Амурские сказки

Сказочный мир народов Амура

В этой книге тридцать один короткий рассказ — сказка, вернее — новелла. И есть в них нечто общее, какая-то единая «красная нить», нечто такое, что скрепляет все разнообразие сюжетов, все многоцветье образов.

Это, прежде всего, природа — такая удивительная уже из-за ее контрастов. Вот она перед нами: суровую, как дорическая колонна, голубую аянскую ель, точь-в-точь такую, как у Кремлевской стены на Красной площади, обвивает лиана субтропиков, а в ее тени сквозят кораллами ягоды лимонника, напитанные эликсиром жизни: усталый охотник сорвал ягоду, почувствовал на губах ее терпкий вкус, и по жилам снова побежала горячая кровь… В густой пахучей зелени Уссурийской тайги мечутся темно-синие крылья — не птицы, а громадной бабочки махаона. А бывало и так, что дорогу перед нашей машиной переползал амурский полоз. Не змей, а подлинный красавец, одно из замечательных животных доледниковой природы.

И ходят еще по диким ущельям Сихотэ-Алиня тигры; тигр амурский — реликтовый, как и женьшень, и дикий виноград наших северных джунглей. Он вовсе не такой уж злой и кровожадный, а скорее джентльмен среди мира хищников. В приамурских лесах живут драгоценные соболи и белоснежные горностаи, огненно-рыжие лисицы и полудревесные гималайские медведи. Добывая мягкое золото, охотники Амура с успехом берут грузных лосей и быстроногих изюбрей, страшноватых диких кабанов. С незапамятных времен делали они из пушнины одежду и украшения, питались мясом и салом зверей и птиц. Любой охотник, живший на Амуре, становился и рыбаком, ибо трудно найти в стране реку, более богатую рыбой, чем Амур. В его водах живет самая крупная пресноводная рыба мира — калуга, каждую осень приходят многочисленные косяки морского лосося — кеты.

И, наконец, — голубые, темно-синие издали и темно-зеленые летом, пылающие всеми красками осенью — горы, безграничные просторы амурских проток, дикая величественная красота морских берегов, о которые разбиваются пенные валы Тихого океана. Все это — один огромный край, наш удивительный Дальний Восток…

Но даже на фоне этого великолепия природы не может померкнуть еще одно чудо — человек, его культура, созданная тысячелетиями борьбы с природой; его творческая фантазия, которая нашла свое выражение в открытиях — начиная с каменного топора и стрелы, а еще ярче, еще нагляднее в изображениях, в искусстве. Одной из больших загадок истории мировой культуры является факт существования у таких небольших и с первого взгляда (но именно с первого взгляда) «первобытных» племен, как нивхи или нанайцы, мощного и экспрессивного искусства. Проблема происхождения этой фантастически пышной и вместе с тем строгой орнаментики амурских племен волновала и волнует многие поколения ученых.

Мы нашли в мощных наслоениях приамурской земли, в глубине жилищ каменного века множество обломков глиняных сосудов, каждый из которых представляет собой образец высокого орнаментального искусства. И с волнением увидели на них те же характерные мотивы, что и на берестяной посуде нашего века. Увидели на сосудах каменного века и спираль и меандр не хуже, чем на черно-лаковых вазах античной Греции. В Кондоне и на замечательном острове Щучьем, у Мариинска, вместе с сосудами лежали и скульптуры из обожженной глины. Здесь были и медведи, и птицы с распластанными в полете крыльями. Были, конечно, и скульптурные портреты женщин каменного века, с раскосыми, вразлет глазами, точь-в-точь такими, как у девушек из наших нанайских и ульчских сел.

Словом, перед нашими изумленными глазами все шире открывался целый мир искусства предков амурских народов, и мир этот, отмеченный чертами исконного своеобразия и самобытности, был по крайней мере на две тысячи лет старше античной Греции и Рима.

Эта многокрасочная картина стала бы еще полнее, если бы смогла рассказать живым человеческим голосом о мыслях и событиях, вдохновлявших художников, чьи уста умолкли пять тысяч лет тому назад. И чудо произошло, когда мы прикоснулись к устному народному творчеству наших дней.

