан все-таки утверждал, что «ни тяготы, ни ссылка, ни каторжные работы не сломили в ней отважного, прекрасно закаленного духа, не пошатнули ее убеждений, не заставили забыть о чести и долге». При расставании Кеннану рисовалось лишь самое мрачное будущее Брешковской. Однако в ее прощальных словах звучала надежда:

Действительно, что-то получалось. Статьи Кеннана в ежемесячнике The Century, его лекционные турне (охватившие около миллиона слушателей) и, наконец, выпущенная им в 1893 году книга «Сибирь и каторжно-ссыльная система» – сопоставимая с «Хижиной дяди Тома», только применительно к российской пенитенциарной системе, – все это вызвало сенсацию. Кеннан прочитал более восьмисот лекций в разных штатах и городах США, причем он часто появлялся в аудиториях в лохмотьях и кандалах сибирского каторжанина, чем ввергал публику в оторопь. После выступления Кеннана в Вашингтонском литературном обществе Марк Твен поднялся и со слезами на глазах заявил: «Если единственное средство, помогающее бороться с таким произволом, – динамит, то что ж, возблагодарим Бога за динамит!»[92]

Возвращаясь на родину из переломного путешествия по Сибири в 1885–1886 годах, Кеннан встретил Сергея Кравчинского (известного также под псевдонимом Степняк) – русского революционера и террориста, после совершенного убийства бежавшего из России в Лондон. Вышедшая в 1882 году книга Степняка «Подпольная Россия» многое сделала для революционного дела, но Кеннан сподвиг Степняка на дальнейшие действия[93]. Воспользовавшись связями Кеннана, Степняк совершил турне по Соединенным Штатам. В 1891 году он основал Общество американских друзей русской свободы (SAFRF) в Бостоне, в чем ему помогли писатели Уильям Дин Хауэллс и Марк Твен, а также «бостонские брамины» – священник-унитарий и аболиционист Томас Вентворт Хиггинсон, поэт-квакер и аболиционист Томас Гринлиф Уиттьер, поэтесса Джулия Уорд Хау (сочинившая «Боевой гимн Республики») и несколько детей известных аболиционистов, в том числе двое сыновей Уильяма Ллойда Гаррисона и Элис Стоун Блэкуэлл – дочь аболициониста Генри Блэкуэлла и феминистки Люси Стоун.

То, что именно бывшие аболиционисты и их дети положили начало движению «За свободную Россию», не было простым совпадением. Подобно тому, как белые женщины сочувствовали бедственному положению афроамериканок, находившихся в рабстве, новые женщины в США ощущали солидарность с революционерками в России, восхищались их преданностью идеям социальной справедливости, готовностью пожертвовать всем и приверженностью не только равноправию, но и эгалитарному идеалу в частной жизни.

В 1903 году произошел Кишиневский погром, в котором погибло сорок девять евреев и пострадало более пятисот, а тысяча триста еврейских домов и лавок были разграблены или разрушены. Это событие вызвало громкое возмущение во всем мире и вновь приковало внимание американцев к зверствам царского режима в России. Вдохновившись романом Льва Толстого «Воскресение» (1899), Элис Стоун Блэкуэлл решила оживить бездействующее Общество американских друзей русской свободы: по ее мнению, «это было бы полезно для распространения новостей о злодеяниях русского правительства в американской печати»[94]. И вскоре возрожденное общество занялось подготовкой и организацией поездки Екатерины Брешковской по США в 1904 году.

Зная о растущем неодобрении царского режима в американском обществе, социалисты-революционеры решили отправить в турне по США одного из своих самых ярких, красноречивых и обаятельных представителей, чтобы собрать деньги и заручиться поддержкой революции. По приговору правительства Брешковская на себе испытала самые тяжкие наказания – от тюрьмы до ссылки. А еще ее хорошо помнили в США благодаря очеркам Кеннана[95]. Наконец, у нее была очень подкупающая наружность настоящей бабушки. Таким образом, она могла предъявить американской публике добрый и нежный образ русской революционерки.

Вернувшись в 1896 году из ссылки, Брешковская немедленно возобновила деятельность и вошла в неонароднический кружок, организованный химиком Григорием Гершуни, который использовал научные знания для подготовки и совершения покушений на правительственных чиновников. В 1901 году Брешковская и Гершуни приняли участие в основании Партии социалистов-революционеров (ПСР), или партии эсеров (СР). Хотя сегодня ярлык «террористы» несет ярко выраженный негативный смысл, в том историческом контексте, применительно к русскому революционному движению, это слово звучало совершенно иначе. Эсеры и представители большинства других русских террористических группировок никогда не ставили себе целью убийство невинных людей, а стремились покарать и напугать тех, кто лично отвечал за преследование противников царского режима. Логика тех террористов была такова: поскольку законных, мирных способов протеста не существует, то, как ни прискорбно, насилие становится неизбежным. Терроризм воспринимался как проявление нестерпимого сочувствия к несправедливо страдающим хорошим людям. Он служил и предупреждением для других угнетателей. А еще он вызывал какое-то трепетное восхищение у тех, кто в душе был против тирании. Передавали, будто Гершуни заявил на суде над собой:

Гершуни арестовали за его деятельность в партии эсеров, а Брешковской удалось бежать в Румынию. Оттуда она и отправилась в Америку[96].

Два находившихся в Нью-Йорке эсера, не владевшие английским, попросили анархистку и активистку Эмму Гольдман устроить им встречу с SAFRF, чтобы заручиться поддержкой на время визита Брешковской. Гольдман охотно согласилась помочь. Ее кандидатура подходила как нельзя лучше, потому что сам подход Гольдман к жизни сформировала тяга к русскому революционному идеалу. Эмма родилась в 1869 году в России, в Ковенской губернии, и воспитывалась в ортодоксальной еврейской семье. Когда ей было тринадцать лет, семья переехала в Санкт-Петербург, где незадолго до того народовольцами (членами одной из народнических организаций) был убит царь Александр II. Так юная Гольдман оказалась в самом водовороте новых идей, кипевших в те годы в России, и «нигилисты», в чьих рядах мужчины и женщины сражались «плечом к плечу», «стали… героями, мучениками, ‹…› путеводной звездой»[97].

К 1880-м годам в консервативных кругах слово «нигилист» успело стать чуть ли не синонимом «бомбиста», однако среди бунтарей оно означало преданность идее «радикального переустройства русского общества» и формированию «новых людей». Именно эти темы были центральными для романа Чернышевского «Что делать?» – книги, которую в Петербурге юная Эмма Гольдман читала с такой же жадностью, с какой позже читала ее Анна Струнская, будучи молодой иммигранткой в США. Главная героиня романа, Вера Павловна, примкнув к революционной среде, ищет и обретает и свободу в сексуальных отношениях, и общественно полезный труд. Вначале она вступает в платонический фиктивный брак, чтобы избавиться от удушливой и невыносимой материнской опеки, а позже, живя по правилам, которые вполне ее удовлетворяют, устраивает на товарищеских началах швейную мастерскую – чтобы производить красивые и полезные вещи, и одновременно – предлагать другим женщинам путь к независимости. Потом Вера учится на врача. Нигилистка с ее «черным шерстяным платьем самого простого покроя», короткой стрижкой, образованная и независимая, была самым поразительным выражением нового духа целого поколения активистов, которые отвергли общепринятые условности и обычаи, выработали для себя характерные «манеры, фасоны и правила дружбы» и исповедовали радикальный материализм, предпочтя вере в Бога веру в науку[98].

Хотя многие русские мужчины видели вдохновляющий пример во второстепенном персонаже романа Чернышевского – революционере Рахметове, который спал на гвоздях, питался черным хлебом с говядиной, напряженно учился и ежедневно занимался гимнастикой, – для женщин чаще всего образцом для подражания оказывалась Вера Павловна. Эмма Гольдман, уехав в Рочестер в штате Нью-Йорк, вскоре оставила нелюбимого мужа, выбрав анархизм и свободную любовь, и перебралась на Манхэттен, где «надеялась осуществить свою мечту – завести кооперативную мастерскую… нечто вроде Вериного предприятия из „Что делать?“». Даже в обустройстве ею личной жизни можно усмотреть отголоски романа Чернышевского: Эмма поселилась в квартире с двумя мужчинами, которые разделяли ее взгляды на свободную любовь. Гольдман всегда следила за событиями, разворачивавшимися в России, и не раз подумывала о том, не вернуться ли ей на родину, чтобы тоже поучаствовать в продолжавшейся там борьбе[99].

Так Гольдман сделалась связующим звеном между сообществом русских политэмигрантов в США и Брешковской. Она вступила в местную ячейку социалистов-революционеров, полагая, что участие в работе этой организации – лучший способ поддержать дело, за которое она болела душой практически с детства. Подозревая, что респектабельное Общество американских друзей русской свободы не захочет связываться со знаменитой смутьянкой, Гольдман, вступив в тайный сговор с Элис Стоун Блэкуэлл, пригласила президента SAFRF Уильяма Дадли Фулка – адвоката, социального реформатора и мецената – к некой «Э. Г. Смит». Скрывшись под этим именем, скандально известная анархистка Эмма Гольдман устроила у себя дома чаепитие с Фулком и Стоун Блэкуэлл и добилась от Фулка обещания организовать и разрекламировать визит Брешковской[100].

Бабушка на гастролях

Брешковская приехала в Нью-Йорк осенью 1904 года и немедленно оказалась в окружении восторженных поклонников из нью-йоркской общины эмигрантов-радикалов. Гольдман отступила в тень, «не желая еще большего разрастания» толпы обожателей. Сама она ждала очень многого от той первой встречи. «Женщины, принимавшие участие в русской революционной борьбе, – Вера Засулич, Софья Перовская, Геся Гельфман, Вера Фигнер и Екатерина Брешковская – вдохновляли меня с тех пор, как я впервые о них прочла, но я еще никогда никого из них не видела живьем», – вспоминала она. Впервые Гольдман увидела Брешковскую в сумрачной нетопленой квартире. «Вся в черном… закутанная в толстую шаль, с черным платком на голове, откуда выбивались кончики волнистых седых волос», она была похожа на пожилую крестьянку – если бы не глаза, излучавшие молодость, а еще «мудрость и понимание». Впечатление, которое Брешковская произвела на Гольдман, было примечательным и в то же время типичным: «Через десять минут в ее компании мне уже казалось, что я знаю Брешковскую всю жизнь; ее простота, нежность голоса и жесты – все это действовало на меня как освежающий бальзам», – вспоминала потом Гольдман[101].

Из-за того, что благотворительные учреждения (сеттльменты, или «поселения») часто и охотно помогали недавним эмигрантам, именно там особенно тепло принимали Брешковскую. Сотрудники таких заведений, стремившиеся ослабить негативные воздействия индустриализации, урбанизации и эмиграции, оказались одними из самых важных союзников Брешковской и вообще основными сторонниками «русской свободы». Сотрудники сеттльментов, находившиеся под влиянием распространенного в ту пору христианского социализма, черпали вдохновение и у русских мыслителей – например, у Льва Толстого, выработавшего свое личное направление христианского анархизма, который складывался из аскезы, общинности и непротивления злу насилием, или у Петра Кропоткина, сформулировавшего философско-биологический закон «взаимной помощи», который опровергал учение социального дарвинизма о «выживании наиболее приспособленных» и в противовес ему утверждал эволюционное преимущество наиболее склонных к взаимовыручке в обществе. Поэтому в глазах многих этих социальных реформаторов Брешковская представала кладезем мудрости и живым примером преданности правому делу. Жителей богатых кварталов очень трогала история революционерки, которая пожертвовала собственным материальным благополучием и бросила все силы на борьбу за лучшую долю для народных масс. Для тех женщин, которые обрели в филантропии социально приемлемый способ воздействовать на общественную жизнь, «бабушка» служила особенно убедительным примером того, как можно наполнить жизнь осмысленным трудом[102].

Непосредственно перед тем, как Брешковская покинула Нью-Йорк, чтобы отправиться в турне по другим городам США – читать лекции и встречаться с публикой, Гольдман организовала собрание влиятельных членов местной общины филантропов, в том числе «джентльменов-социалистов» из Университетского поселения, среди которых были Грэм Фелпс Стоукс, Лерой Скотт, Келлог Дёрленд, Артур Буллард и Уильям Инглиш Уоллинг. К ним примкнула Лиллиан Уолд, чье благотворительное учреждение на Генри-стрит служило своего рода перевалочным пунктом для русских революционеров, оказывавшихся проездом в Нью-Йорке. Нескольких деятелей из Университетского поселения так впечатлила встреча с Брешковской, что они решили сами поехать в Россию и помочь тому делу, которому она посвятила жизнь.

Лиллиан Уолд приютила Брешковскую у себя на несколько недель и впоследствии стала одной из ее наиболее горячих сторонниц. Уолд, родившаяся в рочестерской немецко-еврейской семье с солидным достатком и либеральными взглядами, считала своим долгом помогать обездоленным собратьям, приезжавшим из Восточной Европы. Хотя Уолд была лично знакома лишь с несколькими революционерками, женщины все-таки казались ей наиболее яркими представителями революционного движения. В мемуарах, вышедших в 1915 году, она писала:

Выделяя Брешковскую среди всех знакомых ей революционерок, Уолд называла ее «самой дорогой и любимой из всех, кто пострадал за великое дело», а еще – «символом русской революции». Уолд вспоминала вечера у камелька, когда Брешковская рассказывала о тюрьме, ссылке, каторге, о работе на благо других людей. Больше всего, как отмечала Уолд, поражало то, что она

Уолд познакомила Брешковскую с Джейн Аддамс, создательницей и управляющей Халл-хауса в Чикаго, и та тоже давала ей кров. На мировоззрение и деятельность Аддамс глубоко повлиял Толстой, с которым она лично встречалась в 1896 году, когда побывала в России. А за несколько лет до того в ее Халл-хаусе некоторое время жил Кропоткин, чья философия взаимной помощи стала откровением и для самой Аддамс, и для ее подруги Эллен Гейтс Старр. Хотя Брешковская и подозревала, что Аддамс внушает опаску ее близость к радикалам, между Старр и Бабушкой возникла крепкая связь. Возможно, именно Уолд познакомила Брешковскую и с Хеленой Дадли, и та затем приютила Бабушку в Денисон-хаусе – бостонском сеттльменте, которым она заведовала. Позднее Дадли утверждала, что шесть недель, которые она провела рядом с Бабушкой, оказались ценнее любых шести лет ее жизни[104],[105].

