Ананасы в шампанском

Очам твоей души – молитвы и печали,

Моя болезнь, мой страх, плач совести моей,

И всё, что здесь в конце, и всё, что здесь в начале, —

Очам души твоей…

Очам души твоей – сиренью упоенье

И литургия – гимн жасминовым ночам;

Всё – всё, что дорого, что будит вдохновенье, —

Души твоей очам!

Твоей души очам – видений страшных клиры…

Казни меня! пытай! замучай! задуши! —

Но ты должна принять!.. И плач, и хохот лиры —

Очам твоей души!..

Море любит солнце, солнце любит море…

Волны заласкают ясное светило

И, любя, утопят, как мечту в амфоре;

А проснешься утром, – солнце засветило!

Солнце оправдает, солнце не осудит,

Любящее море вновь в него поверит…

Это вечно было, это вечно будет,

Только силы солнца море не измерит!

Весенний день горяч и золот, —

Весь город солнцем ослеплен!

Я снова – я: я снова молод!

Я снова весел и влюблен!

Душа поет и рвется в поле.

Я всех чужих зову на «ты»…

Какой простор! какая воля!

Какие песни и цветы!

Скорей бы – в бричке по ухабам!

Скорей бы – в юные луга!

Смотреть в лицо румяным бабам,

Как друга, целовать врага!

Шумите, вешние дубравы!

Расти, трава! цвети, сирень!

Виновных нет: все люди правы

В такой благословенный день!

Вся радость – в прошлом, в таком далеком

и безвозвратном,

А в настоящем – благополучье и безнадежность.

Устало сердце и смутно жаждет, в огне закатном,

Любви и страсти; – его пленяет неосторожность…

Устало сердце от узких рамок благополучья,

Оно в уныньи, оно в оковах, оно в томленьи…

Отчаясь грезить, отчаясь верить, в немом безлучьи,

Оно трепещет такою скорбью, всё в гипсе лени…

А жизнь чарует и соблазняет, и переменой

Всего уклада семейных будней влечет куда-то!

В смущеньи сердце: оно боится своей изменой

Благополучье свое нарушить в часы заката.

Ему подвластны и верность другу, и материнство,

Оно боится оставить близких, как жалких сирот…

Но одиноко его биенье, и нет единства…

А жизнь проходит, и склеп холодный, быть может,

вырыт…

О, сердце! сердце! твое спасенье – в твоем безумьи!

Гореть и биться пока ты можешь, – гори и бейся!

Греши отважней! – пусть добродетель – уделом мумий:

В грехе – забвенье! а там – хоть пуля, а там —

хоть рельсы!

Ведь ты любимо, больное сердце! ведь ты любимо!

Люби ответно! люби приветно! люби бездумно!

И будь спокойно: живи, ты – право! сомненья, мимо!

Ликуй же, сердце: еще ты юно! И бейся шумно!

На северной форелевой реке

Живете вы в березовом коттэдже.

Как Богомать великого Коррэджи,

Вы благостны. В сребристом парике

Стряхает пыль с рельефов гобелена

Дворецкий ваш. Вы грезите, Мадлена,

Со страусовым веером в руке.

Ваш хрупкий сын одиннадцати лет

Пьет молоко на мраморной террасе;

Он в землянике нос себе раскрасил;

Как пошло вам! Вы кутаетесь в плэд

И, с отвращеньем, хмуря чернобровье,

Раздражена, теряя хладнокровье,

Вдруг видите брильянтовый браслет,

Как бракоцепь, повиснувший на кисти

Своей руки: вам скоро… много лет,

Вы замужем, вы мать… Вся радость – в прошлом,

И будущее кажется вам пошлым…

Чего же ждать? Но морфий – или выстрел?..

Спасение – в безумьи! Загорись,

Люби меня, дающего былое,

Жена и мать! Коли себя иглою,

Проснись любить! Смелее в свой каприз!

Безгрешен грех – пожатие руки

Тому, кто даст и молодость, и негу…

Мои следы к тебе одной по снегу

На берега форелевой реки!

