Антология советского детектива-48. Компиляция. Книги 1-11

День сегодняшний

Водитель остановил машину у подъезда и, не поворачиваясь, спросил:

– Ждать или вызовете?

Старший инспектор МУРа Лев Гуров взглянул на водителя с удивлением. За последние годы он привык, что водители оперативных машин, зная его в лицо, обращаются к нему персонально, одни по имени, другие по фамилии, но с некоторым интересом и уважением. Гуров только сейчас сообразил, что он тоже не знает водителя; в сущности, какая разница, знают они с водителем друг друга или нет, но сейчас это вызывало досаду. Сегодняшний день не ладился изначально, и необходимо было вырваться из круга невезения. Всю дорогу Лева решал вопрос, почему на несчастный случай, пусть даже со смертельным исходом, полковник выслал оперативную группу управления во главе с ним, Гуровым, хотя он сегодня после дежурства в отгуле.

– Пожалуйста, поезжайте в гараж. Я позвоню.

Гуров мельком заметил довольное лицо шофера, вышел из машины и присоединился к врачу и эксперту научно-технического отдела, которые со своими чемоданами уже направились к подъезду.

Войдя вслед за ними, Гуров увидел цифровой замок и нажал красную кнопку вызова дежурного. Ответа не последовало.

– Открыть, Лева? – спросил эксперт.

Гуров не успел ответить, как в подъезд ворвались ребятишки-дошкольники: один из них, приподнявшись на носки, потыкал грязным, ободранным пальцем в кнопки замка и распахнул дверь. Бесцеремонно оттолкнув представителей власти, ребятишки с визгом разлетелись по большому прохладному вестибюлю.

Гуров прошел следом и огляделся.

Справа – просторная комната дежурного, виден даже длинный стол, но самого дежурного не было. Гуров взглянул налево, на доске объявлений мелькнули буквы ЖСК. Значит, кооператив, и за тем столом собирается правление. Пока они поднимались в чистом просторном лифте, Гуров успел подумать, что дом очень дорогой, следовательно, достаток жильцов выше среднего – профессура, актерская элита, возможно, директора магазинов.

Дверь нужной им квартиры была открыта, на площадке никого.

Гуров с товарищами вошел в холл, который сразу, казалось, наполнился народом, будто кто-то им вышел навстречу. Лева не сразу сообразил, что противоположная стена холла сплошь зеркальная.

Он помедлил, кашлянул, произнес:

– Добрый день! – И тут же понял, что такое приветствие звучит нелепо: приехали к покойнику.

Из боковой двери вышел атлетически сложенный мужчина:

– Милиция? Мы вас ждем, проходите.

Лева заглянул в комнату, увидел на полу тело, повернулся к товарищам: мол, проходите, приступайте.

Процедура осмотра была точно предусмотрена законом и выверена многолетним опытом. Сначала подойдет врач, установит факт смерти, затем своими делами займется эксперт-криминалист. И если факт несчастного случая не вызовет сомнения, то Лева может на тело даже не смотреть. Так он обязательно и поступит. Разговоры о том, что с годами можно привыкнуть к виду смерти, к Гурову не относились, он твердо знал: на него лично это не распространяется.

– Прошу!

Лева кивнул и прошел за атлетом на кухню.

– Пожалуйста, расскажите все по порядку. Я старший инспектор управления МУРа Гуров Лев Иванович.

Атлет отстранил протянутое Гуровым удостоверение, сдержанно поклонился:

– Сергачев Денис Иванович… Живу в квартире напротив. Сосед.

Кухня была большая, вероятно, служила и столовой. Гуров мельком отметил, что все очень богато, сел за стол и тут же увидел прямо перед собой девушку. Она спрятала лицо в ладони, но по джинсам, обтягивающим узкие бедра, пестрой кофточке на острых плечах, главное же, конечно, по рукам, которые старятся в первую очередь и выдают возраст женщины, и непрофессионал мог бы безошибочно определить, что девушке лет двадцать, не более.

Усаживаясь, Лева вопросительно посмотрел на Сергачева:

– В недавнем прошлом спортсмен, а сейчас чем занимаетесь, Денис Иванович?

– Журналист. – Денис Иванович не принял дружеского тона.

Лева пожал плечами: мол, не хотите, как хотите, станем говорить языком протокола:

– Рассказывайте.

Мужчина, соглашаясь, кивнул, взглянул на часы, заговорил спокойно, делая короткие паузы:

– Сейчас пятнадцать двенадцать. В четырнадцать десять, время я отметил точно, так как знал, что вы о нем спросите, – он взглянул на Гурова, ожидая одобрения, не дождался и продолжал: – В мою дверь позвонили. Я открыл. На пороге стояла, – Сергачев кивнул на застывшую девушку, – Вера. Вид у нее был, прямо сказать… всклокоченный. Вера довольно бессвязно стала объяснять, что Лена… Елена Сергеевна Качалина… упала, ударилась виском и… В общем, плохо. Я прибежал и увидел, что Лена – я немножко врач – мертва. Я позвонил в «Скорую», в милицию. «Скорая» уехала перед вами.

– Значит, вы сами не видели, как Качалина упала? – Лева привычным жестом достал блокнот, начал делать короткие записи.

– Я лично не видел, но это ясно. – Сергачев взглянул на стену, за которой произошла трагедия и где сейчас трудились врачи и эксперт.

– Вера – дочь, член семьи?

– Она одна из наших дежурных. Сутки работает, трое отдыхает.

– Вы, Денис Иванович, и Вера будете понятыми. – Лева взял девушку за руку: – Как вы себя чувствуете, Вера?

Неожиданно девушка резко оттолкнула Леву, встала и вышла из кухни. Гуров ощутил острый, неприятный запах алкоголя.

Мужчина впервые посмотрел на Гурова сочувственно и понимающе и, явно принуждая себя, сказал:

– Хорошая девочка, но принимает, особенно в последнее время.

– Работает здесь давно?

– С прошлой осени. Тривиальная история: приехала поступать, провалилась… Сами знаете.

– ВГИК? ГИТИС? – спросил Лева.

– ВГИК. – Мужчина взглянул на Леву с интересом. – Успели разглядеть?

Лева кивнул и улыбнулся, призывая к установлению дружеских отношений. Сергачев приглашение принял, тоже кивнул и сказал:

– Есть ситуации, встречающиеся так часто, словно жизнь их штампует. Провинциальная красотка приезжает покорять столицу. Сентиментальная история, повторяющаяся бесконечно, словно одна и та же операция на конвейере…

«Старше меня немного, – прикинул Лева. – В прошлом отличный спортсмен, но и сейчас следит за собой. – Гуров непроизвольно начал составлять словесный портрет Сергачева: – Лет примерно… тридцать шесть. Рост – сто восемьдесят пять, вес – около девяноста, волосы русые, острижены коротко, глаза карие, нос прямой… Особые приметы: перед тем как улыбнуться – морщится. Безусловно, контактен, с людьми ладит, пользуется успехом у женщин…»

Гуров слушал вполуха, разглядывал Дениса Сергачева, не понимая, что его настораживает в этом открытом и обаятельном человеке.

– Вы меня не слушаете? – Сергачев вынул из кармана сигареты, взглянул вопросительно.

– Курите, курите, – Лева, словно хозяин, подвинул Сергачеву пепельницу. – Но прежде посмотрите, как себя чувствует девушка. К сожалению, мне необходимо…

– Девушка себя чувствует великолепно!

Вера вошла в кухню, быстро села за стол, облокотилась, положила круглый, с чуть заметной ямочкой, подбородок на ладони и посмотрела на Гурова широко открытыми, лихорадочно блестевшими глазами.

– Елена умерла. – Вера некрасиво скривилась, тяжело вздохнула.

«А она сейчас хлебнула, – непроизвольно отметил про себя Гуров. – Вчера пила, сейчас добавила, ее может развезти…»

– Меня зовут Лев Иванович, Вера. Извините за казенные слова – расскажите, как произошло несчастье.

– Я знаю? Поскользнулась, упала.

– Вас в комнате не было? Вы что, были здесь, в кухне?

– Вот еще! – Вера почему-то возмутилась. – Я внизу сижу, в стекляшке.

– Подождите, подождите. Так вас не было в квартире, когда Качалина упала?

– Скажете! Я же вам говорю: мое место внизу, в аквариуме. – Вера взяла у Сергачева сигарету, закурила.

Лева попытался быстро перестроиться. Значит, свидетелей несчастного случая нет, есть только труп. Лева встал, направился было в комнату, обернулся и недоуменно спросил:

– Как же вы попали в квартиру?

– У меня ключ. – Вера дернула плечиком. – Я здесь прибираю.

– Вы пришли и увидели…

Вера возмущенно фыркнула, повернулась к Сергачеву:

– Дурак какой-то! А еще москвич, и, наверное, с высшим! – Она удостоила Гурова взглядом, которому безуспешно пыталась придать высокомерие: – Нет! Я не пришла и не увидела! Я влетела в окно на метелке… – Вера выскочила из кухни, чуть не налетев на Леву, и он услышал, как в ванной что-то упало и полилась вода.

Гуров взглянул на сидевшего неподвижно Сергачева, который курил, глядя в окно. В неподвижности его было что-то неестественное и тревожное.

«Мне сообщили, что с соседкой случилось несчастье, – рассуждал Лева. – Человек умер нелепо, не совсем чужой, все понятно. Но этот парень держится из последнего. Почему?» Лева подвесил вопрос и перешел в комнату, где работали эксперт и врач.

Эксперт фотографировать закончил, укладывал аппаратуру; врач стоял на коленях и, наклонившись, осматривал тело. Картина предстала перед Гуровым жутковатая: мужская фигура без ног и головы, и из-под нее вытягиваются обнаженные женские ноги – длинные, гладкие и абсолютно живые. Одна нога босая, на другой атласная туфля с красным пушистым помпоном.

Гуров взглядом спросил у эксперта, где можно сесть. Тот указал на большое лохматое кресло. Лева утонул в меховой обивке и хотел было тут же подняться, так как вновь стало жарко, да и кресло располагало к покою, умиротворенной сонливости, а отнюдь не к размышлениям, но не встал, а подвинулся к краю и начал осматривать гостиную. Конечно, эта комната была гостиной. Увидел открытый бар и почему-то подумал: «Где же хлебнула спиртного Вера? Сюда она, конечно, не заходила. – И сразу же попытался разозлиться и сосредоточиться: – Я что, приехал сюда накапливать ненужные вопросы? Качалина упала и ударилась. Обо что она ударилась?» Увидел другое кресло, около которого лежала женщина, – деревянное, с высокой резной спинкой, подлокотники с отполированными бронзовыми шарами на концах. «Удобное кресло, – подумал Лева, – в нем приятно сидеть, поглаживая прохладные гладкие шары. Если упасть и удариться о такой шар виском? А зачем здесь падать? Ковер – поскользнуться невозможно. Споткнулась? Молодая здоровая женщина. Падая, инстинктивно должна была вытянуть руки, как-то смягчить удар, а не грохнуться плашмя. Пьяная?» Лева повернулся к двери, словно хотел увидеть Веру, перевел взгляд на открытый бар, подумал безвольно: «Надо сказать, чтобы девушка не уходила», – и не двинулся с места. Начала сказываться бессонная ночь. Жара хоть немного и отпустила, но ровно настолько, чтобы оставить его в живых, не более. Все вокруг стало раздражать. И обаятельный атлет с заторможенными движениями и тщательно скрываемым горем. И вымоченная в спиртном несостоявшаяся актриса, имеющая ключ от квартиры и разыгрывающая безутешное горе. И даже мертвая хозяйка квартиры с красивыми, совсем живыми ногами. Почему она падает, где совсем не скользко, и со всего маху точно ударяется о бронзовый шишак? Наконец, почему полковник Турилин послал его, Леву Гурова, старшего инспектора, раз было заявлено о несчастном случае? Константина Константиновича попросили? Кто попросил? Почему?

Хлопнула входная дверь. Лева мгновенно оказался в холле, желая догнать ушедшую без разрешения Веру. Девушка стояла у зеркала, опираясь на руку Сергачева, и они растерянно и виновато смотрели на вошедшего мужчину. Все они и он, Лева, удвоенные зеркальной стеной холла, производили нелепое впечатление.

– Что случилось, Денис? – спросил мужчина, не обращая внимания ни на Веру, ни на Гурова. – Почему ты звонишь в кабинет к руководству? Что? Что с Еленой?

– Ваша супруга, к сожалению, умерла. – Ничего, кроме глупой театральной фразы, Гурову сложить не удалось.

Лева понял: приехал хозяин дома и муж погибшей.

– Елена! – закричал Качалин и, явно не веря услышанному, пошел по квартире в поисках жены. – Елена!

Гуров не остановил его, пошел следом. За мужчиной тянулся шлейф резковатого, неизвестного Леве одеколона.

– Денис, – почему-то Лева счел возможным назвать Сергачева по имени, – заберите его.

– Он не вещь, – буркнул Сергачев, но остановил Качалина, который уже шагнул в гостиную, обнял за плечи и зашептал: – Гоша, ну случилось, ну что с этим поделаешь? Пойдем, голубчик, помочь ты уже не можешь. Там врач, не будем ему мешать. – И повел хозяина на кухню.

Что-то противоестественное увиделось Гурову в поникшей фигуре Качалина. Он поверил случившемуся сразу, в гостиную не вошел, глянул с порога и отступил, безвольно подчиняясь, побрел на кухню.

– Что-то теперь будет? – Вера, прикусив опухшую губу, смотрела прямо перед собой. Гурова она не замечала и, казалось, спрашивала себя о чем-то жизненно важном.

Гуров не ответил, вопрос был явно не к нему, раздраженно передернул плечами, стараясь отстраниться от прилипшей к спине рубашки.

– Вы были очень привязаны к погибшей? – осторожно спросил Гуров.

– Что? – Вера смотрела недоуменно, затем, осознав вопрос, всплеснула руками: – Я ее обожала! Обожала! Как я теперь буду жить?

Гуров напрягся, подавил в себе раздражение, пытаясь пробраться сквозь театральность жестов и слов и увидеть главное, что за этой театральностью пряталось. А главное – существовало, Лева не сомневался. Даже если горе разыгрывают, то не делают этого без всякой причины. У девушки нелепо погибла знакомая, пусть даже подруга, так ведь не мать, не ребенок…

Он стоял перед зеркалом и увидел, как из гостиной приоткрылась дверь, выглянул эксперт:

– Лев Иванович, зайдите.

Гуров замешкался, соображая, с какой стороны дверь, с какой зеркало, сказал:

– Вера, прошу вас из квартиры не уходить и больше не пить спиртное. – И прежде чем девушка успела выпалить очередную дерзость, ушел в гостиную, прикрыл за собой дверь.

Тело было прикрыто халатом, врач курил в лоджии, он махнул Леве рукой. Эксперт вновь открыл свой чемодан, и по тому, что он из чемодана доставал, Гуров все понял и не удивился.

– Что я тебе скажу, Левушка? – Врач с интересом разглядывал дымящуюся сигарету. – Убийство. Чистое, как слеза, убийство. Инсценировка глупая. Уверен, что спонтанная. Она не ударилась, а ее ударили – ясно как день. Рана сеченая, а измазанный кровью набалдашник – круглый. И кровь при падении растеклась бы иначе, и тело лежало бы не так. Действительным здесь является только факт смерти. Красивая женщина, – неожиданно закончил врач. – Начинай работать, инспектор.

Гуров ничего не сказал, кивнул и вернулся в гостиную. Эксперт обрабатывал порошком ручку кресла, искал пальцевые отпечатки. «Кто только не хватался за кресло?» – подумал Лева и взглянул на телефон.

– Можно, – сказал эксперт, угадывая желание Левы. – А это обнаружено в кармане халата Качалиной. – Он протянул инспектору ключи и изящную зажигалку.

Гуров позвонил Турилину:

– Константин Константинович, пришлите сюда следователя прокуратуры и кого-нибудь из моей группы.

– Предположение или факт? – спросил Турилин.

– Факт. – Гуров помолчал и, наступая на самолюбие, спросил: – А мне не следует знать, почему вы так и предполагали?

– Я не исключал возможность. Семьей очень интересуются коллеги с пятого этажа. – Турилин положил трубку.

На пятом этаже размещалось Управление по борьбе с хищениями социалистической собственности. Гуров оглядел гостиную уже под другим углом зрения, однако тут же заставил себя не отвлекаться. Ребята из УБХСС занимаются своим делом, он – своим. Надо ждать следователя. Начался сегодняшний день скверно, закончится, видимо, еще хуже.

Утром после дежурства Гуров, не выходя из кабинета, выслушал прогноз погоды.

Диктор радостно сообщил, что такой жары в Москве не наблюдалось столько-то лет и вода в Москве-реке теплее, чем в Черном море. Виновен в этом то ли циклон, то ли антициклон, и, когда они все вместе от столицы уберутся, науке неизвестно. Леве следовало радоваться столь редкостному явлению, пройдет время, и можно будет, мудро усмехнувшись, сказать: «Разве сейчас жара? Вот, помню, был июль, так было действительно тепло, асфальт продавливался под каблуками, ночью простыни прилипали, головы на подушках плавали».

Конечно, интересно быть очевидцем редкостного события или явления, в рюкзаке памяти укладывается незабываемое и неповторимое. Затем сверху можно набросать и то, чего на самом деле не было, но вполне могло бы произойти, и рассказать, присочиняя, и уже самому в придуманное свято верить. Гуров знал: очевидец – человек во многом уникальный и самобытный, талантливый и неповторимый. Недаром коллеги Гурова, люди до невозможности приземленные, – не художники, зачарованные музыкой гомеровской «Илиады», скорее археологи, готовые в поисках черепка истины копать и копать до изнеможения, так вот эти рациональные и неинтересные люди порой говорят: «Он лжет, как очевидец».

Лева Гуров не страдал тщеславием, не думал о звездном будущем, а сутки за сутками страдал от жары, ища спасения в ванной, а утром, сменившись, выслушал приговор синоптиков и отправился на пляж. Что толкнуло его на столь опрометчивый поступок, неизвестно: то ли сказалась бессонная ночь, то ли соблазнила возможность добраться до воды на служебной машине, которая ему полагалась после дежурства.

Вода в заливе лежала, словно расплавленный и еще не остывший свинец. Тяжелая, неподвижная, серая, она жарко поблескивала и, казалось, давила на желтый раскаленный берег. Ошалевшие люди, безуспешно пытаясь спастись от жары, навалившейся на город, лежали на выжженной траве, бродили, загребая ногами перегретый песок, падали в эту тяжелую воду, надеясь получить хотя бы кратковременную передышку в борьбе с безжалостным солнцем.

На колкой, пахнувшей табаком траве лежал и Лева. С закрытыми глазами, но зримо ощущая бледное, выцветшее от солнца небо, он вяло мечтал о прохладной квартире с опущенными шторами, выключенным телефоном и сытно урчащим холодильником, о книжной полке.

«Встать и сейчас же уехать!» – жестко скомандовал Лева, перекатился на живот, приоткрыл глаза, огляделся – у воды люди лежали, словно карты в заигранной сальной колоде.

Лева быстро одевался, пытаясь вспомнить, хватит ли у него денег на такси.

Денис Сергачев в этот день поднялся поздно, около десяти. Лева уже сдавал дежурство, а Денис еще стоял в ванной, подставляя лицо под колючие струйки. Он смочил негустые русые волосы, закрутил кран и широкими ладонями начал стряхивать с рук и груди воду. Коснулся живота и поморщился: он был плотно покрыт жиром, а по бокам, чуть ли не в ладонь шириной, нависали складки. Денис шагнул негнущимися ногами из ванны, протер запотевшее зеркало, оглядел себя, хотел подмигнуть насмешливо, но получилась довольно жалкая гримаса. Два дня, как он начал новую жизнь, бегал трусцой и делал гимнастику, мышцы в отместку ныли, мелко дрожали и подталкивали к осиротевшему дивану. Денис оделся, прошелся по квартире, думая о том, что необходимо купить весы или хотя бы взять на время у соседки, отгоняя мысли, что все это уже было, начинал он новую жизнь, делал гимнастику и бегал, не пил, ограничивал себя в куреве и еде, но никогда уже ему не быть Денисом Сергачевым с фигурой «как у бога».

Морщась, он съел яйцо без соли, выпил кофе без сахара, оттягивая переход в комнату, где на столе притаились пишущая машинка и магнитофон, хранивший в своей бесчувственной памяти интервью с олимпийским чемпионом, статью о котором надо через два дня положить на стол редактора.

Денис с надеждой покосился на телефон, холодно поблескивающий пластмассовыми боками, который, накрывшись трубкой, угрюмо молчал. Помощь пришла неожиданно. Неуверенно тренькнул дверной звонок. Денис вскочил, ноги подкосились, свело бедра и икры, но он заставил себя прошагать до двери, с надеждой крикнул:

– Минуточку! – и щелкнул замком.

– Картошка. – Одетая во что-то фиолетовое, блестящее и стеганое тетка названивала уже соседям. На Дениса взглянула неприветливо, оценив его как покупателя несерьезного.

Он решил было из упрямства купить несколько килограммов, но мысли о диете и о картофельной кожуре его остановили.

Дверь напротив распахнулась, Елена махнула Денису приветственно и деловито спросила:

– Сколько? – Услышав цену, рассмеялась, согласно кивнула. – Дэник, – так она называла Дениса, – занеси, пожалуйста.

Денис подхватил ведро и обреченно вошел в соседнюю квартиру. Все последующие действия и разговоры были известны досконально. Елена освободит от работы, накормит досыта, лишит свободы и чувства достоинства.

Кофе, как и все в доме Качалиных, был экстра-класса. Елена ловко орудовала у плиты и кухонного стола, отвечала на непрерывные телефонные звонки и учила Дениса уму-разуму. Она все делала быстро, четко, можно сказать, вдохновенно. На плите что-то жарилось, хозяйка в это время чистила и мыла овощи, уточняла по телефону место и время очередной встречи, кому-то отказывала, другого одобряла и с чуть кокетливой гримаской, которая смягчала облик сугубо деловой женщины, говорила:

– Денис, тебе летом сорок, неужели не надоело стирать рубашки, писать очерки, которые читают одни дебилы…

Кофе благородно горчил, Денис привычно и заученно улыбался. Елена сунула ему в руки морковь и терку. Он начал тереть морковку, смотрел на деловую женщину и пытался вспомнить, как она выглядела двадцать лет назад, когда они познакомились у волейбольных площадок на стадионе «Динамо».

Денису было двадцать, Леночке восемнадцать, но она ему почему-то казалась маленькой и беззащитной девочкой. Денис ошибался. Возможно, в раннем детстве Елена и была непосредственной и наивной; когда же она познакомилась с Денисом, то пошла его провожать после соревнований и согласилась вновь встретиться отнюдь не потому, что он парень остроумный и обаятельный. Атлетически сложенный, жизнерадостный и неглупый, прирожденный лидер, он обращал на себя внимание, но Лена в нем оценила другое. В спортивной среде, модной и в те времена, Денис Сергачев был парень известный и престижный…

Денис справился с морковкой.

Елена опустила трубку, улыбнулась Денису, положила перед ним луковицу, деревянную доску, острый нож и ответила на очередной звонок.

Как и полагается, Денис над глянцевитой, пахучей луковицей всплакнул, однако нарезал прозрачными кружочками и откинулся на высокую деревянную спинку стула – мебель на кухне Качалиных была вся темного дерева, резная. Денис попытался взглянуть на Елену со стороны, не из глубины десятилетий, а, как говорится, «на новенького». Коротко стриженная блондинка с карими, почти всегда смеющимися, однако недобрыми глазами; фигура спортивная, отнюдь не потерявшая форму, разве что грудь тяжеловата, но многим мужчинам это нравится. Двигается Елена быстро, не резко, кисти рук и лодыжки сухие, в общем, чувствуется в ней порода. Интересная, уверенная женщина, излучающая тревогу и опасность. Одетая в шорты и коротковатую, плотно облегающую кофточку, Елена даже на кухне носила витую золотую цепь, массивное кольцо и перстень с бриллиантами.

Денис допил кофе, взял ароматную американскую сигарету, щелкнул отличной настольной зажигалкой и оглядел хорошо знакомую кухню. В двух словах о ней можно сказать: много и дорого. Холодильников, конечно, два – и, естественно, импортные, такие же, как многочисленные банки и кастрюльки, даже запах от них заморский, а уж о продуктах и говорить нечего.

Но человек, попав в волшебный сад, сторонится излишне пахучих и соблазнительных плодов, которые и с деревьев-то свисают специально, чтобы их сорвали и съели. На этой кухне, у Елены, Денис позволял себе пить кофе, порой и нечто более крепкое и курить, но ему казалось, что если он начнет еще и есть, то потеряет остатки независимости и индивидуальности.

Денис понимал, что никаких остатков не имеется и его борьба не более чем самообман. Так узкогрудый мужчина с животиком-тыквочкой, увидев себя в зеркале, набирает в легкие воздуха, напружинивает грудь, подтягивает живот и, застыв на несколько секунд, бросает на себя горделивый взгляд. Таким лихим парнем он и останется в своем сознании, когда, с облегчением выдохнув и приняв естественный вид, быстро от зеркала отвернется.

На стенных шкафах выстроился парад бутылок. Чего здесь только не было! Казалось, все фирмы мира, гарантирующие хорошее настроение и безрассудные поступки, прислали своих полномочных представителей. Но все они были пустыми, высосаны до капельки, и мундиры их поблекли под тонким, липким слоем жирной пыли.

– Дэнчик, запиши. – Елена подвинула Денису блокнот и ручку.

– Так, слушаю тебя, дорогая. Пожалуйста, по буквам.

Лена продиктовала название какого-то лекарства. Денис записал.

– И только в ампулах? – Она жестом дала понять, что это тоже необходимо отметить, и попробовала, достаточно ли посолен суп. – Получишь завтра.

Денис знал, что если лекарство в Москве имеется, то Елена его добудет, точнее, его привезут сюда, в дом; если нет, начнутся бесконечные звонки, и необходимая вещь все равно будет добыта. Слово свое Елена держала неукоснительно, помогала друзьям и даже просто знакомым охотно и бескорыстно, однако благодарность неизменно получала сторицею. Денис неоднократно наблюдал процесс взаимообмена услугами, но не мог проследить за многоступенчатостью их хитросплетений.

– Вернись на грешную землю. – Елена поставила перед Денисом бокал, наполнила чем-то золотистым и остропахнущим, себе тоже плеснула чуточку. – Как у вас, писателей, говорят? С утра выпил и целый день свободен?

– Я не писатель, – сказал Денис, почувствовав, что получилось слишком добродушно, добавил: – Я журналист, да и то спортивный, в меню это значится после коньяка, водки и даже рябиновой настойки.

– Среди второразрядных портвейнов. – Елена хрипловато рассмеялась, посмотрела недобрым взглядом, и скорбные морщины появились и исчезли в уголках рта. – Я не хотела бы заглянуть в меню, где имеется мой порядковый номер и цена. – Она легко подняла с пола тяжелый таз и скрылась в ванной, где тут же зафыркал кран, шлепнулась о фаянс мокрая ткань.

Отрезая пути к отступлению, Денис опорожнил бокал, налил и снова выпил до дна. Пишущая машинка напрасно ждала его в соседней квартире.

Денису стало хорошо и грустно, жалко себя очень. Умиляясь этой жалости, он стал вспоминать, чего сегодня уже точно не сделает. Естественно, он не закончит статью и, конечно, не пойдет на тренировку – в два часа «старички» соберутся погонять мяч. Он не поедет в редакцию и Спорткомитет, не пойдет в прачечную и за хлебом. Весь день впереди, как же он, Денис Сергачев, убьет его? День отлично начался, так надо было тетке в фиолетовой кофте притащиться со своей картошкой и заманить его сюда, усадить, напоить! Умиление переросло в самобичевание – Денис властно одернул себя. Елена – молодец, надо жить по-качалински. Готовим обед, стираем? Прекрасное настроение, мы хорошие, трудолюбивые. Пьем, умеренно безобразничаем? Великолепно. Жизнь одна, второй точно не выдадут, хватай, лови! Ты поймал, ухватил больше соседа? Значит, ты сильный, ловкий, умный, и пусть завистники удавятся. Такое восприятие жизни Денису нравилось, он пытался принять его, порой получалось неплохо, но обязательно наступало похмелье, возникало чувство вины, неудовлетворенности.

В такие периоды Денис не заходил к Качалиным неделями, случалось, месяцами. Когда же возвращался – чистеньким, обновленным, уверенным, – его встречали радушно, словно расстались вчера. Лишь Елена сверкнет яркими глазами, спросит беспечно: «Монашеский запой прошел? Живи, как люди, не бери в голову лишнего». Денис оставался, через несколько дней круговерть мира Качалиных засасывала, лишала воли.

– Дэник, о чем задумался?

Он посмотрел в любимое лицо и вздохнул:

– Не встреть я тебя, жизнь сложилась бы иначе.

– Чушь, – ответила Елена, – ты последовательно идешь своим путем. Не я, была бы другая, на которую бы ты свалил свою слабость и несостоятельность.

В Москву Лева переехал несколько лет назад. Сначала командованием был решен вопрос о переводе в столицу отца Левы – генерал-лейтенанта Ивана Ивановича Гурова. Затем неожиданно перевели в Москву и начальника Левы – полковника Турилина, который добился перевода и для Левы.

Москва и Управление уголовного розыска встретили Леву прохладно, без аплодисментов, но, как сказал мудрец, все проходит. Прошла боль первой любви, поутихла тоска, новые товарищи на работе перестали приглядываться, забыли, что Гуров пришлый, давно смотрели как на своего, он уже числился в асах, к чему относился равнодушно, даже насмешливо. В общем, часы тикали, листки календаря опадали вместе с листвой, и Лева начал привыкать к обращению по имени-отчеству, к тому, что чаще дает советы, чем обращается за ними.

За прошедшие годы Лева научился в некоторых случаях признавать свои ошибки, и сегодня он признал, что на пляж забрался по глупости.

Лева победил, вырвался из ловушки пляжа, добрался домой, принял холодный душ. На кухне старая баба Клава, член и фактически глава семьи, яростно гремела посудой. Простыни, еще прохладные, ласкали тело, жизнь поворачивалась лицом, начинала улыбаться и заигрывать.

В изголовье мягко заурчал телефон, Лева снял трубку.

– Здравствуйте, слушаю вас внимательно. – Он блаженно улыбнулся и прикрыл глаза.

– Лев Иванович, это я. Извините, я вас не разбудил?

– Не волнуйся, Борис Давыдович, разбудил. – Лева недоумевал: как это он не отключил телефон, мало того, сам снял трубку и еще улыбался?

Гуров уже был старшим инспектором, в его группе работали три инспектора, один из которых – Боря Вакуров, в прошлом году закончивший юрфак университета, – сейчас звонил. В двадцать три года Боре никакого отчества не полагалось, однако Лев Гуров еще не забыл, как сам страдал от покровительственного тона старших товарищей, и величал лейтенанта по имени-отчеству, чем приводил его в смущение. Гуров относился к себе с определенной иронией и не понимал, что для Бори он – ас МУРа и гроза убийц.

– Глущенко пришел. – Боря явно мучился, что беспокоит начальство, но иначе поступить не мог и продолжал: – Я ему пропуск заказал, пытался сам поговорить, затем добился, его… – он долго подыскивал подходящее слово. – Сам Петр Николаевич принял. А он…

Гуров однажды, сославшись на занятость, не принял Глущенко, потом писал объяснение так долго, что зарекся… «Сегодня не приму, завтра явится и полдня мне погубит», – решил Гуров и перебил:

– Знаю я твоего Глущенко, сейчас приду, дай ему какой-нибудь кроссворд, пусть ждет. – Положил трубку, стал изучать знакомую трещинку на потолке.

Анатолий Дмитриевич Глущенко не имел к Боре никакого отношения, был проклятием его, Льва Ивановича Гурова.

Они познакомились около года назад, когда Глущенко пришел на Петровку с жалобой на сотрудников районного отделения. Если бы Гуров мог хотя бы приблизительно предвидеть, чем закончится его встреча с этим скромным человеком с глазами удивленного, но всепрощающего святого! Если бы еще приказало начальство, а то Гуров по собственной инициативе влез в эту историю! И с тех пор раз в месяц, а то и чаще выслушивал Анатолия Дмитриевича, который, облюбовав Гурова, никому иному своих потрясающих открытий рассказывать не желал.

Гуров шел по улице неторопливо, стараясь придерживаться теневой стороны, что не всегда удавалось: солнце простреливало ее вдоль, прижимая тень к домам, порой уничтожало ее полностью. Хорошее настроение исчезло, мысли становились все ленивее и безрадостнее, чувство юмора испарялось, уступая место чувству жалости к себе.

«Раз уж я тащусь в кабинет, – рассуждал Лева, – то надо написать справку по грабежу в Нескучном саду, да и по всей группе Шакирова». Писать справки по законченным делам Гуров не любил и имел по этому поводу неприятности. Начальник отдела полковник Орлов тоже не любил много писать и, чтобы отчетность была в порядке, требовал эту работу от подчиненных. Правильно требовал, но расписывать свои успехи все равно было противно. Если же ограничиться лишь сухими цифрами, то отчет о работе делался бедным и куцым, даже самому становилось неясно, чем же занималась группа целый месяц. И понимаешь, что писать красиво и подробно необходимо, а не хочется, даже стыдно. Вроде получается: не важно, как работали, важно, как отписали.