Без сомнения, ближайшим другом и самой неутомимой сторонницей Брешковской в Соединенных Штатах была Элис Стоун Блэкуэлл. Эта «довольно высокая, очень худая» незамужняя женщина, происходившая из семьи выдающихся массачусетских реформаторов и существовавшая на скромное пособие, которое выдавал ей отец, посвятила всю свою жизнь борьбе за русскую свободу и суфражизму. Стоун Блэкуэлл стала душой кружка женщин, которые в дальнейшем десятилетиями вели переписку с Брешковской[106].

Однажды Стоун Блэкуэлл заявила, что включиться в борьбу за русскую свободу ее побудили «Записки революционера» Кропоткина (печатавшиеся частями в журнале Atlantic с сентября 1898 по сентябрь 1899 года), однако сама ее предрасположенность к сопереживанию несчастьям русского народа объяснялась семейными причинами: ее отец и мать были убежденными аболиционистами и суфражистами. Почти в одиночку возродив Общество американских друзей русской свободы в 1903 году, Стоун Блэкуэлл начала использовать основанный еще ее родителями суфражистский Woman’s Journal как площадку для обсуждения русских тем. Например, в вышедшей в 1904 году статье Шарлотты Перкинс Гилман преследования евреев в России сравнивались с притеснениями чернокожих в США. Woman’s Journal был одним из немногочисленных периодических изданий, принадлежавших белым, где проводились подобные аналогии[107].

В огромной степени успеху турне Брешковской по США способствовало мастерство Стоун Блэкуэлл как публицистки. Она писала пресс-релизы, передовицы, статьи, письма редакторам и регулярно рассылала их в десятки газет. Еще она периодически читала лекции о необходимости борьбы за русскую свободу и продавала собственные «переводы» из русской поэзии. Стоун Блэкуэлл неустанно работала, но всегда сожалела, что не может сделать еще больше; в январе 1905 года она писала Брешковской: «Как и вы, я хотела бы, чтобы у меня было четыре головы и двенадцать рук»[108].

Вскоре после приезда Брешковской в Нью-Йорк Стоун Блэкуэлл взялась за организацию мероприятий в Бостоне и окрестных городах, а также помогла революционерке установить важные связи в Нью-Йорке. И, самое главное, она свела Брешковскую с Изабель Бэрроуз – врачом, лингвисткой и женой члена национальной комиссии по делам тюрем Сэмюэля Дж. Бэрроуза.

Изабель Бэрроуз неустанно работала на Брешковскую. Она переводила сочинения Бабушки с французского на английский, давала ей уроки английского, представляла ее публике перед выступлениями. Она ввела ее во влиятельные общественные круги, близкие ее собственной семье. «Тетушка» Изабель (как называла ее Стоун Блэкуэлл) также начала читать лекции о положении русских узников и инакомыслящих, поскольку благодаря должности мужа она пользовалась известным авторитетом в подобных вопросах. Вдохновившись лекциями Бэрроуз, одна слушательница решилась пожертвовать пятьдесят долларов на бомбу. «Не могу сказать, что потрачены они были именно на бомбу. Пока нет», – полушутя сообщала об этом сама Бэрроуз. Со временем три поколения семьи Бэрроуз стали поддерживать Брешковскую и ее работу[109].

Стоун Блэкуэлл и Брешковская познакомились только в декабре 1904 года, когда Брешковская успела провести в США уже несколько недель. После их первой встречи Стоун Блэкуэлл написала: «Замечательная женщина. Мы говорили о терроризме». Хотя, на первый взгляд, чопорная старая дева из Новой Англии очень отличалась от смутьянки и проповедницы свободной любви Гольдман, тем не менее Стоун Блэкуэлл была неколебима в своей поддержке попыток свергнуть царский режим в России. В переписке с протеже Брешковской Георгием Лазаревым Стоун Блэкуэлл выражала готовность «содействовать борьбе за русскую свободу без промедлений, без объяснений». Вероятно, именно потому, что ее благопристойность никем не ставилась под сомнение, ей особенно приятно было сотрудничать с Гольдман под конспиративным псевдонимом «Э. Г. Смит», который они придумали сообща. Об этой уловке она с явным удовлетворением рассказывала по секрету некоторым друзьям[110].

Стоун Блэкуэлл получила столько запросов на встречи с Брешковской в Бостоне и окрестностях, что не было никакой возможности их устроить за десять дней, которые она собиралась там провести, и пришлось планировать новые мероприятия. Брешковская выступала почти ежедневно, иногда по два раза в день. Самым масштабным мероприятием с ее участием в Бостоне стала организованная SAFRF встреча в Фанейл-холле, куда пришло около трех тысяч человек. Брешковская поднялась на трибуну после выступлений Уильяма Дадли Фулка, Генри Блэкуэлла, Джулии Уорд Хау и Аврама Кагана (главного редактора газеты Jewish Daily Forward, или «Форвертс», выходившей на идише) и нескольких обращений на идише, польском и немецком языках. Ее приветствовали столь продолжительными аплодисментами, что она не могла заговорить в течение нескольких минут. В статье в Woman’s Journal эту сцену описали так: «Во всех концах зала люди махали платочками, подбрасывали вверх шляпы, кричали одобрительные слова на пяти языках и оглушительно хлопали»[111],[112].

Как и во всех своих лекциях, Брешковская говорила о том, как важна и моральная, и материальная поддержка со стороны всех цивилизованных стран, о готовности русского крестьянства к самоуправлению, об угрозе, которую правители России представляют для свободы во всем мире, и о правоте всех, кто противостоит царской деспотии. Слушатели встретили ее речь бурными рукоплесканиями, и на следующий день сообщение об этой встрече появилось на видном месте во многих газетах. Статья в Boston Herald была озаглавлена так: «Заварим кашу ради Свободной России!»[113]

Из Бостона Брешковская вернулась в Нью-Йорк, где выступила перед многочисленной публикой в Купер-Юнионе. Кроме того, она снова побывала в сеттльментах, частных домах, на эмигрантских собраниях, а также посетила несколько школ для девочек, где всячески превозносила образование и служение обществу. На нескольких мероприятиях переводчицей при Брешковской выступала Гольдман. Еще она организовала ряд частных встреч с участием своих влиятельных знакомых. После длительных вечерних выступлений перед публикой Брешковская часто ночевала у Гольдман, пешком поднимаясь к ней в квартиру на пятый этаж. Когда Гольдман спросила Бабушку, как, несмотря на годы, проведенные по тюрьмам и ссылкам, ей удается сохранять молодость и энергию, Брешковская ответила: «Многое вдохновляло и поддерживало меня, но на что опереться в вашей стране, где идеализм считается преступлением, бунтарь – изгоем, а деньги – единственный бог?»[114]

Публично Брешковская хвалила Соединенные Штаты, говорила, что их граждане охотно поддерживают то дело, которому она посвятила жизнь. В узком же кругу жаловалась своим товарищам на скупость американцев: они вовсе не спешили раскошелиться на реальную денежную поддержку русской революции. Так, Феликсу Волхонскому – русскому эмигранту и эсеру, жившему в Лондоне, – она писала:

На выступления Брешковской стекались огромные толпы, и среди ее слушателей оказывались люди самых разных политических взглядов. В Ньюарке (штат Нью-Джерси) Хью М. Пентекост, проповедник-радикал из Нью-Хармони (штат Индиана), представляя Брешковскую публике, назвал ее живым памятником свободе. В Филадельфии на встречу с Брешковской явилось столько народу, что выступать ей пришлось два раза подряд: тысячную толпу кое-как разместили в двух общественных зданиях вместо одного. Размахивая красным знаменем, которое принес кто-то из публики, Брешковская довела слушателей до исступления. Еще она внезапно заключила в объятья преподобного Рассела Х. Конуэлла после его вступительного слова. Затем небольшую приветственную речь произнесла скандально известная анархистка Вольтарина де Клер, выступившая «не как американка, а как анархистка»[116].

Брешковская с захватывающими подробностями описывала переносимые русскими людьми страдания, унижения и несправедливость. Она рассказывала о том, как сосланным под дулами конвоиров приходится идти пешком по замерзшим степям. О том, как она разговаривала с крестьянами в тесных мазанках, как будила в них воспоминания о мучениях, выпавших на их долю и на долю их близких, и они, взрослые мужики, рыдали в голос, так что коровы за стеной принимались мычать. В одном выступлении Брешковская вспоминала о группке заключенных женщин, которых власти толкали к проституции, «из-за чего любой офицер, чиновник и солдат, а также их друзья и приятели, могли удовлетворять с ними свою похоть». Такая подлость давала революционерам «право – да что там, обязанность – бороться изо всех сил, всеми доступными средствами, с деспотизмом – главной причиной всех бед в нашей стране». Из подобных рассказов становилось ясно, почему все свободолюбивые американцы должны поддерживать борьбу русских революционеров[117].

В Кровавое воскресенье, когда в Петербурге расстреляли мирных демонстрантов во главе с Георгием Гапоном, проповедником-диссидентом, – Брешковская находилась в Чикаго. Теперь ее популярность выросла еще больше. Женщины, жаждавшие послушать Брешковскую, стеклись на одно мероприятие в таких количествах, что несколько человек затоптали в давке. И теперь ее старания окупались: к тому моменту, когда она собралась уезжать, сократив сроки пребывания в Америке, чтобы успеть вернуться на родину, где назревала революция, ей удалось собрать около 10 тысяч долларов. Эти деньги она потратила на оружие, которое Гольдман помогла ей переправить в Россию через надежного связного[118].

Многие из друзей и поклонников Брешковской убеждали пожилую революционерку остаться в Америке, говоря, что на родине ее наверняка подстерегает опасность. Кто-то из знакомых Стоун Блэкуэлл в Бостоне уверял, что лучше всего Брешковской было бы остаться в США, чтобы «собирать деньги на покупку оружия и боеприпасов и вооружать крестьян». Но Стоун Блэкуэлл понимала, что Бабушка уедет, просто не может не уехать: «Новости из России приходят такие, что мне и самой хочется туда поехать и помочь», – признавалась она[119]. В марте 1905 года Брешковская выехала в Россию.

Все, кому довелось лично встретиться с Брешковской, получили незабываемый опыт. Хелена Дадли многословно благодарила Бабушку за тот пример сознательной жизни, который она подавала:

Похожие чувства испытывала и Эллен Гейтс Старр из чикагского Халл-хауса.

А Хелен Тодд, фабричный инспектор в Чикаго, писала Брешковской: «Вы так много принесли в нашу жизнь здесь, в Чикаго, что теперь, после вашего отъезда, жить в этом городе стало как будто немного бессмысленно». Спустя много лет Тодд, состоявшая в Национальной женской партии и известная своей прямотой, стала одной из многочисленных активисток суфражизма в США, изучавших русский революционный опыт с точки зрения новых моделей гражданской ответственности женщин[120].

Роман с Россией

Хотя Эмма Гольдман часто испытывала соблазн вернуться, вслед за Брешковской, в Россию, она все-таки осталась в Нью-Йорке и открыла салон красоты под вывеской «Э. Г. Смит, специалистка из Вены, массаж головы и лица». Она действительно принимала клиентов, но ее массажный кабинет на Семнадцатой улице служил и прикрытием для подпольной помощи русским революционерам. Летом 1905 года на Манхэттене Гольдман, ее племянница Стелла и несколько их друзей приняли у себя русскую театральную труппу под руководством Павла Орленева и Аллы Назимовой. В то время Гольдман регулярно моталась с острова в жаркий центр города и обратно; по вечерам она присоединялась к актерам, сидевшим у костра, и слушала песни под аккомпанемент орленевской гитары. «Под гудение большого самовара стихи далеко разносились над заливом, и наши огорчения, накопившиеся за день, напрочь забывались. Наши души переполнялись жалобными звуками, в которых Россия изливала свои горести». Гольдман помогла труппе Орленева, чья американская премьера совпала со всероссийской октябрьской политической стачкой, основать театр в Нижнем Ист-Сайде. Гольдман казалось, что революция вот-вот свершится:

В ту зиму танцовщица Айседора Дункан приехала с гастролями в Россию, и позднее она утверждала, что именно зрелище похоронной процессии с гробами жертв Кровавого воскресенья внушило ей мысль посвятить и свою жизнь «многострадальному народу». Неудавшаяся революция 1905 года и еврейские погромы, прокатившиеся по России, вызвали новые волны эмиграции в США и еще сильнее настроили американцев против царского режима[122].

Если Гольдман работала, оставаясь в США, то Анну Струнскую (с рассказа о ней и начиналась эта глава) осенью 1905 года неудержимо потянуло в Россию, и не только из-за революции, но и из-за письма от джентльмена-социалиста Уильяма Инглиша Уоллинга. Ранее встреча с Брешковской побудила его – а также нескольких других деятелей Университетского поселения – лично отправиться в Россию. Созданное ими Бюро революционных новостей стало ядром американских новостных агентств в России, история которых началась в 1905 году. Уоллинг, впечатленный работой Струнской на калифорнийское отделение Общества друзей русской свободы, пригласил двадцативосьмилетнюю женщину приехать в Петербург, чтобы работать там вместе с ним. Струнская, незадолго до того расставшаяся с Джеком Лондоном после неудачного романа, решилась на поездку в Россию – и заодно взяла с собой младшую сестру Розу. Сестры сообщили отцу, что едут в Женеву, что было ложью лишь отчасти: побывав в Женеве, молодые женщины отправились в Берлин, а там, представившись уроженками США, получили визы в русском консульстве. В Петербург они прибыли в канун православного Рождества[123].