День ало-сиз. Лимонолистный лес

Драприт стволы в туманную тунику.

Я в глушь иду, под осени berceuse,

Беру грибы и горькую бруснику.

Кто мне сказал, что у меня есть муж

И трижды овесененный ребенок?..

Ведь это вздор! ведь это просто чушь!

Ложусь в траву, теряя пять гребенок…

Поет душа, под осени berceuse,

Надежно ждет и сладко-больно верит,

Что он придет, галантный мой Эксцесс,

Меня возьмет и девственно озверит.

И, утолив мой алчущий инстинкт,

Вернет меня к моей бесцельной яви,

Оставив мне незримый гиацинт,

Святее верб и кризантэм лукавей…

Иду, иду, под осени berceuse,

Не находя нигде от грёзы места,

Мне хочется, чтоб сгинул, чтоб исчез

Тот дом, где я – замужняя невеста!..

О, милая, как я печалюсь! о, милая, как я тоскую!

Мне хочется тебя увидеть – печальную и голубую…

Мне хочется тебя услышать, печальная и голубая,

Мне хочется тебя коснуться, любимая и дорогая!

Я чувствую, как угасаю, и близится мое молчанье;

Я чувствую, что скоро – скоро окончится мое страданье…

Но, Господи! с какою скорбью забуду я свое мученье!

Но, Господи! с какою болью познаю я свое забвенье!

Мне кажется, гораздо лучше надеяться, хоть безнадежно,

Чем мертвому, в немом безгрёзьи, покоиться

бесстрастно-нежно…

О, призраки надежды – странной – и сладостной,

и страстно-бóльной,

О, светлые, не покидайте мечтателя с душою знойной!

Не надо же тебя мне видеть, любимая и дорогая…

Не надо же тебя мне слышать, печальная и голубая…

Ах, встречею боюсь рассеять желанное свое страданье,

Увидимся – оно исчезнет: чудесное – лишь

в ожиданьи…

Но все-таки свиданье лучше, чем вечное к нему

стремленье,

Но все-таки биенье мига прекраснее веков забвенья!..

Милый мой, иди на ловлю

Стерлядей, оставь соху…

Как наловишь, приготовлю

Переливную уху.

Утомился ты на пашне, —

Чай, и сам развлечься рад.

День сегодня – как вчерашний,

Новый день – как день назад.

Захвати с собою лесы,

Червяков и поплавки

И ступай за мыс на плесы

Замечтавшейся реки.

Разведи костер у борозд,

Где ковровые поля;

Пусть потрескивает хворост,

Согревается земля…

А наловишь стерлядей ты

И противно-узких щук,

Поцелуй головку флейты, —

И польется нежный звук.

Засмеясь, я брошу кровлю

И, волнуясь и спеша,

Прибегу к тебе на ловлю,

Так прерывисто дыша.

Ты покажешь мне добычу

(У меня ведь ты хвастун!),

Скажешь мне: «Давно я кличу!» —

И обнимешь, счастьем юн.

И пока, змеяся гибкой,

Стройной тальей у костра,

Ужин лажу, – ты с улыбкой

(А улыбка так остра!)

Привлечешь меня, сжигая,

Точно ветку – огонек,

И прошепчешь: «Дорогая!» —

Весь – желанье, весь – намек…

О, моя дорогая! ведь теперь еще осень, ведь теперь

еще осень…

А увидеться с Вами я мечтаю весною, бирюзовой

весною…

Что ответить мне сердцу, безутешному сердцу,

если сердце вдруг спросит,

Если сердце простонет: «Грезишь мраком зеленым?

грезишь глушью лесною?»

До весны мы в разлуке. Повидаться не можем.

Повидаться нельзя нам.

Разве только случайно. Разве только в театре.

Разве только в концерте.

Да и то бессловесно. Да и то беспоклонно.

Но зато – осиянным

И брильянтовым взором обменяться успеем… –

как и словом в конверте…

Вы всегда под охраной. Вы всегда под надзором.

Вы всегда под опекой.