Рядом, мягко притормозив, остановились «Жигули», открылась дверца. Гуров посмотрел рассеянно, затем, поняв, что зовут в машину именно его, нагнулся, взглянул на водителя.

– Садитесь, товарищ начальник. – Мужчина за рулем рассмеялся.

– Здравствуйте. – Гуров осторожно сел на раскаленное сиденье. Человека за рулем он, конечно, встречал, но вот где и когда, не мог вспомнить.

– Куда прикажете, товарищ начальник? – Хозяин машины чувствовал, что его не узнают, и был очень доволен этим. Лет тридцати с небольшим, с лицом гладким и блестящим, он улыбался, светлые глазки его задорно блестели.

Гуров почувствовал запах спиртного и вспомнил, где, когда и при каких обстоятельствах встречал этого весельчака, который в тридцатиградусную жару пьет и спокойно садится за руль. Примерно год назад Гоша проходил свидетелем по делу, и Гуров выставил его из кабинета, предложив явиться назавтра трезвым.

– Скажите, Гоша, мои коллеги из ГАИ сегодня в отгуле? Все до единого?

– МУР есть МУР! – Гоша довольно расхохотался и тронул машину. – Ваши коллеги из ГАИ – люди, и ничто человеческое им не чуждо.

Гуров хотел остановить Гошу и вылезти из машины, однако не сделал ни того, ни другого. В последние годы его былая резкость и непримиримость постепенно уступали место осторожности и рассудительности. Лева задумывался: «Хорошо это или плохо?» Ответа однозначного не находил и огорчался, заметив, как с возрастом у него становится все больше вопросов и все меньше ответов. «По-гуровски получается, – резюмировал он, – что жизненный опыт и мудрость заключаются в накоплении неразрешимых вопросов».

– Мы с друзьями с утречка в баньку заскочили, есть прелестная сауна с бассейнчиком, баром и прочими атрибутами цивилизации. – Гоша взглянул доверительно: – Могу составить протекцию.

Гуров облизнул губы, хотел сказать: мол, приехали – и выйти из «атрибута цивилизации», но вздохнул и развалился на сиденье удобнее. Не следует превращаться в Дон Кихота, чья печальная история широко известна. «Если я перелезу из машины в троллейбус, Гоша не станет иным, он останется Гошей, а я еще больше вспотею, устану и еще больше поглупею, что непременно скажется на работе. А она, моя работа, людям нужна, порой необходима». И, полностью с собой согласившись, Гуров лениво произнес:

– Будьте любезны, на Петровку.

– А что касается ваших уважаемых коллег из ГАИ, то, согласитесь, они живые люди. Они тоже хотят заглянуть в сауну с бассейном и баром. – Гоша сделал паузу, приглашая возразить, улыбнулся поощрительно и продолжал: – Цивилизация несет нам комфорт и всяческие иные блага. Однако! – Он резко просигналил зазевавшейся старушке и выплюнул такой текст, что Лева не решился бы повторить.

Гуров рассмеялся – Гоша, секунду назад изображавший патриция, прикрывавшийся круглыми словами, которые складывались в изящные фразы и готовы были уже превратиться в прекрасно скроенную теорию, неожиданно выскочил из своей белоснежной тоги голенький, волосатый и дикий.

Гуров поглядывал на Гошу со странным сочувствием. Оказывается, ты обыкновенное лохматое и первобытное. И ни сауна, ни бассейн, ни «Жигули» тебе помочь не могут. И все, что надето на тебе, твою дикость закрывает, как глазурь базарную поделку. Все блестит и переливается, порой похоже на фаянс и фарфор, а легкий удар – и брызги: глина она и есть глина…

– Приехали. – Гоша остановил машину у «Эрмитажа»…

«Лучше идти пешком по солнцепеку, – думал Гуров, направляясь к своему кабинету. – Черт меня попутал сесть в машину к этому проходимцу. Теперь весь день буду себя чувствовать как младенец, которому не меняют пеленки».

– Гуров, ты чего здесь шатаешься?

Лева кивнул остановившемуся было товарищу, молча прошел мимо, но подумал, что обидел человека. Сделал еще несколько шагов и услышал звонкий девичий голос:

– Гуров! Зайдите!

Дверь в приемную руководства была открыта, секретарша махнула ему рукой.

Лева вошел, поклонился:

– Добрый день, Светлана. Я весь внимание.

– Ты, Гуров, весь пренебрежение, – съязвила секретарша. – Тебя обыскались. – Она кивнула на двойную дубовую дверь и внезапно смутилась так, что Лева отвернулся.

На пороге кабинета стоял полковник Турилин. Дело в том, что Константин Константинович лишь минуту назад попросил Светлану позвонить Гурову домой.

– Здравствуйте! Отдохнули? – Турилин пожал Гурову руку, пропустил в кабинет, прикрыл за собой обе двери. – Не бери в голову, Лева, она в основном девочка неплохая.

Из этой фразы Гуров извлек массу информации. Первое. Обращение на «ты» и по имени означало, что дальше последует просьба. Мало того, Константин Константинович чувствует себя неловко и обращаться к Гурову не очень хочет. Второе. Почти все девушки, по словам Турилина, были существами прелестными, очаровательными или умненькими либо очень прилежными. Его выражение «в основном неплохая» значило, что свою секретаршу Турилин переносит с большим трудом.

– Присядь на минуточку.

Турилин обошел свой огромный, черного дерева, покрытый зеленым сукном стол:

– Давненько мы с тобой, коллега, не беседовали.

Щелкнул динамик и голосом Светланы произнес:

– Константин Константинович, эксперт НТО и врач здесь.

– Пусть подождут, – ответил Турилин, протянул Леве листок. – Здесь адрес и прочее. Несчастный случай… Видимо… Я понимаю, что ты после дежурства, но меня попросили. – Турилин почему-то посмотрел в окно, словно именно оттуда его попросили. – В общем, коллега, бери группу и поезжай. Звони. Я буду здесь допоздна.

«Следователь приедет примерно через час, – прикинул Гуров. – Если Боря Вакуров на месте, то он будет с минуты на минуту».

– Доктор, чем нанесли удар? – спросил Гуров.

– Металлическим предметом, возможно, молотком. – Доктор зло прищурился и кивнул на стену, за которой на кухне сидели Качалин, Сергачев и Вера. – Кто-то из них.

– Ну-ну. – Лева понимал ход мысли врача, однако от столь категорического утверждения отказался.

«Если убил человек посторонний, то инсценировка несчастного случая ему совершенно ни к чему. Убил, ушел, ищите ветра в поле. Убийца – человек в доме свой, сразу попадающий в поле зрения следствия. Мало того, у убийцы существует мотив, открытый мотив для убийства. И он стремился выдать все за несчастный случай, потому что полагал: находясь рядом с жертвой, немедленно попадется мне на глаза. Я увижу его, увижу причину, по которой он мог желать смерти Качалиной, и круг замкнется. Значит, убийца и мотив убийства находятся на самом виду, у меня под носом. Когда убивают женщину, то на самом виду находится муж. А если любовник? Обаятельный сосед с открытым лицом и великолепной фигурой, он из последних сил старается казаться спокойным, но получается у него скверно, почти совсем не получается».

– Денис Сергачев, – пробормотал Лева.

– Денис Сергачев! Олимпиец, чемпион мира и окрестностей, у нас на учете не состоит… – Врач взглянул на труп. – Красивая была пара.

«Они не были парой», – хотел ответить Лева. А вот Качалин жене совсем не пара, но, судя по всему, деньги у него есть. Тривиальная история, треугольник: красавец любовник и богатый муж? Или надоевший любовник, который требует, пытается разрушить красивый корабль? И никто из них не знает, что корабль уже торпедирован и идет ко дну и завтра имущество отберут. Возможно, Сергачев ждал годы, и терпение его кончилось, а осталось подождать совсем немного. Попытка выяснить отношения привела к катастрофе. Сергачев знает, что о его связи с Качалиной известно, он сразу становится центральной фигурой, и создается глупейшая инсценировка несчастного случая. Версия, не подкрепленная фактами, но вполне правдоподобная.

Лева поднялся, в холле взглянул на свое отражение безо всякой симпатии и хотел уже пройти на кухню, как дверь, которую не захлопнули, открылась, и в квартиру вошел молодой человек, элегантный и веселый, хлопнул Леву по плечу и сказал:

– Салют, старик! Меня зовут Толик. Слышал? – Он оглянулся. – Где мадам? Для нее кое-что имеется.

– Толик!.. – из кухни выглянул Качалин. – Заходи, горе у меня. Помяни грешницу.

– Простите.

Лева отстранил Качалина, подошел к столу, на котором стояла бутылка.

– Остались некоторые формальности, с поминками придется немного повременить.

День минувший Денис Сергачев и Елена Качалина

Денис родился летом сорок первого, круглым сиротой. Мать умерла при родах. Отец не узнал о рождении сына и смерти жены. Его убили ранним утром двадцать второго, когда он, курсант танкового училища, поднявшись по тревоге, стоял на плацу, ждал появления начальника училища.

Солнце вставало за спиной, курсанты отбрасывали длинные тени, пахло росой, свежестираным бельем, цветочным одеколоном. Притаившиеся в ельнике танки придавали силы и уверенности.

– Смир-р-рно! – раздалось по плацу, и неожиданно раскатистой команде где-то впереди, за лесом, ответил гул авиационных моторов. Курсанты выпятили подбородки и груди, скрипнув необмятыми ремнями до ломоты в лопатках, расправили юношеские плечи. Отчетливее стали слышны приближающиеся самолеты.

– Наши «соколы»! – горделиво прошелестело по плацу, и никто не подумал, что нашим «соколам» надлежало появиться с востока, а не с запада. Фашисты шли совсем низко. Вывалившись из-за леса, обрушили на людей накопленный Европой запас железа, вой, грохот.

Рос Денис в многодетной семье сестры матери. В детстве, как и все сверстники, постоянно недоедал, ходил в обносках старших, к школе относился равнодушно. Дом их находился в Сокольниках, примыкал к стадиону, на котором с утра собирались все прогульщики, и спортом Денис начал заниматься от нечего делать, просто так, даже не помышляя о чемпионстве и рекордах. В семье тетки он не чувствовал себя двоюродным, но особой любви не было и среди родных, росли обособленно, самостоятельно, без поцелуев и ссор.

Стадион был без мрамора, гранита, трибун и многочисленных контролеров. Футбольное поле, две волейбольные и одна баскетбольная площадки, раздвигающийся почти в любом месте деревянный забор, погрязшая в семейных заботах тетка неопределенного возраста, которая в воскресенье надевала красную повязку и лениво гоняла безбилетников. Приезжали на стадион в весело дребезжащем трамвае, приходили в рваных ботинках на босу ногу.

Закончив седьмой класс, Денис устроился на стадион работать. В жару таскал извивающийся тяжелый шланг, поднимая тугую струю, изображал дождь, пытался поливать ровно, не собирая луж. Если дождило, шлепал босиком, размахивал метлой аккуратно, старался на площадках не выгребать землю, не наскрести ям. Случалось, какой-нибудь команде не хватало участника, завсегдатаи звали Дениса, и он с удовольствием бегал, прыгал и гонял мяч. За свои выступления он получал тапочки или майку, порой талончики на обед, даже на трехразовое питание в ближайшей столовой, где его тоже знали, и, когда все проесть не удавалось, он мог поменять талоны на деньги. Один из физруков, часто обращавшийся к услугам Дениса, подшучивал: «Ты, Дениска, в нашем советском спорте единственный профессионал, гребешь деньги лопатой».

Вскоре спорт из забавы стал делом его жизни. В восемнадцать лет Денис выполнил норму мастера спорта СССР. В двадцать стали называть по фамилии и на «вы», и тут судьба занесла его на стадион «Динамо», где он и встретил первую любовь.

Сильный и уверенный, всего и всегда добивающийся самостоятельно, Денис не помнил, чтобы когда-нибудь плакал, и к двадцати годам был убежден: что-что, а защитные реакции у него в полном порядке.

Однажды, когда он, как обычно, провожал Леночку домой и они уже более часа стояли в подъезде и поцелуи их стали солоноватыми, девушка сказала:

– Ты больше не приходи, Дэник.

Фраза простая и однозначная, как пощечина, но мужчины понимают ее плохо. Денис был обыкновенным молодым, самоуверенным мужчиной и спросил:

– А что у тебя завтра? – и с подчеркнутой угрозой добавил: – Хорошо, я позвоню… – Чмокнул Леночку в щеку покровительственно, сбежал на один пролет. – На неделе.

Денис остановился, ожидая, что девушка окликнет его: мол, как это на неделе? Когда? Во сколько? Хлопнула дверь. Леночка, как всякая женщина, которая разлюбила, уже забыла Дениса. Женщины любят говорить о человечности, когда уходят от них, сами же оставляют мужчин просто, без затей, словно смахивают камешек в колодец, – только что был, а теперь нет, даже «буль-буль» никто не расслышал.

У Дениса для настоящего романа времени не было. Объяснялось: с четырнадцати начал зарабатывать, в шестнадцать – работать и серьезно увлекся спортом. На лавочках не сидел, под окнами не гулял, у телефона не томился, о загадочной женской душе не размышлял. От девушек-поклонниц он рассеянно принимал цветы, восторженные взгляды и неумелые поцелуи; от женщин зрелых – заботу, сдержанные вздохи и терпение. Первая любовь его нокаутировала, он долго не мог сообразить, что валяется на полу и надо не отыгрываться, а уползать в свой угол. Денис еще долго бросался в бой, не замечая, что давно нет противника и бой он ведет с тенью, и, только наунижавшись, наговорив несметное количество глупостей и беспомощных угроз, он отправился зализывать раны.

Спорт помог Денису, физические нагрузки и нервные стреcсы вытеснили боль и унижение. Он поднялся на вершину спортивной славы, продержался на вершине недолго, оставил спорт, кончил тренировать и начал пописывать в спортивные газеты и журналы. Легко и беззаботно женился и еще более беззаботно развелся. Жена в течение года их совместной жизни последовательно доказывала, что она натура возвышенная, рожденная лишь для украшения жизни и чуждая грубому миру магазинов, кухни, стирки и других атрибутов мещанства. Однако при разводе отобрала у мужа квартиру и машину – то, что он сумел завоевать в этом грубом материальном мире. Денис толкнулся было в суд, но при первом же разбирательстве попал в такой канализационный люк, услышал о себе столько нового, интересного и непотребного, что позорно бежал с поля боя.

Однажды, в погожий летний день, накануне своего тридцатипятилетия, Денис шел вверх по улице Горького, как всякий коренной москвич привычно уворачиваясь от суетливых гостей, и размышлял на тему: кто такой Денис Сергачев? К этому его подтолкнула приближающаяся дата. Где ее отмечать и на какие деньги? Неизвестно, до каких бы философских глубин опустился Денис, где и на какие деньги отмечал юбилей, с какими бы женщинами встречался, а от каких бежал, – не остановись рядом с ним «Жигули» и не окликни его женский с чуть заметной хрипотцой голос:

– Дэник!

Занятый своими мыслями, он проскочил мимо очевидной истины, что, услышав такое обращение, должен бежать прочь быстрее лани. И доверчиво заглянул в белую «шестерку»…

Свой день рождения Денис отмечал в роскошной большой квартире, пил и ел с совершенно незнакомыми людьми, которые его, Дениса Сергачева, прекрасно знали, блаженно улыбался комплиментам и безбоязненно и открыто отвечал на ласковый взгляд карих глаз Елены. Она делила свое внимание хозяйки и обаяние женщины среди присутствующих равными долями, веселая и беспечная. Он чувствовал себя великолепно, поглядывал на Елену с чуть грустной снисходительностью, как человек порой оглядывается на свое детство, такое смешное в своих горестях, радостях и игрушечных страстях. На душе у Дениса было тихо и спокойно. Он никогда не бороздил бескрайние просторы океана и не знал, что полный штиль порой сменяется мертвым штилем, а затем… рубите мачты на гробы. Не всякому дано заглянуть в завтрашний день.

Прощаясь, Денис долго благодарил Елену и ее мужа за великолепный вечер, попытался оставить дорогой подарок, вынужден был забрать его и, наконец заверив, что будет звонить, уехал. В такси, затем в тесной комнатенке, которую снимал, Денис разглядывал роскошные часы – подарок, вспомнил прошедший вечер, милых и любезных людей, Елену и ее мужа. Приятный парень, как его зовут? Денис не знал, как зовут хозяина, в чьем доме праздновал день своего рождения. Такой приятный, отличный парень.

Денис потрогал часы и вспомнил, как однажды садился в «Мерседес». Он тогда опустился на сиденье, закрыл дверцу и понял, какого класса машина. Кресло не провалилось и не уперлось, а приняло гостеприимно, ненавязчиво, мягко, подделываясь под гостя, хочешь – развались, хочешь – сиди прямо, креслу и так и эдак удобно. Дверь машины не захлопнулась и не защелкнулась, а словно по собственному желанию вернулась на свое место, мягко чмокнула и прилипла. Так же и часы. Они вернулись на свое законное место, здесь, на запястье Дениса, этим часам было удобно, они старались держаться незаметно – их дело показывать время, не нахально сверкать, а отсчитывать секунды, и, если тебе понадобится, они взглянут на тебя прозрачным циферблатом, выставят строгие стрелки, и в их точности невозможно сомневаться, как во взгляде скромного, порядочного человека.

«Ну, Ленка! – удивлялся Денис, укладываясь в извилины тахты, где для каждой части тела существовало персональное место и не дай бог было перепутать – тогда уж удобнее спать на булыжной мостовой. – Ну, Ленка, а я-то считал тебя человеком тщеславным, расчетливым». Денис наконец улегся и привычно застыл, зная, что ворочаться не рекомендуется.

Проснулся Денис сразу, как просыпался обычно, выдернул себя из тахты, начал быстро делать гимнастику. Через десять минут тело приобрело свои человеческие формы, Денис натянул тренировочный костюм и отправился по коридору, считая двери. Их было девять, Денис запомнил, а кто живет за этими дверьми – не знал. За каждой – целый мир со своими перевоплощениями, и, отправляясь утром в ванную, Денис просто двери пересчитывал, довольствуясь, что хотя бы количество миров оставалось неизменным.

Ванная была замечательная – потолок метров пять, ну, метр паутины, но ее и не видно, лампочка синяя, со времен войны. Денис пытался заменить, но не разрешили. Внуки сегодняшних детей еще на нее полюбуются, если, конечно, разглядят. Замечательна ванная еще и тем, что, в отличие от уборной, всегда свободна: размеров купеческих, жильцы заглядывали лишь по делу – кто велосипед принесет, кто пианино развалившееся задвинет, уникальные керосинки и примуса припрячет. Денис потихоньку сменил душевой рожок, стащил в спортзале резиновый коврик и по утрам, доставая его из-под жестяной печки-»буржуйки», кидал в ванну, становился на него, пускал холодную или ледяную, в зависимости от времени года, воду и мылся. Жильцы на Дениса поглядывали косо, но не без уважения.

Миновав девять дверей, раскланявшись с малознакомыми и незнакомыми людьми, Денис вернулся после душа к себе, как в родной окоп после вылазки на ту сторону.

В дверях его узенькой комнатки стояла Елена!

– Салют, Дэник! Быстренько одевайся и едем!

Денис, перешагивая порог, расслабился и потому вздрогнул.

– Елена! Как это ты? – Он запнулся и продолжал растерянно: – Ты садись. Я рад, не ожидал.

Елена была элегантна и раскованна, как манекенщица, привыкшая вызывать у зрителя зависть и восхищение. Комната-пенал, казалось, раздвинулась, наполнилась светом и запахами, которые присущи только очень дорогим женщинам.

– Я постою. – Елена хрипловато рассмеялась и присела на край стола. – Быстренько, Дэник, нас ждут.

– Сейчас, минуту. – Денис начал стаскивать тренировочный костюм.

– Я уже поняла, что располнел, не стесняйся. – Елена закурила. Стараясь не обидеть хозяина, оглядела комнату.

– Килограмма три, не больше. – Денис разозлился.

– Не меньше пяти, – безошибочно определила Елена и, не давая ответить, продолжала: – Нашла тебе квартирку, правда однокомнатную, но приличную. Сейчас купить двухкомнатную на одного довольно сложно. Ты официально разведен?

– Абсолютно, – буркнул Денис.

– И хорошо, и плохо. С нашим председателем я договорилась, в райисполком позвонила, нас ждут. Квартира в отличном состоянии, но ремонт обязаны сделать – возьмем деньгами. Я договорюсь, ты не суйся. Ты, извини, лопух, видно издали. Кое-что из мебели хозяева, они уезжают в проклятый мир, забирать не захотят – не вздумай за эту рухлядь платить. Ты делаешь одолжение, что позволяешь ее не вывозить.

– Слушай, Елена… – Усаживаясь в белые «Жигули» рядом с Еленой, Денис постарался придать голосу мужские интонации: – Я благодарен, все великолепно, но…

– Уже прикинула, – перебила Елена, профессионально вписываясь в поток машин. – Три – вступительный взнос, одна уже выплачена, получается четыре, накладные расходы – надо пообедать с некоторыми людьми, – уложишься в пять с копейками.

– Елена, у меня…

– Дэник! – Елена повернулась к нему, чмокнула в щеку. – А наша юность? Дружба уже ничего не стоит? Пропал на пятнадцать лет и все забыл?

– Я пропал?

– Простила, забыла, выбрось из головы. – Елена проехала на желтый свет, махнула гаишнику, тот приветственно кивнул. – Валера, – пояснила она. – В нашем ГАИ у меня проблем нет. Деньги? Я поговорила с Игорем, он на какой-то срок достанет, там придумаешь, перекрутишься.

«Если откладывать пятьдесят в месяц – шестьсот в год, – значит, перекручиваться я буду десять лет», – подвел итог Денис.

– Когда же ты успела? – удивился он. – С тем поговорила, с другим решила, со всеми перезвонилась.

– А чем я занималась вчера весь вечер? – Елена явно хотела сказать в его адрес что-то нелестное, но сдержалась. – Пришлось пригласить кое-кого не нашего уровня, с одним я дважды танцевала.

Больше в этот день Денис вопросов не задавал.

Муж Елены деньги «достал», передал конверт с пятью тысячами просто, без лишних слов, как соседи одалживают друг другу хлеб или сахар. Дэник заплатил за квартиру, купил тахту и письменный стол. Остальную обстановку, как и предсказывала Елена, оставили прежние хозяева. Денис никогда крупно не занимал, в крайнем случае перехватывал двадцатку на несколько дней. Пять тысяч повисли над ним, он даже начал сутулиться – так ходят высокие люди в помещении с низким потолком, ежесекундно боясь выпрямиться и разбить себе голову. Он взялся за подсчеты, выяснил, что если удастся взять еще одну группу и получить дополнительно пятьдесят часов и заключить договор в издательстве, то при такой нагрузке – сколько останется на сон, страшно подумать, – расплатиться можно не раньше чем через три года. Никакой квартиры не надо, жил бы в своем «пенале», ведь жил, и ничего. Что теперь будет? Перспектива ближайших лет сделала Дениса молчаливым, сосредоточенно-безрадостным.

Жил он в прекрасном доме, в просторной, хорошо, по его представлениям, обставленной квартире, вставал с мыслью о деньгах, ложился с думами о долгах. Ко всему еще начал расставаться с друзьями детства. Человек контактный, Денис приятелям счет не вел, но друзей было всего двое. Когда он сообщил о покупке квартиры, оба, совершенно не похожие друг на друга, одинаково взъерошились и чуть не хором спросили:

– А деньги?

– Будет день – будет пища, – пошутил Денис.

Елену оба прекрасно знали, дружно не любили, она им в давнем прошлом отвечала безраздельным высокомерием. Денис ни слова о ней ребятам не сказал, стыдился признаться, что встретился, принял от Елены помощь. Друзья каким-то образом обо всем узнали, попытка объясниться привела лишь к охлаждению.

– Ну и ладно, не учите, не маленький, – сказал Денис, закрывая обитую кожзаменителем дверь, посмотрел на друзей в глазок, и они, вчера единственные и родные, показались ему далекими и даже враждебными.

Тяжелый разговор с Еленой начался с вопроса, который Денис задал в искренне шутливом тоне:

– Помоги неразумному советом: что делать?

– Жить, Дэник, все остальное ерунда. – Елена купила ему занавески на кухню, сейчас подшивала их на машинке.

– Ты мне еще не сказала, где работаешь, где и сколько получает Игорь, как вам удается содержать такую квартиру, машину, устраивать приемы? – Денис взглянул на подаренные ему часы и от последнего вопроса воздержался.

– У меня шестьдесят часов в одной шарашкиной конторе, заполняю дневники, получаю деньги, им нужны лишь галочки, что физкультурная работа ведется. – Елена откусила нитку, шить перестала, сидела, не поворачиваясь, напряженно, ее ожидание Дениса подтолкнуло.

– Твоей зарплаты не хватит оплатить квартиру, сколько же зарабатывает Игорь?

Елена повернулась вместе со стулом, оглядела Дениса несколько задумчиво:

– Я тебе скажу. Не поймешь – пеняй на себя. Вопрос твой неприличен и никогда, никому, – Елена улыбнулась, но в голосе ее звучала неприкрытая угроза, – из моих знакомых его не задавай. Тебя может интересовать, как люди живут, а на какие средства – проблема не твоя.

Самое удивительное, что даже эта речь Елену не портила: она оставалась женственной. Впервые после их случайной встречи Денис увидел не размытое далекое прошлое, а реальное и желанное настоящее. И он, смотря на Елену, видел теперь не свою первую любовь, не юность, а женщину. Читай он Библию, то сказал бы: вот он, грех во плоти, и ничего желанней этого греха на земле не существует. Исчезла квартира, проблемы, долги, осталась лишь женщина с золотыми волосами, глазами загадочными, зовущими и удерживающими на расстоянии, с телом, обещавшим и совершенно недоступным.

– Я тоже не твоя проблема. – Елена встала, туже затянула пояс халата. – Я рада, что ты умница, Дэник. – Елена протянула ему шторы. – Давай повесим, в кухне станет уютнее.

Вскоре с тренерской работы Денис ушел, целиком занялся журналистикой. Так решила Елена. Если тренер – то сборная, в крайнем случае команда мастеров, поездки за рубеж, объяснила она. Журналист – это нечто неопределенное, загадочное и опасное. Человек должен быть контактным, обаятельным и немного опасным, это располагает, щекочет нервы.

Кто-то кому-то позвонил, кто-то с кем-то пообедал. Денис ничего не знал, через несколько дней его пригласили в редакцию и предложили должность корреспондента. Жизнь на одной площадке с Качалиными оказалась очень простой и приятной. Однако материальная проблема не разрешалась, наоборот, в деньгах Денис потерял. Корреспондент – слово красивое, к деньгам непосредственно отношения не имеет. Денис плевать хотел на мелкие проблемы, главное, рядом живет Елена. Видеть ее можно каждый день, почти в любое время. Она часто брала его с собой, когда уезжала по делам, которые Дениса не интересовали. Елена за рулем, он рядом, удивляясь, как ухитрился прожить без этой женщины более пятнадцати лет…

– Напиши о строительстве спортивных объектов, – сказала Елена невзначай.

Денис не расслышал толком. Сидя рядом в машине, он пытался просунуть свою широкую ладонь в узкий карман ее замшевой куртки.

– Где статья? – спросила Елена через несколько дней.

Денис несколько растерялся, но не спросил, что именно она имеет в виду, начал путано объяснять: мол, в редакции без году неделя, и статьи ему не заказывают, работает пока на подхвате, собирает материал, пишут другие.

– Наша страна все время строит, людям интересно знать, что строят, как, – нравоучительно произнесла Елена и недовольно поморщилась.

Недовольство Денис уловил сразу, заявил в редакции о своем неуемном желании познакомиться со строительством какого-нибудь спортивного комплекса и тут же получил согласие и конкретное задание.

Через две недели материал был опубликован. Написанный штампованными фразами, с еще более штампованными мыслями, он прошел совершенно незамеченным. Елена же, прочитав, благосклонно кивнула, поцеловала в щеку, сказала:

– Молодец, Дэник, так держать. Только чуть критичнее – ты должен быть объективным и строгим. – И повернула разговор в сторону: – Я хочу попросить тебя об одном одолжении. – Глянула вскользь, но испытующе.

Денис кивнул, хотел ответить, лишь снова кивнул.

Елена рассмеялась:

– Спасибо. Я хочу «Волгу». Не реку, она очень большая и никчемная. – Елена улыбнулась, пытаясь Дениса рассмешить.

Он же буквально обалдел:

– Пятнадцать тысяч…

– Ерунда. Трудно достать – тебя тоже не касается. – Елена его снова поцеловала. – Достанут и заплатят. Я прошу, чтобы ты на себя ее оформил. У нас машина есть, если мы купим «Волгу», это может вызвать к Игорю нездоровое внимание.

– Оформить? Пожалуйста. Хотя если у меня спросят, на какие деньги…

– Сбережения, Дэник, ты всегда был человеком бережливым.

– Я?

– Когда ты выступал, то сколько лет ездил туда? – Елена кивнула на окно.

– Много, – Денис задумался, – лет восемь, наверно.

– Сколько раз? – Елена, изображая следователя, спрашивала строго.

– Не помню, возьмите мое личное дело и поинтересуйтесь, – подыграл Денис. – Раз двадцать ездил, может, и больше.

– Вещи для продажи привозил?

– Что значит для продажи? – Денис вошел в роль, даже увлекся. – Времени шататься по магазинам не было, истратишь валюту как попало, вернешься, здесь остынешь, сдашь в комиссионку. А что? Нельзя?

– Дэник, – Елена всплеснула руками, – ты великолепен. Главное же, запомни: никто никогда подобных вопросов тебе задавать не будет. Кто ты, Денис Сергачев, в глазах тети Маши?

– Никто. Бывший.

– Ты, Дэник, человек, всю жизнь разъезжавший по заграницам. Натаскал ты себе за эти годы тьму кромешную. И поставь ты завтра у подъезда не «Волгу», а белокаменный дворец, что скажут?

– Банк ограбил.

Елена посмотрела на Дениса с сожалением, как смотрят на родного, безнадежно больного человека:

– Скажут: «Наконец-то придуриваться перестал, сколько накоплено и припрятано. Одних золотых медалей на десять челюстей хватит»… В общем, бери «Волгу», будем кататься. Не спорь, будешь ездить на ней и один. Обязательно. Денис Сергачев на «Волге». И ни у кого нет вопросов.

– Елена, хочешь верь, хочешь нет, я за всю жизнь в спорте… – начал Денис несколько напыщенно. Елена закрыла ему рот поцелуем.

– Ты дурак, мне известно. Совсем не обязательно кричать об этом из окна или объяснять по телевизору. Кстати, как ты думаешь: что бы у тебя сейчас было, выйди я за тебя тогда замуж? – Елена перестала шутить, смотрела серьезно.

– Я хотел бы сына, – смутился Денис и, помявшись, добавил: – И дочку.

Разговаривали они у Качалиных на кухне. Елена, к удивлению Дениса, не готовила, как обычно, даже не отвечала на телефонные звонки. Аппарат время от времени вздрагивал и требовательно верещал. Елене надоело, отключила его. Задавая свой последний вопрос, Елена собиралась затем рассказать, что будь они женаты, то сегодня обладали бы и квартирой, и «Волгой», что его поездки при ее практической смекалке – золотая жила. А не вышла она за него замуж потому, что не хотела ждать, да и жила эта сегодня бы уже иссякла, а ей, женщине, много надо и сегодня, и завтра.

Когда Денис сказал о сыне, Елена чуть улыбнулась, добавление дочери разозлило окончательно. Слова путались и, сбивая друг друга, не желали выстраиваться в нормальные фразы.

– Сын… Дочка… – повторила Елена и неожиданно ловким движением стянула через голову тонкий свитер. – А с этим как? Ты глаза-то открой! Будь у меня сейчас сын, ты бы не зажмурился, жрал бы яичницу, ковырял в зубах и смотрел в окно…

Денис покорно глаза открыл, но не поднял. Елена подошла и прижала его голову к груди.

Потом Денис ничего вспомнить не мог, и беспамятство это приводило его в бешенство. Он ощущал себя и крезом, и нищим. Елена вела себя, словно ничего не произошло. Денис несколько дней старался с ее мужем не встречаться, затем все как-то само собой вошло в привычную колею.

Денис купил «Волгу» и окончательно расстался с друзьями. Они появилисъ, как всегда, вдвоем, мазнули по сверкающей машине взглядом, один, криво улыбнувшись, попросил прокатить, второй, он всегда был в их троице главным, прижал Дениса к машине и, тяжело дыша ему в лицо, сказал:

– Ты был олимпийцем, Сергачев, ты был нашим другом. Теперь ты вроде гоголевского Андрия. Я не Тарас, я тебя не рожал, почему ты оказался предателем, не знаю. Когда тебе станет совсем плохо – позвони. Если тебя не подпустят к телефону, – он отстранился, оглядел Дениса, словно раньше никогда не видел, – напиши… В память о Денисе Сергачеве, который был, мы придем.