В 1905 году Петербург являл собой «великое торжище революции». На уличных лотках продавались портреты Маркса, Бакунина и Кропоткина. В книжных лавках на видных местах висели фотографии революционерок Софьи Перовской, Веры Засулич и Веры Фигнер. «Карикатура изображала царя, плававшего в луже крови, и мышей, подгрызавших основание его трона»[124].

Как и Гольдман, Анна Струнская годами мечтала о возвращении в Россию: «С раннего детства я испытывала волшебное притяжение этой страны. Я слышала зов ее многих скорбей, ощущала страстную любовь к ее мученичеству, из которого рождался беспримерный героизм русского народа. Голоса погребенных людей достигали моего слуха, переносясь через океан между двумя материками, ко мне тянулись их руки – руки, которые я мысленно хватала и орошала слезами». Струнская, «как все русские» (и, как выяснилось, как многие американцы), «видела в России не Россию, а весь мир»[125].

Приезд журналистки в страну, где она родилась, оказался для нее особенно важным событием еще и по другой причине: «Я обрела Россию в тот же час, что обрела любовь», – сообщала она в письме отцу, написанном спустя несколько недель после приезда. Анна признавалась в истинных побуждениях своей поездки, но еще и утверждала, что это была «судьба»:

Уоллинг (для близких – Инглиш) происходил из богатой и известной семьи: его дед был кандидатом от демократов на пост вице-президента в 1880 году. Сам Инглиш учился в Чикагском университете и на юридическом факультете в Гарварде. Но, как и Струнская, Уоллинг болел душой за жертв нищеты и несправедливости. Он работал фабричным инспектором, а в 1903 году принял участие в учреждении Женской профсоюзной лиги. Уоллинг был одним из тех богатых мужчин-англосаксов из Университетского поселения (другими были Грэм Фелпс Стоукс и Лерой Скотт), которые женились на эмигрантках-еврейках, и все они в дальнейшем сделались активными сподвижниками русской революции[127].

В жизни Струнской волнения и тревоги, вызванные мыслями о революции, сразу же переплелись с чувствами к Уоллингу. В одну из первых двух недель ее пребывания в Санкт-Петербурге они стали свидетелями того, как в ресторане застрелили молодого человека, отказавшегося петь «Боже, царя храни». Они в ужасе бросились куда-то бежать, но именно это драматическая сцена, по-видимому, и пробудила в них любовь друг к другу: «Нас словно окутало какое-то сияние, – описывала потом Струнская чувства, проснувшиеся в ней в ту ночь. – Русский дух изо всех сил рвался наружу, на волю, и мы как будто получали новую веру из источника всякого вдохновения. Мы рождались тогда заново»[128].

Уильям и Анна поженились в Париже в июне 1906 года (по русскому календарю – в мае). Среди гостей на свадьбе был внук Карла Маркса. Струнская утверждала, что их с мужем связывает не брак и не какие-то условности, а товарищеская любовь:

Несмотря на то, что рассказывала Струнская родителям, ее отношения с Уоллингом часто портились. И, разуверяясь в любви мужа, она утрачивала и веру в осмысленность собственной работы. Изначально влюбленные планировали сообща писать книгу о революции, собирались объехать крестьянские села и беседовать с революционерами, но в итоге журналистская самоуверенность Уоллинга парализовала творческие способности Струнской. Она постоянно что-то писала, но редко доводила начатое до конца. Ей трудно было находить равновесие между обязанностями замужней женщины, творческой работой и активизмом. В первый же год замужества Анна забеременела, но ее ждало горе: ребенок умер, прожив всего пять дней. Потом один за другим родилось еще четверо детей (они выжили). Уоллинг и Струнская явно отказались от своего первоначального плана писать книгу вместе: «Послание России» (1908), одна из самых важных англоязычных книг о революции 1905 года, написанных современниками тех событий, вышла под именем одного Уоллинга, а большинство сочинений Струнской о России, включая ее главный труд «Революционные биографии», рассказывавший о «детях революции» 1905 года, о людях, «сотканных из страсти, горя, отчаяния и надежды; из божественной нетерпимости к нетерпимости и угнетению; из божественного восторга перед справедливостью и любовью», так и осталось неопубликованным[130].

Струнская и Уоллинг уговорили Максима Горького устроить турне по США с целью сбора средств, воспользовавшись теми настроениями в американском обществе, которые удалось создать Брешковской. В апреле 1906 года турне Горького началось благополучно, но закончилось скандалом, когда журналисты из New York World прознали и раструбили, что сопровождавшая Горького в поездке актриса Андреева – не жена писателя, а его любовница. Практически сразу многие уже назначенные мероприятия были отменены, гостиницы отказывались принимать Горького и его спутницу, и количество людей, приходивших на встречи с писателем, резко сократилось. Дошло до абсурда: в американскую прессу письмо в защиту Горького написала его жена, с которой он к тому времени уже расстался. Но к ней никто и не подумал прислушаться. В довершение неприятностей, Горький отправил телеграмму с товарищеским приветом бастующему профсоюзу «Объединенные горнорабочие Америки», во главе которого стоял скандально известный Уильям В. Хейвуд, возглавлявший также недавно учрежденную организацию «Индустриальные рабочие мира». Этот косвенный намек на сходство между революционной борьбой в России и борьбой американских рабочих за свои права еще больше уронил популярность Горького в глазах американского истеблишмента[131].

Зато Горький нашел пристанище и теплый прием в клубе «А» – так называла себя группа художников и интеллектуалов, совместно проживавших в особняке по адресу Пятая авеню, 3 в Нью-Йорке. В этот «клуб» входило несколько бывших обитателей Университетского поселения, откровенные сторонники русской революции. В их числе были Эрнест Пул, Лерой и Мирьям Финн Скотты и Мэри Хитон Ворс. Клуб «А» стал чем-то вроде неофициального «пресс-бюро русской революции 1905–1907 года» и центром размещения заезжих русских революционеров. Марк Твен, живший по соседству, пришел на обед с Горьким, где присутствовали остальные деятели, еще до разразившегося скандала, но позже отменил план устроить литературный прием с Уильямом Дином Хауэллом в честь Горького[132].

Пуританская реакция американской прессы и публики, а также неспособность организаторов турне Горького и его сторонников прийти ему на помощь говорят о том, что в массовом сознании существовала стойкая связь между социализмом и сексуальной распущенностью. Действительно, многие поборники революции боялись, как бы их репутацию не запятнали обвинения в аморальности. Безусловно, внешнее отсутствие сексуальной привлекательности у Бабушки увеличивало силу ее притягательности как публичного образа революционного движения в США.

Ассоциация революции и нетрадиционного сексуального поведения возникла не на пустом месте. Эмма Гольдман замечала в автобиографии: «Все истинные революционеры отвергают брак и живут свободно». Влиятельное произведение Чернышевского «Что делать?» обычно характеризовали прежде всего как «роман о свободной любви». В коммунах, появившихся в России под влиянием книги Чернышевского, «коммунальный быт устраивался всегда таким образом, что каждый человек был волен жить с кем хотел и менять партнеров как только пожелает». Многие русские радикалы верили в освободительную силу любви, не скованной никакими общественными условностями. Бакунин, отец современного анархизма, воспитывал всех детей своей жены, хотя их биологическим отцом являлся его близкий друг. Даже Ленин, хотя его часто считали чуть ли не пуританином в вопросах пола, любил двух женщин: жену Надежду Крупскую и красавицу-любовницу Инессу Арманд. Хотя в США сторонниками «свободной любви» оставались лишь маргинальные радикалы, сами ее принципы вдохновляли тех же представителей «современных американцев», которые приветствовали русскую революцию, когда она наконец свершилась в 1917 году[133].

Струнской и Уоллингу повезло находиться за пределами США в пору провального турне Горького, которое выявило разрыв между авангардистами из Гринвич-Виллиджа и респектабельным обществом. Однако они останавливались в клубе «А» в начале 1907 года, когда приезжал товарищ Брешковской Григорий Гершуни. В отличие от визита Горького, его приезд в США остался почти незамеченным. Как рассказывала Струнская, американцев, похоже, гораздо больше заинтересовал побег Гершуни из русской каторжной тюрьмы в бочке с капустой, чем содержание его выступлений[134].

В ту пору сестра Анны Роза, в отсутствие Анны и Уильяма почти в одиночку управлявшая Бюро революционных новостей, еще больше втянулась в собственно революционную деятельность. В Петербурге она укрывала террористов в своей комнате, а потом, перебравшись для большей безопасности в Финляндию, хранила у себя на квартире динамит. В конце лета 1907 года, не вняв предостережениям эсеров, Роза вернулась в Петербург. Через десять дней после того, как туда же вернулись Анна с Уильямом, Розу арестовали. А через несколько часов арестовали и Уильяма с Анной. Впрочем, спустя сутки всех их выпустили благодаря вмешательству госсекретаря США Элиу Рута. Оказавшись даже ненадолго в русской тюрьме, в одной камере с русскими революционерками, и Анна, и Роза лишь укрепились в своей приверженности революционным идеям[135].

«Сколь узким показался дамский круг»: Бабушка и революция

Тем временем Брешковская, которой удавалось избегать поимки в течение почти двух лет после возвращения на родину, в 1907 году была схвачена и немедленно заключена в тюрьму, что вызвало бурные протесты в международном сообществе. Царю отправили петицию, подписанную пятьюдесятью ньюйоркцами, но все было напрасно. Изабель Бэрроуз, у которой «болела душа при мысли о плененной орлице», дважды ездила в Петербург и подавала прошение русскому премьер-министру. Бэрроуз неискренне уверяла, будто ничего не знает о призывах Брешковской к насилию, и убеждала премьер-министра в том, что явилась к нему «как одна старая женщина просить за другую»[136]. Премьер-министр отверг все ее доводы.

В суде дело Брешковской рассматривалось в связи с делом Николая Чайковского. Отчасти это объяснялось тем, что их арестовали почти одновременно, хотя так совпало, что Брешковскую называли «бабушкой», а Чайковского – «дедушкой» русской революции[137]. Суд над Брешковской, состоявшийся в марте 1910 года, длился всего два дня. Когда Брешковской задали вопрос о ее профессии, она объявила себя революционеркой. Ее приговорили к пожизненной ссылке в Сибирь, и большинство ее сторонников сочли эту меру довольно мягкой. Но все равно и суд, и приговор вызвали новую волну открытой поддержки и Брешковской, и революции вообще.

Поэтесса Эльза Баркер опубликовала в The New York Times посвященное Брешковской стихотворение, которое потом часто перепечатывалось. Начиналось оно со сравнения Брешковской с праздными и беззаботными дамами в США:

А заканчивалось словами о том, что тяготы, вынесенные Брешковской, служат для тех же самых женщин источником надежды и вдохновения:

Лиллиан Уолд, побывавшая в России в 1910 году (во время кругосветного путешествия), надеялась повидать Брешковскую, но вскоре пришла к выводу, что ее старания окажутся тщетны. «В России только что подавили великое движение, – рассказывала Уолд репортеру, – и положение сейчас выглядит безнадежным». Уолд выяснила, что

Направившись из России в Англию, Уолд решила непременно встретиться с революционерами-изгнанниками – Чайковским (добившимся освобождения), Кропоткиным «и некоторыми „товарищами“, которые отдали борьбе все и охотно отдали бы еще больше»[139].

Вернувшись в Нью-Йорк, Струнская использовала шумиху вокруг суда над Брешковской и вынесенного ей приговора как повод напечатать несколько материалов, написанных о тех революционных деятелях, с которыми она лично познакомилась. Ее вышедшая в августе 1910 года статья «Сибирь и русские женщины» начинается с Брешковской, однако о ее приговоре говорится в связи с отвагой других женщин и их деятельностью во имя революции. Уподобляя молодых революционерок, встреченных в тюрьме, «прекрасным нимфам и дриадам», Роза описывала их с восхищением, почти с влюбленностью: «Они стройные и гибкие, и под тугими корсетами и юбками чувствуется физическая сила. А какая кротость в прикосновении их рук, какая нежность в их глазах и губах!» В тюрьме очарование этих женщин достигало вершины:

Описания Струнской намекают на то, что русские революционные идеалы служили не только образцом романтической любви, но в некоторых случаях и ее заменой.

Сама Брешковская, хотя ее почти всегда представляли как «бабушку», в молодости испытала обычную любовь, но оставила мужа, а потом и ребенка, чтобы всецело отдаться революции. Таким образом, ее вскользь брошенное замечание в адрес Хелены Дадли, Элис Стоун Блэкуэлл и Эллен Гейтс Старр – «вы, три девственницы, которые целиком посвятили себя миру и ничего не попросили взамен», – наводит на мысль, что любовные желания некоторых женщин сублимировались в страсть к революции. Однако у всех перечисленных женщин были длительные романы с другими женщинами. Нетрадиционные любовные отношения – от гетеросексуальных союзов, вписывавшихся в рамки представлений о «свободной любви», до однополых связей – часто сопутствовали приверженности общественным преобразованиям и – шире – сочувствию русской революции[141].