Это всё для ребенка… Это всё для ребенка…

Это всё для ребенка…

Я в Вас вижу подругу. Я в Вас женщину вижу.

Вижу в Вас человека.

И мне дорог Ваш крестик, как и Ваша слезинка,

как и Ваша гребенка…

Вы помните прелестный уголок —

Осенний парк в цвету янтарно-алом?

И мрамор урн, поставленных бокалом

На перекрестке палевых дорог?

Вы помните студеное стекло

Зеленых струй форелевой речонки?

Вы помните комичные опенки

Под кедрами, склонившими чело?

Вы помните над речкою шалэ,

Как я назвал трехкомнатную дачу,

Где плакал я от счастья, и заплачу

Еще не раз о ласке и тепле?

Вы помните… О да! забыть нельзя

Того, что даже нечего и помнить…

Мне хочется Вас грёзами исполнить

И попроситься робко к Вам в друзья…

– Всё по-старому… – сказала нежно. —

Всё по-старому…

Но смотрел я в очи безнадежно —

Всё по-старому…

Улыбалась, мягко целовала —

Всё по-старому.

Но чего-то всё недоставало —

Всё по-старому!..

Жду – не дождусь весны и мая,

Цветов, улыбок и грозы,

Когда потянутся, хромая,

На дачу с мебелью возы!

У старой мельницы, под горкой,

На светлой даче, за столом,

Простясь с своей столичной «норкой»

Вы просветлеете челом.

Как будет весело вам прыгать

То к чахлой лавке, то к пруду,

Детей к обеду звонко кликать,

Шептать кому-то: «Я приду»…

И как забавно до обеда,

Когда так яростны лучи,

Позвать мечтателя-соседа

С собой на дальние ключи…

Тебя не зная – всюду, всюду

Тебя искал я, сердцем юн:

То плыл на голубую Суду,

То на нахмуренный Квантун…

Мне много женских душ дарило

Свою любовь, свою печаль…

В них не найдя тебя, ветрило

Я поднимал – и снова в даль!

Так за второй встречалась третья…

Но не было меж них тебя…

Я не отчаивался встретить

Тебя, владычица моя!

Тогда, бесплотная доныне,

Прияла ты земную плоть:

Весной, в полях, под небом синим,

С тобой нас съединил Господь.

Твой первый взгляд явил мне чудо

(Он – незабвенный амулет!):

И ты меня искала всюду,

Как я тебя, пятнадцать лет!

Найти друг друга, вот – отрада!

А жизнь вдвоем – предтеча тьмы…

Нам больше ничего не надо:

Лишь друг вне друга – вместе мы!

О, знаю я, когда ночная тишь

Овеет дом, глубоко усыпленный,

О, знаю я, как страстно ты грустишь

Своей душой, жестоко оскорбленной!..

И я, и я в разлуке изнемог!

И я – в тоске! я гнусь под тяжкой ношей.

Теперь я спрячу счастье «под замок», —

Вернись ко мне: я все-таки хороший…

А ты – как в бурю снасть на корабле —

Трепещешь мной, но не придешь ты снова:

В твоей любви нет ничего земного, —

Такой любви не место на земле!

Моя ты или нет? Не знаю… не пойму…

Но ты со мной всегда, сама того не зная.

Я завтра напишу угрюмцу твоему,

Чтоб он тебя пустил ко мне, моя родная!

Боюсь, он не поймет; боюсь, осудит он;

Боюсь, тебя чернить он станет подозреньем…

Приди ж ко мне сама! Ты слышишь ли мой стон?

Ты веришь ли тоске и поздним сожаленьям?

Иль нет – не приходи! и не пиши в ответ!

Лишь будь со мной и впредь, сама того не зная.

Так лучше… так больней… Моя ты или нет?

Но я… я твой всегда, всегда, моя родная!

Простишь ли ты мои упреки,

Мои обидные слова?

Любовью дышат эти строки,

И снова ты во всём права!

Мой лучший друг, моя святая!

Не осуждай больных затей;

Ведь я рыдаю, не рыдая.