Вечером впервые в жизни Денис напился.

Неожиданную помощь в борьбе с новым увлечением ему оказала та же «Волга». Елена требовала, чтобы Денис ежедневно ездил на машине, подъезжал к редакции, к Спорткомитету, в Лужники. В общем, во всех местах, где его знали и могли видеть, он должен быть за рулем. Мало того, если раньше, разъезжая по своим личным делам, она водила «Жигули» сама, то теперь просила Дениса.

Денис и Елена выступали во внешнем мире как деловые партнеры. Действительно же он был шофером, охранником – хотя об этой роли не догадывался, – представительным и престижным ухажером, который былую страсть сменил на безнадежную и платоническую любовь. В последней роли Денис нравился всем. Елене – потому что такого пажа ни у кого из подруг не было. Фигура, имя, даже обаяние! Милые подружки, радуйтесь за меня и не портите себе цвет лица. Мужчинам Денис был симпатичен, так как среди приятелей за рюмкой можно сказать: «Денис Сергачев, – знаете, этот самый? – за пивом бегает, вчера теплое принес, стартовал заново». Был Денис Сергачев Олимпиец – все с большой буквы, и другие чувствовали себя рядом с ним неполноценными пигмеями, сражались в его присутствии лишь с комплексом неполноценности. Жизнь всех расставила по своим местам. Подругам Елены Денис служил как бы допингом и стимулом. Все давно обрыдло, пошлые мужья-добытчики только о деньгах и говорят, скабрезные анекдоты рассказывают, за спиной шепчутся о девчонках. А появляется Денис Сергачев?! Пусть пока под пятой у этой бездушной стервы… Глаза у Дениса на месте, мозги не все растерял, оглянется, разберется, кто есть кто.

Денис не догадывался, какие страсти кипели, как согревалась давно остывшая кровь, видел только Елену, жил, дышал, как прикажут.

Обычно Денис выходил из дома раньше Елены, прогревал «Волгу», затем спускалась она – деловая, элегантная, несколько отчужденная и от этого еще более желанная.

В тот день все было, как всегда. Денис послушно повел машину – Елена назвала незнакомый адрес, он оказался совсем неподалеку. Остановившись у дома, в котором не было ни магазина, ни ателье, ни парикмахерской, Денис просительно произнес:

– Можно, я подожду в машине? – Ему очень не хотелось пить кофе и слушать женские сплетни.

– Нет, здесь ты мне нужен. – Елена рассмеялась, взглянула игриво.

Они поднялись на второй этаж, Елена открыла дверь своим ключом, вошла по-хозяйски. В однокомнатной, уютной, скромно обставленной квартире никого не было.

– Располагайся, ты дома, я сняла эту комнатушку для нас.

Елена переоделась в халат и начала хозяйничать: вытирать пыль, мыть ванну, зажгла на кухне газ, поставила чайник. Делала она все быстро и ловко. Денис слонялся следом и по тому, как в ванной были сменены зубные щетки, мыло, одеколон и полотенце, понял, что Елена лжет. Квартира снята давно, просто некоторое время здесь никого не было.

Дениса знобило, ощущение походило на предстартовый мандраж, который исчезнет после судейского свистка. Денис сел в уголке, попытался разобраться, что с ним происходит. Он так ждал сегодняшнего дня, не торопил Елену, полагая, что в интимных вопросах должна решать женщина. Она решила, – казалось бы, он должен быть счастлив, но в чувствах, которые его сейчас опутали, были и недоумение, и растерянность, и нарастающий гнев – все что угодно, кроме счастья. Выкинула зубные щетки, заменила полотенца и постельное белье, могла бы все это сделать и без него – приехать сюда вчера. Пройдет его, Дениса, время, и Елена так же ловко и быстро все проделает заново, так же будет плескаться в ванной, а в кресле усядется другой мужчина.

Денис поднялся, с трудом вынув себя из кресла: надо уходить, оставить ключи от машины и тихонько закрыть за собой дверь. Черт возьми, он – Денис Сергачев! Не шофер, носильщик, сопровождающее лицо, он – Денис Сергачев!

– Дэник!

Он открыл дверь ванной, остановился на пороге. Елена сидела, окутанная ароматной пеной, словно златокудрая греческая богиня. «Тюрьма, петля, никуда я не уйду, время, когда я мог принимать решения, кончилось», – понял Денис, хотел пошутить, но губы не слушались. Озорные искорки исчезли из ее карих глаз, во взгляде появились настороженность и внимание.

– Свари, пожалуйста, кофе и выпей рюмочку, машину сегодня поведу я. Ты мне разрешишь? Дэник, доставь мне удовольствие, выпей, ты становишься таким очаровательным. – Елена упрашивала его, как ребенок выклянчивает у родителей что-то запретное. Она не обдумывала эти слова заранее, не подбирала тон, который был ей совершенно несвойствен. Сделала все по наитию, спонтанно, выстрелила, не целясь, и уложила весь залп в десятку.

Денис рассмеялся и потерял остатки воли. На кухне он выпил стакан коньяку, занялся варкой кофе, выпил еще, и огонь, растекавшийся по жилкам, завершил превращение Олимпийца в раба.

В машине Елена, вновь деловая и конкретная, протянула ключ от квартиры:

– Надеюсь, ты не станешь сюда водить девок.

– У меня есть своя квартира, – ответил он.

– Над чем ты сейчас работаешь? Я попросила для тебя командировку на Украину. Там есть несколько интересных строительств, не удивляйся и поезжай.

– Я спортсмен, а не строитель.

– Количество и качество спортивных сооружений определяет массовость спортивного движения. – Елена умела говорить четкими бездумными фразами, без тени иронии. – Массовость определяет мастерство. Олимпийский чемпион вырастает из десятков тысяч рядовых спортсменов.

Денис пожал плечами и ничего не ответил, он чувствовал: Елена имеет на него очень конкретные виды, какие именно, не знал и не желал догадываться. Придет время – скажет, а сейчас надо в командировку? Поедем.

Эта квартира стала их третьим домом. Денис захаживал сюда и один. Никто не беспокоил, телефон молчал, в дверь не барабанили ногами и даже деликатно не звонили. Елена здесь становилась совершенно иной: ее деловитость и энергия исчезали, и она, задумчивая и тихая, не торопясь принимала ванну, неохотно ела и забиралась в постель, где, свернувшись калачиком, дремала, а иногда даже спала. Ласки она принимала равнодушно, с гримаской, которая означала: мол, если тебе это приятно, то так уж и быть. Темперамент и энергию Елена полностью растрачивала во внешнем мире, на людях. Она была похожа на замученного многочисленными родственниками ребенка, который, подыгрывая взрослому эгоистично-тщеславному миру, старательно, даже талантливо, изображает вундеркинда, затем прячется в детской, где, не думая, как он выглядит со стороны, становится самим собой – маленьким, обыкновенным, беззащитным.

Дрема этой квартиры охватывала и Дениса. Он тоже становился вялым, двигался не пружинисто и легко, а распустив мышцы и вывалив животик, приволакивая шлепанцы. Слонялся из кухни в комнату, таская стакан и прихлебывая на ходу, глядя в потолок, размышляя о жизни, Елене и себе и ни о чем конкретно.

Прошел год. Долг Дениса уменьшился на тысячу, перестал его тяготить: должен и должен, потихоньку отдам, для Игоря Качалина четыре тысячи – не деньги. Денис давно понял: Игорь не занимал пять тысяч на стороне, дал свои, хотя откуда они свои – совершенно неизвестно. Денис и раньше сталкивался с людьми, чьи доходы невозможно даже сравнить с расходами. В таких случаях он делал шаг в сторону, отношений не поддерживал. Теперь он жил среди людей, которые о деньгах не говорили, до зарплаты не занимали. Лишь однажды Денис услышал, как один из друзей Качалиных сказал:

– Если я выхожу из дома и у меня нет в кармане штуки, я чувствую себя так, будто вышел на улицу без штанов.

Два года назад Денис выдал бы говоруну такую штуку, что тот действительно бы остался без штанов. Но два года назад отношение таких людей к Денису было иное: никто подобного и сказать не смел, общества Дениса искали, к его словам прислушивались. Теперь же Денис жил рядом с деньгами, сам делать деньги не умел, и окружающие относились к нему с равнодушием и легким презрением.

Однажды Елена попросила его подъехать к нотариальной конторе, и без очереди (Елена бывала только в тех местах, где ее знают) они оформили доверенность на снятие с учета и продажу «Волги». Денис подписал документы, даже не выяснив, на чье имя выдает доверенность. Больше «Волгу» Денис не видел – она уехала в теплые края, где мандарины, вино, барашки и длинные, как жизнь горцев, тосты.

– Машину ты разбил, – пояснила Елена. – О своем долге забудь – мы в расчете. Встань в Союзе журналистов на «Жигули».

– Нет, – сказал Денис.

Елена взглянула на него с любопытством и некоторым удивлением. Такое выражение случается у человека, когда он поднимается с постели поутру и не находит на месте шлепанцы. Куда подевались? Топай босиком по квартире, разыскивай, ерунда, конечно, найдутся, но непорядок.

– Забыла сказать… – Елена чуть помедлила. Денис приготовился слушать импровизированную ложь и не ошибся. – Квартиру нашу забирают, хозяин вернулся. – Она протянула руку: – Ключи.

– Не забудь сменить зубную щетку. – Денис отдал ключи, словно скинул на землю осточертевший рюкзак, расправил плечи.

Без квартиры, без «Волги», заставлявшей его врать и значительно надувать щеки, он почувствовал себя молодым и свободным. Денис отличался удивительной для своих лет наивностью, походил на убежавшего из дома щенка, который не понимает, что сколько ни бегай, а жрать захочешь и вернешься назад, где тебя ожидает плошка с похлебкой, кость и… цепь.

Неизвестно почему, новую жизнь Денис начал с генеральной уборки своей квартиры. Пылесосил – плохонький пылесос остался от прежних хозяев – стены и вещи, тер и скреб кухню, мыл полы, мазал мастикой. Работая, потел и задыхался, будто никогда в жизни не занимался физическим трудом. Закончив уборку, составил распорядок дня, отпечатал на машинке и пришпилил его на стенку. Утром делал гимнастику, начал ходить в бассейн, но через две недели выяснил, что денег на жизнь категорически не хватает. Странно, как же он жил раньше? Денег у Елены никогда не брал, обедал у Качалиных крайне редко, вечерами в ресторанах тоже старался не бывать, так что же изменилось? Почему деньги были, а теперь их нет? Денис не замечал, что уже два года не покупает сигарет, пачки валялись у Качалиных на каждом столе, он закуривал, не думая, клал пачку в карман. А сигареты, к которым он уже привык, стоили полтора рубля, следовательно, сорок пять рублей в месяц. Он ни копейки не тратил на транспорт – сейчас толкался в троллейбусах и метро, но в конце дня не выдерживал и садился в такси. Даже короткий маршрут в такси стоил два рубля, значит, шестьдесят в месяц. Тридцать пять надо платить за квартиру. На жизнь Денису оставалось от тридцати до пятидесяти рублей. Произведя все подсчеты, Денис испугался. Работая тренером, он месяцами жил на сборах, где его кормили, комната-пенал стоила рубли, теперь же все иначе. Денис бросил курить, увидев свободное такси, отворачивался, однообразно питался: яичница, готовые котлеты, кофе лишь изредка, пристрастился к спитому чаю. У спортсменов есть такое понятие: уперся. Если начинается полоса неудач, беспричинно ухудшилась форма, преследуют травмы, походя лягнули в газете и начинает посвистывать публика, то спортсмены говорят: надо упереться. В переводе на русский – терпеть, терпеть, работать и работать.

Денис уперся. Хорошо потерял в весе, не пил и не курил, работал в редакции, как все, от и до, вечерами писал книгу о своем друге, известном, даже легендарном Олимпийце. В соседнюю квартиру не заходил, и как-то получилось, что за полгода лишь однажды столкнулся с Игорем Качалиным у лифта, а Елену не встретил ни разу. Через несколько месяцев Денис начал замечать, что отношение к нему коллег меняется. Его снова стали называть по фамилии, а не по имени и отчеству. Сергачев. Так его звали много лет в спорте. Сергачев. Фамилия, произносимая как имя, известное каждому причастному к большому спорту. Сергачев! Титул, индивидуальность, признание!

– Сергачев! – кричали из коридора. – Я в магазин, что тебе?

– На рубль, – печатая на машинке, отвечал он. – И не отказывай себе ни в чем, старина!

Через некоторое время стучали в стенку, и в соседнем кабинете он получал обед: колбаса, сырок «Дружба», кефир или чай, порой винегрет с куском селедки.

Сергачев преодолел инерцию неудач и шагнул вперед, на горизонте начало светлеть.

Вечером, когда Денис, изрядно уставший за день, решал вопрос: то ли поработать еще часок, то ли посмотреть телевизор, – зашел Игорь Качалин. Бывал он у Дениса крайне редко, а уж последние месяцы ни разу.

– Извини, что без звонка, – попытался пошутить Игорь, опускаясь в кресло и закидывая ноги на подлокотник – это была его любимая поза.

Качалин не просто хорошо, а безукоризненно одевался. Костюмы сдержанных тонов, модного, но не броского покроя, рубашки, галстуки, носки со вкусом подобраны по цвету, обувь он носил в большинстве случаев черную, сверкающую чистотой. Внешний вид соседа поначалу раздражал Дениса, позже, когда он увидел, что Игорь, садясь, не боится смять безукоризненную стрелку брюк и вообще не обращает на свою одежду никакого внимания, стал относиться к его щеголеватости терпимее. Гардеробом мужа заведовала Елена, он лишь носил все, что ему ежедневно, а иногда и по два раза в день, выкладывалось и развешивалось. С лицом мужа Елена, к сожалению, ничего поделать не могла. Большеротое, маловыразительное, с широко расставленными бесцветными глазками. Симпатичным в лице были веснушки. Густо рассыпанные по всем выпуклостям и впадинам, они придавали Качалину выражение детской непосредственности, что совершенно не соответствовало действительности.

– Не заходишь. С Еленой поссорился? – Качалин болтал ногами, смотрел доброжелательно. – Мою лучшую половину не надо принимать всерьез, тогда все о'кей!

Денис неопределенно пожал плечами. «Знает он о наших отношениях с Еленой? Вполне возможно», – рассуждал Денис, чувствуя себя в присутствии Качалина неуютно, словно пришел в чужой дом и теперь не знает, где присесть и что говорить.

Игорь вынул из кармана конверт, небрежно бросил на стол.

– Здесь три тысячи, две за мной. – Качалин зевнул, и Денис по этому нервному зевку понял, что гость нервничает, а ленивая поза и нарочитое спокойствие – сплошной блеф, за которым прячется волнение.

– Ты, Игорь, похож на новичка перед соревнованиями, я таких видел тысячи. – Денис взял конверт, не открывая его, положил Качалину на колени.

Тот вскочил, вновь бросил конверт на стол и начал расхаживать по комнате.

– Я знал, с тобой будет морока! Порой мне чудится, что от тебя попахивает нафталином. Как от наших бабушек, которых я не помню. Хорошо, нехорошо! Нравственно, безнравственно!

– Ты можешь сесть, перестать кричать, – посоветовал Денис. – Я думал, ты спокойнее. Что случилось? Какие три тысячи, какие деньги ты мне должен?

– Я со своими очень спокойный. – Качалин вернулся в кресло. – Ты действительно ничего не понимаешь? Конечно, Елена меня предупреждала. Давай все сначала. Я дал тебе пять тысяч, зная: ты отдать не сможешь. Я не могу дарить даже такую мелочь – я человек деловой. И я придумал комбинацию с «Волгой». Мне ее не дадут, и Иванову, и Сидорову не дадут. А Сергачеву, – он ткнул в Дениса пальцем, – дадут! И дали!

– Я не просил. – Денис, понимая несерьезность своих слов, рассердился: – Я вообще ничего у вас не просил. Ни эту квартиру, ни денег взаймы, ни «Волгу»! Даже Клязьму не просил!

– Какую Клязьму? – опешил Качалин.

– Есть большая река Волга, а есть маленькая речка Клязьма. Так я у вас ничего не просил – ни большого, ни маленького. Понял?

Качалин растянул рот до ушей, согласно кивнул:

– Не просил. Однако взял. Каждый берет. Разрешение на «Волгу» получили, использовав имя Дениса Сергачева. Машину продали. Здесь твоя доля и две штуки еще за мной. Все должно быть честно…

– Но ведь я был тебе должен. – Денису казалось: говорит не он, кто-то другой – но на столе лежал конверт с тремя тысячами. Не надо совершать ничего бесчестного, все уже произошло, даже забыто. Взять деньги, положить в карман.

– Кого-нибудь обманули, что-нибудь украли?! – Тон Качалина стал агрессивнее. – Государство не потеряло ни копейки, человек, купивший машину, только благодарен, а где он ворует, не касается ни меня, ни тем более тебя. Давай сделаем перерыв. – В его голосе прозвучала просьба. – Как у вас говорят: тайм-аут?

– Говорят и так. – Денис рассмеялся и понял, что заглатывает крючок. Но уж больно соблазнительна наживка.

– Пойдем ко мне, врежем по стаканчику. У Елены, правда, бабы, но мы от них спрячемся в кабинете. Деньги, деньги… Завтра договорим.

Спрятаться от хозяйки и ее гостей мужчинам не удалось. Лишь они переступили порог, Елена вышла из гостиной, захватила Дениса, повела знакомить.

– Девочки, прошу любить – Денис Сергачев! Опуская его титулы, похвастаюсь, что мы были дружны с юности и был такой момент, когда Они ухаживали за мной. Признаешь?

Елена говорила очень просто и мило, Денис сделал общий поклон и сипло произнес:

– Признаю…

С момента прихода к нему в квартиру Качалина Денис говорил не то, что думал, и делал не то, что хотел. Решив на этот вечер махнуть рукой и не желая задумываться о завтрашнем дне и всех последующих, Денис галантно улыбнулся и сказал:

– За вас, прекрасные дамы, а дорогу осилит идущий. – Выпил слабенький неприятный напиток, налил полный стакан виски и, как бахвалящийся семнадцатилетний физкультурник, осушил бокал до дна.

Видимо, вся эта сцена выглядела не до конца пошлой – женщины захлопали, а соседка Дениса, заглянув ему в глаза, с придыханием произнесла:

– Все-таки они существуют… мужчины.

Тут Качалин взял его под руку, втолкнул в кабинет, закрыл дверь:

– Я же тебе говорил, их нельзя принимать всерьез.

Легкий дурман от выпитого прошел, злость и жалость к себе тоже испарились, остались умиротворение и вера в свою звезду. Денис с недоумением вспомнил редакцию, ребят, готовые котлеты и плавленые сырки. Он еще не понял, что, побегав на воле, вернулся к плошке с ароматной похлебкой и мозговой косточкой. А цепь? Ну, за цепью и ошейником дело не станет.

Ночью Денис несколько раз вставал, наклоняясь к крану, пересохшими губами жадно хватал холодную воду, после пяти уже заснуть не мог, вытирал липкой простыней пот, думал: «Зачем я им нужен? Рассказы о долгах и честном дележе – небрежно сложенная сказка. Зачем я им нужен?»

В редакцию он приплелся вовремя и начал читать написанную вчера статью.

– Двигай отсюда, Денис, – сказал в обед один из редакторов. – Шефа пока нет, мы тебя прикроем.

– Спасибо, ребята, – только и успел ответить Денис, как по коридору тяжело и знакомо протопали и тоненький девичий голосок пропел:

– Сергачев! Ваше высочество, вас просит к себе их величество!

Провожаемый сочувственными взглядами, Денис шагнул в коридор.

Главный был в гневе и, что случалось крайне редко, не скрывал этого.

– Мы не народный контроль и не ревизоры! – Главный протянул Денису конверт: – Ознакомься. Вечером выезжай, завтра утром тебя встретят. Приказ о командировке я сейчас подпишу.

– Слушаюсь, шеф. – Денис взял конверт и собрался уходить, но главный остановил.

– Денис, – он замялся, – ты что, хорошо знаком с… – Он назвал фамилию высокого начальства.

– Здороваемся, – чистосердечно ответил Денис. – Однажды в Кремле вместе награду получали.

– А почему он называет твое имя? Начальство обычно не указывает, кого и куда посылать.

– Понятия не имею.

– Честно?

Денис взглянул недоуменно. Главный смутился, но молчал, ждал ответа. Денис хотел ответить резкостью, понял, что все не так просто, и сказал:

– Честно, шеф, абсолютно честно!

– Ну и ладушки! – Главный неожиданно развеселился: – Очень рад, поезжай, я уверен в твоей объективности. Врежь им по первое число, я сам месяц назад видел эту базу. Бардак и воровство!

В конверте была не анонимная кляуза, а обстоятельное письмо с подробным изложением дел в строительстве спортивной базы, которая должна вступить в строй через три месяца, а вырыли только яму, средства почти израсходованы и так далее. Письмо заканчивалось словами, что главный тренер, в прошлом товарищ Дениса по сборной, обращается в спортивную организацию, а не в партийные органы лишь потому, что не хочет выносить сор из избы и убежден: виновные будут наказаны, а строительство возобновится. Среди виновных на первом месте называли И. П. Качалина, о котором было добавлено несколько слов почти нецензурных…

– Только без сцен и без восклицательных знаков, – сказала Елена, открыв Денису дверь.

Качалин сидел на кухне в только что отутюженной рубашке, с чуть приспущенным галстуком. Кивнул Денису и, дружелюбно улыбнувшись, сказал:

– Не принимай близко к сердцу, старик. Писали и будут писать, а мы отписывали и будем отписывать.

– Кто мы? – почему-то шепотом спросил Денис. – Ты или я?

– Если тебя интересует технология, – Качалин указал на стул рядом, и Денис сел, – то я буду отписывать, а ты – подписывать. Имя у тебя незапятнано, ты всегда объективен, о положении на спортивных объектах уже писал. Прочти, перепиши своим стилем, злости и эпитетов не жалей.

Денис заметил на столе несколько страниц машинописного текста.

– Понятно, – только и сумел произнести Денис и, не взяв заготовленного творения, ушел к себе.

Елена стояла в дверях, скрестив руки, и молча смотрела на мужа.

– Сергачев – твоя идея. – Качалин поднялся, надел пиджак. – Я вернусь поздно. – И, захватив кожаный кейс, тоже вышел из квартиры.

У двери Дениса он задержался, помедлил немного и решительно позвонил.

«…Надо ехать оформлять командировку, брать билет, – рассуждал Денис, лежа на тахте. – Я напишу все, как есть, и никто не заставит меня лгать и изворачиваться. Вот зачем я им был нужен. Интерес Елены к моей работе, просьба написать о строительстве спортивных баз. Качалин – какая-то фигура в строительстве, как же я не сообразил раньше? Все оказалось просто. Интерес Елены к моей особе? Квартира, зубные щетки, ленивая любовь, „Волга“, деньги, вчерашний визит и снова деньги. Стоп! – Денис сел. – Значит, вчера Качалин уже знал об этом письме. И посылают меня в командировку по указанию „cверху“.

Раздался звонок. Денис открыл дверь, увидел Качалина, хотел закрыть, тот придержал дверь ногой.

– Может, без рукоприкладства и без нервов? – Игорь отстранил Дениса и вошел. – Поговорим, как нормальные мужики. Даю слово: никакого давления на тебя, пиши, как бог на душу положит.

Он достал из кейса бутылку коньяку, принес из кухни стакан, выпил.

– Тебе не предлагаю – можешь неправильно понять. Сначала о нас с тобой. Деньги я тебе давал один на один, они – действительно доля от продажи машины и никакого отношения к сегодняшнему разговору не имеют. Если ты захочешь мне помочь, то денег я тебе не дам, так как товарищеские услуги не оплачиваю, как и за свои услуги взяток не беру.

Денис не понимал, что имеет дело с профессионалом, который тащит его на свой стадион и предлагает схватку, в которой Сергачев даже правил не знает.

Профессионал просчитывал позицию. В данный момент для этого симпатичного парня – к противнику всегда надо относиться доброжелательно – главным является уязвленное самолюбие. Имя. Денис Сергачев не продается! Не продается! Никому подобная глупость, даже подлость, в голову не приходит. Тебя просят о помощи. Хочешь – поможешь, не хочешь – никто даже в претензии не будет. «С этого и начнем», – подвел итог Игорь Качалин и повел бой.

– Вчера о письме, которое пришло в Спорткомитет, я, конечно, знал.

– Знал! – Денис обрадовался: – Признаешь? Полгода не заходил, вчера явился, деньги принес и говоришь: не покупаешь? – Он считал свою логику неумолимой, новичок никогда не понимает, что мастер подставляет себя лишь умышленно.

– А я слабый человек, Денис. – Качалин виновато улыбнулся: – Деньги я тебе должен давно – то одни расходы, то другие. Вчера узнал о письме, у меня в вашей фирме друзья имеются, как обухом по голове. Денис поедет, а я ему еще и деньги должен! Не покупаю я тебя, а задабриваю. – И столько в его голосе было наивной глуповатости, что Денис даже рассмеялся. – Денис, те деньги отношения к твоей командировке не имеют. Клянусь!

Качалину поклясться было просто, так как сам он абсолютно никакого значения словам не придавал. Когда убеждали его, то он и не слушал, – изображая сочувствие и понимание, занимался взвешиванием, на видимых только ему весах раскладывал доходы, убытки, риск, следил за стрелкой, она и указывала, какое решение принимать. Слова же существуют для отвлечения простаков от неумолимого движения стрелки: чем больше слов, тем больше хотят отвлечь внимание. Так относился к заверениям и клятвам сам Игорь Качалин. Сидевший же напротив симпатичный верзила в слова явно верил, и не надо скупиться. Нужны реки, море слов и искренности, необходимо убедить спортсмена, что он умнее, дальновиднее и, главное, великодушнее глуповатого соседа-дельца.

– Мы строители и к Спорткомитету никакого отношения не имеем. Вы заказчики, мы исполнители. – Качалин не изучал психологию, но знал: скажи десять раз подряд правду, человек десять раз согласится, потом можно вываливать любую ложь – пройдет в белоснежных одеждах, тени подозрения не вызовет. – Я специализируюсь на строительстве спортивных объектов. Ваше начальство вижу только в приемных комиссиях. Руководитель, что сегодня утром настоял, чтобы по письму выехал Денис Сергачев, мне сват или кум? Или я ему дачу построил? Да он меня в лицо не знает.

Качалин говорил правду, одну только правду, как на святом причастии. Денис верил, постепенно успокаивался, однако спросил:

– Но почему назвали Сергачева, который живет на одной площадке с Качалиным?

– А почему я занимаюсь спортивным строительством? Почему бы мне не строить бани? У меня жена спортсменка, а Денис Сергачев – ее друг детства. И так в жизни все, петелька-крючочек, так и тянется. Сказал кто-то, где-то, – началась ложь, и Качалин заговорил беспечнее, – мол, Сергачев – имя известное, человек он с большой буквы, работает в спортивной прессе. Начальник имя знал ранее, запомнил. Порох придумали давно, зачем заново изобретать? Сергачев так Сергачев, пусть едет, в прошлом спортсмен, ныне журналист, видел тысячи спортбаз, его на мякине не проведешь – приедет, расскажет.

– И что же я должен рассказывать? Что ты мне приготовил? – Денис полагал свой удар неотразимым.

– Съезди, взгляни объективно. – Качалин достал из кейса второй экземпляр своей шпаргалки. – Ты прочти, потом ругайся, если настроение не пропадет.

Сергачев развернул листки, начал читать, ничего не понял. Сплошь цифры, кубометры грунта, тонны и погонные метры. Трубы, листовое железо, кафель – все это направлялось в одно место, попадало совсем в иное.

– Да я в этом ни в зуб. – Денис хотел бумажки вернуть, но Качалин не взял.

– Ты возьми, может, пригодятся.

– Там, говорят, одна яма…

– Так и напиши, что одна яма. Я не прошу лгать и говорить: мол, начались отделочные работы. Так ведь на основании этого, – Качалин указал на листки, – там, кроме ямы, ничего иного и быть не может. Любой строитель поймет.

– Я не строитель, черт возьми! – вспылил Денис.

– А едешь ты, старина, на строительство. Ты все напиши: мол, строители своих обязательств не выполняют, сроки непозволительно затягивают, спортивная общественность негодует. Чего я тебя учу?

– Действительно. – Денис встал, прошелся по квартире, якобы машинально взял стакан, плеснул коньяку. Последние полчаса Денис только и думал, как все это проделать естественнее. Выпил, снова налил и снова выпил и не заметил цепкого взгляда и довольной ухмылки недалекого, запутавшегося в строительной неразберихе соседа.

– Все так, – приступил к заключительной фразе Качалин. – Везде сложно и противоречиво, только у строителей все просто и ясно. Яма, она и есть яма, значит, строители разгильдяи и жулики. Напиши, напиши, фактический материал используй, будет убедительнее. Если твои цифры моих по башке трахнут, нам наконец все необходимое дадут, я тебе дворцы спортивные построю и низко в ножки поклонюсь.

Качалин ушел вконец обиженный, даже оскорбленный, из ближайшего автомата позвонил домой:

– Готов. Ты к нему не заходи, а явится, холоднее будь, он нас черт знает в чем подозревает. Друг называется. – И, довольно хохотнув, сел в машину и укатил.

Денис хлебнул забытого Качалиным коньяка и начал старательно изучать, чего строители недополучили либо получили некондицию, не получили совсем, сколько рабочей силы по указанию сверху снято на другие объекты.

«Конечно, – рассуждал Денис, – соседушка наверняка преувеличивает, но в главном наверняка прав: творится несусветное безобразие – я их выведу на чистую воду». Новичок не понимал, что только этого профессионал и добивается. В результате доклада Сергачева спортивному начальству никакой статьи в газете не появится. Факты вопиющие, докладывает человек свой, и Сергачеву поверят, но опубликовать не разрешат. Фактического материала много, молодец журналист, все раскопал, ссориться же со спортивными организациями не резон, создавать компетентную комиссию хлопотно и время потеряем. Ссоры не нужны никому, всем необходим объект. Начнутся звонки, упреки, просьбы, и тогда все замкнется на Игоре Петровиче Качалине. Вызовут в главк, покажут состряпанную им же галиматью, он разведет руками: где они подобные глупости раскопали, одному черту ведомо, с объектом можно поторопиться, необходимо немного помочь… И пойдут лимиты и сверхлимиты, дефицит и премиальные. А куда что когда-то девалось и что было, а чего не было вообще, будет похоронено и забыто.

Сергачев вернулся из командировки, написал гневную обличительную статью. Главный пожал ему руку и понес материал наверх, там тоже похвалили и гневно нахмурились, и… дальше все пошло по-качалински.

Для Дениса последняя статья оказалась и последней каплей. Самообман кончился, бывший чемпион признал свое поражение. Он подвел итоги и был вынужден признать, что журналист он никудышный, на тренерскую работу у него пороха не хватает, что он лишь Денис Сергачев – бывший… а ныне холуй при Качалиных, которые живут и процветают на неизвестные доходы. Почему неизвестные? Неизвестно, где и каким образом ворует Качалин, а что он ворует, очень даже известно, только говорить об этом в «приличном» обществе не принято. Бывший чемпион встретился с бывшими друзьями и выяснил, что о своей несостоятельности он, словно обманутый муж, узнал последним, окружающие давно и сплетничать на эту тему перестали, надоело. Что делать и кто виноват? Ведь был Денис Сергачев, не наследство получил, не по блату давали, все сам! А если бы не встретил Елену? Он отлично понимал, что вновь занимается самообманом, но не желал признать, что это он сам создал Сергачева и уничтожил Сергачева тоже самостоятельно, что он один виноват и нечего копить ненависть на первую любовь, когда не воевал за нее, – она выросла вдали от него и перед ним безвинна.

День сегодняшний

– Простите.

Лева отстранил Качалина, подошел к столу, на котором стояла бутылка.

– Остались некоторые формальности, с поминками придется немного повременить.

«А, собственно, какое я имею право здесь распоряжаться? – спросил себя Лева. – Хозяин, почему ты не поставишь меня на место? Сергачев, ты же человек сильный и решительный, почему молчишь? У тебя было время попереживать – ты обнаружил труп, вызвал милицию, ждал нашего приезда. Что ты уставился в окно, словно прячешь лицо, боишься встретиться со мной взглядом? Или я не прав, и ты просто сосед? Думай, Гуров, думай. Не увлекайся первой же версией, держи в поле зрения всех, постарайся понять каждого».

– Какое горе? Кого помянуть? – Толик удивленно взглянул на Качалина.

– Елена умерла. – Качалин вынул из кухонного шкафа другую бутылку.

– Ладно!.. – Пошарив рукой, словно слепой, Толик нашел стул и опустился на него.