Пока Брешковская жила в ссылке в Киренском уезде Иркутской губернии, ее поддерживала – и материально, и морально – доброта и щедрая помощь ее американских друзей. Изабель Бэрроуз возложила на себя задачу: ежемесячно собирать и пересылать средства в объеме, разрешаемом властями. Но после кончины одной из жертвовательниц Бэрроуз, уже немолодая, с тревогой задумалась о том, что если умрет она сама, то помогать Брешковской будет уже некому. И она написала Мэри Хиллиард, директору Вестовера – элитной школы для девочек в Коннектикуте. Она поведала ей историю жизни Брешковской и спросила, не пожелают ли девочки помогать ссыльной революционерке. Так ученицы Вестоверской школы взяли «шефство» над террористкой, известной как «бабушка русской революции». Благодарность Бэрроуз не знала границ. Она написала Хиллиард:

Откликаясь на щедрость друзей (и незнакомцев), Брешковская присылала длинные, вдумчивые письма, полные советов о том, как прожить осмысленную, насыщенную жизнь. Своим «юным друзьям и товарищам» из Вестовера она писала:

В декабре 1913 года, используя средства, полученные от американских друзей, Брешковская предприняла попытку побега, которая почти увенчалась успехом. Поменявшись одеждой с одним политзаключенным, Брешковская пять дней ехала через тундру. Но в нескольких километрах от границы ее поймали, перевезли в еще более глухое место и установили над ней очень строгий надзор.

Американцы продолжали проводить встречи для оказания помощи Брешковской и осаждать царских чиновников прошениями о смягчении ее участи. Их сочувствие и всепрощение распространялись и на других русских изгнанников и революционеров. Бывшую бомбистку Марию Суклову очень тепло принимали в Халл-хаусе и в сеттльменте на Генри-стрит. Грейс Эбботт, основоположница борьбы за права детей, позднее вспоминала:

В конце концов Мейбл Бэрроуз Масси, дочь Изабель Бэрроуз, нашла для Сукловой уютное пристанище в Кротоне-на-Гудзоне, и она жила там до тех пор, пока большевистская революция не завлекла ее обратно в Россию[144].

В 1915 году пропагандистское турне по США совершила русская феминистка Александра Коллонтай: она хотела поддержать Ленина и большевиков и убедить американцев не встревать в войну, которая к тому времени охватила многие страны Европы. «Победа воюющих государств не принесет ровным счетом ничего простому народу страны-победительницы», – утверждала она. Как и Брешковская, Коллонтай родилась в русской дворянской семье, но связала свою судьбу с революционерами. Она представляла другую политическую группировку; впрочем, у обеих женщин имелось много общих поклонников. Коллонтай объехала 81 американский город и выступала на немецком, французском и русском языках. Организацией встреч чаще всего занималась социалистическая партия. Коллонтай не только агитировала против войны – она затрагивала и феминистские темы. В речи, отрывки из которой перепечатали многие газеты – от Daily Ardmoreite в Ардморе (штат Оклахома) до Bismarck Tribune (Северная Дакота), – она назвала материнство «не только частной привилегий, но и общественным долгом, выполнение которого должно подстраховывать государство». Как и Грейс Эбботт, Джулия Латроп и другие реформаторы, выступавшие за охрану прав детей, Коллонтай выступала за выплату пособий матерям, за учреждение яслей, за законодательный запрет детского труда и другие усовершенствования в сфере охраны материнства и детства. Положительные отзывы о деятельности Коллонтай со стороны Детского бюро впоследствии были использованы против американского движения за права детей[145].

Благая весть революции

В феврале 1917 года, когда революция в России наконец свершилась, американцы и американки, годами восхищавшиеся разными революционерами и поддерживавшие их, возликовали. Лиллиан Уолд написала Элис Стоун Блэкуэлл:

Пока Брешковская ехала на санях из Минусинска (в Енисейской губернии) до ближайшей станции Транссибирской железной дороги и позже, уже в поезде, ее неоднократно просили выступить. Когда она приехала в Петроград, ее спецвагон ломился от букетов, подаренных поклонниками. На вокзале ее встретили оглушительными рукоплесканиями и представили собравшейся толпе как «вдохновительницу русской революции». Брешковскую поселили в Зимнем дворце и дали ей должность во Временном совете Российской республики. Она с радостью праздновала победу революции и заявляла: «Если мы все стремимся к свободе и равенству, то какие между нами могут быть разногласия? О чем нам спорить?»[147] Как вскоре выяснится, и разногласий, и споров возникло множество.

Сборник «Бабушка русской революции: воспоминания и письма Екатерины Брешковской», составленный и выпущенный Элис Стоун Блэкуэлл в ноябре 1917 года, заканчивался словами, которые Брешковская адресовала однажды американскому другу:

Время выхода книги, составленной Стоун Блэкуэлл, намекало на связи Брешковской с совершившейся в итоге русской революцией, но на самом деле она относилась с откровенной враждебностью к большевикам, чей авторитаризм и репрессивные методы отталкивали склонных к демократии (хотя тоже не брезгавших насилием) эсеров. Вскоре после того, как большевики свергли умеренное Временное правительство, Брешковская залегла на дно, а в конце концов и вовсе уехала в Чехословакию. В 1918 году в американской печати появилось сообщение, будто ее расстреляли большевики. Однако многие американские союзники Брешковской, хотя и сочувствовали ей и понимали, почему она осуждает диктаторские замашки большевиков, все же воздерживались от критики в адрес нового российского режима[149].

В 1919 году Брешковская запланировала повторное американское турне, чтобы поддержать эсеров в их попытках свергнуть новое правительство и – что имело больше практического смысла – собрать средства на помощь огромному количеству детей, осиротевших из-за воцарившегося в России хаоса. Впервые побывав в Вестоверской школе, Бабушка с большой радостью познакомилась с некоторыми из тех идеалисток, которые поддерживали ее в годы сибирской ссылки. Одна из учениц вспоминала потом:

Брешковская послушала, как девочки поют, а потом сама стала петь им русские народные песни и даже плясать (а ей было в ту пору семьдесят шесть лет). Она выступала перед ученицами с речью, переходя с английского то на французский, то на русский, рассказывала о положении в России и о своих надеждах на будущее. «В ней всегда ощущалась детская простота, большая наивность и большая мудрость, открытость всему миру, богатство нажитого опыта». Для этой девушки встреча с революционеркой оказалась одним из самых незабываемых моментов за все время учебы в школе. «Общаясь с нами, [Брешковская] создавала удивительную атмосферу героизма и вечной надежды», – вспоминала она позже[150].

Однако во время этого турне Брешковской от нее отдалились некоторые старые друзья. Они опасались, что, рассказывая о злодеяниях большевиков (и даже выступая перед Конгрессом), Бабушка будет только лить воду на мельницу реакционных сил и в России, и в США. Консерваторы жадно слушали Брешковскую и затем пересказывали ее свидетельства о вероломстве большевиков. «Везде, куда бы она ни приезжала, ее привечали и чествовали все враги социализма, тогда как рабочий народ по большей части смотрел на нее с печалью и горечью», – вспоминала Стоун Блэкуэлл. Она понимала, что у Бабушки слишком наивные, идеализированные представления о Соединенных Штатах:

В узком кругу Стоун Блэкуэлл признавалась, что и сама скорее желала бы видеть у власти не большевиков, а Временное правительство, но сравнивала ситуацию в России с Французской революцией: «худшие крайности» революционеров были предпочтительнее, чем «реставрация монархии и реакция». Уолд тоже отказывалась публично осуждать большевиков и заявляла, что новому правительству нужно дать шанс – пусть оно преуспеет или провалится самостоятельно[151].

Журналистка Луиза Брайант, встречавшаяся с Брешковской в России после Февральской революции, размышляла о том, почему Бабушка категорически отказывалась поддерживать новое правительство:

В 1919 году, как только Брешковская появилась в Нью-Йорке, ее немедленно навестила Струнская. К тому времени брак Струнской уже распался из-за идейных разногласий супругов: Уильям поддерживал вступление США в Первую мировую войну, а Анна – нет; на него большевики нагоняли ужас и отвращение, а Анна считала, что они заслуживают шанса проявить себя с хорошей стороны. Струнская спросила Брешковскую, «почему она нападает на большевиков, которые, как и она, пропагандируют социалистические принципы и которые, если вспомнить долгую историю революции, тоже шли за свои идеи и в Сибирь, и на эшафот». Бабушка ответила, что для Ленина и его сторонников принципы важнее людей, они бесчеловечно считают, что цель оправдывает средства, и отдали все «массам», не обращая внимания на «воров и грабителей», которые «воспользовались их пропагандой». Струнскую эти доводы не убедили. Она подумала, что Брешковская, пожалуй, сделалась элитисткой: «Когда идею подхватывают многие, она теряет часть своей отвлеченной чистоты и славы». Струнская предполагала, что Брешковская, в сущности, скорее националистка, нежели интернационалистка:

Среди тех, кто в 1919 году упрекал старого друга за критику в адрес большевиков, была Эмма Гольдман. Однако уже через несколько лет Гольдман, находясь в изгнании, сменила тон и заговорила о разочаровании, которое неизбежно ждет в будущем многих из тех, кто поддерживал советскую власть. Гольдман депортировали из США в Советскую Россию по закону о нежелательных иностранцах, она своими глазами увидела, как большевики расправляются со всеми несогласными, и пришла в ужас. Чувствуя потребность поступать по совести, Гольдман стала писать о том, что ей было известно. Расстояние, разделявшее ее и ее бывших товарищей в США, становилось уже не просто географическим. Она предрекала, что взгляды на Советский Союз со временем не только разведут еще дальше левых и правых в Америке, но и вызовут раскол среди самих левых[154].

Бешеная популярность среди женщин с самыми разными взглядами Екатерины Брешковской – героини своего времени, ныне забытой (подобно многим другим деятелям, фигурирующим в до сих пор не опубликованной работе Струнской «Биографии революционеров»), – служит ярким напоминанием о том, что изначально привлекало в русской революционной борьбе идеалистично настроенных, независимых и раскрепощенных американок. В первые годы, последовавшие за большевистской революцией, некоторые из этих самых реформаторш и смутьянок поддерживали (иногда не только деньгами, а даже личным участием) программы помощи, призванные спасти русских детей от разрушительных последствий войны, массового голода и болезней, которые угрожали погубить новую Россию еще до того, как она сможет выполнить свои обещания – в том числе и обещание полностью изменить жизнь женщин.

В неопубликованном рассказе Луизы Брайант американка, которая работает на агентство, оказывающее помощь детям в большевистской России, всей душой привязывается к мальчику Сереже, живущему в Петрограде в приюте для детей-беженцев[155]. В начале рассказа Сережа – жизнерадостный и сытый семилетний мальчик – описывается так: «В глазах у него сияло солнце юга, а в голосе слышался перезвон серебряных колокольчиков. Он излучал радость, покой, умиротворение». Во время Первой мировой войны его семья бежала от немцев, и Сережа потерялся. Родители его были довольно зажиточными крестьянами. Он ненадолго прибился к крестьянской чете, ехавшей в Петроград, но в городской толчее снова отстал от взрослых и оказался в одиночестве. Усталый и голодный, он бросился наземь и заплакал.

«Дама из Калифорнии», оказавшаяся в толпе, «будучи настоящей женщиной», прониклась жалостью к Сереже и «сразу же полюбила его». Она привела мальчика в приют для детей, где сама работала на добровольных началах. Она хлопотала о нем, строила планы – отвезти в деревню, – а втайне надеялась усыновить его.

Планам дамы не суждено было осуществиться: родители Сережи каким-то чудесным образом все-таки разыскали сына в петроградском приюте. Глядя на Сережу, сидевшего рядом с отцом на школьной скамейке и радостно вспоминавшего с ним прошлое,

В основу рассказа о Сереже легла подлинная история мальчика Вани, ставшая ядром одной из глав книги Брайант о русских детях – «Шесть красных месяцев в России» (1918). Ваня попал в приют, где работали американцы. Его нашел отец, который до этого дважды в неделю, проходя большое расстояние пешком, проверял списки беженцев в разных лагерях. Если в подлинной истории больше всего поражал сам факт, что в конце концов отец нашел-таки сына, то в беллетризованном рассказе это счастливое воссоединение родных несколько омрачается явной горечью утраты, которую переживает «дама из Калифорнии». Поневоле задумываешься: быть может, реальный прототип был не только у Сережи, но и у американки?

Описание героини у Брайант наводит на мысли о разнообразных причинах, по которым в первые годы после революции многие западные женщины стекались в Россию для работы в комитетах помощи голодным и несчастным. Однако этот образ американки, спасающей обездоленное русское дитя – и, в свой черед, спасаемой этим русским ребенком-спасителем, – осложняется тем, что довольно многие женщины из буржуазной прослойки поступали на работу в российские гуманитарные организации не только из человеколюбия как такового, но еще и затем, чтобы попасть в революционную Россию в те годы, когда все другие способы въезда в эту страну были для них закрыты. В той или иной степени они видели в сотрудничестве с различными комитетами помощи средство, позволявшее им своими глазами увидеть плоды русской революции и лично поддержать ее.

В рассказе Брайант кажущийся контраст между чопорной старой девой – сотрудницей приюта – и рассказчицей – журналисткой и радикальной феминисткой – тоже вводит в некоторое заблуждение. Рассказчица признается, что иногда ей «становилось неловко», когда она видела, как сильно дама из Калифорнии привязалась к Сереже. Но и рассказчица, и «дама» не только хотели помочь Сереже, но и сами, каждая на свой лад, нуждались в нем и через него ощущали свою связь с Россией. Сережа (как и его прототип Ваня) указывает на важнейшую роль, которую играли русские дети: они служили объектом сострадания, источником надежды, существенным стимулом, заставлявшим американок приезжать в большевистскую Россию.