Я, человек не из людей!..

Не от тоски, не для забавы

Моя любовь полна огня:

Ты для меня дороже славы!

Ты – всё на свете для меня!

Я соберу тебе фиалок

И буду плакать об одном:

Не покидай меня! – я жалок

В своем величии больном…

В вечерней комнате сидели мы втроем.

Вы вспомнили безмолвно о четвертом.

Пред первым, тем, кто презирался чертом,

Четвертый встал с насмешливым лицом…

Увидевший вскричал, а двое вас —

Две женщины с девической душою —

Зажгли огонь, пугаясь бледнотою

Бессильного осмыслить свой рассказ…

…Утрела комната. И не было троих.

Все разбрелись по направленьям разным.

Служанка Ваша, в любопытстве праздном,

Сдувала пыль. И вдруг раздался крик:

У письменного – скрытного – стола

Увидела подгорничная в страхе,

Что голова хозяина… на плахе!

Всё через миг распалось, как вода.

…А заденела комната, с письмом

От Вашего врага пришел рассыльный.

И в том письме, с отчаяньем бессильным

Молили Вас прийти в презренный дом:

Ребенок умирал. Писала мать.

И Вы, как мать, пошли на голос муки,

Забыв, что ни искусству, ни науке

Власть не дана у смерти отнимать.

…Вы вечером страдали за порыв,

И призраки Вам что-то намекали…

А жизнь пред Вами в траурном вуале

Стояла, руки скорбно опустив.

И показав ряд родственных гробов,

Смертельный враг духовных одиночеств,

Грозила Вам мечом своих пророчеств,

Любовь! ты – жизнь, как жизнь – всегда любовь.

Из лепестков цветущих розово-белых яблонь

Чай подала на подносе девочка весен восьми.

Шли на посев крестьяне. Бегало солнце по граблям.

Псу указав на галку, баба сказала: «Возьми!»

Было кругом раздольно! было повсюду майно!

Как золотела зелень! воздух лазурно-крылат!

Бросилась я с плотины, – как-то совсем случайно,

Будто была нагая, вниз головой, в водопад!

И потеряв сознанье от высоты паденья,

Я через миг очнулась и забурлила на мыс…

Я утопляла солнце! плавала целый день я!

А на росе, на ферме, жадно пила я кумыс.

Она читает зимой Евангелье,

Она мечтает о вешнем ангеле.

Душой поэта и аполлонца

Всё ожидает литавров солнца!

Умом ребенок, душою женщина,

Всегда капризна, всегда изменчива,

Она тоскует о предвесеньи,

О незабудках, о росной сени…

И часто в ложе, на пестрой опере,

Когда ей сердце мечты отропили,

Она кусает платок, бледнея, —

Демимонденка и лесофея!..

Нарцисс Сарона – Соломон —

Любил Балькис, царицу Юга.

Она была его супруга.

Был царь, как раб, в нее влюблен.

В краю, где пальмы и лимон,

Где грудь цветущая упруга,

Нарцисс Сарона, Соломон,

Любил Балькис, царицу Юга.

Она цвела, как анемон,

Под лаской царственного друга.

Но часто плакал от испуга,

Умом царицы ослеплен.

Великолепный Соломон…

Вчера читала я, – Тургенев

Меня опять зачаровал.

Закатный запад был сиренев

И, всё в грядущем обесценив,

Меня к былому призывал.

Шел тихий снег; вдали долины

Снежели, точно полотно;

Глядели голые малины

В мое любимое окно.

Всегда всё то же, всё одно…

Мне запечалилось. Я вышла

В холодный омертвелый сад, —

Он был от снега полосат.

Пошла к каретнику; на дышло

Облокотилась, постояв

Минуты две; потом я в сани

Присела мягко, крикнув Сане

Свезти к реке меня. Твоя

В то время я была, мой нежный,

Тобой дышала в этот миг!

А потому я напрямик,

Окружена природой снежной,

К тебе стремилася в мечте…

(Вы, эти, тут, – далече те!..) —

Мои мечты… О, знаешь их ты, —

Они неясны, как намек…

Их понимают только пихты.

