Анархисты. Тамара Шумская, Митька Корявый (Рассказы)

Митька Корявый

Митьке не было и трех лет, когда отец его Вавила ушел на заработки в Москву и потом пропал бесследно... Года два побилась без мужа мать Митьки, Анисья, погоревала и сошлась, наконец, с Морозовым, который содержал в Чуприновке мелочную лавку. Морозов был вдовец, человек детный от первой жены, и потому Митька сделался сразу ненавистным старику; понемногу и Анисья начала чуждаться сына, а потом и вовсе не взлюбила. Только и слышно было, как Митька орал благим матом на всю деревню:

— Ой, маманька, не буду... Родимая, не буду!..

А соседи прислушивались и говорили:

— Никак Анисья опять Митьку своего хлещет... Когда и кончит, о, Господи! Забьет его, однако, до смерти...

Но Митька оказался живучим и переносил истязания легко, только озлобился до последней крайности.

Семи лет от роду, играя с такими же малышами, как и сам, он говорил им:

— Убью свою мамку... И полюбовника ее убью!..

— Как же ты их убьешь? — таращили на него испуганно глазенки ребятишки.

— А задушу...

И стали с той поры детишки бояться Митьку, избегать его. Девченки — те первые не взлюбили „корявую терку“ и рассказали про него родителям:

— Митька похваляется мамку свою задушить...

— Ах, волчье семя, — говорили родители; — постой ужо, надо Анисье сказать про молодца... Смотрите, не играйте с подменышем!..

И сделался Митька совсем одиноким. Никто с ним не водил компании и не играл. Идет, бывало, по улице, а ему из-за плетней и заборов на разные голоса несется в догонку:

— Корявый!.. Терка!.. Душегуб!!.

Сперва он не обращал на это внимания и даже форсил, что его боятся как разбойника, но потом затосковал.

Узнала и Анисья про похвальбу сына и пуще прежнего начала его истязать...

По девятому году отдала она его «матушке» в услужение и рада была не рада, что взяли от нее поганого „змееныша“.

У матушки Митька летом гусей пас, а зимой служил „на побегушках“. Когда исполнилось ему пятнадцать лет, то батюшка определил его к себе в работники. Отец Лука занимался хлебопашеством, имел девять лошадей и держал двух работников. Митьку он взял третьим для разъездов „по округе“. И стал Митька ездить с батюшкой по приходу на требы и для сбора „руги“. Где батюшку благодарили хорошо, делали подношения, а где и обманывали... Случалось и корили. Митька за все отвечал своими боками... Так прослужил он с год и случилась с ним беда. Пошел он как то после ужина на скотный двор и улягнула его там „гнедуха“, жеребая кобыла. И улягнула так, что угодила копытом прямо по переносью... Прохворал Митька недели две и прогнулся у него нос окончательно. Совсем безобразный сделался. Никуда показаться невозможно. Выйдет за ворота, а ребятишки смеются над ним:

— Тпру... Тпру, — кричат и показывают ему сено.

Из односельчан — одни насмехались, а другие смотрели с сожалением. Затяготился Митька жизнью в деревне и надумал идти в чужую сторону, в город. Злоба на людей распалилась в нем неизмеримая. Бывало, увидит как парубки с дивчатами в хороводе играют и шутят друг с другом — почернеет весь, глаза зеленые сделаются, и проскрипит зубами:

— Ужо, погодите... Пойте, пойте... Напоетесь!..

Возненавидел всех.

Месяца через три после болезни рассчитался он от батюшки, ушел в соседний город и поступил на фабрику. Сперва Митьку не хотел принимать управляющий, но потом он добыл свидетельство от доктора, что не по своей вине изуродован — и его приняли. Но и на фабрике не красна была жизнь. Работа оказалась тяжелая, все на ногах да под присмотром, а вознаграждение скудное. Чуть что, сейчас мастер бранит:

— Ты что, мордоворот окаянный, делаешь?.. Я тебе как указал!..

Сперва Митька огрызался, но потом, когда его оштрафовали раза два и погрозили уволить с работы, присмирел...

Товарищи-рабочие в компанию его к себе не приглашали, обегали и относились недоброжелательно. А от девушек, которые работали на той же фабрике, только и было ему одно названье:

— Мымора!..

Плохое и тут житье вышло. Прослужил Митька на фабрике без малого год и порешил убить себя. Купил веревку, сделал петлю, закинул ее на перекладину в сарае, укрепил и повесился. Но случилось так, что в сарай зашел на тот раз нарядчик Антон Григорьевич, увидал Митьку и опростал его из петли... Не удалось бедняге и умереть даже по своей воле!

После того Митька запил. Прогулял неделю и получил расчет с фабрики. Нежданно, негаданно пришлось ему сразу впасть в нищету и зажить, как зверю. Ни пристанища, ни пропитания, ни ласкового слова от людей. Ни дать, ни взять — в дремучем лесу заблудился...

Сидел он как-то раз на берегу возле барок и без всякой мысли глядел на реку. Дело было к вечеру. В животе от голодухи барабаны играли, а голова отяжелела.

Только вдруг, неизвестно откуда, подходит к нему господин в очках, с тросточкой, и здоровается:

— Здравствуйте, товарищ!

Митька посмотрел на подошедшего господина, сплюнул и отвернулся:

— Проходи мимо...

— Не могу я пройти мимо вас,— ответил господин, и подсел к нему. — У меня к вам, товарищ, дело важное есть...

— Какое дело? — покосился на него Митька.