Благотворительность не сводится к оказанию помощи нуждающимся – она всегда связана с конкретными потребностями и желаниями самих благотворителей. Лев Троцкий будто бы заметил в сентябре 1921 года, когда при известии о массовом голоде ускорилось поступление в Советскую Россию гуманитарной помощи:

С Запада, в том числе из-за океана, приезжало немало женщин, желавших спасти русских детей. Некоторые из них считали, что тем самым они приближают зарю нового мира. Русские дети – представители первого поколения, которому предстояло расти в новой, революционной атмосфере, – вышли на первый план в фантазиях американских левых, мечтавших об обновлении общества. В 1918 году радикальный журнал Liberator публиковал рассказы о жизни в большевистской России побывавших там авторов (например, Луизы Брайант, Джона Рида и Альберта Риса Уильямса), а еще там печатался по частям трактат Флойда Делла о «новом воспитании» под названием «Вы когда-нибудь были ребенком?», где проводились связи между политической революцией в России и революционными методами воспитания детей. Критики американской культуры ухватились за эти новые подходы, увидев в них надежду на появление поколения, которое отвергнет основанную на конкуренции деловую этику капитализма и создаст «общество более гуманное, чем все прежние, более созидательное, радостное и вдохновляющее». Айседора Дункан, объявив в 1921 году о намерении приехать в Россию и основать там свою школу танца, сказала: «Мне не терпится узнать, есть ли хоть одна страна в мире, где умственное и физическое воспитание детей одержало верх над духом наживы»[157].

Но к надежде примешивался и ужас: летом 1921 года обширные области России охватил голод, и в самых юных жителях Страны Советов с большим трудом можно было узнать детей. В январе 1922 года в Россию приехала британская суфражистка и писательница (автор книг для подростков) Эвелин Шарп, чтобы освещать деятельность квакеров, помогавших голодающим. После жутких картин, которые она увидела в пострадавших от голода регионах, ее поразил цветущий вид детей в Москве. «Дети здесь – сама прелесть, они очень веселые и готовы надерзить, когда чуть ли не наезжаешь на них санками, потому что они не желают уступать дорогу», – записала она в один из первых дней пребывания в Москве и добавила: «Здесь почти не увидишь худых детей – все пухлые». Лесная школа под Москвой показалась ей «каким-то сказочным краем: во все стороны разбегаются еловые аллеи, по снегу протоптаны дорожки, мальчишки и девчонки бегают на лыжах, все выглядят восхитительно здоровыми и веселыми». А неделю спустя, когда Шарп приехала в Самару и в разговоре с сотрудницей квакерской миссии Вайолет Тиллард сказала, что находит русских детей очень милыми, та сурово одернула ее. «Я не вижу ничего „милого“ в русских детях, которые умирают от голода», – заявила ей Тиллард, которая и сама вскоре умерла от тифа[158].

Вид страдающих русских детей воспринимался как двойная бессмыслица – ведь советское детство было особенно драгоценным. Хелен Келлер заявила, когда ее спросили, можно ли большевикам назвать в ее честь интернат для слепых детей:

Перед добровольцами из комитетов помощи стояла главная задача: вернуть русским детям детство. Когда эта цель будет достигнута – только тогда сможет по-настоящему развернуться объявленная большевиками программа: создание новых людей, новых мужчин и новых женщин.

Единственной гуманитарной организацией США, которая в годы голода в России допускала к своей работе женщин, был Американский комитет Друзей на службе обществу (АКДСО). Он также отказывался отбирать сотрудников по принципу политической благонадежности (и не требовал от волонтеров, чтобы они сами непременно были квакерами). АКДСО, сыгравший важнейшую роль в помощи голодающим в России, стал главным инструментом, позволившим таким женщинам, как Джессика Смит, Анна Луиза Стронг и Анна Хейнс, попасть в Советскую Россию и затем основать долгосрочные миссии, призванные служить не только русским детям, но и большевистскому будущему. Эти женщины, придерживавшиеся весьма разных политических взглядов, добились в своей работе успеха разных масштабов. Пожалуй, поучительнее всего оказались попытки Анны Луизы Стронг помочь русским детям – и ее же ошеломительные неудачи на этом поприще.

Суфражистки в Стране Советов

Покинув в январе 1918 года Россию, Луиза Брайант отправилась в турне по США с лекциями, в которых рассказывала о революции, а также агитировала за радикальную суфражистскую организацию – Национальную женскую партию (НЖП). Побывав зимой 1919 года в Вашингтоне (округ Колумбия), Брайант выступила на организованном НЖП собрании, посвященном обсуждению жизни в революционной России. По мере того как борьба феминисток за избирательное право понемногу стихала, интерес к этой теме среди них только возрастал, несмотря на попытки антифеминистов заклеймить их «большевичками» и врагами Америки[160].

В июне 1919 года Конгресс принял 19-ю поправку к Конституции США, гарантирующую женщинам избирательное право, и уже через несколько месяцев группа женщин из НЖП (в том числе Хэрриот Стэнтон Блэтч, Люси Гвинн Брэнем, Хелен Тодд, Мэри Драйер и Элис Левисон) учредили Чрезвычайный комитет американских женщин (ЧКАЖ) для выражения протеста против экономической блокады Советской России со стороны стран Антанты. Некоторые активистки и ранее ссылались на опыт революционной России в расчете на то, что якобы более просвещенное правительство США последует ее примеру и тоже предоставит женщинам право голоса. И блокада, и высадка американских войск в отдельных областях России, неподконтрольных большевикам, были предприняты под предлогом защиты американских и союзнических интересов в войне против Германии; однако блокада Советской России официально длилась до июля 1920 года. Неофициально же она закончилась только в августе 1921 года, когда Американская администрация помощи (American Relief Administration – ARA) согласилась помочь в борьбе с голодом в Поволжье, благодаря чему от голодной смерти удалось спасти около миллиона русских детей[161].

Осенью 1919 года на русских эмигрантов, участников мирной демонстрации против блокады, яростно набросились и полицейские, и случайные прохожие; в ответ ЧКАЖ организовал и провел в Нью-Йорке ряд собственных уличных протестов. Второго ноября полторы сотни женщин прошли маршем по Сорок второй улице на Манхэттене. Держа в руках американский флаг, марш возглавляла Люси Брэнем – «хрупкая молодая красавица, настоящая пламенная энтузиастка»; другая участница шествия несла плакат с надписью «Мы – американские женщины». Другие несли таблички с надписями «Молоко – русским детям»[162].

Несколько недель спустя по центру Нью-Йорка прошлось тридцать пять женщин из ЧКАЖ с похожими плакатами и лозунгами. Возложив венок на могилу Александра Гамильтона, миссис М. Тоскан Беннет, светская дама из Хартфорда (штат Коннектикут), обратилась к духу Гамильтона в речи, текст которой сочинила Луиза Брайант:

Затем во главе процессии встала Хелен Тодд, и женщины прошли по Уолл-стрит. Полиция остановила Тодд и увела на допрос[163].

В декабре ЧКАЖ поместил полностраничные воззвания в газетах прогрессивного и радикального толка, вроде Nation и Survey, и в социалистической New York Call. В одном из воззваний, вторившем кампаниям против эксплуатации детского труда, говорилось о «горестном плаче детей» и подчеркивалось, что мысль о человечности и беззащитности детей должна перевешивать любые соображения о национальных интересах отдельных стран: «Сотни тысяч детей – маленьких детей, точно таких же, как наши, – гибнут от нехватки еды и лекарств в Петрограде, Москве и других русских городах», – говорилось в воззвании. Сейчас длится блокада, «близящееся Рождество не принесет им радости, потому что мировые врата милосердия захлопнуты перед ними». ЧКАЖ просил о сотне тысяч пожертвований для «рождественского корабля» – чтобы собрать «груз необходимых товаров для самых нуждающихся». Пожертвования следовало присылать казначею ЧКАЖ Джессике Грэнвилл Смит[164].

В течение двух лет ЧКАЖ собирал средства, устраивал демонстрации и агитировал за нормализацию отношений с Советской Россией. Еще он плотно сотрудничал с АКДСО, координируя программы помощи нуждающимся. Будучи убежденными феминистками, женщины из ЧКАЖ сознавали, что их деятельность получит более массовую поддержку общества, если они сделают упор в первую очередь на помощь детям. Выступая от имени ЧКАЖ в январе 1921 года перед комитетом Конгресса по международным отношениям, Хэрриот Стэнтон Блэтч (дочь основоположницы феминизма Элизабет Кэди Стэнтон) обратила внимание на то, что голодные смерти русских детей из-за блокады представляют угрозу для самой цивилизации:

Люси Брэнем (которая, как и Джессика Смит, позже ненадолго съездила в Россию и приняла участие в гуманитарной работе АКДСО) ссылалась на недавнее донесение Артура Уоттса, представителя британских Друзей в Москве, описывавшего «ужасное положение женщин и детей». В сообщении Уоттса об «обеспечении продовольствием детей в Советской России» действительно подчеркивалось, что миллионам детей-сирот катастрофически не хватает одежды, обуви, мыла, продуктов, лекарств, школьных принадлежностей и просто крыши над головой. С другой стороны (о чем и Блэтч, и Брэнем умалчивали), Уоттс описывал и целый ряд разработанных большевиками программ, нацеленных на заботу о детях и их воспитание – от посвященных материнству выставок до домов отдыха для работающих матерей (которым полагался восьминедельный оплачиваемый отпуск до и после родов), «молочных пунктов», домов ребенка (с «очень дельным персоналом»), детских садов («прелестная картина в теплый летний день: мальчики и девочки играют в одних рубашечках разных цветов, веселые и радостные»), детских колоний (с поразительным «общинным духом») и детских театральных постановок («делается все возможное для развития в детях художественных талантов»). Доклад завершался выводом, что, «если бы только у России были запасы продовольствия, дети там получали бы всю необходимую заботу… и вскоре с российских учреждений мог бы брать пример остальной мир»[166].

Хотя замечания иностранных наблюдателей о Советской России резко различались (главным образом в зависимости от политических взглядов высказывавшихся), то выводы Уоттса по поводу заботы большевиков о детях были близки к единодушному мнению, царившему не только среди волонтеров-квакеров, но и в основном костяке либералов и прогрессистов Запада. Маргарет Барбер, входившая в первую миссию британских Друзей, отправившуюся в Россию, уделила значительное место в своем докладе 1920 года подробному рассказу о большевистских программах для детей – о песенных, театральных, танцевальных кружках, а также отметила самодисциплину советских детей и их тягу к знаниям. «Пускай сегодня большевистская Россия и самая варварская страна, – допустила она, – но у живущих там детей имеется отличная возможность сделать ее самой просвещенной страной завтрашнего дня». Джером Дэвис, рассказывая в New Republic о гуманитарной работе квакеров в Москве в ноябре 1921 года, вторил хвалебным отзывам Уоттса о большевистской заботе о детях, а еще добавлял: «Большевистское правительство публично заявило о том, что дети – главное достояние России и что, пока еды не хватает на всех, в первую очередь ею будут обеспечивать детей. На воспитание и пропитание детей в России тратится больше денег, чем тратилось когда-либо прежде». Когда в Советскую Россию хлынула вторая волна волонтеров (в декабре 1921 – январе 1922 года), сама Брайант высказывала похожие замечания:

«Дети для нас – это всегда дети»

Несмотря на все старания советского правительства, летом 1921 года стало ясно, что большевики уже не могут справиться с ситуацией. Из-за устаревших методов ведения сельского хозяйства и климатических капризов в России то и дело случался массовый голод, но голод, разразившийся в 1921 году, оказался самым масштабным и самым катастрофичным в российской истории новейшего времени. Снижение цен на продовольствие привело к тому, что крестьяне резко уменьшили посевные площади, а экономическая блокада со стороны США, стран Антанты и Германии, а также последовавшая блокада со стороны четверки Центральных держав подорвали рынок для сбыта российского зерна. В то же время большевики проводили «реквизицию хлеба» для прокорма Красной армии и городских рабочих; термин «реквизиция» являлся, по сути, эвфемизмом, за которым скрывалось насильственное изъятие у крестьян «излишков» зерна. Многие крестьяне отвечали на продразверстку тем, что возделывали лишь крохотные клочки земли, обеспечивавшие их минимальные потребности. К 1920 году почти половина площадей годной под распашку земли в России заросла и одичала. Засуха 1920 и 1921 годов привела к двум неурожаям подряд, и последовала катастрофа. Молодое большевистское правительство оказалось совершенно не готово к решению огромной проблемы, с которой столкнулось. Кроме того, Гражданская война, обострившаяся из-за истощения запасов продовольствия, ослабила транспортную систему и ограничила возможности правительства для распределения продовольствия именно в тех районах, которые больше всего в нем нуждались[168].

Голод охватил тридцать пять губерний России, где проживало около двадцати пяти миллионов человек. В некоторых голод затронул 90 % населения, причем значительному количеству людей грозила смерть. В некоторых районах от голода погибли почти 95 % всех детей в возрасте до трех лет и почти треть детей старше трех лет. Слухи о каннибализме и о массовых захоронениях, а также ужасающие фотографии детей со вздутыми животами, в лохмотьях, с безучастными лицами потрясли мир и заставили его действовать[169].

В Соединенных Штатах «Друзья Советской России» (ДСР) – левая организация, тесно связанная с Рабочей партией Америки (подпольной предшественницей коммунистической партии США), – обратились к многочисленным представителям рабочего движения, а также к женщинам всех сословий. Они призывали их проявить сочувствие и человеколюбие, а заодно выразить солидарность с пролетарской республикой: «Русские женщины и дети не должны гибнуть из-за того, что империализм требует новых жертв», – говорилось в выпущенной ДСР брошюре, где были помещены душераздирающие фотографии (в том числе несколько фото, позаимствованных у квакеров), показывавшие истощенных, несчастных детей[170]. ДСР не замедлили указать на то, что правительство США неспособно к решительным действиям и потому они адресуют свои призывы непосредственно частным лицам. Квакеры же воздерживались от каких-либо заявлений политического характера и говорили исключительно о самом кризисе, масштабы которого представлялись почти неизмеримыми.