А человеку невдомек…

Но ты не думай: я не буду

Былого трогать, – где та кисть,

Чтоб передать мою корысть

К минувшим дням? Кто верит в Будду,

Тому не нужен Магомет.

Как миру страшен хвост комет,

Так мне – столица: ведь концерты

Тебя от поля отвлекли.

И уж давно твои конверты

Я не вскрываю… Заколи!

Замучь меня! повесь! – но дай мне

Хотя два слова о себе.

Как в алфавите «а» и «б»,

Так мы с тобою в нашей тайне.

Я так люблю свои поля,

Свои игольчатые рощи.

Что может быть милей и проще

Усадьбы нашей? Жизнь паля,

Как хворост, в шелковых салонах,

Я так измучилась, я так

Истосковалась… За «пятак»

Я не купила б опаленных

Столичных душ с их пустотой,

Задрапированных мишурно.

А здесь-то, здесь-то! Как лазурно

Сияет небо; простотой

Здесь веет воздух. Посмотрел бы,

Как я похорошела тут!

Как розы алые, цветут

Мои ланиты, – это вербы

Рождают розы на лице!..

Приди ко мне, забудь столицу, —

Я быль даю за небылицу,

Начало чувствую в конце…

Не бойся «скуки деревенской»,

Предай забвенью мишуру!

С твоей душой, душой вселенской,

Не место там, – «не ко двору»

Пришелся ты; ты только вникни,

Приди ко мне, ко мне приникни

И позабудься на груди,

Тобой трепещущей… Приди!..

Я сидел на балконе, против заспанного парка,

И смотрел на ограду из подстриженных ветвей.

Мимо шел поселянин в рыжей шляпе из поярка.

Вдалеке заливался невидимка-соловей.

Ночь баюкала вечер, уложив его в деревья.

В парке девушки пели, – без лица и без фигур.

Точно маки сплетали новобрачной королеве,

Точно встретился с ними коробейник-балагур…

Может быть, это хоры позабывшихся монахинь?..

Может быть, это нимфы обездоленных прудов?

Сколько мук нестерпимых, целомудренных и ранних,

И щемящего смеха опозоренных родов…

Не может быть! вы лжете мне, мечты!

Ты не сумел забыть меня в разлуке…

Я вспомнила, когда в приливе муки,

Ты письма сжечь хотел мои… сжечь!.. ты!..

Я знаю, жгут бесценные дары:

Жжет молния надменные вершины,

Поэт – из перлов бурные костры,

И фабрикант – дубравы для машины;

Бесчувственные люди жгут сердца,

Забывшие для них про всё на свете;

Разбойник жжет святилище дворца,

Гордящегося пиршеством столетий;

И гении сжигают мощь свою

На алкоголе – символе бессилья…

Но письма сжечь, – где я тебе пою

Свою любовь! Где распускаю крылья!

Их сжечь нельзя – как вечной красоты!

Их сжечь нельзя – как солнечного неба!

В них отзвуки Эдема и Эреба…

Не может быть! Вы лжете мне, мечты!

И ты шел с женщиной – не отрекись.

Я всё заметила – не говори.

Блондинка. Хрупкая. Ее костюм был черный.

Английский. На голове —

Сквозная фетэрка. В левкоях вся. И в померанцевых

лучах зари.

Вы шли печальные. Как я. Как я! Журчали ландыши

в сырой траве.

Не испугалась я, – я поняла: она мгновенье,

а вечность – я.

И улыбнулась я под плач цветов, такая светлая.

Избыток сил

В душе почувствовав, я скрылась вглубь.

Весь вечер пела я. Была – дитя,

Да, ты шел с женщиной. И только ей ты

неумышленно взор ослезил.