Прочтите эти новеллы, созданные Д. Нагишкиным по мотивам фольклора нивхов, нанайцев, ульчей, удэге и других. В них воплотился тысячелетний опыт жизни лесных людей, а вместе с ним и могучая сила воображения, которая вела этих людей вперед, поднимала их над миром и утверждала все возраставшую власть человека над природой. Так родились первые попытки оторваться от земли и увидеть заоблачных людей, которые по вечерам зажигают небесный огонь — совсем как в космографиях Древней Греции и Древней Руси, где ангелы неустанно под звон хрустальных сфер переносят звезды!

Так родилась и первая попытка выйти за пределы земли — в космос. Взглянуть на свой земной мир «снаружи» и сверху.

Герой сказки-мифа, этот первобытный «космонавт», ловит небо, как рыбу — крючком, и подтягивает его к земле. С тех пор образуется на небесном своде дорога небесных людей, Млечный Путь. Разумеется, в легендах есть и первобытные «летчики», они летят на чудесном копье через девять гор, девять рек и девять озер, через моря и целые страны. Герои сказок поднимаются в недоступные для человека высоты, где живет «хозяин зверей». Они проникают и к владыке моря в его юрту.

Больше, чем далекое небо, чем подводное царство волнует авторов сказок Земля, а на Земле — мир зверей. Центральная тема всех новелл, сюжетная их основа — взаимоотношения людей и зверей. Да и могло ли быть иначе у жителей тайги — охотников и рыболовов? И вот перед нами развертывается целая серия удивительных для нас, людей современной европейской цивилизации, рассказов о «горных людях». Они — медведи, но вместе с тем и люди. В других «рубашках», как говорил Дерсу Узала. Медведь может обернуться человеком, человек может полюбить медведицу и тоже обернуться медведем, стать горным человеком. Ибо медведи — братья людям; они состоят в родстве друг с другом, как две разные, но родственные друг другу родовые общины.

По законам родового быта строятся фантастические представления о взаимоотношениях медведей и людей. И точно так же, по своему образу и подобию, складываются у человека представления о природе.

В сказках живут, мыслят, действуют, хотя и не могут двигаться, на благо или на гибель человеку, не только звери, но и растения, например, березы. Они могут заговорить человеческим языком, даже родить человека. Живут и мыслят камни; и, опять-таки, камни или березовые чурки могут превратиться в людей, а люди — окаменеть.

И совсем не удивительно, что в наших сказках так много сюжетов, общих для мирового сказочного фольклора. Их рождал древний родовой строй первобытных охотников. Поразительна схожесть сюжетов древних сказок. Одинокий младенец, герой-беглец Азмун, неведомо откуда плывет в страну народа нанай. Так же плывет на своем плоту якутский Эр-Соготох; или Саргон, царь Аккада, или библейский младенец Моисей, которого дочь фараона находит в корзинке в нильских камышах. Даже скиталец Одиссей, выброшенный морем на берег Итаки, — и тот у Гомера повторяет путь беглеца, изгнанника.

Мы знаем, в чем причина такого сходства судьбы мифических героев: речь шла когда-то не о царях, а о «культурных героях» — предках и родоначальниках. Старцы рода, первые его историки, отвечая на вопрос молодых, — откуда появился наш первопредок, — говорили: он приплыл с верховьев реки…

Еще удивительнее рассказ о морском хозяине Тайрнадзе. Он и впрямь похож на морского царя, у которого побывал Садко на Ильмень-озере. Так же богат, и так же прост, и так же бурно пляшет, поднимая штормы на море, под музыку нашего героя.

Конечно, народное творчество дальневосточных племен — всего лишь ручеек, впадающий в море мирового фольклора. Ручеек небольшой, но кристально чистый и свежий, наполненный отзвуками своеобразной жизни. И было бы величайшей ошибкой сводить содержание нашего фольклора к общим стереотипам. Каждая этническая группа вкладывала в них, в эти стандартные сказочные формулы, свое собственное, конкретное содержание. Рождало свою многоцветную калейдоскопическую картину, свой локальный колорит. Так было и на Амуре. Взять, например, магических сказочных «помощников» — гребешок, иглу, и наперсток. Они по-своему, а не так, как в славянской сказке о Бабе-Яге, спасают детей от грозящей им гибели. И сами враждебные силы не те, что в русской сказке, — вовсе не Баба-Яга в ее деревянной ступе. Игла зашивает глаза чудовищному змею. Наперсток затыкает горло такой же страшной ящерице. Гребешок становится поперек горла хранителю дороги к хозяину зверей — грозному тигру.