Сотрудница АКДСО Анна Хейнс, вернувшись в США после нескольких месяцев пребывания «в самом сердце охваченной голодом страны», в леденящих подробностях обрисовала картину творившегося в России ужаса:

Примерно годом позже Джессика Смит описывала избушку в одной из «деревень побогаче», где жили четыре женщины и двое детей:

Брайант в «Шести красных месяцах в России» завершала свой рассказ о русских детях призывом спасти их. Хорошо понимая, что многие читатели наверняка окажутся не готовы разделить ее симпатии к большевистской революции, Брайант взывала к их общечеловеческим чувствам: «Какая бы политическая пропасть ни разделяла нас и большинство русских, дети для нас – это всегда дети, в каком бы уголке земли они ни жили»[173].

Именно это настроение стало стержнем «гуманитарного нарратива» (если воспользоваться выражением историка Томаса Лакера), в рамках которого нагромождение фактов может заставить читателей ощутить личную причастность к страданиям простых людей, совершенно им не знакомых. Этот нарратив опирается, во-первых, на массу подробностей, создающих «эффект реальности», и, во-вторых, на присутствие «личного тела», которое существует «как общая связь между теми, кто страдает, и теми, кто может им помочь». Усиливало этот гуманитарный эффект развитие фотожурналистики: по словам Сьюзен Зонтаг, «созерцание бедствий, происходящих в чужой стране, стало существенной частью современного опыта»[174]. В случае России этот гуманитарный дискурс применялся на самых разных фронтах, но особенно часто его использовали в словесных описаниях и шокирующих фотографиях детей, чтобы перекинуть мостик от американцев к будущему России.

Создатели радикального гуманитарного дискурса – который разительно отличался от гуманитарного нарратива, выдвинутого агентствами по оказанию помощи пострадавшим вроде квазиправительственной Американской администрации помощи (ARA) и даже, на первый взгляд, Американского Красного Креста (АКК), – ставили своей целью пробудить сочувствие к советскому режиму, показывая, что, хотя большевики и ставят на первое место благополучие детей и воспитывают их для светлого будущего, лишь американцы располагают в настоящий момент средствами облегчить их страдания. Этот дискурс и послужил главным инструментом, побуждавшим американцев – и в особенности американок – оказывать поддержку большевикам.

Журналистка Мэри Хитон Ворс (одна из немногих американских журналистов, которым разрешили въехать в зону, охваченную голодом), попала в родильный дом, где истощенные матери рожали уже заморенных, на грани смерти, младенцев: «Это были крохотные умирающие скелетики, головы у них дергались из стороны в сторону, и даже во сне они чмокали голодными синими ротиками». Как и тот мальчик, которого описала Смит, это были «призраки детей». И эти дети-привидения словно предупреждали: такими станут и все остальные, если вы не поможете. Пусть вам не нравятся большевики, но ведь дети везде одинаковы, где бы они ни жили. Можно вспомнить знаменитую фразу Джорджа Бернарда Шоу, которую он произнес по поводу своей готовности помогать «вражеским детям» через фонд Save the Children («Спасем детей»): «У меня нет врагов младше семи лет»[175].

Первая мировая война стала важным моментом для наглядной демонстрации «нового американского интернационализма», посредством которого американцы выражали свою единодушную солидарность с невинными жертвами вооруженных конфликтов, происходивших как внутри отдельных национальных государств, так и между ними. Помощь пострадавшим от гуманитарной катастрофы, обрушившейся на Россию, послужила объединяющим лозунгом не только для сторонников большевистской революции, но и для ее противников, а также поводом показать, что такое демократические и религиозные ценности в действии. В годы Первой мировой войны или сразу же после ее окончания был учрежден целый ряд гуманитарных и благотворительных организаций – от еврейского «Джойнта» (Американского еврейского объединенного распределительного комитета) до Американского комитета Друзей на службе обществу (АКДСО) и международного фонда Save the Children («Спасем детей»). Американский Красный Крест (АКК), хотя и был основан раньше, значительно расширил свою деятельность во время и непосредственно после войны. АКК, обычно действовавший в соответствии с внешнеполитическим курсом США, тем не менее, поставлял продукты питания и медикаменты русским детям в Петрограде в то самое время, когда американские военные сражались с войсками большевиков в Сибири. «Джойнт» изначально занимался прежде всего восстановлением еврейских общин, сильно пострадавших от войны и погромов. Эта организация стала важным участником гуманитарной работы, проводившейся на территории России, но ее попытки предоставлять прямую помощь нуждающимся сильно осложнялись тем, что там продолжались нападения на евреев[176].

И британские, и американские квакеры во время войны сформировали международные организации гражданской службы – специально для того, чтобы создать альтернативу военной службе по призыву. Квакеры заявляли: «Наш долг – быть среди наших собратьев, зажигать в них высшие стремления пламенем наших собственных душ», проявляя «дружбу и чистосердечную щедрость». Что важнее всего, квакеры были и остаются убежденными пацифистами: они надеются положить конец тем условиям, в которых разгораются войны. Они верят в «человеческую предрасположенность к добру» и подчеркивают важность «межличностного взаимодействия»[177].

Социальный евангелизм вообще и квакерское богословское учение в частности указывали на то, что люди, стремящиеся покончить с человеческими страданиями, благодаря своим добрым деяниям в той же степени сами обретают спасение, в какой голодные и больные благодаря полученной помощи обретают облегчение[178]. В отличие от протестантов-евангелистов, большинство квакеров не столько стремились распространять весть о своей религии, сколько ощущали потребность подтверждать свою веру поступками. И многие с радостью принимали волонтеров, не принадлежащих к квакерам, если те разделяли их убеждения и ценности. В силу этих причин, а также ввиду заметной роли женщин в квакерской жизни, АКДСО оказался в уникальном положении, когда в Россию наконец-то полным ходом стала поступать американская помощь голодающим. А еще обществу Друзей досталась особая роль универсальных посредников, которым практически одинаково доверяли либералы, американские коммунисты и русские большевики.

ARA, созданная под конец Первой мировой войны Конгрессом США и получившая ассигнование из бюджета для распределения материальной помощи истерзанным войной странам, вскоре сделалась самой крупной и самой могущественной гуманитарной организацией в мире. А еще она начала играть огромную роль в оказании помощи голодающим в России, и в итоге именно под ее эгидой стала происходить деятельность всех других гуманитарных агентств и миссий США. Возглавил организацию Герберт Гувер, заслуживший репутацию выдающегося филантропа в годы войны, когда он спасал от голода Бельгию. Хотя в 1919 году ARA сделалась частной благотворительной организацией, она сохраняла тесные связи с правительством США благодаря Гуверу, который, продолжая руководить ARA, возглавлял Управление по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов, а позже занимал пост министра торговли.

В первые послевоенные годы ARA оказывала помощь тридцати пяти странам, в том числе отдельным областям России, находившимся тогда под контролем белых, но воздерживалась от предоставления помощи районам, где установили свою власть большевики. В какой-то момент Гувер предложил поставить продовольствие и в Советскую Россию – при условии, что большевики прекратят военные операции на территории страны. При этом о снятии блокады или о том, чтобы американцы прекратили оказывать помощь контрреволюционным силам, речи не шло. Не удивительно, что большевики отвергли предложение Гувера[179]. Разразившийся голод существенно изменил расстановку сил: ARA сделалась самым крупным поставщиком помощи русским голодающим. И все равно из-за связи ARA и правительства США, а также в силу молчаливого понимания того, что оба эти субъекта являются противниками большевиков, в Советской России укоренились и широко распространились негативные представления о деятельности ARA. Кроме того, зона влияния ARA не оставалась ограниченной из-за того, что она задавалась целью накормить только детей – которые, по общему мнению, страдали больше других и потому в первую очередь заслуживали помощи.

В глазах американских женщин голод в России высвечивал разительный контраст между, с одной стороны, истощенными русскими детьми, которых нужно было срочно спасать, и, с другой стороны, «румяными», «способными, счастливыми и резвыми детьми» – теми самыми, ради которых была разработана советская программа, призванная вырастить «самостоятельных» строителей «первой социалистической республики в мире»[180]. Этой нестыковке между образами ребенка-которого-нужно-спасать и ребенка-спасителя-цивилизации вторила и раздвоенность, наблюдавшаяся внутри феминизма, а именно противоречивое желание женщин быть матерями – и для своих родных детей, и вообще для детей всего мира – и в то же время освободиться от тяжкого бремени материнства. Русские дети и советская система воспитания и образования в каком-то смысле представляли американкам возможность совместить эти, казалось бы, несовместимые желания.

Айседора Дункан, узнав о том, что огромные области той страны, куда она совсем недавно приехала с большими надеждами, охватывает голод, задумала отправиться в пораженный голодом край и «снять фильм только о детях», чтобы затем продемонстрировать его широкой публике и призвать ее помочь «им». По ее замыслу, детей следовало показать одновременно «красивыми» и «несчастными»: «Я научу детей некоторым движениям, глядя на которые, люди забудут о политике и решатся им помочь»[181]. Не удивительно, что из ее затеи ничего не вышло, но уже сама идея – что можно научить голодающих детей танцевать, а затем показать фильм с танцующими голодающими детьми американцам, чтобы вызвать у них восхищение и жалость и добиться от них помощи, – говорит сама за себя: дети воспринимались и как невыносимое бремя, и как единственный источник надежды.

Квакеры и феминистки

Из-за того что квакеры стремились помогать остро нуждающимся и не ставили перед собой никаких политических целей, британские и американские квакерские миссии почти беспрепятственно налаживали контакты и с русским народом, и с американской публикой, которая щедро жертвовала средства на их деятельность. АКДСО появился в России практически сразу после основания организации в 1917 году, когда ее представители вошли в состав делегации от Комитета британских Друзей по оказанию помощи жертвам войны (КБДОПЖВ). После того как контроль над американской гуманитарной деятельностью перешел к ARA, которая обычно не допускала к работе волонтеров-женщин, исключение все-таки было сделано для АКДСО, так как входившие в него женщины уже работали в России. Таким образом, в годы борьбы с голодом единственными сотрудницами гуманитарных миссий в России были те, кто работал под эгидой АКДСО[182].

Конечно, и среди квакеров не было единства во мнениях о режиме большевиков, и многие активно высказывались против него – и прежде всего сам Гувер. Однако и в британских, и в американских гуманитарных организациях руководящие должности занимали люди, не видевшие принципиального противоречия между обещаниями большевиков построить новый мир на основе равенства и справедливости – и призывом квакеров создать царство Божие на земле. Среди последних даже некоторые наиболее активные противники большевистского режима признавали, что полезно налаживать связи с рабочим движением и левыми, особенно же с теми, кто не желал бы напрямую оказывать поддержку ARA.

Меньше чем за месяц до того, как Луиза Брайант и Джон Рид впервые посетили Петроград, чтобы осветить ход революции, Анна Дж. Хейнс и еще несколько женщин, представлявших АКДСО, приехали в Бузулук, город на западе Оренбуржья, где годом ранее КБДОПЖВ создал пункт, чтобы оказывать помощь почти трем миллионам беженцев, которым пришлось покинуть Польшу и соседние области под натиском наступавших немцев. Когда Хейнс подала заявление в АКДСО с просьбой принять ее на работу (а произошло это в июне 1917 года, то есть менее чем через месяц после основания организации), ей было тридцать лет. По ее собственным словам, она была рослой, «чересчур полной для своего роста», но «весьма энергичной» и отличалась «отменным здоровьем». В 1907 году она окончила колледж Брин-Мор, где изучала политику и экономику, затем преподавала в средней школе, служила в Детском бюро при Департаменте здравоохранения США и три года проработала в Норт-Хаус – сеттльменте в Филадельфии. Потом она была инспектором в бюро здравоохранения в Филадельфии. Хотя Хейнс и происходила из квакерской среды, сама она прямо говорила, что хотела получить «эту работу не из религиозных побуждений». При этом она объявляла себя пацифисткой и выражала готовность работать бок о бок с теми, кем двигали именно религиозные мотивы[183].

Во время этой первой поездки Хейнс возглавляла американскую группу, координировала взаимодействие с британскими квакерами и выступала посредницей между конторой АКДСО в Филадельфии с Советской Россией. Она посетила Россию трижды, оставалась в стране подолгу и в общей сложности провела там почти десять лет, работая в миссиях, помогавших то жертвам войны, то голодающим, и в санитарных организациях. В какой-то момент Хейнс вернулась в США, чтобы пройти обучение на сестру милосердия, с тем чтобы потом открыть в России специальное училище для будущих медсестер. Хейнс нельзя было отнести к пламенным радикалам, но она была убеждена, что большевистский режим всерьез заботится о русском народе вообще и о детях в частности. В статье Хейнс «Московские дети», опубликованной в марте 1922 года, запечатлено то отношение к советским детям, которое разделяли Хейнс, Уоттс и многие другие волонтеры тех первых советских лет[184]. Хейнс вспоминает, как однажды наблюдала на улице за военным парадом, и рядом с ней оказался «приземистый крестьянин, у которого на плече сидел резвый ребенок». Потом мальчик нагнулся и попросил отца спустить его на землю. «Отец поднял сына еще выше. „Давай гляди, малыш, – сказал он. – Мне отсюда только штыки видать – хоть ты что-то еще увидишь“».