Быть может оттого, что ты не молода,

Но как-то трогательно-больно моложава,

Быть может оттого я так хочу всегда

С тобою вместе быть; когда, смеясь лукаво,

Раскроешь широко влекущие глаза

И бледное лицо подставишь под лобзанья,

Я чувствую, что ты – вся нега, вся гроза,

Вся – молодость, вся – страсть; и чувства

без названья

Сжимают сердце мне пленительной тоской,

И потерять тебя – боязнь моя безмерна…

И ты, меня поняв, в тревоге, головой

Прекрасною своей вдруг поникаешь нервно, —

И вот другая ты: вся – осень, вся покой…

В этих раскидистых кленах мы наживемся всё лето,

В этой сиреневой даче мы разузорим уют!

Как упоенно юниться! ждать от любви амулета!

Верить, что нам в услажденье птицы и листья поют!

В этих раскидистых кленах есть водопад вдохновенья.

Солнце взаимного чувства, звёзды истомы ночной…

Слушай, моя дорогая, лирного сердца биенье,

Знай, что оно пожелало не разлучаться с тобой!

Ты говоришь: «Я устала…» Ты умоляешь: «О, сжалься!

Ласки меня истомляют, я от блаженства больна»…

Разве же это возможно, если зеленые вальсы

В этих раскидистых кленах бурно бравурит Весна?!

Она идет тропинкой в гору.

Закатный отблеск по лицу

И по венчальному кольцу

Скользит оранжево. Бел ворот

Ее рубашечки сквозной.

Завороженная весной,

Она идет в лиловый домик,

Задумавшийся над рекой.

Ее душа теперь в истоме,

В ее лице теперь покой.

Озябший чай и булки с маслом

Ее встречают на столе.

И на лице ее угаслом

К опрозаиченной земле

Читаю нежное презренье,

Слегка лукавую печаль.

Она откидывает шаль

И обдает меня сиренью.

Весенней яблони, в нетающем снегу,

Без содрогания я видеть не могу:

Горбатой девушкой – прекрасной, но немой —

Трепещет дерево, туманя гений мой…

Как будто в зеркало – смотрясь в широкий плёс,

Она старается смахнуть росинки слёз,

И ужасается, и стонет, как арба,

Вняв отражению зловещего горба.

Когда на озеро слетает сон стальной,

Бываю с яблоней, как с девушкой больной,

И, полный нежности и ласковой тоски,

Благоуханные целую лепестки.

Тогда доверчиво, не сдерживая слёз,

Она касается слегка моих волос,

Потом берет меня в ветвистое кольцо, —

И я целую ей цветущее лицо…

На реке форелевой, в северной губернии,

В лодке сизым вечером, уток не расстреливай:

Благостны осенние отблески вечерние

В северной губернии, на реке форелевой.

На реке форелевой в трепетной осиновке

Хорошо мечтается над крутыми веслами.

Вечереет холодно. Зябко спят малиновки.

Скачет лодка скользкая камышами рослыми.

На отложье берега лён расцвел мимозами,

А форели шустрятся в речке грациозами.

Я ночь не сплю, и вереницей

Мелькают прожитые дни.

Теперь они,

Как небылицы.

В своих мечтах я вижу Суду

И дом лиловый, как сирень.

Осенний день

Я вижу всюду.

Когда так просто и правдиво

Раскрыл я сердце, как окно…

Как то давно!

Как то красиво!

Я не имею даже вести

О той, которой полон май;

Как ни страдай, —

Не будем вместе.

Я к ней писал, но не достоин

Узнать – счастлива ли она.

Прошла весна,

Но я… спокоен.

О, я не требую ответа,

Ни сожаления, ни слёз,

Царица грёз

Елисавета!

Биеньем сердца молодого,

Стремленьем любящей души

Хочу тиши

Села родного.

Я на мечте, своей гондоле,

Плыву на Суду в милый дом,

Где мы вдвоем

Без нашей воли.

Меня не видишь ты, царица,

Мечтаешь ты не обо мне…

В усталом сне

Твои ресницы.

Январь, старик в державном сане,

Садится в ветровые сани, —

И устремляется олень,

Воздушней вальсовых касаний

И упоительней, чем лень.