Толику не было еще и тридцати, что-то несерьезное в его лице очень точно соответствовало имени, и Гуров подумал: «И в пятьдесят его тоже будут называть Толиком. Реагировал он на известие своеобразно: ни горе, ни испуг не появились у него в глазах, они лишь мгновенно стали сосредоточенными. Такой вид мог бы иметь человек, потешавший слушателей анекдотом, если бы его неожиданно прервали вопросом».

– Ладно, умерла, брось болтать. – Но он явно сразу поверил и напряженно искал ответа на какой-то важный вопрос, затем опомнился, понял – надо вести себя соответственно ситуации: – Боже мой! Боже мой! Елена! Не верю! Сердце? Попала под машину?

Если при первой реакции Толика Гуров подумал: «Вот человек, который не имеет к убийству никакого отношения», то после столь дешевой мелодраматической эскапады усомнился в поспешном выводе. Толик мог разыграть одно состояние, затем прямо противоположное, делая все крайне неумело, но в первом случае казаться очень достоверным, а во втором – выглядеть фигляром.

– Да заткнись ты! – крикнула Вера, ударила кулачком по столу. – Рад небось до смерти!

Тяжело повернулся от окна Денис Сергачев, поднял голову и болезненно поморщился Качалин, вздрогнул Толик. Быстро обменялись взглядами, хотели взглянуть на Гурова, да так и не решились. Все молчали. Лева решил ждать: он начинал получать информацию. Молчание порой может нести в себе больше информации, чем получасовая беседа. Толик на оскорбление не ответил. Качалин, как хозяин дома, вмешиваться не стал. Сосед-спортсмен должен был бы дать Вере воды, однако сидел неподвижно. Главное же – почему каждый из них хотел, но не решался посмотреть на инспектора уголовного розыска? Напрашивающийся ответ не всегда ответ неверный, и Лева сделал простой вывод. Каждый из присутствующих подумал: «Что лично для меня означает смерть Елены Качалиной?» – и увидел в этом прискорбном факте определенную выгоду. А на воре, как известно, шапка горит, и он считает, что все это видят, а уж инспектор уголовного розыска – и подавно. И Гуров, используя ситуацию, с деланным безразличием оглядел присутствующих.

В первые годы своей работы в уголовном розыске он любил иногда прикинуться дурачком, и колпак с бубенчиками не раз выручал, ведь с дураком и разговаривают по-дурацки, а, разговаривая на этом языке, любому трудно следить за каждым словом и оставаться умным. Сейчас колпак не годился, внешность и возраст Гурова изменились, и учреждение он представлял слишком серьезное, не поверят, а вот простаком прикинуться можно: по мнению обывателя, в милиции люди недалекие, не сумевшие устроиться, защититься, найти свое, персональное место под солнцем. Лучше, если они не будут опасаться. А чего им бояться, если произошел несчастный случай?

Необходимо ответить на главный вопрос: присутствующие верят в несчастный случай? Или они знают, что Качалину убили, но молчат? «Рассуждаю неверно, – одернул себя Гуров. – Их четверо, они не могут все знать об убийстве, знает лишь один человек, кто-то может догадываться. Сергачев в несчастный случай не верит, в противном случае он вел бы себя совсем иначе. Сейчас он терпеливо ждет, когда я объявлю о заключении экспертов и начну допрашивать. Один знает, другой, возможно, догадывается, все ждут, но я об убийстве не заговорю. Вы заявили о несчастном случае, ведете себя неизвестно как, я тоже могу подождать».

Пауза становилась уже неприличной. Обвинение девушки прозвучало однозначно. Не отвечая на него, Толик вроде бы соглашался.

Избрав линию поведения, Гуров налил стакан воды, подал Вере, сел напротив и задушевно, излишне значительно спросил:

– Вера, почему вы считаете, что Анатолий?.. – Он взглянул на Толика вопросительно.

– Бабенко. Анатолий Семенович Бабенко. – Толик покраснел.

– Вера, почему вы считаете, – Гуров должен был начать фразу сначала, – что Анатолий Семенович может обрадоваться смерти Елены Сергеевны? – Лева был доволен собой. Фраза выстроена классически и адресована не столько выпившей, растерянной девочке, сколько мужчинам, которые обязаны активизироваться.

– Послушайте, товарищ… – произнес Качалин.

Гуров быстро повернулся к хозяину дома, взглянул заинтересованно, явно обрадовался вмешательству. Качалин смешался, махнул рукой и замолк.

Гуров посмотрел вопросительно на Сергачева: может, ты? Денис, исподволь наблюдавший за происходящим, вновь уставился в окно. Бабенко выбрал объектом своего внимания потолок и походил на верующего, который вопрошает: доколь прикажешь терпеть, о Господи?

– Ну? – Лева посмотрел на девушку.

– Чего привязались? Ну чего от меня надо? – возмутилась Вера.

– Я не привязывался, – солидно ответил Лева. – Вы сказали, что гражданин Бабенко якобы рад неожиданной смерти. Мне интересно знать, почему вы так считаете?

Вера со свойственной женщине последовательностью сказала:

– Ничего я не считаю, отвяжитесь!

Сергачев продолжал любоваться городским пейзажем, Бабенко ждал ответа от бога, Качалин сосредоточенно варил кофе. Гуров, естественно, мог бы и не «отвязываться», но пауза его устраивала, давала возможность подумать. Причин для обвинения Толика у Веры может быть несколько. Личная антипатия? Отпадает. Девушка в запальчивости так бы и сказала, обозвав парня подходящими словами, и момент для сведения счетов удобный. Личные отношения Толика и убитой, которые известны? Тоже не годится. Толик Бабенко, кто он в доме? «Качалиным интересуются ребята из УБХСС, – вспомнил Гуров. – Толик в этой связке, в какой-то торговой комбинации, и был близок с Еленой Качалиной, именно с ней, и в дом Толик вошел как свой человек и принят как свой. „Пойдем, помянем“, – сказал Качалин. Вера о деловых связях знает, считает смерть хозяйки для Толика выгодной, проговорилась, после его, Гурова, вопроса опомнилась».

– А почему вы со мной так разговариваете? – наконец спросил Гуров, чувствуя, как атмосфера разряжается.

На лице Сергачева появилась ирония. Толик Бабенко покровительственно улыбнулся, но сразу спохватился и принял вид скорбный, хозяин снял безукоризненного покроя пиджак и расслабил узел галстука.

– Девочка, нервы. – Качалин вышел из кухни, повесил пиджак; на дверь в гостиную, где лежала его мертвая жена, даже не взглянул и вернулся на кухню. – Раз власть спиртное не разрешает, может, чай или кофе? – Он повернулся к плите.

У Левы началась головная боль, она вспыхнула сразу, будто по голове ударили. Слишком много информации, рождается множество вопросов, и нет времени. Сейчас бы чаю, хоть тридцать минут побыть одному, все систематизировать, разложить по полочкам. В этой квартире все не так, все ведут себя неестественно и лживо.

Хозяин даже не взглянул на жену, не спросил, отчего она умерла. Его должно было прорвать вопросами. Он же, подпоясавшись фартуком, варит кофе. Возможно, Качалин жену давно не любит, даже терпеть не может, случается, но фактор неожиданности должен был сработать. Не сработал. Почему? Бабенко, судя по всему, не отличается ни выдержкой, ни высокой культурой: молча снес обвинение Веры, которое для невиновного звучало бы оскорблением. Вера права? Бабенко неожиданной смерти рад? Возможно, но не факт.

Неужели Сергачеву не надоело здесь сидеть? Обнаружил труп, вызвал милицию, позвонил хозяину, все приехали, твоя квартира рядом, иди домой. Ждешь? Чего ты ждешь? Ты ждешь, когда я заговорю об убийстве. Просто житейское любопытство или страх перед разоблачением? Будем, Сергачев, ждать вместе.

Вера – дежурная вахтерша, она убирала в квартире, дружила с погибшей. Возможно, возможно. Но тут есть что-то еще. Что делает женщина, даже потрясенная горем, получив информацию? Женщина несет информацию людям. У женщин это называется «делиться». Рассказать, как ужасно происшедшее и как несправедлива судьба, какая невосполнимая потеря для нее лично – никто так не любил и не ценил погибшего человека. Вариантов много, необходимы слушатели и зрители, место Веры – у входной двери, для данного момента лучше места не существует. Вера же сидит здесь, никому не нужная, лишняя… Стоп! Гуров почувствовал, что где-то близко, горячо!

Если бы не болела так голова, если бы он имел право на ошибку сейчас, когда истина рядом – протянуть руку и взять.

Полковник сказал: «Меня попросили». Что его попросили? Кто попросил? И Лева представил, как ребята, разматывая хозяйственные махинации, узнают о несчастном случае в квартире Качалина. Они бросаются к своему начальству: «Ложь! Никаких несчастных случаев! Убийство! – кричат они. – Ехать! Изобличить!»

Начальство сочувственно кивает: «Никуда вы не поедете, – и снимает телефонную трубку: – Константин Константинович, извините, что беспокою. Заявлено о несчастном случае с одной дамой, которая нас крайне интересует». Турилин, конечно, молчит, вопросов не задает, отвечает лаконично: «Мы постараемся». Старый розыскник отлично понимает: если о несчастном случае сообщают на таком уровне, значит, действительно «крайне интересует». Надо стараться, и стараться не столько врачу и эксперту – наука точна, науку не обманешь, на современном уровне криминалистики выдать убийство за несчастный случай практически невозможно, – сколько человеку из уголовного розыска. «Константин Константинович выбрал меня, – понял Гуров, – знал, предвидел: придется решать на месте в считанные минуты. Он выбрал меня».

Гуров провел ладонью по лицу и сказал:

– Игорь Петрович, у вас не найдется что-нибудь от головной боли?

Качалин ответить не успел – Толик Бабенко сунул руку в карман и положил перед Гуровым тройчатку. Гуров потянулся к лекарству, Вера смахнула его со стола, поставила перед Левой стакан, взяла бутылку коньяку.

– Мужчина! Покойников не видел? Выпей! – И налила до краев.

– Верочка! – пробормотал сконфуженно.

Сергачев вздохнул и отвернулся. Толик опустился на четвереньки, стал искать лекарство.

«Они девочки боятся, – понял Гуров. – Я зацепился за слово „лишняя“, отвлекся на Турилина и мотивы преступления. Вера здесь отнюдь не лишняя, мужчины ее боятся. Почему боятся?»

Гуров смотрел на Веру серьезно, ждал объяснений: простак-то он простак, однако представитель власти и не должен позволять девчонке вести себя, как ей вздумается. Она поняла его немое требование, легко поднялась из-за стола, вылила коньяк в раковину, сполоснула стакан, забрала у растерянного Толика таблетки, две положила на чистое блюдце и вместе со стаканом воды подала Гурову.

– Извините, пожалуйста, со мной случается, а сегодня, – она горько улыбнулась, – сами понимаете.

– Спасибо. – Гуров выпил лекарство, отметив, что на поступок Веры никто не обратил внимания.

«Девочка чувствует себя здесь как дома, – отметил Гуров, – а как мгновенно изменилась? Двигаться вдруг стала мягко, пластично, из речи исчез базарный тон и вульгаризмы. Она умеет себя вести прекрасно, значит, ранее был театр. К чему бы это? И почему мужчины тебя боятся? Не надо изображать умника и изобретать колесо, его изобрели. Мужчина боится женщины в подавляющем большинстве случаев по одной причине. Не хочет афишировать отношения. Добрее надо быть, Гуров, добрее, о людях думай проще и лучше».

– Я могу сходить в ванную? – Вера смущенно потупилась.

Лева кивнул и, выйдя из роли, мягко и ободряюще улыбнулся. Мужчины не заметили его оплошности, Вера же не только заметила, она на секунду застыла, вглядываясь в Леву широко открытыми, удивленными глазами, а когда пошла к двери, задержалась, быстро посмотрела через плечо. Гуров не сумел перехватить этот мгновенный сигнал, но, что какой-то сигнал был, не сомневался. Страх? Предупреждение?

– Не обращайте на девочку внимания. – Качалин разлил по чашкам густой черный кофе. – Жена избаловала… Елена… – он запнулся, но продолжал спокойно: – Любила ее вроде младшей сестры. Детей у нас не состоялось.

По тому, как Качалин запнулся, затем справился с собой, как продолжал говорить ровным тоном, подбирая слова, Гуров понял, что держать себя в руках он умеет.

– Я пойду к себе. – Сергачев не спрашивал, лишь доводил до сведения. – Моя дверь напротив, буду дома.

Проходя мимо Качалина, он тронул его плечо: мол, держись, старик, на Толика не взглянул, Гурова хотел просто обойти, как обходят столб.

«Вот и все, время, отпущенное мне на раздумье, кончилось, необходимо решать. Что Сергачев может кому-то позвонить либо что-то спрятать, исключено: он вызвал милицию, и времени у него было более чем достаточно. Если я его выпускаю, то здесь создается один климат, если задерживаю, то климат совершенно иной. Пауза или ускорение? Что мне сейчас выгоднее: умиротворение или взрыв?» Гуров ответа не нашел, стоял молча и растерянно.

Сергачев его обошел. Лева взял его под руку, почувствовал ее литую силу, они вместе вышли на лестничную площадку. «Верно поступаю, – ободрил себя Гуров, – их надо разделить, меня на всех не хватит, дергаюсь, разбрасываюсь».

Сергачев открыл дверь своей квартиры:

– Зайдете? – Впервые он смотрел, не отворачиваясь, прямо и открыто.

– Вы любили ее? – Лева готов был задать любой вопрос, кроме этого, но почему все же спросил – не знал.

Они стояли между двумя полуоткрытыми дверьми, как на перепутье, – место для задушевного разговора неподходящее.

– Елену убили? – Сергачев прислонился к дверному косяку, его широкие плечи повисли, тяжелые руки болтались безжизненно.

«Он не убивал», – понял Лева.

Денис же понял, что ответа ему не дождаться, и скептически заметил:

– Вы же понимаете, что ваше молчание красноречивее ответа.

– Я вас не учу методике спортивной подготовки.

Сергачев выпрямился, словно в его большом теле не было костей, оно, как жидкий металл, перетекло из одной формы в другую.

– Ты умный парень, а вопрос твой глуп. Любил ли я Елену? – Он посмотрел в квартиру Качалиных. – Решай свои проблемы, я подожду.

– Ты мне поможешь?

– Нет! – Сергачев перешагнул порог и мягко прикрыл за собой дверь.

«Попробую ему поверить», – решил Гуров и вернулся в кухню.

Здесь, казалось, его ждали. Видимо, Бабенко решил, что и ему пора перебираться со сцены за кулисы – увидев Гурова, он, обращаясь к Качалину, торопливо заговорил:

– Старик, чем я могу тебе помочь? Я похоронами никогда не занимался, может, съездить куда? Я на колесах, – Толик брякнул ключами от машины.

Лева будто набрался сил, мысли побежали привычно быстро. «Нет, голубчик, номер не пройдет. Если ты убийца, то приехал на разведку и сейчас проверяешь: разобралась милиция или нет. Если ты к убийству отношения не имеешь, то приехал по торговым делам и ни к чему тебе отсюда уходить, сиди».

– Надо спросить товарища. – Качалин подвинул Гурову чашку кофе. – Какие формальности, с чего следует начинать?

– Игорь Петрович, ваша жена жаловалась на сердце? – Гуров решил попробовать вывести хозяина из равновесия, заставить открыться.

– На сердце? – Качалин задумался. – Она умерла от инфаркта?

– Вы не ответили.

– Жаловалась? – Качалин взглянул на Толика, словно стоял у доски и ждал подсказки.

– Помню, однажды… – Толик закатил глаза, перевел дух, но Гуров перебил, добавив жесткости:

– Игорь Петрович, вам понятен вопрос?

– Женщины вообще жалуются, если хотите знать! – Качалин вспылил, но тут же взял себя в руки. – Конкретно на сердце, такого случая не помню. У Елены инфаркт?

Теперь самое трудное. Гуров почувствовал озноб.

– А вам не кажется, Игорь Петрович, что вы несколько поздно поинтересовались, отчего и при каких обстоятельствах умерла ваша супруга? – Лева сел так, чтобы ему были видны одновременно оба.

– Поздно? Поинтересовался? – Качалин почему-то начал расстегивать пуговицы на рубашке и тут же их судорожно застегивать.

– У вас такая привычка, переспрашивать? – Гуров сделал паузу. – Или вы переспрашиваете, когда не знаете, что ответить?

– Как не знаю? – Качалин оставил в покое пуговицы и стянул с себя галстук.

«Ну вот, теперь вас только двое, и вы не мельтешите у меня перед глазами. – Неожиданно Лева с симпатией посмотрел на обоих мужчин. – И правильно, быть доброжелательнее, убрать из своего тона эти скрежещущие нотки, ты не инквизитор. Возможно, ни один из них не виновен».

Качалин никак не мог подобрать отвалившуюся губу и сидел напротив, по-младенчески открыв рот. Кожа на его лице нервно дергалась, казалось, веснушки суетятся, не могут занять свои привычные места.

«Что и говорить, не красавец. – Лева вспомнил портрет убитой, ее голливудский надменный оскал, интригующий взгляд из-под набрякших век. – Хлебнул ты с ней горячего до слез! Соседа-супермена терпел, который не знает, любил или не любил. А может, она любовников коллекционировала, а в минуту откровенности обсуждала с тобой достоинства и недостатки? Ну, расскажи правду».

Пожелания Гурова хозяин выполнить не успел. В кухню вернулась Вера, причесанная и похорошевшая, остановилась в дверях, требуя мужского внимания. Качалину и Толику было не до нее, Лева сухо сказал:

– Извините, Вера, пройдите пока в соседнюю комнату, я вас позову.

– Я, между прочим, на работе. – Голос ее вновь стал вульгарным.

Гуров мог ответить: на работе, между прочим, не пьют, но лишь пожал плечами.

– Можете спуститься, только из дома не уходить.

– Милиция… – процедила Вера и ушла, но не на вахту, а в соседнюю комнату.

Гуров вышел за Верой в прихожую и, хотя никаких оснований для веселья не было, подмигнул своему изображению в зеркальной стене.

Когда Лева не видел Дениса Сергачева и не был под влиянием его обаяния, то вера в его полную невиновность вызывала протест. «Допустим, допустим, Сергачев здесь ни при чем, – рассуждал Гуров. – Надо переключиться. Если вот так, в считанные минуты, возможно обнаружить мотив убийства, то это ревность, и сосредоточиться следует на Качалине. И, вообще, чему тебя в розыскном детстве учили, Гуров? Тебя, дипломированного неумеху, учили: если убита женщина и у нее есть муж, приглядись к нему внимательно. Ревность? Или человек ошалел от эгоизма красивой женщины, тысячи раз сдерживался, один раз не выдержал…»

Вернувшись на кухню, Лева прямо с порога спросил:

– Придумали ответ? Или спросите: какой ответ?

День минувший Игорь Петрович Качалин

Игорь Качалин рос мальчиком уникальным, но человечество таких, к сожалению, уже видело. Игорек баловал родителей и воспитательниц детского сада. Утром мальчик вставал, вечером ложился спать без скандалов, чистил зубы и умывался, отличался отменным аппетитом, в садик бежал с охотой, возвращался радостный. Игорек совершенно спокойно проходил мимо валявшейся на земле пустой консервной банки, не воровал сгущенку, был равнодушен к вызывающе торчащим девчоночьим косичкам.

Школьный ранец Игорь взял без нетерпеливой дрожи и без отвращения, деловито обернул букварь, переднюю парту не захватил и на задней не спрятался. Школьные преподаватели придумали слово «хорошист». Наверное, его придумали специально для Игоря Качалина, и, хотя он школу давно закончил, слово прижилось и распространилось. Игорь, когда его обзывали хорошистом, не вздрагивал, ему было все равно: как сел в среднем ряду на среднюю парту, так и поднялся из-за нее через десять лет. Подрос, естественно, в апреле его веснушки расцветали, а в октябре увядали, он менял учебники, подписывал у родителей дневники. Он не коллекционировал марки, не играл в чеканку, не собирал диски, не мечтал о джинсах, не курил на переменах, даже не убегал с физкультуры. Однако десятилетнее пребывание в школе не прошло для Игоря совершенно бесследно. Одну способность, если хотите талант, учителям и одноклассникам в нем удалось выявить и развить до совершенства. Игорь Качалин был общественным деятелем. Староста, профорг, председатель комиссии. Игорю было все равно, он справлялся с любым заданием, куда бы его ни выдвинули, что бы ни поручили. Способность Игоря руководить и организовывать выявилась чуть ли не в первом классе, к десятому году расцвела, в институте созрела, позже начала приносить плоды.

Свою первую победу Игорь одержал, кажется, при сборе металлолома. Нужно было выбрать ответственного за проведение мероприятия. Саша торопился на занятия по музыке, Ниночка – белоручка, Петя – двоечник, у Васи только что отняли рогатку. Игоря из-за отсутствия недостатков и увлечений, можно сказать, вычислили, выдвинули и моментально проголосовали. Одноклассники взглянули на него сочувственно и несколько виновато, а признанный силач и вожак, похлопав по плечу, солидно произнес:

– Давай, Качала, действуй. Если что, ты мне скажи, я несознательным объясню…

Ребята оказались современные, несознательных мало, последним «разъяснили», план Игорь выполнил, отчет написал, место занял. С тех пор вопрос об ответственности за проведение мероприятия не дискутировался. Когда возникала надобность, все привычно смотрели на Качалина, который хмурился или скорбно вздыхал и соглашался.

Итак, Игорь Качалин, пробыв в школе установленный срок хорошистом и общественником, получил приличный аттестат и великолепные характеристики. Институт выбирался не по призванию, за отсутствием такового, а по принципу наибольшего благорасположения. Рекомендатели и пособники поступления были людьми абсолютно искренними и честными: они свято верили, что у Игоря Качалина нет недостатков, значит, он человек хороший и достоин помощи.

После первого курса Игорь выяснил, что ему предстоит стать строителем, и отнесся к известию доброжелательно: нормальная профессия, ничем не хуже многих. Лекции он посещал и конспекты вел, двинулся вперед по общественной линии успешно, в первое студенческое лето стал одним из руководителей стройотряда. Уже через две недели Игорь понял, что со стройотрядом он погорячился: приходилось весь день вкалывать с ребятами на равных, руководить в свободное время оказалось накладно.

Игорь завял, самоустранился и вернулся в институт притихшим. Общественная и руководящая деятельность в школе не прошла для Качалина даром, он становился незаурядным психологом, или, как он сам выражался, человековедом. Одни делили окружающих на девушек и парней, другие – на успевающих и отстающих, москвичей и иногородних, умных и не совсем, на тех, которые удачно выбрали родителей, просто обеспеченных и студентов обыкновенных. Двадцатилетние рубят крупно, сортируют грубо. Игорь от однокурсников отличался тем, что не делил товарищей на блоки и подотряды, старался понять каждого в отдельности, персонально. Он знал: выделяться особенно не следует, но и смешиваться с общей массой нельзя, тем более что и массы-то никакой, по мнению Качалина, не существует, а есть принудительное сообщество индивидуумов. И в данном обществе следует занять свое место, не выпячиваться, на самолюбие никому не наступать, но чтобы всем было известно: это не второкурсник, не отличник, не чемпион, это идет Игорь Качалин.

Выбирая свой стиль в борьбе с преподавателями, Игорь отталкивался от укоренившихся привычек их поколения. Начинать следовало с внешности, так как «встречают по платью». В основном преподаватели заканчивали институты в послевоенное время. Значит, ни усов, ни бороды, длинные волосы не годятся, стричься следует усредненно – «под польку». В то время модные ребята носили импортные, кто какой сумел достать, костюмы и белые рубашки с галстуком. Игорь определил для себя скромный, всегда хорошо выглаженный костюм и клетчатую рубашку, типа «ковбойка», без галстука. На ногах никакого каучука, неразумные доставали по сорок, даже по пятьдесят рублей пара, Качалин носил туфли самые обыкновенные, чтобы глаза не зацепили.

В общем, увидев входящего на экзамен Игоря Качалина, большинство преподавателей охватывал острый приступ ностальгии. Разговаривая с профессорами между лекциями и отвечая на экзаменах, Качалин придерживался тона спокойного и уважительного, но без подобострастия, что тоже старшему поколению импонировало. К концу третьего курса к Игорю Качалину на кафедре, хотя он знаниями далеко не блистал, относились уважительно, выделяя среди пестрого и шумного студенческого братства.

Близких друзей, как и врагов, у Игоря в институте не было, почти со всеми он поддерживал ровные дружеские отношения, приятельствовал в основном со старшекурсниками. Не из престижных соображений, в те годы выражение это и не бытовало, а только складывалось. Игорь всегда был взрослее своих ровесников, они даже стеснялись его выдержанной рассудочности, пунктуальности, умения никуда никогда не опаздывать. Он слыл человеком слова, которое давал неохотно, зато обещания свои выполнял неукоснительно, требовал этого и от других, что делало дружбу с ним обременительной. Студенчество – пора бесконечных романов и скорых свадеб. А если ни то ни другое, так бесконечные разговоры «об этом». И здесь Игорь стоял особняком, ночью по Воробьевкам не бегал, а спал, в откровения не пускался, чужие признания выслушивал терпеливо, второй раз к нему за советом по наболевшему вопросу не обращались.

А некоторым девчонкам Игорь очень даже нравился. Не выделяясь внешностью, умом, бойкостью речи, вот уж чего было вокруг в достатке, он обладал спокойствием, большим запасом прочности. Он мало говорил и с удовольствием слушал, девушки любят слушателей, не пил, не курил. Конечно, положительного получалось многовато, так и с тоски подохнуть можно, зато девушка уверена – и до дома проводит, и руки в первый вечер распускать не начнет. Игорь не нравился девушкам другим, их взаимоотношения с ним начинались и заканчивались в стенах института. К пятому курсу, когда даже признанным красавицам грозило распределение и следовало выходить замуж, Игорь получил очень лестное предложение, но отклонил его вежливо и решительно.

Игорь Качалин вырос в средненеблагополучной семье. Отец, инженер с обыкновенной зарплатой, выпивал умеренно, к жене относился равнодушно. Она, мать, единственного сына любила, стирала, готовила, иногда болела, тянула рубли от получки до аванса, скука в доме жила серая и непроглядная. Женились родители девятнадцатилетними: когда Игорю исполнилось двадцать, годами были молодые, а жили с душами не расцветшими, уже увядшими. Глядя на них, он решил твердо, что женится только взрослым, обязательно на девушке моложе себя лет на десять. И еще он понял: надо иметь деньги, только они могут дать человеку свободу, независимость, возможность жить, а не существовать рядом с телевизором. Сколько надо иметь денег, Игорь тогда не знал, понятие «много» начиналось с тысячи, позже он свою точку зрения изменил.

К девушкам Игорь был отнюдь не равнодушен, только не собирался жениться: не хотел неприятностей и сплетен в институте. Уже на втором курсе он позволил себя полюбить тридцатилетней матери-одиночке, которая внешностью не блистала, зато имела отдельную квартиру, полный холодильник, и то и другое в те времена было роскошью. Екатерина, так звали влюбленную, искала мужа, она сразу поняла, что Игорь для данной роли не подходит, они заключили взаимовыгодный союз. Итак, Катя искала мужа. Первая попытка принесла дочку, квартиру, холодильник, возможность работать в торговле, где бывший муж занимал положение. Игорь, прежде чем позвонить в дверь, звонил по телефону, вопросов не задавал, разрешал себя любить, сам учился любви прилежно, был внимателен и удобен. Он приходил два раза в неделю, иногда оставался ночевать, случались у него встречи и на стороне, но всегда носили исключительно плотский характер, нутра не задевали.

Так складывались, точнее, так Игорь решал свои взаимоотношения с женщинами. Он вырастал в мужчину тщеславного, хотелось черемухи, закатов и опасности. Один раз он рискнул, и кончилась для него эта попытка скверно.

Попав после окончания института в один из многочисленных СМУ, он работал старательно, вел себя с начальством и подчиненными ровно, людям, как всегда, нравился. Отмечали День Победы – праздник, не только всеми искренне чтимый, но и весенне-хмельной. Начальник, с которым Игорь до этого был «здрасте» и «до свидания», неожиданно – позже выяснилось, что закономерно, – перебрал, и Качалина, как самого трезвого, попросили отвезти его домой. Игорь внес начальство в квартиру, уложил, раздел, собрался уходить, когда его остановили.

– Молодой человек, минуточку, – сказала хозяйка, улыбаясь. – Праздник, мы люди русские.

Игорь, занятый транспортировкой высокопоставленного груза – не кантуй! не расплескай! – только сейчас заметил, что в квартире гости, а хозяйка молода и красива.

– Анна Васильевна. – Она была никак не старше Игоря, возможно, моложе. – Можно просто Анна, так меня зовут друзья. Терпеть не могу имя Аня, так меня обзывает он. – Игорь понял, кого имеют в виду. – А вы – Качалин, который не пьет, не курит, не ругается матом? Верно?

– Верно, – признался Игорь, своего голоса не услышал, вспыхнул всеми веснушками.

Первое, что его ошеломило, был запах – Анна источала утонченный аромат загадочности и неприступности. Со временем Игорь поймет, что это и запах богатства, настоящих денег. Платье на Анне, черное и бархатное, начиналось на груди, оставляло спину открытой, облегало узкую талию, струилось по бедрам и длинным ногам. Обнаженные плечи и руки были округлы и горячи, волосы волшебны, глаза загадочны, рот насмешлив. Качалин впервые встретился с женщиной, не сокурсницей, преподавательницей, продавщицей или секретаршей, а с женщиной, чьей профессией было брать, очаровывать и снова брать, покорять и властвовать.

Игорь еще не перешагнул порога гостиной, не осознал происходящего, а Анна уже знала: парнишка готов, он из породы ее рабов. Она сразу потеряла к нему всякий интерес, но, очаровательно улыбаясь, представила гостям:

– Молодой специалист, каких теперь не делают. Моему выдали по большому блату, прошу любить и жаловать.

Так он попал в столичный полусвет и впервые влюбился.

Игорь промучился рядом с Анной около года и, оставив в капкане свое мужское самолюбие и жалкие сбережения, вернулся в тихую квартиру с холодильником зализывать раны. Он твердо усвоил: женщины типа Анны не для него. Игорь не знал, что Анна, милостиво разрешавшая ему после ухода гостей, под утро, убрать квартиру и перемыть посуду, посылавшая его среди ночи за шампанским, однажды сказала мужу:

– Милый, я твоих дел не знаю и знать не хочу, но ты Игорька не проворонь. Он терпелив и умеет молчать. Насколько я понимаю, тебе такой человек нужен.

Милый человек, научившийся воровать давно, отнесся к словам жены внимательно. Через месяц, когда представилась возможность, он провернул через участок Качалина комбинацию с дефицитными материалами. Игорь списал их молча, бровью не повел, начальник даже подумал, что парень ничего не понял. Однако, когда начальник попытался комбинацию повторить, Качалин документы отложил, будто бы их не существовало, разговора не начинал, терпеливо ждал.

– Сколько ты хочешь? – спросил начальник напрямик.

– Если с материальной ответственностью – восемьдесять процентов. – Игорь к решающему разговору подготовился давно, ответил спокойно и решительно.

– Встань на учет в районный психушник, – ответил начальник.

Игорь равнодушно пожал плечами, накладные оставил на столе, вышел тихо, дверь за собой прикрыл плотно. Он давно разобрался в махинациях начальника, часть из них шла мимо уровня Качалина, верхами. Игорь начальника за эти дела презирал, первая же серьезная проверка обеспечивала тому тюрьму. Не рискуя, начальник мог брать только снизу. Игорь пригляделся к окружающим и понял, что опереться начальнику не на кого, на нужных должностях работала публика неподходящая. «Подождем», – решил он и дождался.

– Не одумался? Что врачи говорят, надежда есть? – спросил начальник через месяц.

– Могу по собственному желанию уволиться, – ответил Игорь. – Я вам за участие к моей судьбе благодарен и желаю только добра.

– Тебе половина и мне половина.

– Освободите от материальной ответственности и берите восемьдесят процентов…

– Ты не маленький, понимаешь, твоя должность предусматривает, – предупредил начальник.

– Раз предусматривает, то мне и восемьдесят копеек с рубля. – Игорю торговаться надоело, начальник ему нравился все меньше и меньше.

«С таким мышлением он человек на свободе временный, – решил Качалин. – Как он до сегодняшнего дня уцелел, непонятно, а еще молодую красавицу жену содержит. Надо срочно уходить…»

Игорь тихо и мирно перешел на такую же должность в соседнее управление. Так Игорь Качалин, еще не украв ни рубля, сознательно определил свой дальнейший путь: жизнь без денег он не представлял и, хотя в руках никогда больше двухсот рублей не держал, решил твердо, что деньги у него будут и зарплата здесь ни при чем.

Спустя два месяца бывшего начальника арестовали, имущество описали, Анна исчезла. Качалина пригласили в отдел кадров, где очень вежливый человек в штатском долго с ним беседовал о жизни, о его бывшем начальстве, о причинах, побудивших молодого специалиста сменить место работы. Как уже известно, Игорь обладал терпением незаурядным, и он открыл рот лишь потому, что считал: пора.

– Никаких сомнительных предложений я на своей прежней работе не получал. О покойниках говорят либо хорошо, либо никак.