Этот эпизод показался Хейнс символичным:

Признавая, что «Советская Россия – не идеальное государство», Хейнс все же утверждала, что «духовные перемены», происходящие в народе, пожалуй, ярче всего проявляются в системе образования. Она рассказывала о том, как учителя сидят в нетопленых классах, где нет ни карандашей, ни тетрадок, ни учебников, и вершат настоящие чудеса новаторской педагогики, какие она только видела, а дети в восторге от учебы. Более того, лишения, которые выпали на долю этих мальчиков и девочек, как будто служили им источником роста и развития:

Первые впечатления от России Хейнс получила на железнодорожном вокзале во Владивостоке в 1917 году, где особенно ощущался вызванный войной наплыв беженцев. Там высаживались из товарных вагонов и, не имея возможности ехать дальше, скапливались толпы мужчин, женщин и детей, вынужденных покинуть родные края и бежать от наступающих немецких войск.

Хотя Хейнс и не была журналисткой, ее яркие описания всех этих ужасов особенно живо действовали на читателей благодаря тому, что она непосредственно общалась с русскими и к тому же хорошо зарекомендовала себя в АКДСО. Гуманитарный дискурс, продвигавшийся квакерскими волонтерами вроде Хейнс, был не менее важен, чем дискурс, в рамках которого профессиональные журналисты старались заручиться поддержкой для русского народа, а также одобрением работы, проделанной большевиками, – особенно в сфере заботы о детях.

Прошлый опыт Хейнс (работа в благотворительных учреждениях, в Детском бюро и т. д.) соответствовал представлениям старшего поколения о реформаторшах, которые смело продвигали «матернализм», то есть всеми силами отстаивали права матерей и детей. Но у других волонтеров из АКДСО было больше общего с феминистками вроде Луизы Брайант, на что указывают имевшиеся между ЧКАЖ и АКДСО связи. Хотя ЧКАЖ и был организацией, отпочковавшейся от феминистской Национальной женской партии, в его публичных заявлениях применялся гуманитарный, «матерналистский» дискурс (пропитанный христианским сентиментализмом), в центре которого находилась забота о невинных мирных гражданах, особенно о детях. Пусть самый разрекламированный проект ЧКАЖ – снаряжение «рождественского корабля» – так и не удалось осуществить (главным образом из-за продолжавшейся блокады), казначей комитета Джессика Смит передала всю собранную сумму – около 3500 долларов – в АКДСО. Она также предложила собственные услуги, причем в любом качестве, чтобы помочь в работе организации на территории России[186].

Выпускница Суортмор-колледжа и дочь художника-пейзажиста Уильяма Грэнвилла Смита, Джессика Грэнвилл Смит родилась в 1895 году в Мэдисоне (штат Нью-Джерси). По окончании колледжа она работала в Национальной американской женской суфражистской ассоциации в Нью-Йорке, а затем в организации Национальной женской партии в Вашингтоне (округ Колумбия). Еще она активно участвовала в деятельности миротворческих и социалистических организаций, в том числе – в Женской международной лиге за мир и свободу, в Лиге контроля над рождаемостью и в Межвузовском социалистическом обществе (в последнем она заняла должность исполнительного секретаря). Смит была проницательна и привлекательна, и позднее одна из коллег по АКДСО называла ее «прекрасным созданием с роскошными золотыми волосами». Преподаватель Смит охарактеризовал ее как человека, который «думает самостоятельно, но не имеет привычки делиться с остальными результатами своих размышлений», а также утверждал, что она «нисколько не поддается действию внешних чар»[187].

Хотя Смит и училась в квакерском колледже, она не принадлежала ни к какой религиозной общине. Однако, подавая заявку в АКДСО о работе на миссию комитета в Россию, она заявляла: «Если бы я решила вступить в какую-либо религиозную организацию, то это были бы Друзья». Свою готовность стать волонтером она объясняла стремлением «содействовать духу интернационализма». Конкретнее же она выражалась так:

В своей заявке Смит честно признала, что у нее мало навыков, требующихся для работы в гуманитарной миссии; однако как активная суфражистка она уже работала с самыми разными людьми, организовывала мероприятия и писала агитационные материалы, а эти-то навыки очень могли пригодиться. Кроме того, недостаток опыта Смит надеялась компенсировать энтузиазмом и готовностью браться за любую работу, которую ей дадут, поэтому она добавляла, что может выехать в Россию в любой момент. Она не скрывала своих политических симпатий: «Я верю в Революцию и солидарна с большинством целей большевиков». Но, сохраняя приверженность квакерским принципам ненасилия, она все-таки упоминала о том, что считает «предосудительным применение силы». По ее словам, «России следовало бы позволить идти собственным путем, оказывая ей помощь по мере наших сил».

Очевидно, из-за неблагоприятного момента заявка Смит так и осталась лежать без дела: в январе 1919 года и американские, и британские квакерские гуманитарные миссии покинули Россию из-за множества сложностей и угроз, вызванных Гражданской войной, блокадой, делавшей связи с сотрудниками гуманитарных миссий в России почти невозможными, а главное – из-за нараставшей враждебностью большевиков по отношению к иностранцам. Хейнс, желавшая остаться в России, примкнула к миссии Американского Красного Креста в Сибири, но эта работа приносила ей гораздо меньше удовлетворения: она сетовала, что АКК, в отличие от квакеров, занимался в первую очередь «медицинскими и военными вопросами», не уделяя должного внимания проблеме беженцев в долгосрочной перспективе. Она отмечала «отсутствие серьезной цели в деятельности АКК, нежелание вникать в ситуацию и направлять усилия на самые нужные, хотя, быть может, и менее эффектные виды работы»[189]. В июне 1919 года Хейнс была уже в США.

Осенью 1920 года Хейнс снова приехала в Россию и примкнула там к Артуру Уоттсу – представителю КПЖВБД в Москве и убежденному стороннику большевиков. В Москве они сообща создали небольшой квакерский пункт, целью которого было оказание помощи русским детям. В эту пору с Хейнс познакомилась Луиза Брайант, позднее с восхищением отзывавшаяся о «работе [Хейнс] с московскими детьми» как о «совсем особой истории»[190].

Хейнс приехала в Москву очень вовремя: там как раз проходила «Детская неделя». Они с Уоттсом увидели специальные представления, подготовленные и детьми, и для детей, и выставки, где демонстрировались работы, выполненные молодежью в школах и детских колониях. «Дети – надежда на будущее», «Дети – счастье человечества»: такие лозунги красовались на плакатах и даже выводились в небе самолетами. Коммунисты брали на себя особые обязательства по отношению к детям: например, возили дрова в детские лагеря или собирали статистические данные, связанные с детским благополучием[191]. Подобные мероприятия помогали убедить сотрудников гуманитарных миссий в том, что их и большевиков объединяют общие цели.

Хейнс и Уоттс обзавелись складом и начали собирать статистические данные: они посещали различные детские учреждения, знакомились с советскими чиновниками, а также с членами немногочисленной англо-американской общины в Москве. Как вспоминала Луиза Брайант, Хейнс была «неутомимой труженицей, всегда сохраняла благожелательность и никогда не падала духом». Каждое утро она выходила на работу в семь утра и раздавала то теплые свитера, то сгущенное молоко, то еще что-нибудь. Она постоянно задерживалась на работе допоздна. «Мы уже раздали свитера, чулки, шарфы и фартуки, обеспечив ими 3500 детей, а поскольку нам приходилось все это раздавать собственноручно, у нас почти не оставалось времени на еду и на сон… Такие раздачи – очень тяжелая работа, но она того стоит», – сообщали Хейнс и Уоттс в лондонский штаб квакеров в феврале 1921 года. Они занялись распределением еды и прочих необходимых запасов, привозя все это прямо в лесные школы, детские больницы, родильные дома и кухни для грудничков. Взамен они получали письма, рисунки, поделки и прочие свидетельства детской благодарности, дававшие им понять, что их помощь ценится. Однажды два мальчика из клуба юных натуралистов даже прошли пешком восемь километров по грязи, чтобы пригласить Хейнс и Уоттса на праздничное выступление, которое дети подготовили к первому дню весны[192].

Хейнс очень неплохо говорила по-русски, что позволяло ей без труда общаться с русскими. В тот первый год она устроила небольшой рождественский праздник для местного сиротского приюта: как вспоминала Брайант, Хейнс «сидела вечерами и делала украшения из фольги, в которую заворачивают табак, и вот так, из кое-каких новых запасов, которые прибыли как раз вовремя, она нарядила очень милую рождественскую елку». Хейнс и Уоттс быстро завоевали доверие советских чиновников, потому что, как выразилась Брайант, «все видели, что они никогда не ввязываются в политику». На праздничном мероприятии в декабре 1920 года заведующий отделом стран Антанты и Скандинавии народного комиссариата иностранных дел РСФСР Сантери Нуортева заявил, что Друзья – «единственная благотворительная организация, которую Советская Россия не может упрекнуть в неоправданной деятельности, выходящей за рамки заявленных целей». Поясняя это замечание, Хейнс и Уоттс обращались с настоятельной просьбой в лондонский центр своей организации:

Пользуясь своей хорошей репутацией, квакеры начали распределять гуманитарную помощь и от имени других агентств, в том числе Американского Красного Креста, который Советы считали «официальной американской организацией». Не все сотрудники относились к воспитательным методам большевиков с таким же восторгом, как Хейнс, Уоттс и некоторые другие волонтеры-квакеры. Иные квакеры даже беспокоились, что их могут заподозрить в поддержке большевистского режима, и кое-кто просил Хейнс и Уоттса выпустить заявление, где бы они пояснили, что помощь русским детям еще не свидетельствует о солидарности с большевистскими целями; однако делать это Уоттс и Хейнс отказались, причем Уоттс аргументировал свой отказ тем, что квакеров, вероятнее всего, и так воспринимают как «буржуазных филантропов, пытающихся настроить здешний народ против своего правительства». В феврале 1921 года фонд Save the Children выразил сомнение в том, допустимо ли оказывать помощь детям, посещающим школы, где им «промывают мозги» большевистской пропагандой. Они считали, что эти дети ходят в школу «ради бесплатной кормежки», а там «их притесняют и насильно вдалбливают в голову ненавистные им идеи». Представитель фонда дошел до того, что заявил: «Друзья, работающие в России, стали орудием в руках советских властей». Уоттс в ответ указал на то, что в большинстве стран школьное обучение является обязательным и что никто не заставляет детей участвовать в политических занятиях. Однако если члены фонда Save the Children «желают быть уверенными в том, что присылаемая ими материальная помощь не будет использоваться как приманка для приобщения детей к коммунистическому учению», то ее можно направлять исключительно в дошкольные учреждения[194].

В апреле (через полгода после приезда) Хейнс наконец получила велосипед, и ей больше не нужно было идти полтора часа пешком или платить по два доллара за такси всякий раз, когда требовалось добраться от дома до склада. В следующем месяце доставили и несколько автомобилей, правда, в не очень хорошем состоянии. После короткой поездки в только что доставленном «форде» Хейнс отметила: «Тормоза неисправны, работают только три цилиндра, рожка нет, зато колеса крутятся, а мотор издает достаточно шума, чтобы предупреждать прохожих о нашем приближении». Да и в любом случае, продолжала она, «мы рады, что получили [машины] вовремя – как раз к раздаче мыла и молока». В июне 1921 года миссия ломилась от продуктов. «На дворе у нашего склада не протолкнуться от грузовиков, фургонов-фордов, крестьянских телег, фаэтонов, а еще там часто толпятся босоногие ребятишки – они приходят пешком с кувшинами и канистрами за драгоценным растительным маслом»[195]. Когда Уоттс взял долгожданный отпуск, Хейнс весьма ловко управлялась со всем хозяйством в одиночку. Но было совершенно понятно, что тут необходимы помощники.

Хейнс и Уоттс сходились во мнении, что к отбору волонтеров-новичков нужно подходить весьма строго:

В итоге самым большим препятствием, которое помешало им найти новых работников, оказалось сопротивление самих русских. Максим Литвинов, тогдашний народный комиссар иностранных дел, заявил, что даст разрешение на въезд сотрудникам АКДСО не раньше, чем США согласятся принять российскую торговую делегацию или представительство. Однако вскоре разразился голод, и это существенно изменило ситуацию[196].

Продовольствие как оружие: ARA, голод и Друзья

К середине лета 1921 года большевики, вначале не желавшие принимать помощь от капиталистических стран, поняли, что другого выхода у них нет. Тринадцатого июля 1921 года Максим Горький обратился с публичным воззванием «Ко всем честным людям», в котором призывал спасти «страну Льва Толстого, Достоевского, Менделеева, Павлова» и просил «культурных людей Европы и Америки» помочь русскому народу «хлебом и медикаментами» и тем самым на деле «доказать жизненность …[гуманных] идей». На это воззвание откликнулся сам Герберт Гувер – но не как министр торговли (то есть представитель правительства США), а как глава Американской администрации помощи, и предложил оказать помощь русским детям и инвалидам. Помимо того что Гувером, вероятно, руководило и искреннее человеколюбие, как министр торговли он стремился «ускорить экономическое и политическое восстановление Европы, не в последнюю очередь для того, чтобы оживить рынок сбыта для американских товаров», особенно для излишков сельскохозяйственной продукции. Они возникли из-за роста производства в военные годы, когда Гувер возглавлял Управление по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов. Имелись у Гувера и соображения более идеологического характера. Он считал, что голод делает большевизм более привлекательным в глазах русских, а если их накормить, они отвернутся от коммунизма[197]. Гувер надеялся, что, оказывая помощь голодающим, он продемонстрирует интернационалистский дух американцев и добьется того, чего пока никак не удавалось добиться путем военной интервенции.