Его разбег направлен к дебрям,

Где режет он дорогу вепрям,

Где глухо бродит пегий лось,

Где быть поэту довелось…

Чем выше кнут, – тем бег проворней,

Тем бег резвее; всё узорней

Пушистых кружев серебро.

А сколько визга, сколько скрипа!

То дуб повалится, то липа —

Как обнаженное ребро.

Он любит, этот царь-гуляка,

С душой надменного поляка,

Разгульно-дикую езду…

Пусть душу грех влечет к продаже:

Всех разжигает старец, – даже

Небес полярную звезду!

Снежеет дружно, снежеет нежно,

Над ручейками хрусталит хрупь.

Куда ни взглянешь – повсюду снежно,

И сердце хочет в лесную глубь.

Мне больно-больно… Мне жалко-жалко…

Зачем мне больно? Чего мне жаль?

Ах, я не знаю, ах, я – фиалка,

Так тихо-тихо ушла я в шаль.

О ты, чье сердце крылит к раздолью,

Ты, триумфатор, ты, властелин!

Приди, любуйся моей фиолью —

Моей печалью в снегах долин.

О ты, чьи мысли всегда крылаты,

Всегда победны, внемли, о ты:

Возьми в ладони меня, как в латы,

Моей фиолью святя мечты!..

Вдалеке от фабрик, вдалеке от станций,

Не в лесу дремучем, но и не в селе —

Старая плотина, на плотине танцы,

В танцах поселяне, все навеселе.

Покупают парни у торговки дули,

Тыквенное семя, карие рожки.

Тут бесполья свадьба, там кого-то вздули,

Шепоты да взвизги, песни да смешки.

Точно гул пчелиный – гутор на полянке:

«Любишь ли, Акуля?..» – «Дьявол, не замай!..»

И под звуки шустрой, удалой тальянки

Пляшет на плотине сам царевич Май.

Разошелся браво пламенный красавец,

Зашумели липы, зацвела сирень!

Ветерок целует в губы всех красавиц,

Май пошел вприсядку в шапке набекрень.

Но не видят люди молодого Мая,

Чувствуя душою близость удальца,

Весела деревня, смутно понимая,

Что царевич бросит в пляске два кольца.

Кто поднимет кольца – жизнь тому забава!

Упоенье жизнью не для медных лбов!

Слава Маю, слава! Слава Маю, слава!

Да царят над миром Солнце и Любовь!

Кружевеет, розовеет утром лес,

Паучок по паутинке вверх полез.

Бриллиантится веселая роса.

Что за воздух! что за свет! что за краса!

Хорошо гулять утрами по овсу,

Видеть птичку, лягушонка и осу,

Слушать сонного горлана-петуха,

Обменяться с дальним эхо: «ха-ха-ха!»

Ах, люблю бесцельно утром покричать,

Ах, люблю в березках девку повстречать,

Повстречать и, опираясь на плетень,

Гнать с лица ее предутреннюю тень,

Пробудить ее невыспавшийся сон,

Ей поведать, как в мечтах я вознесен,

Обхватить ее трепещущую грудь,

Растолкать ее для жизни как-нибудь!

Зашалила, загуляла по деревне молодуха.

Было в поле, да на воле, было в день Святого духа.

Муж-то старый, муж-то хмурый укатил в село

под Тройцу.

Хватит хмелю на неделю, – жди-пожди теперь

пропойцу!

Это что же? разве гоже от тоски сдыхать молодке?

Надо парня, пошикарней, чтоб на зависть в околотке!

Зашалила, загуляла! знай, лущит себе подсолнух!..

Ходят груди, точно волны на морях, водою полных.

Разжигает, соблазняет молодуха Ваньку-парня,

Шум и хохот по деревне, будто бешеная псарня!..

Все старухи взбеленились, расплевались, да –

по хатам;

Старикам от них влетело и метлою, и ухватом.

Всполошились молодухи, всех мужей – мгновенно

в избы!

А звонарь на колокольне заорал: «Скорее вниз бы!»