– Кто умер? – поинтересовался вежливый в штатском.

– Человек, которого арестовали, для нашего дела покойник, – отрезал Качалин. – Уволился я по соображениям сугубо интимного характера, которые следствие интересовать не могут. Человек я холостой, у меня случаются неожиданные осложнения.

Заявление его было настолько откровенным, что прозвучало убедительно. Твердая позиция Качалина вызвала у всех уважение. Начальству лившейся грязи хватало – только успевай оправдываться, – и наверху Качалина отметили: молодой человек, а печется о чести мундира, не то что некоторые. Жулики, которых заброшенный ОБХСС невод миновал, тоже посмотрели в сторону Качалина с благодарностью и запомнили его.

Игорь же продолжал честно трудиться на ниве строительства, однако был разочарован. Он чувствовал: деньги рядом, мелкие даже видел и мог взять, но выжидал – верил, его час придет. Закладывалось новое, огромное строительство, Качалину предложили должность. Он согласился и не знал, что получил предложение от человека, который был когда-то близок с бывшим начальником Игоря и кое-что о нем слышал. Два года Качалин молча наблюдал, как мимо него в чужие карманы плывут деньги, сам иногда получал тощие конверты, но, так как ничем не рисковал, скупость подачек считал делом естественным. Дельцы платили за молчание, к столу не приглашали, свободных тарелок и ложек не было, и Игорь снова терпеливо ждал.

Он собирался отметить тридцатилетие, когда в случайной компании встретил Елену Качалину. Знакомство началось с шуток: мол, встретились однофамильцы, хлопот никаких, можно и не регистрироваться. Елена ему очень понравилась, но она явно принадлежала к категории женщин, которые ему противопоказаны. Хотя и прошло почти шесть лет, он свой «роман» с Анной не забыл. Игорь поцеловал молодой женщине руку, добродушно улыбнулся шуткам и убрался на другой конец стола.

Хозяин дома подсел к Игорю, чокнулся и сказал:

– Я на Елену всегда смотрю со спокойным восхищением. Есть вещи, которые мне не принадлежат, но я приучил себя смотреть на них без зависти. Женщины класса Елены, они существуют, радуют глаз, но ведь звезды тоже существуют, и мы спим спокойно, надо относиться к ним философски.

От возмущения Игорь выпил рюмку до дна:

– Длинноногая, большеротая, крашеная блондинка, нашел себе звезду, хорош! – Он фыркнул.

– Разуй глаза, деревня. – Хозяин похлопал Игоря по плечу покровительственно. – Елена недавно рассталась со вторым мужем, сейчас на свободной охоте. Она интересовалась тобой, берегись. – Он рассмеялся. – Хотя зачем Елене твой скальп? Если тебя продать со всеми потрохами, ей не хватит на неделю.

Игорь никому не позволял разговаривать с собой в подобном тоне. Хозяин, наверно, перебрал или на него действовало присутствие знаменитой гостьи.

– Ты пьян! – Качалин взял его за лацкан пиджака. – Завтра ты у меня проглотишь все эти слова, каждое отдельно.

– Конечно, он пьян, – подошедшая незаметно Елена взяла Игоря за руку: – Идемте танцевать.

Он так разозлился на приятеля, что поднялся и пошел танцевать с радостью, хотя и не любил, а уж с партнершами одного с ним роста – так и терпеть не мог. Елена была на высоких каблуках и оказалась даже чуть выше Игоря. Что он выглядит комично, сообразил поздно, на них уже смотрели. Елена рассмеялась, голос у нее был низкий, с еле заметной хрипотцой, села, протянула бокал:

– Воды, пожалуйста.

Она усадила Игоря рядом. Почти касаясь его щеки губами, зашептала:

– Наполеон, Лермонтов, Чаплин тоже были не гренадерского роста, но не страдали комплексом неполноценности.

– Я страдаю.

– Этот, – Елена кинула быстрый взгляд на хозяина, – наговорил вам обо мне гадостей. Пора привыкнуть: люди от природы добры, а я девушка одинокая и беззащитная.

– Мы говорили не о вас. – Игорь чуть отстранился.

– Не хамите. – Елена вновь рассмеялась. – Сказать женщине, что говорили не о ней! Где вы воспитывались, молодой человек?

«Уходи, быстро уходи, – повторял себе Игорь, стараясь хотя бы отодвинуться, не чувствовать жаркого дыхания Елены. Он втянул голову в плечи и прикрыл глаза. – Беги, дурак! Ты все забыл? Она сделает тебе больно и будет долго мучить».

Елена провела бархатной, ароматной ладонью по его щеке:

– Я слышала, вы знакомы с Анной? Откройте глаза.

Игорь послушно открыл глаза, попытался нацепить улыбку, но она соскальзывала.

– С какой Анной? – Он облизнул пересохшие губы.

– Аннушка… – Елена назвала фамилию и деликатно отвернулась. – Плебейка, конечно, но существо довольно милое.

– Такая, как вы.

– Вы меня все время оскорбляете. – Елена налила в чью-то рюмку коньяку, протянула Игорю. – Запомните, женщину нельзя сравнивать с другой женщиной, даже с кинозвездой. «Вы похожи на Дину Дурбин!» Сказав такую пошлость, мужчина считает, что сделал комплимент. Женщина – индивидуальность, похожа лишь на себя. Что же касается Анюты, то обещаю: вы с ней еще посчитаетесь.

Игорь выпил, согласно кивнул. Окружающие наблюдали за ними, прислушивались, притихли. Качалину почему-то было на это наплевать.

– Что вы сказали обо мне? – Елена указала взглядом на хозяина дома.

– Что? – Игорь, насупившись, вспоминал: – Длинноногая, большеротая, крашеная блондинка.

– Неплохо. – Она разглядывада Игоря с любопытством. – Я натуральная блондинка. Хотите убедиться?

– Как убедиться? – промямлил Игорь, вспыхнул румянцем. Кровь прилила так сильно, что, казалось, пропитала кожу, она набрякла, щеки по-бульдожьи обвисли.

– Скука… – Елена встала. – Проводите меня.

Она прошла сквозь бросившихся ее удерживать гостей, небрежно раздавая улыбки и реплики-удары, так герой американского вестерна выходит из салуна, расшвыривая картонных врагов. Игорь покорно следовал за победительницей, словно освобожденный или, наоборот, захваченный в плен, и ему казалось, что он слышит позади шипение.

В «Жигулях» Елена рассмеялась, голос у нее был низким, с трещинкой, поцеловала Игоря в щеку:

– Ты прелесть, – и включила зажигание.

Почему он «прелесть», Игорь не знал и узнать не хотел, он получил поцелуй, «ты» он ощутил как дружеское рукопожатие.

С этого момента Игорь плохо ориентировался в пространстве и времени. Расхожее выражение «как во сне» точно соответствовало его ощущениям; движения у него стали замедленные и вязкие, он не мог понять, какое количество комнат в квартире, и, переходя из гостиной на кухню, заблудился. Елена сразу пошла в ванную, он слышал шум воды, но, по очереди открывая все двери, влез к ней. Она стояла под мелкими струйками, массируя ладонями тугое, сильное тело.

– Раздевайся, я сейчас освобожусь. – Елена посмотрела на него, как смотрит женщина, прихорашиваясь перед зеркалом в фойе театра.

«Не может быть! – так Игорь подумал и отнюдь не собирался говорить вслух. – Так не бывает!»

– Крепче держи веснушки – рассыплешь. – Елена рассмеялась.

Он безвольно прислонился к дверному косяку, впервые в жизни почувствовал себя ничтожеством и не уверенным в себе мужчиной.

Ночью Игорь не спал, слушал ровное дыхание Елены, лежал на спине, глядя в идеально чистый, напоминающий больницу потолок. Несколько раз вставал, долго стоял в ванной, разглядывая себя в зеркале, зачем-то оттягивал пальцем нижнюю губу и скалил зубы; замерзнув, возвращался под теплое одеяло, согревался. Сна будто и не существовало. Под утро, когда закрывавшие окна шторы стали наливаться светом, а потолок заголубел, он решил тихо уйти. Лежа неподвижно, он мысленно совершал побег. Одежда, кажется, в комнате направо – он на цыпочках прошел по мягкому паласу, бесшумно оделся, открыл, стараясь не звякнуть, дверной замок и выскользнул на улицу… Свежий ветерок привел Игоря в чувство, он плотнее натянул одеяло.

Все проходит, ночь, налитая до краев блаженством и стыдом, тоже прошла.

Игорь уже знал, как женщины просыпаются и как они в этот момент выглядят. Возможно, мужчины смотрятся еще хуже, но ведь мужчин даже в плохих стихах никто не называет небесными созданиями. Елена не натягивала одеяло на голову, не разглаживала на лице кожу, хлопая потекшими ресницами. Она сразу села, потянулась до хруста – на лице не было и тени сна.

– Тебе к какому часу? – И, не слушая ответа, побежала в ванную.

Через десять минут – заряженный энергией хозяйки Игорь умылся и оделся мгновенно – он уже завтракал, пряча глаза и поддерживая разговор односложными междометиями. Елене, видимо, вести монолог надоело, она взяла Игоря за подбородок, посмотрела в глаза:

– Человек одинок и достаточно беззащитен. Со мной ты можешь не психовать по пустякам, не надувать щеки, изображая Голиафа…

– Уж какой я Голиаф…

– Не перебивай старших. По паспорту я старше тебя на два года, а по жизненному опыту – на двести тысяч километров.

– Почему не тонн? – Игорю вдруг стало легко и беспечно.

– Скрещивают пространство и время, а не лунный свет и килограммы. Ничего ты еще не знаешь, – сказала Елена ласково.

Игорь услышал: «Я тебя научу всему» – и ответил:

– Спасибо, я буду стараться.

Елена помедлила лишь мгновение, поняла и парировала:

– Пока не за что.

Уходя, Игорь поцеловал ее в щеку, наклонившись, боднул в плечо, установил ритуал утреннего прощания, которому будет следовать всегда.

Качалин неоднократно и безуспешно пытался вспомнить, как провел этот день. Елена приходить не приглашала, он не позвонил, не знал, дома ли она. Заскочив к себе, сунул в портфель электробритву и зубную щетку и отправился чуть ли не через весь город пешком. Шел он долго, по дороге несколько раз выпил и явился к Елене около семи. На работе он в тот день либо не был, либо заглянул совсем ненадолго. Он не знал, как его примут, пустят ли вообще; ожидал чего угодно, только не шумной и изрядно выпившей компании, среди которой он сразу затерялся. Он даже не понял: заметила ли Елена его появление. Игорь спиртное в то время не любил, ему было стыдно трусливой выпивки по дороге, однако он не остановился, а, притулившись в самом темном углу, напился по-настоящему. Зато ночью он спал, точнее, пребывал в мире потустороннем.

Утром Елена кормила его завтраком, беззлобно подшучивала над тихим алкоголиком, ловко прячущимся за легендой трезвости. Прощаясь, она сказала:

– В дороге не пей: дома всего в достатке, хоть купайся.

Так Игорь Качалин получил бессрочный пропуск в рай.

Прошло несколько дней. Елена вела себя так, словно они женаты, причем уже давно, своим многочисленным приятельницам и знакомым мужчинам представляла Качалина просто:

– Знакомьтесь, Игорь.

Никто ничего не спрашивал. С Игорем в первый же вечер все держались как со старым знакомым, женщины называли Игорьком, смотрели кокетливо.

Он слова любви не говорил, о браке тоже не заикался. Елена рассмеется, скажет: пошутили – и хватит.

Елена где-то работала тренером, однажды она уехала в воскресенье на соревнования, Игоря с собой не пригласила, и он впервые остался в квартире один. Он методично и внимательно осмотрел трехкомнатную квартиру. Оценивая обстановку, решил, что она стоит тысяч двенадцать, преуменьшив стоимость почти вдвое. Содержимое холодильника и кухонных шкафов добило его окончательно. Заглядывать в платяной шкаф и оценивать гардероб хозяйки ему не хотелось: он с детства был равнодушен к музеям и выставочным залам.

Он налил себе чаю, уселся на кухне, схватился за голову в прямом и переносном смысле. «Если даже обновок не покупать, только поддерживать уровень, нужно рублей шестьсот в месяц», – решил он. Игорь ошибся вдвое: Елена давно уже не укладывалась в тысячу. Он с ужасом вспомнил, как на второй день достал из кармана восемьдесят рублей и с деланной небрежностью сказал:

– Возьми на пропитание.

– Брось на трюмо, – ответила Елена, даже не взглянув.

Тогда Игоря это покоробило, сейчас, обдумывая ситуацию, он понял: восемьдесят рублей здесь можно только бросить, ничего купить в эту квартиру на них нельзя. На какие же деньги все это существует? И как он, Качалин, собирается жить дальше?

Странное дело, мысли у Игоря были цвета чернильного, а настроение светлое: он попивал чаек без сахара, уверенный, что добровольно он отсюда не уйдет, выгонять его пока не собираются, все образуется, деньги будут. Что у него деньги будут, Игорь не сомневался с детства – на чем зиждилась уверенность, неизвестно, однако он никогда в своей удаче не сомневался. Он дошел до края, ждать больше нельзя, настало время действовать.

Лишь один из сотрудников Качалина немного о нем знал, все остальные и сверху и снизу считали его человеком безупречной честности и держались с ним подчеркнуто уважительно. С работягами и начальством не пьет, даже бросовый облицовочный материал ни разу домой не прихватил. Никто не знал, что Игорь Качалин давно решил: «Если спать, то с королевой, если красть, то миллион». Последнее, конечно, гипербола, но рисковать из-за мелочи не собирался.

Игорь думал, подгонял себя, но не торопился. А жизнь с Еленой шла своим чередом. Она установила такой порядок: все, что следовало Качалину утром надеть, вычищенное и отглаженное ждало его в спальне. Почти каждый день он обнаруживал обновку: то рубашка, то носки, ботинки или галстук, носовые платки и запонки, одеколон и бритва. Старые вещи бесследно исчезали, гардероб постепенно заменился полностью. Так же изменился и Игорь Качалин: он познакомился с парикмахером и официантами, с людьми, которые могут достать и рады услужить. Он ни от чего не отказывался, но в записной книжке памяти делал соответствующие пометки, уверенный: рано или поздно счет представят. Несколько раз он пытался поговорить с Еленой, а однажды, когда увидел новый костюм, даже вспылил.

– Живем и живем. – Она чмокнула его в лоб. – Я кое-что продала, не бери в голову, образуется. Вечером не задерживайся, у нас гости.

О последних можно было и не предупреждать – гости не переводились, они менялись, как караульные. Позже Игорь заметил: разводящим сменного караула является Елена, порой неуловимым движением, взглядом она отдавала команду, кому оставаться, кому уходить. С пустыми руками никто не приходил, даже женщины. Цветы или брелок для ключей, оригинальная бутылка, ящик боржоми, необъятных размеров дыня, продукты из «Березки». Много или мало, несли все, будто впрок. Игорь понял: приносят больше, чем съедают и выпивают, мало того, почти все держатся с Еленой, как должники. Каждый был ей чем-то обязан – либо нужным знакомством, либо прямой услугой. Елена принимала подношения и благодарности с легкой улыбкой, даже чуть рассеянно, но память у нее была уникальная. Она помнила буквально все. И чужие долги, и свои, и даже долги Игоря. В сложном движении планет и их спутников Игорь не мог определить своего места на орбите. Мысль о любви мелькнула и пропала – мужчин в доме бывало больше чем достаточно, – однако зачем-то он ей нужен, просто так даже воробьи не чирикают, а уж Елена тем более. «Нужны деньги, остальное подождет», – решил он в конце концов.

Когда Елена попросила не задерживаться и без видимой нужды упомянула о гостях, он насторожился. И костюм сегодня новый… Может, у нее покровитель оттуда? Он взглянул на потолок.

Гостю оказалось лет пятьдесят с небольшим; приехал он с двумя девочками, которые за весь вечер не сказали с Игорем и двух слов, пили, курили и щебетали о своем, стороннему уху не понятном. Гость ничем не отличался бы от ежедневных посетителей, если бы не стиль всего вечера и не поведение Елены. Никто больше не приходил, телефон звонил редко. Елена отвечала коротко, держалась с гостем радушно, но чуть деланно. Он же был сама любезность, ухаживая за женщинами, пытался вовлечь Игоря в разговор, пил и совсем не пьянел. Игорь, как обычно, выпил лишь рюмку, затем часто чокался.

– Не надо казаться лучше, чем есть на самом деле, – сказал Стасик. Так смешно и неподходяще называли гостя приехавшие с ним девушки и Елена.

Игорь, услышав это имя, вспомнил матерого, походившего на волка кобеля с рыжим отливом, живущего в подъезде. Когда жильцы пятились от лифта, занятого грозно рычащим зверем, хозяйка прижимала его тяжелую лобастую голову к себе и говорила:

– Входите, входите, Бобик добрый.

Люди верили, но предпочитали ждать, и добрый Бобик катался в лифте с хозяйкой.

Игорь девочкам и Елене верил, но называть гостя Стасиком воздерживался, обращался к нему безлично.

– Я хотел бы казаться лучше, чем на самом деле, – ответил Игорь, – и составить вам компанию, но пить я не умею.

Стасик оценил и обращение Игоря, и тонкую лесть, посмотрел на Елену вопросительно – она кивнула, подтверждая, что Игорь говорит правду.

– Тебя жаль. – Стасик опрокинул очередную порцию, словно вылил на сторону. – Но мы тебя простим.

Игорю хотелось обыграть это императорское «мы», но он привычно сдержался и получил одобрительный взгляд Елены. Около двенадцати Стасик поднялся, оглядев стол, сунул в карман только что открытую бутылку виски и молча зашагал к выходу. По этому молчанию и выверенности шага Игорь понял, что гость все-таки человек живой, на спиртное реагирует.

– До свидания. – Стасик пожал Игорю руку, поцеловал Елену в щеку. – Хорошо у тебя, Леночка, спасибо. Договорились: завтра в одиннадцать я жду.

Девочки подхватили Стасика под руки, и он, словно коренник с пристяжными, выкатился из квартиры.

– Стасик, – Елена рассмеялась, – если домой хоть что-нибудь не принесет, спать не будет. Помню, спиртное кончилось, так он банку шпрот в карман положил.

– Скупых мужчин не люблю, – сказал Игорь.

– Стасик скупой? Он в иной день тратит столько… – Елена махнула рукой. – Тысячу в ресторане оставит, грошовую солонку в карман. Принцип: мужик домой с пустыми руками возвращаться не должен. Как ты думаешь, сколько ему лет? – Она ловко начала убирать со стола.

– Полтинник с копейками. – Игорь взял полотенце, приготовился вытирать посуду.

– Шестьдесят три, ясненько? Квартира, дача, две машины, дел невпроворот, девочки. Как он пьет, ты видел?

Игорю очень хотелось узнать: кто такой? Но привычка не задавать вопросов сработала, он промолчал. Если тебе хотят сказать, скажут. Если не хотят, то своим вопросом себя же поставишь в положение идиотское.

– Ты ему понравился. – Елена назвала фамилию, имя и отчество гостя.

Игорю напрягать память не понадобилось, он только присвистнул.

– Вот именно. Ты слышал? Завтра в одиннадцать. И не вздумай толкаться около секретарши. Представься и проходи.

Ровно в одиннадцать Игорь Качалин назвал секретарше свою фамилию и вошел в огромный шкаф, который был дверьми, ведущими в кабинет Стасика.

– Здравствуй! – Хозяин вышел навстречу, усадил Игоря за стол для заседаний, устроился напротив. – Рассказывай. Меня ваша контора давно интересует, подходящего человека у вас не видел.

– Спрашивайте. – Сначала Игорь хотел поинтересоваться, о чем именно рассказывать, затем решил ограничиться одним словом.

Стасику конкретность и лаконичность Качалина явно понравились. Прищурившись, будто прицеливался, он недолго подумал, затем начал задавать очень разнообразные, но всегда точные вопросы. В основном его интересовали люди, их сильные и слабые стороны, не наличие и отсутствие диплома, а кругозор, уровень мышления. Он явно искал слабое место, причем не среди руководителей, а среди лиц, отвечающих за поставку и хранение материалов. Сделав в блокноте какие-то записи, хозяин взглянул на часы и поморщился.

– Человека я тебе дам. – Прощаясь, он пожал руку, заглянул в лицо: – На неделе загляну, обсудим.

Признаться, Игорь не очень понял намерения Стасика, лишь некоторое время спустя обозначилась сложная машина, которую он запустил для перекачивания государственных средств в личные карманы.

Елена ни о чем не спрашивала, вела себя так, будто никакого Стасика не существует, и жизнь Качалиных продолжалась. Лишь через три месяца он принес в дом деньги. Но как Елена не взглянула на восемьдесят рублей, так она не стала смотреть и на два плотных конверта.

– Брось на трюмо. – Поцеловала Качалина в щеку и продолжала нескончаемые разговоры по телефону.

Через два года они зарегистрировали брак, отметили событие в привычной компании. Обслуживали их знакомые официанты.

Первое время Игорь пытался подсчитать, сколько он «бросает на трюмо», но вскоре понял никчемность своей затеи. Машина Стасика работала, Игорь Качалин трудился в ней важным винтиком, затем шестеренкой, со временем превратился в жизненно необходимую несущую ось, которая обрастала своими шестернями и винтиками. Соответственно тяжелели конверты, цвет купюр в них менялся. Странное дело, деньги интересовали Игоря все меньше и меньше, практически они ему стали не нужны. Взял конверт, отдал – живи дальше. Дом полон. Качалин уже не знал, что в нем имеется. Одевают его элегантно, в соответствии с модой, машина всегда в порядке, еда и женщина ждут. Зачем же деньги? Если он захотел к морю или в горы, надо только сказать, билеты на самолет принесут, на аэродром доставят, там встретят.

Однажды за завтраком, дорогим, но давно безвкусным, Игорь посмотрел на красивую блондинку, которая быстро обслуживала его и говорила что-то ласковое, и спросил:

– Елена, а тебя не интересует, откуда я приношу деньги? Какую цену я за них плачу? Что со мной может случиться?

– Что с тобой может случиться? – Елена подлила в его чашку кофе, сделала еще один бутерброд. – Выгонят с работы. Есть деньги – живем, не станет – будем жить.

Игорь попытался заглянуть ей в глаза, но они блестели и отражали свет. «Совсем недавно от присутствия, тем более от прикосновения этой женщины мне становилось дурно, – подумал он, посмотрел внимательно, попытался вспомнить Елену прежней. – Где же страсть, любовь? – Качалин нахмурился. – Когда мы были последний раз близки? Вчера? Позавчера? Нет. Нет и нет! Чего я здесь сижу, зачем мне все это надо? Уволят с работы? Если я попадусь, меня уволят, выгонят из жизни. Я же такой рациональный умник, всегда твердил: выигрыш должен превышать ставку десятикратно, лучше стократно. Я ставлю жизнь, а получаю?» Он взглянул на блондинку удивленно.

– Знай я тебя хуже – решила бы, что ненавидишь меня, – Елена рассмеялась. Голос у нее был почти мужской, временами скрипел, как рассохшиеся ставни.

– Ты знаешь меня хорошо? – Игорь отложил надкушенный бутерброд.

– Я тебя знаю. – Елена удивленно подняла брови: – Что сегодня с тобой? Ты не выспался? – Она прижала его голову к щеке, проверяя, нет ли температуры, отстранившись, заботливо поправила мужу волосы.

– Ты меня береги, подходящего мужа искать – забот не оберешься.

– Может, икра несвежая? – Елена взяла бутерброд. – На работу не опаздываешь?

– Как звали твоего последнего мужа? Где он? Почему ты никогда о нем не рассказываешь?

– Я тебя о твоих девках не расспрашиваю. – Елена насмешливо улыбнулась. – Ты бы этой, как ее… Алисе сказал, что мыться следует не по субботам, а каждый день.

Качалин не ответил. Еще год назад он узнал, что первый муж Елены спился и лежит в лечебнице, а последний находится в заключении – работал до ареста в торговле, получил двенадцать лет. «И меня возьмут, а она будет жить припеваючи, ничего в этом доме не изменится, будет другой мужик завтракать, просто смена караула. Как при трехсменном карауле: один стоит, второй бодрствует, третий отдыхает».

– У тебя есть кандидатура на мое место? – спросил Качалин.

– Я тебя, хама, могу сегодня выгнать, а о замене подумать на досуге. – Казалось, Елена сейчас заплачет, но она взяла себя в руки, села напротив, помолчала немного. – Почему люди, расставаясь, не желают оставаться людьми? У тебя неприятности на работе, но ведь я тебе помочь не могу.

– Неприятность – это когда штаны новые порвал, – прервал жену Качалин. – Мне тюрьма грозит, на долгие годы.

– Скверно, очень скверно. – Елена кивнула, взяла мужа под руку: – Я виновата? Я у тебя когда-нибудь что-нибудь просила? Я тебя толкала?

– Ты, ты! – Качалин вырвал руку, широко открыл рот, слова застряли у него в горле непрожеванным куском.

– Что я? – ласково спросила Елена. – Я не оправдываюсь, хочу понять по-человечески. Ты взрослый, неглупый мужчина. Почему ты ищешь мальчика для битья? Тебе так легче? Хорошо. Я тебя, несмышленыша, заманила в темный лес и совратила. Ты искал светлый путь, рвался совершить трудовой подвиг – встретил роковую женщину и свихнулся.

– Зачем так? – Качалин смутился. – Я хочу, чтобы ты понимала…

– Я не понимаю, – перебила Елена и поднялась из-за стола. – Я только женщина и желаю тебе добра, понимать должен ты и за свои поступки отвечать должен сам. Извини, такова жизнь.

День сегодняшний

«Ревность? Или человек ошалел от эгоизма красивой женщины, тысячи раз сдерживался, один раз не выдержал…»

Вернувшись на кухню, Лева прямо с порога спросил:

– Придумали ответ? Или спросите: какой ответ?

– Не знаю я, растерялся, понимаешь? – Качалин говорил это Толику Бабенко, по-бабьи размахивая руками. Услышав вопрос Гурова, замолчал.

«Пытается замазать оплошность или искренен? Ответить на этот вопрос – значит либо выявить убийцу, либо отсечь одного из основных подозреваемых».

Неожиданно Толик, державшийся до этого скромно, заговорил в повышенном тоне:

– Почему вы так разговариваете, товарищ? Не знаю вашего звания… В семье произошло несчастье, умер человек, любимая женщина, муж, естественно, в трансе. Что означают ваши вопросы, и, вообще, не излишне ли вы здесь задерживаетесь?

А если действительно Качалин ни в чем не виноват? Тогда его, Гурова, поведение недопустимо. А что делать?

– Вы объясните простыми русскими словами: что произошло? – наступал Толик.

Качалин к разговору не прислушивался – ушел в себя, замкнулся, сосредоточенно, словно выполнял работу, прихлебывал кофе, и Гуров был убежден, что делает все Качалин механически, вкуса кофе не ощущает.

«Не торопись с выводами, инспектор, – одернул себя Лева. – Качалин замешан в крупных хищениях, возможно, жена знала об этом и стала мешать. Надо намекнуть, что несчастный случай вызывает сомнение, и проверить реакцию».

– Елена Сергеевна упала и ударилась виском о бронзовый подлокотник, – тихо ответил Гуров, наблюдая за Качалиным ненавязчиво, но внимательно.

Хозяин еле заметно вздрогнул, поежился, словно ему стало холодно, прихлебнул кофе, на Гурова не взглянул.

– Как это упала? – возмутился Толик, подхватив брошенный мяч так ловко, будто играл с Гуровым в одной команде. – Упала и ударилась? Глупости все. Елена – отличная спортсменка… – Он замялся, и на его лице быстро промелькнули удивление, испуг и, что больше всего поразило Гурова, радость. – Вы что же, сомневаетесь?

– Мое дело маленькое, – как можно равнодушнее ответил Гуров. – Приказали ждать следователя. Я жду.

– Понятно, понятно. – Толик чуть было не потер руки от удовольствия. – Ждете, значит, а пока проявляете инициативу. Упала молодая, здоровая женщина, точненько виском ударилась, странно, правда?

– Не знаю, следователь приедет, – равнодушно мямлил Гуров, радуясь столь неожиданному и активному помощнику.

«Качалин вспыхнул и погас, снова замкнулся, а ты, приятель, – рассуждал Гуров, – либо сам по уши замешан в этом деле, прибыл сюда на разведку и решил вести ее активно, либо у тебя выраженный комплекс неполноценности. При возможности ты стараешься человека унизить, тебя бы сейчас на мое место…»

– Задаете бестактные вопросы. – Толик входил в роль обличителя и защитника нравственности. – В Шерлока Холмса поиграть захотелось? Вот следователь приедет, я ему все расскажу.

– А что я такого спросил? – Не будь на душе так муторно, Лева мог и рассмеяться. – Не страдала ли покойная сердцем? Понятно. Если сердечный приступ, то ясно: прихватило, шарахнулась…

– Шарахнулась, – передразнил Толик. – Что она, корова, шарахаться-то?

Качалин, для которого Гуров вел разговор и терпел хамство Бабенко, никак не реагировал. Лева рассердился. Больно долго ты в трансе, пора бы и в себя прийти, мужик все-таки.

– Игорь, я поеду, – вид у Толика стал крайне деловитый, – смерть, она от жизни много требует.

Гуров испытывал к Толику, который включал в беседу Качалина, симпатию, чуть ли не любовь.

– Простите, – Лева придал голосу официальность, – а где вы находились часа два назад?

– Чего? – Толик чуть не задохнулся от возмущения. Он полагал, что с этим милицейским увальнем уже разделался, так на тебе. – Где надо, там и находился!

– А точнее? – Гуров вынул блокнот, приготовился писать.

– Допрашивать решили?

– Допрашивать вас будет следователь. Я лишь хочу установить личность, которая неожиданно появилась на месте происшествия. – Гуров насупился, начал писать. – Значит, Бабенко Анатолий… Семенович, если не ошибаюсь. Документик какой-нибудь имеется?

– У меня все имеется, – Толик попытался рассмеяться. – А у вас?

– От показаний вы отказаться вправе, а документ мне покажите. – Гуров медленно полез за своим удостоверением, очень не хотелось его показывать.

Лева так долго доставал удостоверение, что Толик отмахнулся, – мол, и так видно, милиционер.

– Права годятся? – Толик протянул водительские права.

Обострить, обострить разговор, заставить Качалина включиться. На что он болезненно реагировал? Лева вспомнил и спросил:

– А почему Вера сказала, что вы рады смерти Качалиной?

– Если вас интересует, – вмешался Качалин, – то я с раннего утра находился на объекте, там меня видели десятки людей, затем вернулся в контору, был в кабинете начальника, где меня застал звонок Дениса.

«А ты совсем не глух и растерян, как выглядишь. Бросился на выручку приятелю мгновенно. Почему они боятся Веру? Что такое девушка знает?» Лева разглядывал права с любопытством, будто никогда не видел.

В дверь позвонили, Толик хотел выйти в холл, Гуров остановил его жестом, открыл сам. На лестничной площадке стоял инспектор Вакуров.

– Наконец-то! – Толик хотел отстранить Гурова, выглядывал из-за спины. – Товарищ следователь…

– Это не следователь. – Гуров оттеснил нахала, вышел на площадку, прикрыл за собой дверь. – Здравствуй, Борис.

– Здравствуйте, Лев Иванович, – зашептал Вакуров. – Убийство? – В голосе слышалось торжество.

Лева хотел одернуть парня, сдержался, вспомнив себя, первое убийство, которым он занимался, кивнул:

– К сожалению, Боря, убийство. Сейчас ты поедешь на работу хозяина дома, выяснишь весь его день, по минутам. Но прежде… – Гуров задумался. – Сначала ты поработаешь ассенизатором.

Когда Толик вернулся на кухню, Качалин глянул на него тяжело и севшим голосом спросил:

– Тебя в детстве уронили? Ты чего здесь театр изображаешь?

– Не понимаю. – Толик улыбнулся заискивающе. – Вы о чем, шеф? Что я этого мента приструнил?

Качалин ладонями сильно потер лицо, словно хотел стереть надоевшие веснушки, вздохнул, посмотрел на Толика, как смотрит врач на безнадежного больного, спросил:

– Кто этот мент?

– Я знаю? – Толик пытался держаться непринужденно. – Участковый, может, оперативник из отделения…

– «Участковый»! – передразнил Качалин, и без того большой рот его растянулся чуть не до ушей, но не в улыбке, а в хищном оскале. – Классный профессионал с Петровки играет с тобой, лопухом, да на ус наматывает. Хорошо, если из МУРа, а если из УБХСС? Если нами уже занялись?

– А чего мной заниматься? – Толик расправил плечи и стал смешон и жалок, как всякий человек, пытающийся страх и растерянность спрятать за дешевой бравадой.

– Толик, родненький, не надо. – В голосе Качалина заурчали ласковые нотки, какие можно услышать в голосе гурмана, принюхивающегося к любимому блюду. – У тебя товар при себе?

Толик шарахнулся, схватился якобы за сердце, на самом деле за внутренний карман пиджака.

– Понятно, – Качалин кивнул и неожиданно спросил: – Ты сегодня здесь уже был, во сколько ушел?