При Гувере ARA соблюдала шаткое равновесие: с одной стороны, использовала голод в России как инструмент торговли на переговорах для продвижения американских интересов, а с другой – старалась вести себя так, чтобы в истинно человеколюбивой подоплеке ее действий трудно было усомниться. Такое несоответствие между ее целями вызывало определенные трения между ARA и квакерами. В январе 1921 года Гувер предложил передать АКДСО продовольствия на сумму 100 тысяч долларов – но при условии, что будут выпущены американские граждане, удерживаемые советским правительством. На это предложение Хейнс и Уоттс ответили: «Мы не считаем, что организация, помогающая детям, имеет полномочия требовать освобождения политических узников или вести об этом переговоры». Гувер несколько успокоился после того, как его заверили, что с узниками, по крайней мере, будут обращаться очень заботливо. Позже Хейнс жаловалась, что один заключенный сотрудник Красного Креста получает больше продуктов, чем выдается Уоттсу или ей: «Конечно, здесь никто по-настоящему не роскошествует, но живет он куда сытнее, чем все, кого я знаю», – замечала она. «ARA не любят, несмотря на все ее добрые дела», – писала отцу Анна Луиза Стронг в декабре 1921 года, замечая, что сотрудники ARA получают слишком высокие оклады, сорят деньгами – на фоне ужасающей нищеты – и не уважают ни русский народ, ни советское правительство[198].

Со своей стороны, ARA подозревала АКДСО в укрывательстве радикалов. Гувер жаловался: «Агрессивные симпатизанты красных пакостят Американской администрации помощи через Комитет Друзей»[199]. И здесь Гувер был не так уж неправ, в чем можно убедиться на примере Анны Луизы Стронг.

«Я расскажу об этом иначе»: пропагандистский трюк Анны Луизы Стронг

Анна Луиза Стронг проработала в АКДСО не очень долго, но ее пребывание там примечательно тем, что она попала в зону, охваченную голодом, в числе первых[200]. Кроме того, ее работа в комитете, а затем и деятельность уже в качестве «шефа» колонии имени Джона Рида – попытка при помощи американских долларов и американской методики превратить голодных сирот-беспризорников в трудолюбивых советских граждан – послужила трамплином для ее дальнейшей многолетней работы в России.

Стронг родилась во Френде (штат Небраска) в семье потомков первых поселенцев американских колоний Британии. Ее отец был пастором и реформатором, а мать принадлежала к первому поколению женщин, получивших образование в колледже. Читать и писать Анна научилась к четырем годам, а в шесть уже сочиняла стихи. Она и в дальнейшем добилась успехов: в двадцать три года стала самой юной студенткой, защитившей диссертацию в Чикагском университете. И в детстве, и в юности Стронг отличалась глубокой религиозностью: в Боге она искала начало, которое направляло бы ее на правильный жизненный путь. Ей необходимо было кому-то поклоняться, повиноваться, кем-то восхищаться. Она мечтала о замужестве, чтобы выплеснуть всю эту энергию в одно русло: «По-настоящему мне нужен был муж – бог, начальник, наставник, родитель, при котором я снова жила бы как в детстве»[201]. Но задолго до того, как Стронг обрела мужа, она обрела социализм, который скоро и стал для нее новой религией.

В 1911 году, когда она руководила благотворительной программой помощи детям в Канзасе, из-за сокращения финансирования ей пришлось уволить подчиненного. При этом Стронг испытала сильное замешательство и осознала, что капитализм создает такие условия, в которых человек может в одночасье лишиться средств к жизни из-за капризов рынка. Так она решила отдать все свои силы социализму – учению, отринувшему Бога для того, чтобы сотворить «сверхсознание» здесь, на земле. Хотя переход от веры в Бога к вере в социализм дался Стронг довольно легко, с идеей классовой борьбы ей никак не удавалось примириться. Поэтому ее попытка вступить в социалистическую партию в 1911 году наткнулась на отказ; позднее столь же скептически отнеслись к ее кандидатуре и коммунисты[202].

Защитив диссертацию (и разорвав помолвку с Роджером Болдуином, борцом за гражданские права), Стронг устроилась в редакцию Seattle Daily Call – газеты рабочего движения, которая поддерживала большевиков в первые годы после Октябрьской революции. Слухи об этой революции поистине завораживали: «Мы слышали о женской свободе, о равенстве для отсталых народов, о том, что когда запасов на всех не хватает, дети получают продовольствие в первую очередь; все это укрепляло в нас энтузиазм». Стронг выискивала известия о революции где только могла. Позже она вспоминала, как

Стронг «внутренне поежилась», но поспешила ответить: «Конечно»[203].

Стронг организовала для Брайант имевшее феноменальный успех пропагандистское турне, в ходе которого она рассказывала «правду о России» («на одной встрече удалось переубедить больше тысячи человек», докладывала Брайант). Однако Стронг не задумывалась о том, чтобы самой поехать в Россию, пока эту мысль не внушил ей прославленный смутьян Линкольн Стеффенс – больше всего известный, наверное, своим высказыванием о революционной России: «Я видел будущее, и оно работает!». Однажды, сидя вместе со Стронг в «тускло освещенной кабине в кафе Бланка», Стеффенс предложил ей устроиться к квакерам: «Это же единственные гражданские, которым капиталистические правительства дают законное разрешение въезжать в Россию, и единственные „буржуи“, которых впускают большевики», – сказал он ей. Вскоре Стронг отправила в филадельфийское отделение АКДСО письмо, в котором сообщала, что организации мог бы очень пригодиться ее писательский талант.

Стронг выступила с предложением: она понаблюдает за работой Друзей в России и напишет серию «коротких, эмоционально окрашенных, захватывающих очерков, от которых газеты просто не смогут отказаться»[204].

Вместо того чтобы разрешить Стронг поездку в Россию на три месяца, Уилбур Томас, исполнительный секретарь АКДСО, предложил ей провести девять месяцев в Польше. Стронг чуть не отказалась, но потом поинтересовалась, не предоставят ли ей возможность заниматься агитационной работой в России, если советское правительство вдруг даст на это разрешение. Томас ответил, что она может отправиться в Германию или Австрию – быть может, на три месяца, но что, скорее всего, ей не удастся посетить Россию. Стронг дала формальное согласие на предложение Томаса, но добавила:

Стронг отправила письмо, когда Томас, как ей стало известно, находился за границей и не мог ей ответить до ее отъезда. Вернувшись, он обнаружил не только ее письмо, но и письмо от одного «обеспокоенного Друга», который предупреждал его о том, что Стронг – «одна из отъявленнейших красных на Северо-Западе», и спрашивал, не «обманулись» ли в филадельфийском отделении «относительно ее истинного характера»[205].

В 1921 году Стронг приехала в Польшу, твердо намереваясь сделать ее перевалочным пунктом на пути в Россию. И в этом она была не одинока. Как утверждала позднее Стронг,

Она подружилась с советским послом в Варшаве, но когда он предложил ей визу в Россию, она ответила, что не может просто так «бросить квакеров»[206].

Когда в Польшу проникли известия о голоде в России, Стронг поняла: пора действовать. Она обратилась к главе квакерской миссии в Варшаве Флоренс Бэрроу – «кроткой англичанке», не считавшей «большевиков… ни разрушителями мира, ни его спасителями», – и спросила, нельзя ли ей взять вынужденный отпуск, чтобы поехать в пострадавшую от голода зону. Стронг, упомянув о том, что у нее есть возможность получить визу, предложила установить контакты с агентством печати, чтобы «присылать правдивые новости о голоде в России прямо с мест событий» и по мере сил оказывать помощь голодающим. Польшу в то время как раз наводняли беженцы из пострадавших от голода областей, и Бэрроу разрешила Стронг поехать в Россию – с условием, что в Филадельфии не будут возражать. Тогда Стронг напомнила Бэрроу, что поезд в Москву – а он ходил раз в неделю – отправится уже завтра, а значит, времени на получение «добра» от Филадельфии нет. Нельзя же терять целую неделю![207]

Тем временем ARA и представители большевистского правительства договорились с Гувером об условиях отправки миссии. Хотя в соглашении не упоминалось об АКДСО, Гувер ясно дал понять, что «АКДСО должен продолжать свою деятельность в России только под эгидой и при соблюдении ограничительных мер ARA». Представители комитета и в Филадельфии, и в Лондоне выразили обеспокоенность в связи с перспективой взаимодействия с ARA. Как это скажется на самостоятельности квакеров? И на отношениях между квакерами и радикальными и либеральными группами, которые их так щедро поддерживают? Хелен Тодд, представлявшая теперь Всеамериканскую комиссию по оказанию помощи голодающим в России – коалицию рабочих организаций, – призвала АКДСО не сотрудничать с ARA, отметив, что многие люди сознательно стараются не поддерживать ее из-за антибольшевистских взглядов Гувера[208].

Как оказалось, это соглашение почти никак не сказалось на деятельности квакерской миссии (разве что предоставило ей больший доступ к средствам жертвователей и в значительной степени способствовало разъединению британских и американских сотрудников) или даже на ее самостоятельности. ARA отвела Друзьям Бузулукский район, а сама почти не вмешивалась в их работу, и АКДСО продолжал привлекать волонтеров, чья помощь России не ограничивалась только гуманитарными задачами[209]. И все-таки приток новых волонтеров в Россию задержался на несколько месяцев из-за продолжавшихся переговоров между ARA и правительством большевиков.

Хотя Стронг и пообещала не заниматься «никакой подпольщиной», пока она будет работать под эгидой квакеров, прибыв в Москву в конце августа 1921 года, она посетила отдел печати советского народного комиссариата иностранных дел и призналась, что очень «желала бы задержаться в России бессрочно». А еще она встретилась с Дж. Карром (Л. Э. Каттерфилдом), который представлял коммунистическую партию США в Москве, и попросила его помочь ей вернуться в Москву корреспондентом различных рабочих газет, когда сроки ее сотрудничества с квакерской организацией подойдут к концу[210].

Артур Уоттс, хотя и не ждал Стронг, обрадовался ее помощи и предложил ей сопровождать несколько вагонов с продовольствием и другими необходимыми грузами в Поволжье. Продовольствие не собирались везти очень далеко, но Уоттс полагал, что будет «психологически верным доставить его в Самару: так люди поймут, что иностранная помощь уже близко»[211].

Стронг уехала в Самару еще до того, как Уоттс получил телеграмму, сообщавшую о том, что ее вообще никто не отпускал в Россию. Стронг ночевала «в вагоне с продовольствием на самарском вокзале, и каждое утро [ее] будил гвалт пяти тысяч детей». Каждый день она обходила санитарные и воспитательные учреждения, детские дома и больницы, организуя доставку и распределение квакерской помощи, в том числе мыла, в котором здесь нуждались почти так же отчаянно, как в продуктах и лекарствах. Мыло чаще всего отвозили в «приемные пункты». Это сухое обозначение не передает всего ужаса, творившегося в различных запущенных постройках, где

Однако больше всего Стронг поразила не разруха – и даже не желание людей выжить во что бы то ни стало. Еще больше ее поразили их попытки помогать другим – особенно забота о детях. Каким-то чудом обустраивались детские дома и школы – «без матрасов, простыней, книг или одежды», – и учителя уже проводили уроки. А еще, к удивлению Стронг, почти все целеустремленные, самоотверженные люди, благодаря которым все это происходило, – «созидатели посреди хаоса» – оказывались членами коммунистической партии. Они и сделались для нее примерами для подражания, жизненным идеалом[213].

Вечерами, в свободное от основных занятий время, Стронг писала газетные очерки, показывавшие ту сторону голода, о которой, на ее взгляд, до сих пор умалчивали репортеры.

Хотя Стронг отсылала свои очерки по телеграфу прямо в новостное бюро Херста, она отправляла их и в филадельфийскую и лондонскую конторы Друзей. Лишь после того, как несколько очерков Стронг вышли в американских газетах, Уоттс получил от Уилбура Томаса сообщение о том, что все агитационные материалы Стронг должны проходить через филадельфийскую контору[215].

Под давлением со стороны Филадельфии Уоттс велел Стронг возвращаться в Москву. Однако Стронг поехала в Бузулук вместе с несколькими другими сотрудниками гуманитарных организаций, пообещав задержаться там совсем ненадолго. Несмотря на это неподчинение Стронг, Уоттс отослал несколько ее новых очерков в Лондон, сопроводив их объяснением, что она «отменила свое соглашение с агентством печати Херста» и «намеревается в скором времени поехать в Лондон, чтобы выступить там от имени квакеров». В Лондоне эти планы сочли весьма желательными, так как они старались донести до всех неравнодушных мысль о срочной необходимости в помощи голодающим[216].

Стронг настроила против себя и квакерское руководство, и правительство США, потому что в своих ежедневных телеграммах в агентство Херста она

Позднее Стронг без утайки рассказывала и о том, что «использовала организацию Друзей для достижения цели, по сути, чуждой их намерениям». Спустя некоторое время Уоттс признавал, что Стронг отлично справилась с распределением продовольственной помощи в Самаре, успешно выполнив операцию, «позволившую немедленно накормить тысячи детей, многие из которых наверняка умерли бы с голоду в ожидании поездов с помощью от Гувера»[217].

Однако нежелание Стронг подчиняться указаниям начальства вызывало недовольство даже самых стойких ее сторонников и имело прискорбные последствия не только для ее собственного здоровья, но и для здоровья другого волонтера. Прежде чем вернуться в Москву, Стронг снова заехала в Самару и вызвалась раздавать помощь от ARA. Позднее она вспоминала, как однажды организовала встречу между голодающим представителем сельского совета и представителем ARA. Встреча состоялась в богато обставленном гостиничном номере «аровца». Стронг договаривалась о распределении продовольствия, которого хватило бы, чтобы накормить лишь часть деревенской общины, а между тем «аровец» обедал за троих, а вокруг стояли корзины с импортными продуктами и даже бутылки с вином. Вскоре после той встречи Стронг слегла с жестоким тифом, а выхаживавшая ее сестра милосердия, тоже из числа волонтеров, работавших на квакеров, заразилась от Стронг и скончалась[218]