Сказка, миф, предания — вся сила художественного слова и фантазии призваны не просто развлекать человека и наполнять его сердце радостью. Они несут воспитательную, морально-этическую службу. Разумеется, тому обществу, которое их создало, — родовой общине.

Писатель-дальневосточник Дмитрий Нагишкин, автор «Амурских сказок», в совершенстве постиг устное творчество народов Дальнего Востока. Широко пользуясь его сюжетами и языком, он создал оригинальные художественные произведения, получившие большое признание читателей не только в нашей стране, но и за рубежом. Сказки Нагишкина переводились на польский, румынский, немецкий и другие языки. В его сказках контрастно, почти как у Шекспира или Шиллера, в живых конкретных образах противостоят друг другу добро и зло. Зло — это те, кто нарушает вековечный закон тайги: поделись куском с голодным, слабому помоги, сироте дай приют у своего очага! Уважай горного человека — медведя, окажи ему установленные обычаем почести при погребении. И не лей в огонь воду, не тыкай ножом в костер — ведь он живой! Он — твой покровитель и покровитель твоих отцов, дедов и прадедов!

Как натянутая тетива лука, напряжен в борьбе за жизнь коллектив первобытной общины. И потому нет в нем места лентяям и лентяйкам. Неотвратимо наказание таких людей. Изгнанные из рода, они превращаются в птиц. Капризная и ленивая Ладо с ее жестоким сердцем превращается в лебедя; такая же ленивая Айога — в гуся. Такого позорного качества, как лень, стыдятся не только люди или звери, но даже вещи — нож, острога, огниво — помощники бедняка Монокто.

Нет места в родовой общине и трусам — с «заячьим сердцем», ничто не может сравниться с горем охотника, у которого в груди оказалось такое жалкое трусливое сердце. Только пройдя через семь страхов, через семь испытаний мужества, Индига может обрести свое утерянное мужество и сердце.

Достается и хвастунам — больше всего в образе зайца, который и «окосел»-то в наказание за хвастовство.

Всего же сильнее осуждаются эгоизм и жадность. Так, о жадном богаче говорят сказители: рука у него легкая, когда берет, тяжелая, когда отдает.

И, пожалуй, еще ярче говорит о жадности пословица — «Горшок бездна — что ни брось, в нем все равно пусто». Жадному — все мало. Эти «вечные» человеческие свойства выступают с определенной социальной характеристикой, как свойственные не просто плохому человеку, а классу. Речь идет о купце «никане» — китайце или маньчжуре, о жирном, как паук, паразите. О маньчжуре Ляне, которого так и зовут в народе «человек-брюхо». Это они, китаец Ли-Фу и маньчжур Лян, живут не трудясь. А в их амбарах оседают драгоценные меха и все, что имеют простодушные охотники. Это они — воплощение вероломства, обмана. Они — сама жадность, бессовестно эксплуатирующая доверчивость и патриархальную честность людей тайги. И, как избавителя от гнева купцов, от их нещадной кабалы, в сказке встречают лесные люди русских людей, что было и на самом деле во времена Невельского.

Таково многокрасочное полотно наших сказок — многокрасочное еще и потому, что они представляют собой как бы целую этнографическую энциклопедию — Книгу Бытия и древней культуры коренных народов Дальнего Востока.

И это относится не только к тексту, а в такой же степени, если не больше, ко второй ее части, к иллюстрациям, к чудесным картинам, выполненным художником Геннадием Павлишиным. Стоит внимательно углубиться в этот сверкающий мир красок и линий, чтобы они в полном смысле слова очаровали вас, приворожили своей творческой силой, чтобы захватили своим романтическим накалом, а вместе с тем и поразительной емкостью, точностью в передаче характерных черт быта и культуры.

Для каждой иллюстрации, для любой художественной композиции можно было бы дать строго научный специальный текст. Столь глубоко проник художник в этот большой и еще далеко не исчерпанный исследователями культурно-исторический мир. Павлишин нашел в нем себя и свой особенный творческий стиль, свою художественную манеру, что, увы, дано не многим.

Как это ни удивительно, но в творчестве русского художника снова возродились в новом качестве — не как подражание, а как самобытное творчество, — тысячелетние традиции народного искусства амурской земли.

Так родилась эта замечательная книга, по-новому соединившая волшебное мастерство слова сказителей с талантливой кистью художника-реалиста.

Академик А. П. Окладников.