– Не был сегодня, не был. – Толик снова схватился за грудь и так старался быть правдивым, что верить ему очень не хотелось.

– Не был так не был, – равнодушно сказал Качалин. – Чего испугался?

– Ну… – Толик втянул в себя воздух, покосился на закрытую дверь гостиной и заговорил быстро, захлебывающимся шепотом: – Как это мадам упала и ударилась, и каюк? Чего это ей падать понадобилось? Неладно, шеф, все не так, я чую. И врач с экспертом там закрылись, не показываются, и этот…

– Участковый, – ехидно добавил Качалин и встал. – Мне тоже все не нравится. Елена девка, – он запнулся и неожиданно перекрестился, – она была женщина сильная и ловкая, падучей не страдала, спиртного практически не пила. Толик, все плохо. Елену жалко, но ее не вернешь, и бог с ней, а нам теперь расхлебывать. Ты еще приперся! Что у тебя с собой?

– Франки, – признался Толик. – Мадам просила достать, я же не знал…

– Это для тебя хорошо, франки тебе помогут.

– Хороша помощь. Шутишь, шеф? Мне лучше отсюда тихонько уйти. – Толик смотрел просяще, словно Качалин решал вопрос: уйти Толику Бабенко или остаться.

– Иди. Только, когда не выпустят, не вздумай валюту в моей квартире припрятать, тебе франки сейчас очень пригодятся.

– Думаешь, возьмет?

– Совсем идиот. – Качалин вновь потер веснушки, опустился на стул. – Как мне удалось одними кретинами себя окружить? Еще алкоголичка и неврастеничка! Боже мой, что же теперь будет? Вами займутся профессионалы, и все, все поплывет и выплывет. Елена! На кого ты меня оставила?

Толик не видел, что в холле, за его спиной, появился Гуров. Качалин же заметил инспектора сразу и продолжал свой монолог:

– Как жить теперь? Ты ведь знаешь, Толик, не шибко мы с Еленой любили друг друга, но годы вместе, их не забудешь враз, да и привязанности, привычки.

Качалин вел свою партию безукоризненно. Он сразу сообразил: большую любовь и горе разыгрывать ни к чему, быстро выяснится, что если и была, то давно перегорела, а ложь может насторожить, начнут копать.

– Может, я себялюбец и мерзавец, но не могу себе представить, Толик, – продолжал Качалин, – завтра просыпаюсь, а Елены нет! А кофе с гренками, а яйцо, как я люблю? Все выутюжено, вычищено!

– Шеф, вы что? Человек погиб, а вы про яйцо всмятку! – возмутился Толик.

– Ты прав, Толик. – Качалин безвольно махнул рукой, шмыгнул носом. – Я совсем уже того, заговариваюсь.

Гуров стоял в дверях, стараясь понять, где правда, где ложь. Качалин умен, тут и гадать нечего, ясно. «Он, безусловно, раскусил меня, – понял Гуров. – Качалин наделен тем современным умом, порожденным цивилизацией, но отбросившим нравственность, этику; звериным умом, эксплуатирующим накопленное до него, не принявшим красоту и мужество предков, а сделавшим из опыта их жизни выжимку, некий экстракт выживаемости. Человек такого ума быстро и почти безошибочно определяет сильные и слабые стороны рядом стоящего, реально оценивает свое место в пространстве и времени, прекрасно ориентируется в ситуации».

Итак, Гуров понял, что Качалин умен и маску простофили использует в защитных целях. Значит, есть что защищать, главное – есть что прятать. С другой стороны, раз умен, значит, неумелая инсценировка не его рук дело, Качалин придумал бы иное. Гуров так увлекся, что чуть было не начал представлять, как бы инсценировал Качалин убийство, но вовремя остановил себя.

Толик не понял или не поверил Качалину и по-прежнему считал, что Гуров – участковый.

– А вы установили, как Елена упала, обо что ударилась? Следы совпадают? – агрессивно спросил он.

– Вы видели, как Качалина упала?

Гуров прошел в кухню, устало опустился на стул, повел плечом – рубашка высохла, заскорузло царапнула, все равно это было приятнее, чем липкий, потный компресс.

– Чего я видел? – Толик украдкой взглянул на Качалина, который спрятался за своими бастионами, на призыв ответил виноватой улыбкой. – Ничего я не видел.

– И я не видел, никто не видел, – нравоучительно произнес Гуров. – Потому и вызвали следователя. Приедет – разберется, может, у него будут вопросы.

– Я-то здесь при чем? Я зашел с визитом. – Выудив из ленивой памяти эту фразу, он взглянул на Гурова с превосходством. – Я зашел к моим друзьям с визитом вежливости, а тут такое несчастье. У меня дела. Извините, пардон, мне надо идти.

«Официально я тебя задерживать права не имею, тебя остановит Качалин. Хватит друзей разыгрывать, пора вам поссориться», – решил Лева и удивленно спросил:

– Игорь Петрович, вы должны были быть дома?

Качалин сорвался, взглянул на Толика с откровенным презрением, спохватился, закрыл лицо ладонями, пробормотал:

– Я до шести работаю. К чему эти вопросы? Елена умерла, что теперь будет?

А сам подумал: «Может, мне Толика бог послал?» Он весь подобрался, оставил веснушки в покое, повернулся к Толику:

– К друзьям, с визитом вежливости? Что это ты говоришь, братец? Во-первых, ты мне не друг. Во-вторых, отлично знаешь, что меня днем здесь не бывает. О покойниках плохо не говорят, но Елена была, простите, несколько меркантильна. Толик у нее был вроде поверенного в делах, поставщика, в общем, прислуга за все. Я в их жизнь не вмешивался, у меня своих забот… – Он чиркнул пальцем под пухлым подбородком.

Качалин пожалел о сказанном мгновенно, готов был проглотить все слова обратно, но было поздно. Толик забыл, что собрался уходить, что находиться здесь опасно.

– Значит, я у твоей бабы холуем, а ты ничего не знал? – Толик даже привстал на носки, пытаясь с достигнутой высоты покарать наглого лжеца.

Качалин был Толику Бабенко не по зубам, выражаясь спортивным языком, противники выступали в разных классах и разных весовых категориях.

– Ты выбирай выражения, – тихо ответил Качалин, своим тоном и скорбной улыбкой показывая Гурову, кто есть кто. – Я действительно кое-что знал, ты прав. К примеру, я знал, что ты сегодня должен прийти в час. Ты, понятно, явился вовремя, ты не посмеешь опаздывать. Зачем ты явился снова?

Неизвестно, кого больше потрясли слова хозяина дома, Толика Бабенко или Льва Гурова. Инспектор уголовного розыска не вздрогнул, хотя ему хотелось крикнуть: «Стоп! Пауза! Молчите! Дайте подумать! Был или не был? Если был, то почему скрыл? Может, и не должен был приходить? Качалин клевещет? Зачем?..»

Гуров нервничал. Потом будет сколько угодно времени, присутствующих разведут по разным кабинетам, появятся официальные протоколы допросов: предупреждение по статье… за отказ от дачи показаний, предупреждение по статье… за дачу ложных показаний. Вопросы и ответы, время на раздумье и анализ. Все будет, позже, потом…

Гуров знал: секундные потери, крошки информации, не использованные на месте преступления, порой не восполняются сутками кропотливого труда, случается – не восполняются никогда. Жизнь не снимают на кинопленку, нельзя остановить проектор и прокрутить все заново, в замедленном темпе. Сейчас между Качалиным и Бабенко произошло короткое замыкание, вылетела искра. В свете ее многое нужно успеть разглядеть и понять. В кабинете, возможно, такого замыкания не повторить. В кабинете придется задавать вопросы. Какие вопросы? Что спрашивать? Шарить в темноте? Убийца увидит твою слепоту, тогда все – ноль информации, даже двумя неудачными вопросами следователь загонит в тупик себя же.

«Нет времени. – Гуров принял решение. – Важно только, был сегодня Бабенко в квартире или не был».

Толик Бабенко особым умом не блистал никогда. Сейчас же он состоял из одних эмоций.

– Когда я должен сюда прийти? – Толик хлопнул себя по колену. – Ты что? Двинулся? Ты меня под какие дела подвести желаешь?

Толик так резко проглотил наживку, что Качалин, глянув на Гурова виновато, решил отпустить, хватку ослабить, иначе и порвать все можно. Пусть инспектор на Толика полюбуется, в любом случае для Качалина такая ситуация выгодна.

– Толик! Что случилось, дорогой? Я тебя обидел? – В голосе хозяина звучали вина и недоумение. – Прости, не хотел.

Качалин, конечно, слыхал о системе Станиславского, но не знал, с чем ее едят, понятия не имел о перевоплощении. Он был умен, опыт предков его учил: когда лжешь, то надо начинать с себя, убедить себя; если в собственную ложь ты уверовал, как в истину, не сомневайся, твоя ложь перевоплотилась в истину для всех. Качалин себе верил.

– Да ладно. – Толик растопырил руки, хотел обняться. – Мы с тобой оба, от этих дел… двинулись.

Качалин мягким жестом остановил душевный порыв, готовый перейти в объятия.

– Был ты тут раньше, не был… Елену не вернешь. Я так сказал, без умысла. Жена вчера обмолвилась: к часу явится Толик. И я повторил. – Качалин вяло махнул рукой, повернулся к Гурову, из-под набрякших век глянул сонно и безучастно.

Однако сигнал прозвучал однозначно: «Внимание, инспектор, парень врет, лови, пока карась в воздухе. Я подсек, твое дело – лишь сачок подставить».

Действительно, Толик буквально подпрыгнул.

– Ты, ты! – он задыхался. Не обращая внимания на Гурова, рванулся к Качалину. Тот даже не шелохнулся, и Толик словно споткнулся, опустил руки, начал расхаживать по кухне. – Ты это чего, Игорь? Откуда ты взял? Зачем тебе? Не был я здесь сегодня! Слышишь? Не был!

– Да бог с тобой. – Качалин на Гурова не смотрел, но явно обращался к нему. – Не был так не был, какое это имеет значение? Чего взорвался?

«И действительно, – подумал Гуров, – если ты, Толик, не знаешь, что Качалина убита, был ты здесь сегодня или нет, никакого значения не имеет. Судя по твоему поведению, ты об убийстве знаешь. Откуда знаешь, спрашивается? Эксперты этот факт недавно установили. Я ничего об убийстве не говорил».

– Ну ты даешь, Игорь. – Толик остывал, как и взрывался, мгновенно. – Они же из меня, – он кивнул на Гурова, – душу вынут.

Гуров вспомнил, как много лет назад, разыскивая преступника, совершившего убийство на ипподроме, создал наивную теорию. Мол, преступника трудно найти, так как он прячется среди массы людей, как в лесу, но прячется-то он среди людей порядочных. Так надо со всеми порядочными людьми заключить союз, и тогда преступник останется один, голенький. Наивен был Лева в те годы, однако преступника разыскал, уж там по теории или без нее, но задержал. Здесь круг подозреваемых совсем узок, провести отсев, казалось бы, просто. Ты убить не мог, ты не мог, ты не мог… Значит, убил Качалину ты. Прошу в машину – поехали. С кем здесь заключить союз, кому можно довериться? Четыре человека, а руку пожать некому.

– Не пойму тебя, Толик, – равнодушно и устало сказал Качалин. – Чушь какая-то, зачем тебе врать, ведь ты должен был прийти в час. Я знаю точно, и не отпирайся. Учти, маленькая ложь рождает большое недоверие.

– Сука ты! – Толик повернулся к Гурову. – Можете официально записать. Я сегодня в этой квартире не был, никаких разговоров, что должен прийти сюда в час, тоже никогда не было. Точка.

– Право, чудак. – Качалин тяжело поднялся, шаркая, направился в холл, кивнул Гурову. – Можно вас на минуточку?

– Нет уж, дудки, я тоже. – Толик вместе с Гуровым прошел за хозяином в кабинет. – А то ты, голубь, такое сочинишь, век не отмоюсь.

Квартиру Гуров еще не осматривал, не было для того повода, и комнату эту не видел. Однако Качалин, открыв дверь, остановился и попятился. Лева налетел на хозяина, тоже невольно остановился, толкнув, в свою очередь, идущего следом Толика. Они застряли в дверях.

Гуров отстранил Качалина и вошел.

На кожаном диване лежала Вера. Она лежала навзничь, раскинув руки и ноги, будто распятая, закинув голову.

– Матерь божия! – выдохнул Качалин.

Гуров оттолкнул его и Толика от двери, хотел было пригласить из гостиной врача и эксперта, услышал какой-то посторонний, но очень знакомый звук и остановился. Гуров вытер ладонью лицо; пытаясь сосредоточиться, даже тряхнул головой и прислушался.

– Совсем уж, – буркнул он и улыбнулся.

Девушка тихонько похрапывала – она крепко спала, и лицо у нее было не бледное, а румяное и хорошенькое.

Мужчины вошли, Качалин перекрестился и сказал:

– Зациклились, ясным днем невесть что мерещится.

Толик хохотнул, оглядел девушку:

– Доступ к телу продолжается, вход червонец, отступные…

Гурову так хотелось ударить, что он даже, не удержавшись, резко повернулся, на мгновение потеряв над собой контроль. Толик втянул голову в плечи, покорно ожидая, замер, и эта рабская покорность привела Гурова в чувство. Будто ничего не произошло, он спокойно, правда, чуть запинаясь, спросил:

– Что вы хотели нам здесь показать, Игорь Петрович?

Качалин не расслышал, возможно, умышленно оттягивая время, взял с кресла подушку, подложил Вере под голову.

– Значит, не должен был прийти сегодня в тринадцать часов? – спросил Качалин и вдруг подмигнул, причем неизвестно кому подмигнул, так как смотрел не на Гурова и не на Толика, а между ними, на стоявший на книжной полке большой энциклопедический словарь.

Гуров ожидал новой вспышки и бранных слов. Толик Бабенко лишь пожал плечами и отвернулся.

– Говорил тебе: не лги по мелочи, в большом веры не получишь. – Качалин подошел к письменному столу, жестом подозвал Гурова, указал на календарь-ежедневник. – Супруга-покойница большая аккуратистка была, всегда на каждый день план составляла. Ознакомьтесь.

Лева подвинул календарь. Каждая страница его была заполнена красивым четким почерком: распорядок дня от семи утра до семнадцати-восемнадцати. Видимо, на этом рабочий день Качалиной кончался, потому что вечерние часы были либо не заполнены, либо пестрели различными неразборчивыми записями, сделанными различными почерками.

Одно плохо: страница на сегодняшний день отсутствовала, она была вырвана, причем торопливо или просто небрежно, так как из сгиба ежедневника торчали клочки. Гуров взял календарь, просмотрел, вырывать страницы было не в привычках дома, толстая книжка в добротном переплете цельная и очень аккуратная. Вырвали лишь одну страницу.

Шариковая ручка, точнее, гусиное перо с вставленным в него шариковым стержнем, которым делались записи, торчала из рыцарского шлема – настольной зажигалки. Вновь пролистав книжку-календарь, Гуров увидел – ручка твердая, бумага тонкая, записи пропечатываются, следующая страница цела, экспертам работы на несколько минут. Страницу вырвал дилетант.

Врач сказал, что инсценировка несчастного случая – дело рук дилетанта. И здесь его рука. Может, очень умный очень глупым прикидывается? И Гуров невольно бросил взгляд на Качалина. Однако какой резон? Какой смысл инсценировать несчастный случай, если знаешь, что сразу установят убийство? Зачем вырывать страницу, когда уверен, все записи пропечатались и их обязательно прочтут? «Действует дилетант», – умерил свою фантазию Гуров.

– Что здесь интересного, Игорь Петрович? – Гуров протянул Качалину ежедневник. – Я не знаю, какую запись вы имеете в виду?

– Какую запись? – Толик, привстав на носки, вытягивал шею, даже вены вздулись, пытался заглянуть в календарь. – Мадам все записывала, я знаю. – Он давился словами, боялся перебьют. – Мадам записывала загодя. Сегодня, к примеру, может записать на неделю вперед. У нее наверняка и на завтра намечено, и на субботу, так ведь теперь не состоится… – В конце концов даже Толик Бабенко понял, что говорит лишнее, и замолчал.

Качалин взял ежедневник, глянул небрежно, как на вещь, хорошо знакомую, нахмурился, посмотрел внимательно и, хотя, конечно, линию отрыва увидел сразу, начал листать.

Лист вырвал не Бабенко, иначе бы он не стал оправдываться. Гуров сел за стол в кресло, почувствовал, что на нем можно покрутиться, чуть было не сделал это, но вовремя удержался.

Не вырывал и Качалин, иначе зачем бы он меня сюда привел. Да и вырвал бы он аккуратно, а не так выхватил, оставляя клочки. Тогда остается… Гуров взглянул на спящую девушку.

Качалин шлепнул губами и молча положил календарь на стол. Гуров взглянул на хозяина вопросительно. Качалин ничего объяснять не стал, пожал плечами и отвернулся. Гуров отлично его понял. Ты умный, и я не дурак, слова нам не нужны. Лева подвинул ежедневник на место и кивнул, что означало: согласен, кончаем изображать невесть кого, будем сами собой.

Толик ничего не понял, рванулся вперед, быстро заговорил:

– Ну что? Что? Чего там мадам понаписала? Я ничего не знаю, днем тут не был. – Он хотел взять календарь, Гуров его отодвинул и закрыл.

– Я ошибся, Толик. Извини, – сказал Качалин.

Совершенно неожиданно для себя самого Гуров спросил:

– Игорь Петрович, вы не разрешите мне здесь побыть одному?

Качалин переступил с ноги на ногу, кашлянул почему-то в кулак, что так не вязалось с его элегантным видом, пожал плечами, вновь переступил, вновь кашлянул.

– Игорь Петрович, я буду сидеть за столом и писать, а вы с Анатолием побудьте на кухне. Хорошо?

– Ради бога! Ради бога! – торопливо заговорил Качалин. Казалось, что его удерживала невидимая пружина, которая вдруг лопнула и освободила, теперь, свободный, он пытался наверстать упущенное и оправдать неловкую паузу. – Чувствуйте себя как дома. Бумага и ручка перед вами, здесь бар. – Он открыл дверцу, сверкнули разноцветные этикетки. – Есть тоник, понимаю, спиртное на работе не употребляете. Я подожду, мы в вашем распоряжении, ждем. Теперь торопиться некуда.

Качалин взял Толика под руку, вывел из кабинета, плотно прикрыл за собой дверь.

Оставшись один, Гуров первым делом крутанулся с креслом, сделать полный оборот не удалось, коленки задевали за тумбы стола. Взяв гусиное перо, Лева столбиком написал: «Сосед. Девушка. Хозяин. Гость». Провел вертикальную черту, поставил знак вопроса и воткнул перо на место. Надо думать.

Хозяина с гостем оставлять одних на кухне не опасно, договориться ни о чем они, безусловно, не смогут – сейчас враги. Возможно, они были врагами изначально, вынужденно терпели друг друга, такова была воля хозяйки.

Елена Сергеевна Качалина, она была стержнем, магнитом и движущей силой этого королевства. В конце концов один из вассалов не выдержал и решил вырваться на свободу. Лева придвинул ежедневник, пролистал. Здесь тысяча записей. Чтобы прочесть, систематизировать, наконец, понять, потребуются недели, а результат непредсказуем. Бесценный документ, но прежде надо выжать максимум из дня сегодняшнего. Он представил, как завтра, послезавтра, с каждым днем все больше начнет вязнуть в противоречивых многочисленных фактах и фактиках, появятся новые лица, сложные и непонятные связи между ними. Информация будет похожа одновременно и на лавину, которая обрушится на его несчастную голову, закроет, лишит ориентировки, и на трясину, засасывающую в мир путаный, нереальный, где вещи, даже очевидные и простые, превращаются в неразвязывающиеся узлы, запутывают, сбивают с толку.

Нет, у него есть только сегодня, сейчас. «Турилин все предвидел», – подумал Лева о полковнике. В теплые минуты называл его своим художественным руководителем, а сейчас, вместо того чтобы думать о деле, начал смаковать смешные привычки Константина Константиновича.

Десяток толстых, цветных, остро заточенных карандашей на столе полковника. Смешно, карандашами этими он никогда не пользовался, лишь перекладывал с места на место, менял местами, словно раскладывал пасьянс. Коллега, говорит Турилин, нам с вами следует над данным вопросом подумать. Коллега?..

Гуров наконец взял себя в руки. В соседней комнате лежит мертвый человек. Убили человека, хорошего или не очень, убили, лишили жизни. Служебный и гражданский долг старшего инспектора уголовного розыска – выявить и задержать убийцу. Не каприз начальства, а долг, привычка относиться к себе с уважением приказывают: работай, Гуров. Найти убийцу не для того, чтобы ему отомстить, а для того, чтобы еще раз утвердить нравственный закон нашего общества: каждое преступление должно быть раскрыто. Люди могут жить спокойно, они находятся под надежной защитой: преступник не должен остаться безнаказанным.

Имеем. Лева подчеркнул свою запись: «Сосед. Девушка. Хозяин. Гость». По науке, первым делом следует определить мотив преступления. Убийство – явно спонтанное, инсценировка поспешная. Убийца не готовился, скорее всего за минуту до рокового удара не думал даже или думал, но так, теоретически. В нем постепенно накапливалась ненависть или страх, возможно, страх и ненависть одновременно. Убийца пришел, человек в доме явно свой, велся какой-то разговор, и Качалина неудачно пошутила, сунула палец в давно кровоточащую рану либо пригрозила. Человек схватил что подвернулось под руку и стал убийцей. Будь он в доме чужой, случайный, то ушел бы, прикрыв за собой дверь. «Я уже так рассуждал, – вспомнил Лева. – Неважно, я по этому кругу провернусь еще не один десяток раз. Попытка инсценировать случай вызвана тем, что убийца находится у всех на виду, его отношения с убитой известны окружающим, и если начнут искать убийцу, то его найдут сразу. Значит, мотив убийства лежит на поверхности. Скорее всего он известен многим, только не инспектору Гурову».

Взгляд Гурова упал на календарь. Страницу вырвал человек импульсивный. Значит, не хозяин и не сосед, они отпадают сразу. Гость? После своего появления он в эту комнату не заходил, следовательно, он мог вырвать страницу, если уже был здесь сегодня. Все поведение Бабенко доказывает, что о записи он не знал. Девушка? Самая импульсивная, она и обнаружила труп, у нее было время. Обнаружила труп, а может, она и… «В принципе, все эти наивные глупости, я имею в виду, конечно, не убийство, а инсценировку и вырванную страницу, – оправдывался перед собой Лева, – очень похожи на женскую логику. Девушка вполне могла шарахнуть Качалину в висок, затем начать творить несуразное. Какие могут между женщинами разыгрываться игры, бушевать страсти, не только уголовному розыску известно».

Самому не разобраться, нужна дополнительная информация, необходим помощник: человек в доме свой, знающий местные приливы и отливы, подводные течения и капризные ветры. Кому довериться? Лева по-детски шмыгнул носом, облокотился на стол, подпер голову; как закоренелый двоечник, безнадежно взглянул на бумагу с четырьмя словами, начал обводить их, они стали отчетливее, но и только.

Сосед. Девушка. Хозяин. Гость. Самым лучшим союзником стал бы сосед. Денис Сергачев. Умный, выдержанный человек, вроде бы безупречной репутации. Вопреки всякой логике, собственным рассуждениям Лева ему не верил. Мало того, инспектор стыдливо, как-то по-воровски, сунул Сергачева в укромный уголок памяти как подозреваемого, чуть ли не главного подозреваемого, чтобы потом выдвинуть на передний план, рассмотреть внимательно. Так порой в доме прячут свидетельство несчастья или позора – с глаз долой – из сердца вон, – однако все знают, что оно существует и, хочешь не хочешь, придется его вытаскивать на белый свет.

Казалось бы, никак Сергачев к происшедшему отношения иметь не может, на голову надо встать, чтобы такое придумать. Лев Гуров чувствовал: Сергачев либо убил, либо убийцу знает и покрывает и не назовет никогда. Откуда такое чувство, Лева понять не мог, потому как чувства – не мысли, их не препарируешь и анализу не подвергнешь. Прав, не прав, Сергачев будет последним, к кому Лева еще раз обратится за помощью.

– Допустим, – сказал Лева вслух, – жить все равно надо.

В кабинете произошла какая-то неуловимая перемена. Лева попытался понять, что же именно, затем, как ненужное, отбросил, вернулся на исходную позицию. «Вырвали страницу – имеем факт. Вырвал человек импульсивный, я остановился на девушке». Лева посмотрел на Веру и тут же понял, что в кабинете изменилось. Вера проснулась и перестала похрапывать, тихо лежала и из-под опущенных век наблюдала за Гуровым. «Так бывает, – подумал Лева, – капает вода из крана и раздражает крайне, привыкнешь, так если капать прекратит, вроде чего-то и не хватает. Проснулась, значит, наблюдаешь и думаешь? Думать оно всегда полезно, даже хорошеньким и избалованным. А вот пить вредно». Лева рассуждал, казалось бы, о постороннем, а сам готовился к нападению. «А зачем выпила? Одна из твоих знакомых упала и разбилась, ты сразу за бутылку? Или ты все натворила и выпила со страху? Последнее правдоподобнее. Так и спросить? Сразу, без подготовки?»

– Вера, зачем вам понадобилось вырвать листок? – Лева говорил так, словно они беседуют давно, и сам удивился и вопросу своему, и тону. – Нехорошо.

– Ничего я не вырывала, не придумывайте! – выпалила Вера, уселась на диване, поджав ноги. – Голова, – она тронула ладонями виски, – страшное дело.

Наивная попытка Веры переключить разговор на свое самочувствие при иных обстоятельствах рассмешила бы Гурова. Сейчас он лишь смотрел на девушку и молчал, спокойно ждал, понял: сейчас она сдастся. Отчего появилась такая уверенность, неизвестно: то ли оттого, что Вера в столь неподходящий момент заговорила о головной боли, то ли Гуров почувствовал, как она вздрогнула.

– Куда вы этот листочек дели?

Девушка встала, сунула ладони в узкие карманы джинсов, переступила, попыталась принять позу, выражавшую, по ее мнению, равнодушие. Прикусив нижнюю губу, она старалась придать своему взгляду презрение и насмешку. Джинсы были очень узкие, Лева заметил, как правый карман оттопырился, девушка сжала руку в кулачок.

– Положите листочек, который вы вырвали, сюда. – Он отодвинул ежедневник, освобождая место.

Девушка застыла. У Левы появилось ощущение, что не у Веры, а у него самого судорогой свело мышцы. «Ну, что делать? Не настраивать себя против запутавшейся в жизни девочки, быть добрее? Если Вера выпивает и пошла, как говорится, по рукам, это еще ничего не значит, и руки к ней протянули, судя по всему, отнюдь не ангелы».

– Только, пожалуйста, не вздумайте бумажку сунуть в рот. Вам ее сразу не проглотить, я начну вам разжимать челюсти, сцена получится отвратительная.

Вера осунулась, подурнела. Медленно вытащила руку из узкого кармана джинсов, разжала сведенные судорогой пальцы, и на стол упал бумажный комочек.

День минувший Верочка Азерникова

Верочка родилась хорошенькой, росла хорошенькой, о чем ей многочисленная родня не давала забывать ни утром, ни вечером, и с годами превратилась в девушку хорошенькую, самовлюбленную и эгоистичную. Когда у соседей, близких и дальних родственников, даже родителей факт, что из очаровательного ребенка вырос законченный эгоист, сомнений не вызывает, начинают искать виновных. Чаще всего на эту роль назначают школу, тем более что на семейном совете она голоса не имеет и ответить: «Сама дура!» или «На себя погляди!» – не может.

Верочке дали отгулять летние каникулы, а с первого сентября, когда она пошла в десятый класс, навалились на нее всем миром: только в Кургане Азерниковых насчитывалось около тридцати душ. Дома Верочку ежедневно поджидали отец, мать, младшая сестренка, бабушка, сжимавшая в сухонькой руке хворостину. С соседних улиц регулярно наведывались дядья и тетки, двоюродные братья и сестры, последние были моложе Верочки и потому оказались воспитателями наиболее строгими и принципиальными.

У Верочки вместе с самовлюбленностью и эгоизмом развился и характер. Перед ноябрьскими праздниками она из дома ушла, поселилась у подруги в фабричном общежитии.

Морозными, снежными вечерами она, мечтая о жареной картошке и одиночестве, пила сладкое вино, выслушивала бесконечные советы и еще более бесконечные уверения в любви, целовалась до одури и головной боли, несколько раз яростно дралась, когда покровители и влюбленные пытались перейти границы. Верочка сидела на уроках невыспавшаяся, с опухшими губами, не соображая, о чем идет речь, отдыхала, собираясь с силами к неумолимо приближающемуся вечеру.

Попытки родителей и многочисленной родни вернуть заблудшую овцу Верочка встречала яростным сопротивлением, однажды закончившимся такой истерикой, что приезжала «неотложка».

Чем бы все это закончилось, неизвестно, но Верочка познакомилась с человеком прежде, чем ее успели выгнать из школы и исключить из комсомола. Студеным предновогодним вечером она шла, спотыкаясь, по заснеженному тротуару и лениво дралась с замерзшим мальчишкой, который чего-то непременно хотел. Рядом остановились «Жигули», водитель вышел, молча усадил Верочку в теплую машину, так же молча отвесил продрогшему кавалеру тяжелую оплеуху и увез девушку.

«Жигули» привезли ее к какому-то дому, твердая рука помогла подняться на второй этаж и втолкнула в теплую чистую квартиру, где не пахло портвейном и не гремел «маг». Влюбленные почему-то, вместо того чтобы накормить, обычно Верочку поили. За три месяца она познакомилась с плодово-ягодным и марочным, с белым, красным, розовым, сегодня она встретилась с зеленым, очень сладким и липким, по кличке Шартрез, и теперь он резал пустой желудок, подступал к горлу. Верочка заплакала.

Володя, так звали хозяина «Жигулей» и квартиры, на слезы не реагировал. Он снял с Верочки шубку и некогда кокетливую шапочку, поставил на стол тарелку дымящегося, остро пахнущего борща, который она начала, обжигаясь, глотать.

– Не отнимут, – сказал Володя сердито.

Верочка на него посмотрела, но не увидела: растаявшая тушь, хмель и усталость плыли грязным туманом, фигура хозяина проступала вдалеке.

– Уж если совсем невмоготу, пей спирт. – Володя, молчавший всю дорогу, неожиданно разговорился, голос у него был одновременно и усталый, и веселый. – Какой-то дряни нализалась. Знаю, по законам твоего кино я должен уйти ночевать к приятелям. Они у меня есть и примут с удовольствием, но я не пойду. Раскладушки у меня нет, так что спать будем на тахте, не взыщи.

– Спасибо, я посижу, – пролепетала Верочка, роняя голову на грудь и пытаясь разлепить ресницы.

– Это можно, – согласился Володя и начал удивительно быстро ее раздевать. Верочка не знала, что хозяин был врач, в свое время работал в «Скорой» и раздевать ему приходилось как мужчин, так и женщин. Он уложил Верочку на тахту, отодвинул к стене, проверил часы, завел будильник, лег рядом и пропал в мертвом сне – в Курганском институте травматологии выдался тяжелый день.

Верочка родилась и выросла в Кургане и, конечно, слышала, что в городе есть институт, в котором сращивают ноги и руки. Всезнающие бабки рассказывали, будто главный там – профессор, а вокруг него чертенята шастают, людей на штыри железные насаживают, винты хитрые закручивают, но лишь через несколько дней узнала, что подобравший ее на морозе молодой человек – врач, кандидат наук из института, или, как иные говорят, из клана профессора Илизарова. Володя целый день возился с очень сложной ногой, осколки упрямо не хотели совмещаться. Но переупрямить им ребят из института не удалось, те сложной мозаикой из частей все же составили целое. Володя устал как собака, рвался домой и меньше всего на свете искал в тот вечер приключений.

Три дня назад Володя увидел Верочку в одном доме, девушка выглядела старше своего возраста, и он спросил о ней хозяина.

– Десятиклассница, а уже… – ответил парень и рассказал историю, состоящую из правды, лжи и мрачных прогнозов на будущее героини.

– Вместо того чтобы злословить, помог бы человеку, – сказал Володя раздраженно. Всему услышанному он не поверил, но, как говорится, нет дыма без огня. А дыма в истории Верочки было больше чем достаточно.

– Ты врач, ты и помоги. – Хозяин пошло усмехнулся.

Володя остановил машину, потому что сцена на пустынной вьюжной улице ему не понравилась. Верочку он узнал лишь позже, в машине, вспомнил рассказ знакомого, понял, что попал в историю, но было уже поздно. К тому же за свои слова о помощи следовало нести ответственность, и он смирился.