Поспешил, да так ретиво, что свалился с колокольни…

А молодка всё гуляла, ветра буйного раздольней!

В парке плакала девочка: «Посмотри-ка ты, папочка,

У хорошенькой ласточки переломлена лапочка, —

Я возьму птицу бедную и в платочек укутаю»…

И отец призадумался, потрясенный минутою,

И простил все грядущие и капризы, и шалости

Милой, маленькой дочери, зарыдавшей от жалости.

Христос воскресе! Христос воскресе!

Сон смерти – глуше, чем спит скала…

Поют победу в огне экспрессий,

Поют Бессмертье колокола.

Светло целуйте уста друг другу,

Последний нищий – сегодня Крёз…

Дорогу сердцу к святому Югу! —

Христос воскресе! Христос воскрес!

«Цветы любви и веры разбросав,

Молю Тебя, святитель Иосаф:

Посей в душе благие семена,

Дай веру мне в златые времена!»

Так пред Твоей иконой всеблагой

Молился я и набожной рукой

Не раз творил интуитивный крест.

И слышал я, как вздрагивал окрест.

Всё, всё, о чём Тебя я попросил,

Исполнил Ты. Я жарко оросил

Свои глаза и, к образу припав,

Пою Тебя, святитель Иосаф!

О, посмотри! как много маргариток —

И там, и тут…

Они цветут; их много; их избыток;

Они цветут.

Их лепестки трехгранные – как крылья,

Как белый шелк…

Вы – лета мощь! Вы – радость изобилья!

Вы – светлый полк!

Готовь, земля, цветам из рос напиток,

Дай сок стеблю…

О, девушки! о, звёзды маргариток!

Я вас люблю…

Она на пальчиках привстала

И подарила губы мне,

Я целовал ее устало

В сырой осенней тишине.

И слёзы капали беззвучно

В сырой осенней тишине.

Гас скучный день – и было скучно,

Как всё, что только не во сне.

Над тихо дремлющим прудом —

Где тишина необычайная,

Есть небольшой уютный дом

И перед домом – роза чайная.

Над нею веера́ стрекоз —

Как опахала изумрудные;

Вокруг цветы струят наркоз

И сны лелеют непробудные.

В пруде любуется фасад

Своей отделкой прихотливою;

И с ней кокетничает сад,

Любуясь розою стыдливою.

Но дни и ночи, ночи – дни —

Приливы грусти необычные.

И шепчет роза: «Мы – одни

С тобою, сад мой, горемычные…»

А между тем, с огней зари

И до забвения закатного,

В саду пигмеи, как цари,

Живут в мечте невероятного.

Они хохочут и шумят,

Ловя так алчно впечатления;

Под их ногами сад измят:

Бессмертье – часто жертва тления!..

Что станет с розой, если весть

О ней дойдет до них случайная?..

И не успевшая расцвесть,

Спешит увянуть роза чайная…

Разум мой бесстрастен. Сердце бьется четко.

Вспомнилось мне лето давнее в лесу.

Только что узнал я: у тебя чахотка, —

Вскоре гроб твой белый к церкви понесу.

Вспомнилось мне лето: мошки, незабудки,

Грозы и туманы, вечера в луне.

Силы были сильны, чувства были чутки;

Ты была со мною, ты была при мне.

Может быть, томилась вешнею ажурью,

Может быть, любила чувственно и зло, —

Только вся дышала знойною лазурью

Или омрачалась девственно светло…

Часто мы лежали в ландышах и в кашке,

Точно брат с сестрою, телом к телу льня;

Часто приходила ты в одной рубашке

Ночью в кабинет мой, возжелав меня…

Но когда тянулся я к тебе всем телом,

Чтоб в тебя, как в омут, глубоко упасть,

Ты, с лицом от муки страстной побледнелым,

Грубою издевкой охлаждала страсть.

То лазорьно-нежно, то кошмарно едко

Говорила броско о каком-то «нем»;

Тщетно я терзался: кто ты? амулетка,

Верная обету? лилия с вином?..

Всё я понял после. Хорошо и кротко