— Вы не смотрите, — продолжал незнакомец, — что я хорошо одет и похожу на барина... Я такой же несчастный, как и вы.

Он достал коробочку с папиросами, закурил и предложил Митьке. Митька недоверчиво протянул руку и взял папироску. „Барин“ подал ему спички.

— Какое... у вас до меня дело? — снова спросил Митька.

— О, дело большое... Сразу не расскажешь... Ну, например, — придвинулся барин к Митьке, — почему вы в такой нищете находитесь?..

Митька промолчал.

— Почему, — продолжал незнакомец, — все живут как люди, а вы как зверь?.. Кто вас довел до этого?..

— Родительница забросила с малых лет, а потом и пошло, — дрогнувшим голосом ответил Митька.

— Родительница?... Пожалуй... А люди прикончили. Неужели вы после этого согласны людям ноги целовать?..

— Я им поцелую, — усмехнулся мрачно Митька.

— Вот то-то и есть, — обрадовался незнакомец; и меня люди доводили до отчаяния, но, спасибо товарищам, уцелел и живу теперь припеваючи... Живу, как видите, не плохо. У нас артель дружная.

— Какая такая артель? — спросил Митька.

— Есть такая, — уклончиво ответил незнакомец. Кто людей ненавидит — всех туда принимают, и деньгами награждают...

— А работа тяжелая? — спросил Митька.

— Работа?.. Работы почти никакой нету...

— Нельзя ли и мне приписаться в эту артель?

— Отчего-же, можно...

— Будьте благодетелем, барин, имейте снисхождение... Век буду Бога молить, — заговорил Митька, приподымаясь на ноги. Измаялся я окончательно!..

Он опустился на колени перед ласковым незнакомцем и схватил его за руку, намереваясь поцеловать ее. Это был первый человек, который пожалел его... Барин отдернул руку и похлопал Митьку по плечу, а потом спросил:

— Ты ел сегодня, товарищ?

— Второй день только воду пью, — заплакал Митька.

— Идем ко мне, — поднялся незнакомец, улыбаясь, — я напою тебя и накормлю .. Ты будешь членом нашего общества!..

Прошло полгода. Часу в одиннадцатом утра случились в том городе, где жил Митька, похороны. Покойника везли на катафалке, несли венки, пели певчие, а за гробом шло множество народа. Против квартиры усопшего погребальная колесница остановилась и духовенство начало служить краткую литию. День был летний, жаркий. Митька, одетый как барин во все новое, стоял тут же среди народа и злобно посматривал на всех. Лицо его было черное как земля, а рыжие волосы мокрыми космами выбивались из-под коричневой шляпы. Правую руку он держал под полой пальто... И в тот момент, когда священник осенял крестным знамением собравшийся народ, Митька кинулся в самую гущу толпы и швырнул большую жестяную коробку... Раздался страшный взрыв. Желто-бурые клубы дыма вскинулись над толпой в виде огромного гриба и окутали непроницаемой завесой людей. В воздухе что-то зазвенело и зызыкнуло с шумом по всем направлениям. Послышались крики, стоны и плач. В соседних домах посыпались из окон осколки стекол. Народ, давя друг друга, кинулся бежать без ума — кто куда мог. Только около колесницы покойного лежали, трепыхаясь и распластавшись на земле, человек сорок мужчин, женщин и детей. Куски человеческого мяса облепили стены домов и замотались в телеграфной проволоке... Маленькая девочка, лет десяти, подхватив правой рукой обрывок своей левой, бежала посреди улицы и кричала не своим голосом:

— Спасите, спасите!..

Митька тоже бросился бежать, но его скоро схватили. Он выхватил револьвер, хотел отстреливаться — и не мог... Руки опустились как плети. Его смяли, повалили на землю и начали бить.

Подоспевший во время солдатский патруль едва оттеснил толпу и вырвал Митьку из рук разъяренных людей.

— Пусть его закон рассудит, — уговаривали народ солдаты.

— На кол бы его, — говорили в толпе.

Кто-то посоветовал сводить Митьку к тому месту, где лежали убитые, и его повели... Избитый и ошеломленный Митька, почти бессознательно подошел к своим растерзанным и залитым кровью жертвам.

— Смотри, что ты наделал, — кричали ему люди.

Митька обвел всех безумным, блуждающим взглядом и усмехнулся... Но не здоровая и не веселая была усмешка эта... На изуродованные трупы он взглянул лишь мельком и задрожал.

— Еще смеется, негодник, — зашумели вокруг голоса.

— Убить его надо!..

— Задушить, как собаку!..

Солдаты едва сдерживали толпу, окружив преступника сплошным кольцом. Митька пугливо и дико озирался по сторонам. Пот крупными каплями катился по его изуродованному лицу и капал на новую, но изорванную в клочья жилетку...

Его повели в тюрьму.

Дали знать Анисье. Приехала она и ее допустили в тюрьму к Митьке. О чем они говорили — этого никто не знал, но только по выходе на тюремный двор Анисья опустилась на колени перед арестантскими окнами и просила у арестантов прощения.

— За себя, — сказала она, — и за ваших матерей прошу у вас прощения!..

А вечером в тот же день Митька попросил к себе священника, пал ему в ноги и каялся в своем злодействе. Часа два исповедывался он батюшке и потом, уходя из камеры, духовник сильно плакал, но утешал Митьку и говорил:

— Господь не пренебрежет твоим покаянием... Горе тому, кто соблазнил тебя неразумного!...