Утром Верочка проснулась в чужой незнакомой квартире одна. Умывшись и одевшись, она застелила тахту, благо начиналось воскресенье и не надо было бежать в школу, бездумно включила телевизор и начала неторопливо осматривать квартиру. Хоть и совсем молодая, но женщина, Верочка почувствовала: здесь обитает мужчина одинокий и, судя по всему, аккуратный и трезвый. О хозяине Верочка могла вспомнить лишь то, что руки у него сильные и ловкие. В холодильнике она обнаружила три яйца, кефир, полбутылки водки, пачку маргарина и плавленый сырок. Водка в холодильнике и отсутствие пустых бутылок, чистота на кухне сказали Верочке о многом. «Выйду за него замуж, – решила девушка. – Трезвый, аккуратный, квартира, машина. Решено, выхожу замуж».

Верочка поджарила яичницу, позавтракала с аппетитом, решила осмотреть квартиру более внимательно: все-таки какое-то время придется пожить. Задерживаться в Кургане она не собиралась, но аттестат необходим, получить его – и в Москву, поступить во ВГИК, начать сниматься в массовках. Она почему-то убеждена, что массовки снимают обязательно ночью. Война! Пожар! Мечутся люди, Верочка в горящем ватнике куда-то бежит, и неожиданно голос: «Стоп! Стоп! Девушка, смотрите в камеру, нам необходимо видеть ваши глаза!»

Она не наивна: конечно, начать придется с массовки, придется ждать и терпеть. Днем – занятия в институте, ночью – съемки, она будет засыпать на лекциях от усталости, но в конце концов…

«Шторы я сразу заменю – не дом, а казарма». Верочка придирчиво оглядела комнату, села за стол и увидела записку, лежавшую в центре, на самом виду. «Уходя, проверьте, хорошо ли захлопнули дверь». Ни тебе обращения, ни тебе подписи. Рыцарь называется. Ключ не оставил, а дверь захлопните. Обидевшись, она легла на тахту и отвернулась к стене. «Так и буду лежать, никуда не пойду, там холодно. Можно, конечно, позвонить, прибегут, это они к ночи наглеют, а днем очень даже вежливые. Этот хорош… Захлопните дверь… проверьте… Я за него замуж собираюсь. Нет, аттестат – и в Москву, тут пропадешь…»

Когда Верочка проснулась, за окном темнело, на кухне горел свет, и кособокий желтый квадрат углом ложился на пороге, видимо, дверь закрыли плотно. Она встала, одернула юбку, поправила волосы и решительно пошла в кухню.

– Здравствуйте! Володя, – представился хозяин. – Я знаю, Вера: вы учитесь в десятом классе и решили стать кинозвездой. Здорово, но неоригинально.

Насмешливыми словами Володя пытался прикрыть свою растерянность. Уехав на работу рано и провозившись полдня в институте, он, признаться, почти забыл о девушке в своей квартире. Обнаружив девушку на тахте спящей, а вместо яиц в холодильнике скорлупу на столе, Володя разозлился и несколько растерялся. Он варил кашу и настраивал себя воинственно. Когда Вера вошла и взглянула на него наивными заспанными глазами, жизненный опыт двадцативосьмилетнего, подающего надежды кандидата медицинских наук сплоховал, не подал сигнала SOS.

– Я голодная, чего вы готовите? – непосредственно поинтересовалась Вера.

– Когда удается достать яйца, я их съедаю по штуке в день. – Володя считал себя мужиком умудренным и ничего не боялся. – Варю я кашу. Умойтесь, достаньте тарелки, сейчас будем обедать или ужинать, это уж как вам угодно.

– Сколько вам лет? – Вера, обжигаясь, глотала кашу и морщилась.

– Скоро тридцать. – Володя попытался говорить чуть насмешливо, но уважительно, как говорит взрослый интеллигентный человек с ребенком. – Пора на пенсию.

– Почему не женаты или успели развестись? Мужики сейчас шустрые, им в загс, что на базар: купил, съел, снова купил. Это мы потом всю жизнь расхлебываемся.

– Оно конечно, – попытался подстроиться под тон кандидат, – бабья доля куда как серьезнее.

– Издеваетесь. – Вера облизала ложку. – Разузнали про мои девичьи мечты, теперь за мои неловкие слова цепляетесь и издеваетесь. Весьма похвально, – ловко впихнула она слова старого преподавателя литературы, который любил их повторять, распекая за невыученный урок.

– Я не издеваюсь. – Володя уже забыл о своих воинственных намерениях и превратился в обороняющегося.

– Сильный всегда прав, я вас не осуждаю. Вы знаете: мне деваться некуда, вы меня согрели, накормили, смотритесь весьма благородно.

– Вера, я не думаю над вами издеваться, давайте поговорим серьезно. – Володя воровато взглянул на часы.

– Мне не до шуток, я говорю вполне серьезно. – Вера пожала плечами. – Выспалась, поела, пора и честь знать.

– Я вас не гоню. – Глупее Володя придумать не сумел.

Вера вспорхнула, чмокнула его в щеку:

– Ты молодец! Я сразу, еще вчера, поняла, что ты настоящий мужчина. – Вера прошедший вечер практически не помнила, но свято верила, что говорит правду.

Володя встал, одернул рубашку. Вера оглядела его исподволь, однако внимательно и решила, что «настоящий мужчина» мог бы быть и повыше ростом.

– Я человек тихий, мешать тебе не буду, школу окончу, аттестат получу и освобожу помещение.

Молодой, подающий надежды кандидат наук перестал теребить рубашку, пригладил негустые волосы, откашлялся; он подбирал слова для ответной речи, но затратил на это слишком много времени.

– Иди сюда! – Верочка побежала в комнату. – Стол мы переставим сюда, шторы заменим, книги – это хорошо…

– Стоп! – крикнул Володя и сам устыдился визгливого голоса. – Спокойно, давай по порядку. Ты собираешься жить здесь? А меня ты спросила? Помолчи. А может, у меня жена или невеста?

– Какая жена? – презрительно перебила Вера. – Зачем врать-то? Выгоняешь, так и скажи. Выматывайся, девочка, на улицу, и нет мне до тебя дела. Душевные и благородные люди по экранам табунами расхаживают, а жизнь – штука жестокая…

– Замолчи! Сейчас же замолчи!

– Не запряг, а уже погоняешь! Ты сначала женись, потом кричи.

– Как женись? – Володя опустился на тахту. – На тебе?

– А на ком? – Вера подбоченилась, смотрела снисходительно. – Поселил у себя девушку, а ответственности никакой? Ты как людям объяснишь? Да тебя люди с потрохами съедят…

– Это точно, съедят, – согласился Володя.

Расписались сразу после Нового года, свадьбу не устраивали. Володя составлял списки приглашенных, совсем запутался и бумажки порвал. Вера, не желая видеть и показывать свою родню, мужа поддержала:

– Чего пьянку устраивать, лучше стенку купим…

Женившись, Володя неожиданно для себя оказался человеком с характером. Никакой стенки он покупать не стал, мебель переставлять не разрешил и для начала перевел Веру в вечернюю школу. Не поленился – дело требовало, – обошел ее бывших преподавателей. Слушал он всех внимательно, кивал, снова слушал и снова кивал, поглядывал вокруг с любопытством, пришел на педагогический совет без приглашения и сказал:

– Большое спасибо, постараюсь советы ваши учесть. Мне все понятно, кроме одного. Вас так много и вы все такие хорошие, а Вера одна и такая плохая.

Справедливый гнев готов был выйти из берегов, но Володя поклонился, прикрыл за собой дверь. Дома он долго молчал. Вера, знавшая о его визите в школу, ходила по квартире, как тень, понимая, что Володя принимает решение. Ей показалось, что в этот вечер муж стал выше ростом и раздался в плечах.

– Давай сюда все учебники и тетрадки и ложись спать, а я посижу на кухне, – сказал он.

Когда утром она проснулась, Володя все еще сидел за столом, на щеках у мужа проступила рыжеватая щетина, под глазами залегли тени.

– Теперь я более или менее в курсе. – Володя поднялся, выпрямил затекшую спину. – Я составил для тебя распорядок дня. Отправляйся в магазин, купи тетрадки, учебники оберни, приведи себя в порядок.

Вера буквально обомлела, ничего не ответила, выполнила все беспрекословно, Володя взял в институте отпуск и начал заниматься с женой. Они просиживали за учебниками до поздней ночи – медовый месяц удался на славу. Володя нанес официальный визит Вериным родителям; там, как и в школе, молча слушал, прощаясь, сказал:

– Я рад, что вы считаете себя абсолютно правыми. Это освобождает вас от ненужных угрызений совести, а меня – от посещений вашего дома.

Вере, хотя она и не переставала жаловаться на занудство мужа, новая жизнь нравилась. Так как он категорически запретил ей краситься и косметику выкинул в помойку, Вера перестала привлекать к себе внимание. В новой школе смотрели на нее проще, без издевки, когда она, стоя у доски, поначалу лепетала беспомощно. Со временем Вера начала вразумительно отвечать, и в отношении к ней преподавателей и учащихся появились признаки уважения.

Вере нравилось, что она теперь не какая-нибудь вертихвостка, а замужняя дама, на переменах не пишет записочки, не шушукается с подружками, кто кому понравился или разонравился, а обсуждает с молодыми женщинами способ приготовления борща. Несмотря на все Верочкины мольбы и даже угрозы, муж ни разу не подвез ее и не заехал за ней на машине. Она чуть не плакала от обиды, но и это «чудачество» Володи обернулось стороной положительной. Машина у мужа Азерниковой есть, данный факт известен и сомнений не вызывал, а она толкается в автобусе. К тщеславию юной соученицы ее более взрослые товарищи отнеслись снисходительно, признали, что Вера – человек порядочный и ведет себя скромно.

Аттестат она получила без блеска, однако легко. Преподаватели на экзаменах не придирались, больше говорили о перспективах на будущее. На выпускной бал Верочка пришла с мужем; у многих женщин мужа не было, а у Азерниковой – кандидат наук, скромный и непьющий.

Отгремела музыка, аттестат и белое платье спрятались в шкаф, Верочка затосковала. Муж притащил в дом несметное количество медицинских книжек, размахивая руками, говорил о самой нужной и гуманной профессии в мире. Вера видела себя то беременной, переваливающейся по-утиному, с тяжелыми авоськами в руках, то в белом халате, пропахшей лекарствами, с коротко остриженными ногтями, усталой и затурканной.

Володя уехал на конференцию, Верочка собрала вещички и уехала в Москву. На столе она оставила записку: «Пойми и прости. Твоя В.»

Москва приняла Верочку нормально, как море одинокую каплю дождя, продолжая катить свои волны. Метро всасывало в свое гигантское нутро потоки человеческих тел. Верочка не успела опомниться, как эскалатор стащил ее в мраморный зал, окружающие подхватили и внесли в вагон только что подошедшего поезда, двери мгновенно захлопнулись, мраморные колонны мелькнули и исчезли…

– Следующая станция…

У Верочки в Москве жила подруга, которая закончила в Кургане школу два года назад, поступила в университет и жила у своей тетки. Бумажка с адресом в кармане кофточки, кофточка покоилась в чемодане, который, отрывая руку, плотно прижимался к коленке. Вера покосилась на облепивших ее людей, вспомнила, как в детстве забавлялась с ребятами в «сок давить». Смысл игры она забыла, но сдавливали в детстве друг дружку не так сильно и не смотрели со злостью, а смеялись…

И все-таки Верочка доехала до нужной станции, нашла улицу, дом и квартиру и, самое невероятное, застала подругу дома. Надя, так звали подругу, усадила ее на тахту и разглядывала с любопытством. Несколько раз она порывалась что-то сказать, только вздыхала, потом позвонила по телефону и сказала:

– Беда, старик, приезжай! – и положила трубку. – Иди мойся, я соображу поесть.

Верочке было абсолютно все равно, что делать, главное – не выходить на улицу, не спускаться в метро, не садиться в автобус, не пытаться получить ответ у глухих, очумевших в безостановочной гонке москвичей. Вера не знала, что через Москву ежесуточно проезжает миллион человек, и она пыталась добиться ответа у людей, которые сами не знали, где пересадка, где выход и куда они сейчас едут.

Когда Верочка сполоснулась под душем, переоделась и что-то жевала, прибыл «старик», парень лет двадцати пяти, которого звали Володя. Имя это не вызвало у Верочки никаких ассоциаций: муж, в существовании которого она уже сомневалась, остался в другом мире. Володя, коренной москвич, прожил в этом асфальтовом мире порядочно, закончил факультет журналистики и кое-что уже повидал. Взглянув на гостью, он кивнул, сделал себе бутерброд, плюхнулся в кресло и сказал:

– Ты из Кургана, и тебя зовут Вера. Д'Артаньян прибыл завоевывать Париж, имея в кармане пятнадцать экю. Рекомендательное письмо ты не потеряла, у тебя его не было. Позвонить, посоветоваться ты не догадалась или не пожелала. Начало многообещающее. – Он дожевал и аккуратно вытер руки о джинсы.

Надя смотрела на Володю, как и полагается смотреть на бога.

– Я у вас ничего не прошу, – заявила Верочка, хотела встать, но передумала.

Этот парень в белесых джинсах и облезлом кожаном пиджаке смотрел на нее не только без восхищения, но и с нескрываемой издевкой. Он на слова Верочки не среагировал, даже не улыбнулся – поднял глаза к потолку и продолжал:

– Рубикон перейден, Карфаген должен быть разрушен. На немедленные съемки у Рязанова, Михалкова или Климова ты не претендуешь, согласна на первых порах учиться в мастерской Герасимова и зарабатывать на хлеб на массовках. Сценарий верен? – Володя вдруг погрустнел, посмотрел на Надю, спросил: – И что я сделал тебе плохого?

Пока нахал щеголял незнакомыми словами и фамилиями, Верочка лишь презрительно кривила пухлые губки, а вот упоминание о массовках кольнуло больно.

– Что же делать? Думай, старик. – Надя старалась на землячку не смотреть. – Я тоже из Кургана, меня не съели. В конце концов во ВГИК поступают не только твои москвичи.

Володя и на слова Нади не реагировал.

– Ко всему прочему она еще хорошенькая и сексапильная, – изрек он с таким видом, будто обнаружил, что гостья горбата и кривонога.

– Ну и что! Бывает и хуже! – не сдавалась Надя, решившая защищать Верочку до последнего.

Они разговаривали интересно, не слушая друг друга, каждый о своем и так, словно Верочка при этом не присутствует.

– А может, она поживет недельку и вернется? Мы ей Третьяковку покажем, сводим в кафе-мороженое. Нет? – В голосе Володи звучала тоска безысходная. – Пока тетка на даче, она здесь может пожить, а потом? Сейчас у нее есть двести рублей, она их промотает за месяц, дальше что?

«Наглец. И откуда он знает, что у меня двести рублей? – подумала Верочка. – И чего они говорят обо мне, как о приблудившемся пуделе? Держать негде, кормить нечем и выгнать на улицу жалко».

– Ты ее устроишь на работу, она начнет готовиться в какой-нибудь тихий институт! – Наде надоело раболепствовать, она топнула. – Вытащи свои мозги из банки с огурцами, думай!

– Ладно, буду думать, – смирился Володя. – Переодень ее в потребное, акварель с мордашки пусть смоет, деньги все отбери, давай рупь в день. У тебя есть пачка пельменей, я жрать хочу.

Надя удалилась на кухню с видом победительницы, подмигнула Верочке: мол, знай наших.

– Почему вы такой грубый? – Верочка встала и прошла к окну, покачивая бедрами, как порой делают женщины, у которых эти бедра есть.

– Я реалист. – Володя взглянул на походку Верочки, фыркнул: – Ласковых ребят с бархатными голосами ты скоро будешь иметь в достатке. Уверен!

– Я не девочка, а серьезная замужняя женщина – могу показать паспорт.

– Пустяки, тебе поверят на слово. Слушай. Поступить тебе во ВГИК – нуль шансов. Не потому, что ты из Хацепетовки, а потому… Увидишь. В массовках ты сниматься не будешь, труд это тяжелый, тебе такое не по зубам. Ты видела световую рекламу? Огромные буквы по крышам бегают?

– Ты думаешь, я совсем дикая? – возмутилась Вера.

– Такими буквами у тебя на лбу написано, что ты из Хацепетовки…

– Я из Кургана. Крупный областной центр, с институтом…

– Знаю. Илизаров. Продолжаю. Приехала в Москву и собираешься поступить в ГИТИС или во ВГИК. Данный факт твоей биографии может установить каждый желающий, стоя на противоположной стороне улицы. Ты знаешь, с кем в первую очередь познакомишься?

– С милиционером.

– К сожалению, нет. Ты познакомишься с кинорежиссером.

– Кушать подано, жрать идите! – крикнула из кухни Надя.

– Шутите. – Верочка улыбнулась.

– Абсолютно серьезно, предупреждай не предупреждай, познакомишься…

Володя уничтожил пельмени, сказал, что к вечеру вернется.

Целый день Верочка с Надей протрепались, за два года много воды утекло, девушкам было что друг другу рассказать. Надя говорила о своем Володе, даже в его присутствии, с благоговением. Верочка о муже сказала, что существует, и переключилась на общих знакомых. Она не считала, точнее, не отдавала себе отчета, что совершила преступление. Может быть, в восемнадцать лет память, как и жизнь, короткая? Она не задумывалась, что, не окажись на ее пути этого невысокого и неплечистого парня, не было бы сейчас у нее аттестата, не видела бы она перспективы, Москвы, которые сейчас манили и соблазняли. Человек потерял силы и время, часть души и любовь. Верочка не была злой, она не предавала, просто не думала. Но если в начале пути лежит предательство и преступление, то наивно надеяться, что этот путь приведет к счастью.

Володя, как и обещал, вернулся вечером. Он притащил чемодан и выложил перед Верочкой гору книг.

– У тебя, Мерилин Монро из Кургана, есть три недели – дерзай. Если ты хотя бы прочтешь, обещаю взять за ручку и отвезти в институт кинематографии.

Верочка смотрела на книги с опаской, открыла одну, увидела мелкий шрифт и отодвинула.

– Это не все, конечно. Что удалось достать. – Володя раскладывал книги ловко, в его руках они не казались такими толстыми. – Два тома истории кино. Рене Клер, Жорж Садуль, Константин Сергеевич – обязательно. Вот «Сделано в Голливуде» – не обязательно, но тебе понравятся картинки. Два тома кинословаря. – Он взял увесистый «кирпич» в зеленой обложке: – От А до Я, прочти и начинай сначала. – Володя заглянул на последнюю страницу второго тома: – Яшин? Ты знакома с Яшиным?

– Яшин? – Верочка наморщила носик безупречной формы. – Какой-то футболист?

– Даже из инфизкульта тебя бы выгнали, потому что Лев Яшин не какой-то, а единственный. – Володя заглянул в словарь. – А Давид Исаакович Яшин – советский кинорежиссер…

– Володечка, можно тебя на минутку, – пропела Надя ласково и увела его на кухню. – Почему ты такой злой? Может, у нее талант? Все эти фифы, которые рвутся во ВГИК, знают Давида Исааковича?

– На актерский факультет ВГИКа поступают не фифы, а сумасшедшие патриотки, – ответил Володя сухо. – Если у нее талант, то девочку не остановят десять книжек, не остановят и десять танков. Я нормальный эгоист, и, если честно, мне на нее наплевать, но к Владимиру Сухову, – он ударил себя в грудь, – отношусь с уважением и не хочу, чтобы он стал соучастником преступления.

Как всякая женщина, Надя не умела выговаривать слова: «Спасибо, я не права».

– Тысячи проваливаются на экзаменах, и каждый случай – преступление? – Она не хотела спорить, но последние слова должны принадлежать ей.

– Я устал, мне тебя вот, – Володя провел пальцем по горлу. – Надеюсь, в Кургане девочки продолжают расти, и мне не дадут соскучиться.

– Ты явился по приговору народного суда? – Надя нехорошо прищурилась, Володя быстро обнял ее, виновато зашептал:

– Я дурак, и мысли мои дурацкие. Я тебя люблю.

– Ах, ты любишь, потому что дурак? А был бы умнее…

Володя выскользнул из квартиры, оставил поле боя победителю.

Верочка поселилась в квартире Надиной тетки, которая в эти дни ползала по дачному участку, обрывала усы клубники, мыла трехлитровые банки, заготавливая тару для витаминов, столь необходимых любимой племяннице.

Кинословарь и «Жизнь в искусстве» Константина Сергеевича Верочке оказались не по силам, а вот «Сделано в Голливуде», как и предсказывал Володя, девушке понравилась. Она подолгу разглядывала фотографии Мерилин Монро, Глории Свенсон и Джоан Барнс, Дины Дурбин и Бэтт Дэвис, подходила к зеркалу и снова возвращалась к магическим снимкам.

Месяц прошел незаметно. Володя унес чемодан с книжками, Верочка самостоятельно нашла в Москве ВГИК, но об экзаменах никогда не рассказывала. В конце августа вернулась тетка, одной племянницы ей было вполне достаточно, да и банки с витаминами требовали места. Володя обреченно явился на совет и услышал фразу, которую Ева впервые сказала Адаму:

– Ты мужчина, ты и думай.

– Еще вчера придумал, – ответил он. – Работать и готовиться в институт, общежитие и временную прописку легче всего получить на строительстве, будешь штукатуром, ничего зазорного. – Он замолчал под испепеляющим взглядом Верочки.

Муж – после своего визита на экзамен Верочка вспомнила о его существовании – перевел ей триста рублей. Адреса она не дала – еще явится, начнет злорадствовать, – деньги получила на Центральном телеграфе.

Когда Верочка, постукивая каблучками, вышла на улицу Горького, ее поджидал, как Володя и предвидел, отнюдь не милиционер, а режиссер. Александр, так он представился Верочке, был высок, худ и сутул, кожаный пиджак художественно болтался на нем, острые колени прятались в фирменных джинсах, а насмешливые глаза – за темными очками. Александр не сразу признался, что режиссер, он поклонился, взял Верочку под руку, словно старую знакомую:

– Ты вошла в кадр, я увидел тебя крупным планом и понял.

Что понял Александр, Верочка так и не выяснила: он умел замолкать в самом интересном месте.

Они вышли на Красную площадь, спустились на набережную. Александр временами отходил в сторону, смотрел на Верочку, выставив перед своим лицом ладони, делая ими замысловатые, гипнотизирующие движения. Ужинали в компании «на уголке», так Александр и его друзья называли кафе «Националь». Здесь их все знали – официантки и посетители, – называли по имени, раскланивались, Верочке улыбались, и у нее появилось ощущение, что после долгого утомительного путешествия она прибыла на станцию назначения.

После двух рюмок коньяку и нескольких ложечек ароматного горячего жульена это ощущение переросло в уверенность. Стараясь не казаться в столице заезжей провинциалкой, Верочка осмотрела кафе равнодушно, устало щурясь. Стены, как и положено, в зеркалах, обрамленных белыми лепными виньетками; посетителей немного, разговаривают вполголоса, не кричат, руками не размахивают; на столах прозрачные фужеры и рюмки. Верочка вспомнила заведения, в которых ей довелось бывать перед замужеством: слоящийся дым, кислый запах табака и пива, на столах бутылки, липкие стаканы, в тарелках недоеденные котлеты и макароны, окурки. Верочка брезгливо поморщилась и, вместо того чтобы с благодарностью подумать о муже, улыбнулась Александру. Еще там, в Кургане, занимаясь зубрежкой, слушая нудный голос очень правильного мужа, Верочка знала: куранты пробьют, она окажется здесь, среди зеркал и хрусталя, ее не будут хватать под столом за коленки или рассказывать о законе Ома.

– Так и делается кино. – Александр налил Верочке воды, покровительственно кивнул. – Кто сейчас из ребят в запуске?

За столом с Верочкой и Александром сидели два приятеля, видимо, тоже работавшие в кино.

– Эльдар уже озвучивает, Никита монтирует, – ответил Левчик, улыбчивый и пузатенький, и выпил рюмку.

– Кто-то должен быть в подготовительном, – недовольно сказал Александр. – Вы же знаете: для меня сценарий еще не готов, а человека, – он кивнул на Верочку, – надо срочно запустить.

– Запустишь. – Левчик подмигнул Верочке. – Ты, Александр, по этому делу мастер.

Миша, смотревший на Верочку без восхищения, скорее всего с жалостью, молчал, молчал, затем поднялся, толкнул Александра, кивнул на дверь:

– Проводи. – Повернулся к Верочке, хотел что-то сказать, лишь вздохнул: – До свидания, извините, ночная съемка. – И, криво улыбнувшись, вышел с Александром в вестибюль.

– Не обращай внимания. – Левчик взглянул доверительно. – У нас так: чем талантливее, тем чуднее. Я вот посредственность, потому и общительный.

– Не скромничайте, – Верочка пригубила из рюмки, – кто неспособный, тот не признается.

Вернулся повеселевший Александр. Михаил сказал ему несколько грубых слов, но денег взаймы дал.

– Пусть он такой талантливый, а мне он не понравился, – сказала Верочка.

– Брось, Мишка – парень стоящий. – Александр был скуп на похвалы на сторону, но ему захотелось поиграть в благородство.

Верочка путала людей приличных и неприличных, в своей небогатой опытом жизни она, словно нарочно, выбирала последних. Людей бескорыстных, достойных в нашей жизни встречается не так много, они не стоят плотным штакетником, не давая свернуть в сторону, направляя жизненный путь в лучезарное завтра.

На московских улицах такие, как Александр, встречаются, что греха таить. Верочка выбрала его безошибочно.

«Роман» Верочки продолжался около месяца. За это время она побывала в клубных ресторанах, выучила огромное количество имен известных режиссеров, с некоторыми даже познакомилась. Однажды обедала с настоящим диктором телевидения и ужинала со сценаристом, которого похвалили в газете. Верочка держала вырезку в руках. Она разругалась окончательно с Надей и Володей, которые упрямо вмешивались в ее личную жизнь, и благополучно истратила полученные от мужа деньги.

Сентябрь дождил, за мокрым стеклом расплывались стены Кремля, мимо трусили озабоченные командированные, Верочка пила кофе в «Национале» и безнадежно ждала Александра. Она пыталась сосредоточиться одновременно на нескольких аспектах своего бытия. Среди них были серьезные и не очень, но все одинаково грустные. Можно ли заказать горячее? Если Александр не придет, как расплачиваться? Действительно она беременна или у страха глаза велики? Где достать туфли на мокрую погоду? Тут Верочка услышала над головой низкий женский голос:

– Добрый день, надеюсь, мы вам не помешали? – и напротив села Елена Качалина, поощрительно улыбнулась, кивнула своему спутнику, разрешая занять место рядом.

Через несколько минут Верочка ела и запивала, смотрела на Елену влюбленно и рассказывала свою жизнь.

Денис Сергачев, выполнявший роль шофера, слушал Верочку с равнодушным любопытством, скучал. Елена слушать умела, в трудных для новой знакомой местах подталкивала деликатными вопросами. Верочка очень хотела понравиться, заинтересовать, чтобы не оставили здесь, забрали с собой. На мужчину она боялась даже взглянуть – дама приревнует, и тогда конец. Елена очень позабавилась бы, узнав, что девочка в крепдешиновом платье, с замазанными кремом цыпками на руках боится вызвать ее ревность.

– Какой он режиссер? – Верочка, еще недавно смотревшая на своего кумира с благоговением, раздевала его ловко, словно сдирала шкурку с перезревшего банана. – Какой-то неудачник. Увидел смазливую мордашку, начал изображать из себя, я, дура, уши развесила. – Пытаясь вызвать к себе жалость, она вслух произнесла то, что поняла уже давно.

– Ты совсем не дурочка. – Елена отлично понимала желание Верочки понравиться, найти покровителей. – Верно, Дэник?

– Ваша сила в другом, – ответил Денис равнодушно.

– Видите, вашему мужу все равно, умная я или глупая. – Верочка поняла, что Денис не муж, хотела подластиться. – В вашей Москве уйма людей, но каждый сам по себе, на соседа наплевать. У нас, в Кургане, люди друг за дружку держатся.

– Как же они вас отпустили? – усмехнулся Денис.

– Я убежала.

– Слезь с пьедестала, Сергачев, ухаживай за дамами.

– А он нас не слышит. – Верочка пыталась заключить женский союз, объединиться против общего врага.

– Ну и ловка! – Елена заразительно рассмеялась.

– Я думаю, как вам помочь. – Денис подлил Верочке коньяку.

Она же не сводила глаз с бриллиантов и тяжелой золотой цепи на Елене и с ужасом думала: неужели и кольца, и серьги, и цепь настоящие? Елену смешил, но ей и льстил восторг девочки.

– Разрешите?

Они не заметили, как у стола остановился Александр. Верочка прикусила губу, отвернулась. Елена взглянула на гнутую фигуру, мгновенно оценила и темные очки, и кожаный пиджак с чужого плеча.

– Этот? – Она откинулась на спинку стула, сверкнула великолепными зубами. – Дэник, разберись.

– Юноша уйдет сам. – Денис закурил, к Александру не повернулся. – Он умный.

Умный Александр поспешно сдернул очки, дернул острой коленкой:

– Извините, тут недоразумение. Вероника, я наконец дозвонился…

Верочка упрямо смотрела в окно, Денис перебил:

– Дозвонился и повесь трубку, ты ошибся номером, парень.

– Люблю смотреть, как мужчины дерутся.

– Елена! – Денис повел широкими плечами. – Обижаешь.

– А я уверена: мужчина без боя не уйдет, – забавлялась Елена.

Из-за соседнего стола поднялись два парня, пиджаки им были явно тесны, мягко ступая, они неслышно приблизились.

– Простите, Денис, у вас проблемы? – спросил один, второй переставил Александра за свою спину.

Денис подмигнул, Елена надула губы капризно:

– Спасибо, мальчики.

Александра уже не было в кафе, соседи раскланялись, вернулись к своему столу.

– С тобой неинтересно. – Елена обратилась к Верочке: – Он скучный, Верочка?

– Все как в кино. – Верочка горько улыбнулась. – Только где я сегодня ночевать буду?

– Ни одно доброе дело не остается безнаказанным, – усмехнулся Денис.

– Плати, пошляк. – Елена встала, взяла Верочку под руку.

Чем бы Елена ни занималась, все у нее ладилось. Оказалось, что в их с Денисом доме нужна дежурная вахтерша, оклад маленький, но сутки работать, трое отдыхать. Одна из вахтеров, чем-то обязанная Елене, сдала Верочке койку. В милиции Елену знали, вопрос с временной пропиской отпал, не возникая. Оказалось, что Елена давно мечтает о приходящей домработнице, Верочка приняла предложение с восторгом и через два дня уже сидела в холле шикарного дома, в просторной комнате, отгороженная стеклянной перегородкой, за что окрестила комнату «аквариумом». Место Верочке очень нравилось: делать ничего не надо, мужчины поглядывают, женщины заходят, кто тяжелую сумку оставит, кто детскую коляску, ребятишки бегают, есть на кого прикрикнуть, власть проявить.

Но главное, конечно, квартира Качалиных. Верочка вошла, обомлела – убирать такую квартиру не труд, удовольствие, за которое приплачивать надо. С Качалиным Верочка лишь раскланивалась. Елена первый месяц держала себя настороженно, приглядывалась, Верочка ползала с тряпкой и пылесосом вдохновенно, обнюхивая незнакомый сказочный мир. Елена оценила и подобрела, начала девушку воспитывать. Верочка оказалась ученицей не просто способной – талантливой. Елена лишь слово обронит, Верочка уже усвоила. Через два месяца ее трудно было узнать. Руки выхолила, работает только в перчатках, брови, ресницы, губы косметикой лишь тронуты, постриглась под мальчишку, на колготках ни морщинки, походка и та изменилась, стала более ровной, плавной. У Елены детей не было, Верочка ей нравилась, приятно чувствовать себя благодетелем и творцом. Вспомнишь, какой девочку встретила, взглянешь на сегодняшнюю – приятно. Гардеробом Качалиной можно было одеть с ног до головы девичий ансамбль, но Верочка приняла в подарок лишь джинсы и пару простых кофточек.

– Вы же сами учите: в женщине главное стиль, почерк, – объяснила Верочка. – Вы женщина шикарная, мне ваши вещи не годятся.

– Верочка! – Елена даже обомлела. – Ты умница!

– Нет, просто способная обезьянка. – Верочка кокетливо подбоченилась. – У вас драгоценности настоящие, и мне подделка не нужна.

– Хороша! – Елена посмотрела на Верочку внимательно.

Мужчины, бывающие у Качалиных, стали улыбаться Верочке несколько позже, месяца через три. Девушка, почувствовав признаки внимания, стала реже улыбаться – надо выяснить, как к этому относится хозяйка. Вопрос разрешился просто. Сменившись, Верочка пила у Качалиных кофе, когда нагрянули гости из Тбилиси. Трое мужчин втащили в квартиру огромную корзину фруктов, бочонок вина, охапку роз и сказали:

– В «Арагви» стол накрыт, Елена Прекрасная. Ждет, понимаешь!

Верочка ехать не хотела, гости подняли гвалт, Елена кивнула. Ночевала Верочка в гостинице «Россия», на следующий день появилась у Качалиных тихая и застенчивая, будто в первый раз. Елена долго плескалась в ванной, не разговаривала, девушка уж начала себя клясть последними словами, когда хозяйка появилась, кивнула:

– Свари кофе, возьми в баре рюмку.

– Не обязательно, я потерплю, – пересохшими губами прошептала Верочка.

Женщины, как и обычно, расположились на кухне. Елена рассматривала Верочку по-новому, подождала, пока та выпьет кофе, наконец заговорила:

– Я тебе, слава богу, не мама, ты сама – замужняя. Понимаешь, Верка, я себя неловко чувствую… В общем так: мужиков в моем доме бывает много, твои взаимоотношения с ними – дело твое.

– Не боитесь, что отобью? – пошутила Верочка неловко.

– Не боюсь. Давай убираться, скоро гости, – сказала Елена, словно объявила что-то новое.

Так Верочка начала бывать в компании Качалиных. Она пользовалась успехом, ее стали приглашать одну то в ресторан, то на загородную прогулку, благо времени свободного было достаточно. Женатый солидный человек увлекся Верочкой серьезно, и они провели несколько дней в Сочи. Она принимала подарки, как-то один из гостей положил ей в сумочку деньги.

– Купи себе что-нибудь, – и галантно поцеловал ей руку.

Деньги оставляли все чаще, порой передавали через Елену, и если вначале Верочка могла принять приглашение или отклонить его, то теперь отказываться становилось неудобным, многим из своих «поклонников» она оказалась должна.

– Милочка, – сказала однажды Елена, протягивая конверт, – Тенгиз просил передать. Тебе не кажется, что ты превратилась в обыкновенную проститутку?

Верочка выключила пылесос, начала решительно стягивать перчатки, снимать фартук.

– Я давно хотела тебе сказать, боялась обидеть.

– А сейчас? – Верочка заикалась, еле сдерживая слезы. – Сейчас уже не боитесь? – Она наконец справилась с тесемками, бросила фартук, подумав, подняла и повесила на место.

– Могу взять свои слова обратно, что от этого изменится? Я всегда желала тебе только добра. Ты решила уйти отсюда? Правильно решила. Только сначала надо найти – куда. Определить: на что ты будешь существовать?

Верочка хлопнула дверью и убежала. Оказавшись в своем углу, где практически последние месяцы не бывала, она легла, отвернулась к стене. Так же она лежала ровно год назад в квартире своего будущего мужа. Тогда ей негде было спать, она хотела есть и десятку считала деньгами. Год назад она заснула, сейчас заснуть не могла. Она поднялась, долго рассматривала себя в зеркало, затем вытряхнула сумочку, обшарила все карманы, пересчитала деньги. Оказалось порядочно, около трехсот рублей. «Ах, я проститутка! А ты? – подумала Верочка со злостью. – Ты кто такая? Квартира, обстановка, бриллианты, машина, откуда все?» Она вспомнила одного сытого мужчину, который, подливая ей шампанского, поучал:

– Если ты возьмешь рубль, тебя назовут вором. Брать надо много и слыть деловым человеком.

– А сколько? – рассмеялась Верочка.

– У каждого есть своя цена, – ответил мужчина и чмокнул ее в щеку.

«Так. Ты решил тогда, что моя цена – шашлык, вино и мелочь на такси, которую ты мне сунул в сумочку. Цена Елены иная, и она – светская дама, а я – проститутка. Хорошо, дорогие мои, еще посмотрим, какая у кого цена», – самонадеянно решила Верочка. Она вспомнила, что под кроватью стоят бутылки – порой, провожая ее, мужчины совали ей в руки ликер или коньяк. Достав бутылку, она налила стакан коньяку, неторопливо прихлебывая, пила и строила коварные планы.

На следующий день Верочка, как обычно, заступила на дежурство. Утром уехал на работу Качалин, затем приехал Толик, галантно раскланялся и скрылся в лифте. Верочка понимала: Толик Бабенко чужой в среде Качалиных, его цена невелика, он сродни ей – и испытывала к Толику неприязнь. Он платил ей тем же. Внешне они поддерживали отношения самые дружественные, – находясь в одной свите, понимали: пажи в присутствии сеньора не дерутся.

Несколько раз Верочке звонили, она холодно отклоняла приглашения, ссылаясь на здоровье. Утром, сменившись, она поднялась к Качалиным, с самым обычным видом взялась за пылесос. Елена тоже бровью не повела, речка вошла в русло и побежала знакомым путем. Однако Верочка приглашения провести вместе вечер последовательно отклоняла. Дежурила, тщательно убирала квартиру, пила кофе, поддерживала с Еленой и ее гостями разговор ни о чем и уходила.

Так продолжалось неделю, когда Елена сказала:

– У меня к тебе просьба.

– Ради бога, всегда рада, – откликнулась Верочка и по легкой гримасе на лице хозяйки поняла, что ждала правильно – час настал.

– Прилетел один мой знакомый, мы вечером идем на концерт, позже ужинаем вместе. Договорились? – Елена выдержала паузу, добавила со значением: – Только ужинаем.

– Елена, у вас так много очаровательных порядочных подруг, зачем вам проститутка? – Верочка дернула плечиком.

– Прекрати. – Елена поморщилась. – Я тебя не часто прошу.

– Постирать, пропылесосить, убрать, сходить в магазин, съездить к черту на рога, – быстро пересчитала Верочка, – всегда с удовольствием.

– Как знаешь. – Елена растерялась, что с ней случалось не часто.

Гость был нужным человеком, она собиралась обратиться к нему с просьбой. Он видел Верочку однажды, накануне звонил, пригласил ее, Елена категорически обещала.

– Мы, кажется, друзья, – сказала она наконец. – Тебе не стыдно?

– Сто рублей. – Верочка налила себе рюмку, выпила, закусила лимоном.

– Чтобы съездить на концерт и поужинать? – возмутилась Елена.

– У каждого своя цена. – Верочка решила, что унижает хозяйку, и торжествовала.

Подумав, Елена оценила заявление Верочки иначе, зашла в спальню, принесла деньги.

– Ты ошибаешься, Верочка, такие деньги не принесут тебе независимости, даже наоборот.

– Жизнь покажет, – изрекла Верочка и встала из-за стола. – Во сколько и куда я должна явиться?

– Дурочка. – Елена ласково улыбнулась, хотя готова была надавать пощечин девчонке. – Приходи сюда около пяти.

– Слушаюсь. – Верочка кивнула и удалилась с видом победительницы.

Сначала Верочка хотела накопить тысячу, затем уехать, не оставив адреса. Но оказалось, что деньги обладают магической силой, они не просто бумага разрисованная, за которую можно получить пищу, одежду и иные материальные блага. Это еще и образ жизни, и мировоззрение. Если человек не оплачивает деньги трудом, у него атрофируются не только трудовые навыки, но и нравственность. Девальвация наступает мгновенно, сегодняшние рубли завтра превращаются в копейки.

Буквально через несколько месяцев Верочка поняла, что необходимой суммы ей не накопить никогда. Она чувствовала, как стремительно падает, остановиться не может. К тому же она начала выпивать ежедневно; утром, мучаясь похмельем, все чаще задумывалась: что же делать и кто виноват?

Елена Качалина? Почему она не падает? Почему к ней все относятся с неизменным уважением или боязнью? В чем секрет? «Она что-то не сказала мне. Она меня обманывает и эксплуатирует!» Так в маленькой женщине начала расти большая ненависть.

Верочка чувствовала: Елена за ней наблюдает, смотрит порой с любопытством, иногда с жалостью, что приводило Верочку в бешенство. Однажды, когда она, сдав дежурство, пришла к Качалиным, включила пылесос и собиралась начать уборку, Елена обняла ее за плечи и сказала:

– Сегодня объявляется выходной!

Они расположились, как всегда, на кухне, чаевничали. Елена отвечала на телефонные звонки сухо, быстро прерывая разговор. Верочке казалось, что хозяйка нервничает и чего-то ждет.

– Мадам, вы сегодня не в духе, – язвительно обронила Верочка. – Мужики взбунтовались, оброк не несут?

Елена болезненно поморщилась, сходила в спальню, принесла чемодан.

– Я собрала для тебя, Верочка. Не пойми превратно, это не с барского плеча в милость прислуге, а подарок женщине от женщины.

– Обожаю подарки! – воскликнула беззаботно Верочка, открывая чемодан и решая, какие это грехи замаливает мадам и о чем будет просить.

Вещи в чемодане лежали новые, модные, других у Елены и не было. Верочка приложила к груди горчичного цвета батник и искренне сказала:

– Большое спасибо, мне неудобно брать…

– На всю жизнь не напасешься, на первое время тебе хватит, – голос Елены звучал напряженно. – В Кургане ты будешь смотреться модницей.

– Я не собираюсь в Курган, – беспечно ответила Верочка, вытаскивая из чемодана великолепное палевое платье, которое лишь однажды видела на хозяйке.

– Надо, девочка, надо. Ты сядь, поговорим.

Верочка захлопнула чемодан, предвкушая, как притащит его домой и неторопливо разберет, все перемеряет.

– «Надо», – она презрительно оттопырила губку, – сами поезжайте, мне и здесь хорошо. – Настроение у Верочки было преотличное, она все еще не понимала серьезность Елены и ее намерений.

– Я буду жить в Москве, а ты вернешься в Курган к мужу. – Елену раздражали собственная нерешительность и смущение, фраза прозвучала излишне категорично.

– Вы мне не мама…

– Насколько мне известно, – перебила Елена, – тебе никто не мама и не папа, ты самостоятельная. Подожди, подожди. – Она взяла Верочку за руку, вновь заговорила ласково: – Верочка, пойми, не готова ты жить одна, тебе нужен и лоцман, и щит – прикрытие. Каждой женщине нужен муж, тебе он необходим. Иначе ты кончишь плохо. Я не хочу мучиться кошмарами.

– Не мучайтесь, не переживайте. – Верочка дернула плечиком. – Я проживу без вашей помощи.

Елена вздохнула, махнула безнадежно рукой:

– Я хотела как лучше. Даю тебе на раздумье месяц, у меня можешь больше не убираться, я и так тебе заплачу, на чашку чая заходи, всегда рада.

Через два дня старушка, у которой Верочка снимала койку, пряча выцветшие глаза, прошамкала: мол, пожила, девочка, пора и честь знать. Вскоре появился и участковый, держался отечески, но был непреклонен: поступай в институт, иди штукатуром на стройку, а лучше возвращайся в Курган, в Москве болтаться кончай, будут неприятности. Знакомые мужчины звонили все реже, деньги таяли, Верочка бросилась к Елене, но мадам лишь напомнила, что две недели уже прошли.

Верочка раздумывала над своими горестями и пришла к выводу, что выжить ее из Москвы решила Елена твердо, а победить ее трудно, практически невозможно.

День сегодняшний

Вера осунулась, подурнела. Медленно вытащила руку из узкого кармана джинсов, разжала сведенные судорогой пальцы, и на стол упал бумажный комочек. Лева взял его двумя пальцами, отложил в сторону:

– Спасибо.

Он подошел к бару, открыл бутылку тоника, налил два бокала, один подал Вере, усадил ее на диван, вернулся на свое место:

– Приятный напиток. Я слышал, мы начали его изготовлять. Не пробовали?

Девушка пила воду, стакан звякал о зубы. «Надо иметь при себе валерьянку, элениум в таблетках», – подумал Лева. Он взял со стола сигареты, перехватил взгляд девушки, прикурил одну, другую отдал Вере. Они молча курили. Лева курить не умел и, несколько раз пыхнув, смял сигарету в пепельнице. Сейчас необходимо переупрямить, перемолчать, как в детстве. Вера должна заговорить первой: виновата – делай первый шаг. Случается такая позиция при игре в шашки – кто начинает, тот проигрывает. Лева откинулся на спинку кресла, устраиваясь поудобнее, вытянул ноги, набираясь терпения, подумал, как при этом выглядит, и непроизвольно улыбнулся.

– Чего смеетесь? Разворачивайте, читайте – хохотать будете!

Лева привстал, протянул девушке пепельницу.

– Мерси! Опытного детектива изображаете, психологическая обработка? Убийца пойман и изобличен? – Вера показала худенькую костлявую фигу.

«Она знает, что Качалину убили, – понял Лева. – Сергачев предполагает – так он наблюдательный и хладнокровный мужчина. А девочка, состоящая из нервов, алкоголя, жалости и любви к себе, откуда знает она?»

Гуров начал восстанавливать возможную последовательность действий. Импульсивная, склонная к истеричности девушка поссорилась с хозяйкой, у которой убирала квартиру. Вера и не помышляла об убийстве, ударила сгоряча, схватила, что под руку подвернулось, и ударила, случайно попала в висок. Опомнилась, испугалась, начала создавать эту нелепую инсценировку, затем позвала Сергачева. История не имеет никакого отношения к работе коллег из УБХСС. Лева, как каждый опытный человек, не любил случайных совпадений, но знал: время от времени они происходят. Психологически эта версия наиболее достоверна, представить, что подобное мог совершить Толик, Качалин или Сергачев, значительно труднее. Был, правда, один факт, который не укладывался в схему. Лева сразу его выделил, отложил в сторону, теперь взялся за него, решая, каким образом можно его пристроить, чтобы он не торчал из мешка шилом, которое, как известно, не утаишь. Вера не боится! Она капризничает, устраивает сцены, явно нервничает, но не боится. Будь она убийцей, то, глядя на меня, должна приходить в ужас. Простая, добротная версия рушится, реалистическая бытовая картина превращается в произведение сюрреалиста.

«Добрее надо быть, Гуров, добрее. Девушка должна чувствовать твое расположение. Сделай вид, что ты не слышал ее слов об убийце, двигайся потихоньку дальше». Лева улыбнулся и беспечно спросил:

– Денис Сергачев видел, как вы вырвали страницу?

– Вот еще! Что я, дура, по-вашему? Дэник из кухни вам названивал, я тут одна была.

– Зачем вы это сделали?

– Прочтите.

– Лучше вы мне сами расскажите.

– Может, мне сразу раздеться, стриптиз вам изобразить? Или так, попроще, на диване? – Вера покраснела. – Гады!

«Уж очень она озлоблена, на постороннее надо свернуть, сбить с больной темы».

– Конечно, и гады встречаются. На земле сколько живности разной, но красоты больше. Или не так? – Лева смотрел заинтересованно.

– То природа, – задумчиво сказала она. – Звери все красивые, даже хищники, они даже особенно красивы. Возьмите, к примеру, ласку или куницу. Я, если хотите, даже ужей люблю, они такие изящные, что ли.

Лева понял, что наконец «достал» ее. Теперь еще деликатнее и осторожнее, иначе снова «убежит».

– Из хищников, на мой взгляд, самая красивая пантера, особенно черная. Помните, у Киплинга красавица Багира?

– Ты меня не заговаривай! Черная пантера. Ишь сказочник, Андерсен какой отыскался. Люди-то похуже, куда похуже. – Она замолчала так же неожиданно, как и взорвалась. – Хотя у нас, в Кургане, люди. Вы бывали в Кургане? Да куда вам, к нам таких не пускают. У нас даже милиционеры – люди. Ну, Москва – вот гадюшник. Как это в зоопарке? Похоже на аква-риум?..

– Террариум, – подсказал Лева.

– Вот-вот, где всех гадов в одно место собрали.

– Зачем же так. У нас много красивых людей живет. Вы, например, девушка интересная.

– Вечером встретимся? – Вера некрасиво оскалилась.

Что это она на одном пункте помешана? Возможно, была в этой квартире девушкой для развлечений. Потому мужчины и боятся ее: вдруг заговорит? Черт знает что. Такая красивая девчонка!

– Я до вечера с вами расставаться не собираюсь, – ответил Лева и добавил: – А если серьезно, так при других обстоятельствах знакомства встретился бы с большим удовольствием.

– А при теперешних обстоятельствах? Нельзя? Начальство не велит?

– Не велит, – признался Лева. – А если еще серьезнее, то, пожалуйста, объясните: зачем вы вырвали страницу?

Когда Вера сердилась, то обращалась к Гурову на «ты».

– Ты то ничего, то милиционер. Такой вот мент обыкновенный, который не только трешку заберет, но еще обязательно поиздевается всласть. Чего тебе надо? Ты конфетку в руке держишь и пытаешь, какова она на зуб. Ты разверни, попробуй, узнаешь: сладкая она или кислая.

Лева бумажный комочек не разворачивал, добивался, чтобы Вера рассказала сама. Если она заговорит, расскажет значительно больше, чем написано. Гурову очень хотелось Веру разговорить. «Хотелось» – мягко сказано, это было просто необходимо. Если она к убийству непричастна, то может провести через лабиринт запутанных взаимоотношений незнакомого ему микромира. Однако Лева чувствовал: Вера понимает его неправильно, полагает, что он смакует свою победу лично над ней. Поэтому придется отступить, иначе гнешь, гнешь, да и сломаешь.

– Вот чего искренне не хотел, так это вас обидеть. – Гуров взял бумажный комочек, осторожно развернул, прогладил ладонью.

На сегодняшний день у Качалиной было намечено пять телефонных звонков. Фамилии и имена Леве ничего не говорили. В тринадцать часов – Бабкин. Так, видимо, она называла Толика Бабенко. Значит, Качалин говорил правду, и Толика ждали в тринадцать, а он отрицает. Вот это фактик! В запасник его, на потом. Что о Вере? О Вере нет ни слова. Гуров взглянул на девушку. Она сидела, потупившись, зажав ладони между колен. Гуров перевернул листочек, на обратной стороне расписан день вчерашний. Опять телефонные звонки… Парикмахерская… «Арагви»… Вот. Ясно. На семнадцать часов намечено: «Заплатить… (нецензурное слово) Верке за дела постельные».

И хотя для Гурова запись Качалиной не была неожиданностью, он болезненно поморщился и сразу поднять взгляд на Веру не сумел. «Не красна девица, не вчера родился, убери с лица брезгливость, чистоплюй, – отдавал быстрые команды Лева. – Не найдешь нужных слов – потеряешь девчонку, а она может помочь. Сделай шаг первым, ты мужчина, помоги ей, она на грани истерики. Ничего ты о ней не знаешь, ни как жила раньше, ни как живет теперь, хорошо жить с папой и мамой в тепле и любви и слыть высоконравственным…» Лева посмотрел на Веру доброжелательно, вслух, очень медленно прочитал запись Качалиной на сегодняшний день, затем удивленно произнес:

– Не понимаю, Вера, здесь о вас ничего нет. – Он положил листок в карман. – Вам, простите за совет, пить не надо. Нервы.

Вера медленно подняла голову, лицо у нее было в ярких пятнах, губы дрожали, на ресницах повисли готовые хлынуть по щекам слезы.

– Ну вот, Верочка, поздравляю, – ласково сказал Лева. – Очень рад за вас.

– С чем поздравляете?

– Плыли, плыли, добрались благополучно.

Вера всхлипнула, махнула на Леву рукой, отвернулась, чтобы он не видел ее слез. «Значит, нервничаешь ты из-за этой записи, потому и листочек вырвала, – подвел итог Лева. – Следовательно, к убийству ты никакого отношения не имеешь, в противном случае тебя бы пустяки не волновали. Ты была бы сосредоточена на одном: узнают, не узнают. Все остальное – васильки и ромашки. А ты вот носик покрасневший прячешь, потому что некрасивой показаться боишься. Нет, все-таки глупость и такая вот непосредственность тоже имеют положительные стороны. Молодец, Гуров, не напрасно так долго сидел и терпел. Теперь вперед».

Лева вновь подал Верочке воды, переставил на диван пепельницу.

– Трудно вам сегодня, понимаю. – Он кивнул, добавил в свой тон деловитости: – Как вы верно подметили, я человек и милиционер. Сейчас, к сожалению, на службе. Скажите, как вы узнали, что Качалину убили?

Сменив задушевный тон на деловой и задав быстрый вопрос, Гуров рассчитал правильно. Вера ответила тоже быстро, даже радостно, так как готова была говорить о чем угодно, только бы не о записи в ежедневнике.

– А чего ей падать? – Она слизнула юркую слезинку. – Или я мадам не знаю? Ее и здоровый мужик с ног не собьет.

– А чего все говорят о несчастном случае? – наивно спросил Лева.

– Дэник, святая простота, так по телефону сказал.

– Сергачев? – уточнил Лева. – Он вам нравится?

Верочка дернула плечиком, задумалась:

– Дэник добрый и честный, только очень слабый.

– Он слабый? – возмутился Лева, подзадоривая, добавил: – Ничего вы в людях не понимаете!

– Вы много понимаете! – отрезала Вера. – Рекорды – это одно, а жизнь посложнее будет. Бесхитростный, как большой ребенок, будто его маленьким в консервную банку запрятали, много лет продержали и в жизнь выпустили.

– Вот видите, Сергачев – хороший, а вы говорите: гадюшник, террариум. – Лева пытался вывести разговор на Качалина и Бабенко исподволь.

– Дэник один и есть, и все над ним потешаются. Он думает о себе бог знает что, а за его спиной подсмеиваются, – убежденно сказала Верочка.

– Кто подсмеивается?

– Все. Эти. – Она кивнула на стенку, за которой была кухня.

– А почему они вас побаиваются?

– Правильно делают, я им… – Верочка сжала кулачок. – Вор на воре, и все благородных изображают.

«И как я сам не додумался! – возмутился Лева. – Конечно, девочка – невольный свидетель деловых махинаций. Так, с этим вопросом ясно, повернем в сторону».

– Во сколько вы заступаете на дежурство?

– В семь я заступаю, если не опаздываю.

– Сегодня не опоздали?

– Сегодня нет.

– Кого вы сменили?

– Тетю Машу. Марию Григорьевну, вот фамилию не помню.

– Чем вы занимаетесь на дежурстве?

– Чем занимаюсь? – Вера приходила в себя, появлялись капризные нотки. – Чайник ставлю на плитку, с жильцами здороваюсь, они на работу тянутся. Кто в аквариум заглянет – потреплемся.

– У вас на двери цифровой код. Как часто он меняется? – Гуров задавал ничего не значащие вопросы, казалось бы, пустяковые. Когда Вера успокоится, привыкнет легко и бездумно отвечать, он спросит о главном.

– Раз в месяц, в два месяца, по-разному. – Девушка пожала плечами, на ее лице появилась насмешливая гримаска.

– Бабенко к вам в аквариум заходит?

– Случается.

– Сегодня зашел?

– Нет, пробежал. Такой деловой, ужас. Ручкой махнул – и в лифт.

– А когда уходил, тоже не зашел? – Лева начал возиться с сигаретами, глаза опустил – боялся, что они его выдадут.

– Да зачем вам? – возмутилась Вера. – Нужен мне этот Бабкин, как собаке «здрасьте».

– Действительно, глупости спрашиваю какие-то, – пробормотал Лева смущенно. – Качалин уходит на работу рано?

– В восемь тридцать, минута в минуту. – Вере доставляло удовольствие быстро и точно отвечать на вопросы.

– Обедать он приезжает?

– Редко. Сегодня заехал, уехал, – наверное, брал что-то, быстро обернулся.

– Качалин приезжал до прихода Бабенко или после него?

– Подождите. – Вера задумалась: – А зачем вам? – В ее голосе послышалась настороженность. – Чего это вы у меня выпытываете? Вы их подозреваете?

– Это дело следователя, мне же – рапорт писать. – Леве пришла спасительная мысль, и он продолжал вдохновенно: – Я время наступления смерти должен указать точно. Сергачев нам позвонил в четырнадцать десять, мы приехали в пятнадцать двадцать. Так?

– Ну? – Девушка нахмурилась, пытаясь обнаружить в словах милиционера подвох.

– Так. – Лева кивнул. – Во сколько вы сюда пришли?

– Как пришла, так и заорала.

– Понятно. Значит, примерно в четырнадцать часов вы обнаружили труп. Теперь надо выяснить, кто последним и в какое время виделся с Качалиной.

– Это конечно, – согласилась Вера. Мысли в ее хорошенькой головке ворочались неумело, хотелось возразить, чтобы московский милиционер не думал, будто он самый умный. Наконец она набрела на достойный ответ: – Вы спросите у Игоря, у Толика, когда они приходили, когда уходили, так все и построится.

– Который сейчас час? – быстро спросил Гуров. – Не смотрите на часы.

– Ну, сейчас, – Вера запрокинула голову, уставилась в потолок, – сейчас шесть часов. – Взглянула на часы и ойкнула: – Только пятнадцать пятого.

– Видите, определяя время, человек часто ошибается. Я вас спрошу, Качалина спрошу, Бабенко спрошу, выведу среднее время, это будет близко к истине.

Беседа с Верой затягивалась, но Гурова это вполне устраивало. Девушку нужно разговорить, сделать союзницей. Кроме того, Гуров ждал возвращения своего подчиненного, который сейчас выступает в роли ассенизатора. Возможно, его командировка принесет результат, который сразу выведет Гурова на финишную прямую.

Вера уже очень помогла. И Качалин, и Бабенко сегодня в квартире побывали, оба молчат, что может объясняться причинами различными. Один убил, другой обнаружил труп и убежал. Почему? Боялся, как и истинный убийца, что подозрение падет на него?

– Вера, постарайтесь вспомнить: Качалин приезжал до Бабенко или после него?

– После, после, – сказала Вера. – Сразу же. Я еще подумала, что они у дома, наверное, встретились. Игорь уехал, немного погодя я позвонила мадам. Она трубку не берет – я решила, что она в ванной разлеглась, часами мокнет. Пены напускает и мокнет. Правда, она телефон в ванную забирает. Вот так. Дальше вам все известно.

«Значит, точно, – подвел итог Гуров. – Либо Качалин убил, либо видел труп. Потому и не пошел в гостиную взглянуть на жену, картина-то была знакомая».

Вера сидела задумавшись, выглядела, какой и была на самом деле – молоденькой, хорошенькой девушкой, попавшей в беду и растерявшейся.

«Что могло связывать ее с хозяйкой дома? – думал Лева. – И вообще, какова она была, Елена Сергеевна Качалина? Зачем она держала при себе Толика Бабенко? Ребята из УБХСС, раз они занимаются хозяином дома, наверняка знают ответы на многие вопросы. …Хозяин. Игорь Петрович Качалин. В начале второго он приезжал домой, данный факт скрывает, почти сразу после его ухода Вера поднялась в квартиру и обнаружила труп. Вклиниться между Качалиным и Верой мог только сосед. Если не сосед, то хозяин». Гуров описал полный круг, замкнулся на изначальной точке. Лева был уверен: когда убийцу выявят, то ситуация окажется простой до глупости. И мотив преступления на виду, и сам преступник здесь, рядом, практически в руках. «Я не могу найти убийцу в трехкомнатной квартире, обо мне в МУРе станут рассказывать анекдоты. Спасибо вам, коллега полковник, большое спасибо, Константин Константинович». И Лева вновь побежал по замкнутому кругу.

Было четверо. Теперь трое. Если двое скажут правду, преступник останется один, его защищает лишь ложь. Следует отделить правду от лжи. Допустим, Вера говорит правду. Тогда наиболее уязвим Качалин. Трудно предположить, что сосед в считанные минуты между уходом хозяина и приходом девушки зашел в квартиру, убил и вернулся к себе. Но если убийство совершили с заранее обдуманным намерением, то такое могло быть реальным.

Качалин видел труп? Качалин убил? Почему он так наивно скрывает, что заезжал домой? Он же человек умный, в подъезде у дверей сидит дежурная, Качалин видит дежурную здесь, понимает, что ее будут допрашивать. На что рассчитывает Качалин?

– Вера, вы пока отдыхайте. – Гуров вышел из-за стола.

Девушка согласно кивнула и прилегла на диван.

В холле Леву встретил врач, завел в гостиную, прикрыв дверь, спросил:

– Долго ты нас собираешься держать? Может, мы поедем?

– Следователь приедет и решит, у него к вам могут быть вопросы.

– Когда прибудет господин следователь? – недовольно пробурчал эксперт. Он сидел на диване и любовно поглаживал свой чемодан.

– Господин эксперт, в дежурке вас ждет отложенная партия в домино? – Лева взглянул на часы: – Я позвонил лишь двадцать минут назад. Дежурный следователь может быть на выезде. Начальство знает, что вы здесь, цвет отечественной криминалистики…

– Ладно, Лева, не заводись. – Врач взял Гурова под руку, заглянул в лицо: – Хочешь валерьяночки или чего еще?

– Чего еще. – Лева взял у врача несколько желтеньких драже и, не поинтересовавшись, что это такое, проглотил.

– Может, я пока вызову карету и поеду на вскрытие? – Врач кивнул на прикрытое простыней тело.

– Доктор, – Лева ругаться не умел, над этим его редким качеством порой подшучивали, – решайте сами.

– Хорошо, Лева, хорошо, я решу. Главное, не волнуйся. Ты иди, иди. – Разговаривая с Гуровым, словно с тяжелобольным пациентом, доктор выставил его за дверь.

– Что произошло за истекшие пятнадцать минут? – спросил Гуров, входя на кухню. – Вскипел чайник? Угостят милиционера кофе?

Качалин и Бабенко сидели не только по разные стороны массивного стола, но и у противоположных углов, по диагонали, создав таким образом между собой максимальное расстояние. «Таково положение на самом деле или таким мне его хотят представить?» – подумал Лева.

Хозяин был в одной рубашке и без галстука; руки и шея у него тоже были в веснушках, гладкая, туго натянутая кожа блестела. Толик Бабенко светлый чесучовый пиджак тоже снял, но не повесил, держал на коленях, сидел вялый, рыхлый, какой-то пришибленный. Сейчас он выглядел мятым и изжеванным, а не тем энергичным и молодым нахалом, который вошел в квартиру меньше часа назад.

– Кофе?

Качалин упруго поднялся, поставил перед Левой чашку, достал из холодильника запотевшую бутылку боржоми.

Гуров благодарно кивнул. Кофе придвинул, а от боржоми отказался. «Начну потеть, разомлею», – решил он. Хотя глотнуть холодного хотелось очень. Качалин, как змей-искуситель, налил воду в хрустальный стакан, который сначала заискрился, потом запотел, притягивая к себе, словно магнит.

Обходя стол, Лева умышленно замешкался и усадил Качалина рядом с Бабенко, сам сел спиной к окну, напротив входной двери, так как видеть одновременно хозяина, гостя и дверь психологически удобно.

– Игорь Петрович, какие мысли посетили вас за истекшие пятнадцать минут? – Лева отпил кофе. – Вы мне ничего не хотите сказать?

– Сказать? – Качалин вздернул бесцветные брови: – Если у вас есть вопросы – пожалуйста. Я понимаю: смерть, горе, но протокол протоколом – вы на службе.

– Тогда, пожалуйста, расскажите, во сколько вы утром ушли и чем занимались до нашей с вами встречи?

– Вышел из дома, как обычно, в восемь тридцать, сел в машину. Гаража у меня нет, машина стоит у дома. В контору приехал, – Качалин пожевал веснушки – они у него были рассыпаны даже на губах, – раньше девяти. Минут тридцать, может, сорок, возился с бумагами. В десять позвонил в главк. А вас что конкретно интересует?

Толик Бабенко, сидевший безучастно, ожил, зыркнул глазенками, начал слушать внимательно.

Гуров не ответил, лишь неопределенно покачал головой: мол, я и сам не знаю, продолжайте.

– После десяти я уехал на объект, в четырнадцать часов вернулся в контору, началось совещание, на котором меня и застал звонок Дэника… – Качалин тут же поправился: – Дениса Сергачева.

– В тринадцать тридцать вы на несколько минут заезжали домой. Зачем?

Бабенко привстал, крутил головой, стараясь видеть одновременно и Качалина, и Гурова.

– Ты еще! – рыкнул Качалин, и Толик притиснулся к стене. – Я? Приезжал? – Качалин уперся пальцем в свою залитую упругим жирком грудь. – Такого не было.

– Вы это повторите на очной ставке с Верой Азерниковой? – поинтересовался Лева.

Качалин ответил спокойно, несколько удивленно:

– Вера не станет говорить неправду. Зачем ей?

– Действительно, зачем? – Задавать вопросы легче, чем отвечать на них. Гуров глянул насмешливо.

– Ну, у нас образовались отношения сложные. – Качалин смешался.

– Стерва она, Верка, чего угодно заявить может, – вмешался в разговор Толик.

«Давайте, друзья, городите огород, только как вы из него вылезать будете? Я готовлю ловушку не человеку, а преступнику, пусть невольному, но убийце», – подумал Лева и вступил в игру:

– Вас никто не обвиняет. Зачем оправдываться, Игорь Петрович?

– Я лишь удивляюсь, – парировал Качалин.

– Уточним. – Лева выдержал небольшую паузу. – Вы сегодня ушли из дома в восемь тридцать и лишь после звонка Сергачева вернулись. Так?

Казалось бы, без необходимости Лева сел спиной к окну, лицом к двери, однако позиция оказалась правильной. Вера стояла в холле за выступом стены и слушала. Девушку Лева видеть не мог, но она открыла дверь в кабинет, и ее тень Гуров заметил сразу. Он и повторил свой вопрос, чтобы Вера услышала ответ Качалина.

– Совершенно верно, я утром уехал, только сейчас вернулся. – Качалин говорил размеренно, очень спокойно.

– Прекрасно. – Лева сделал глоток кофе. «Чем больше ты будешь отрицать, тем труднее тебе из лжи выкарабкаться. Ты считаешь: девушка говорит одно, я – другое. Один на один, недоказуемо. Хотя бы в одном месте тебя наверняка видели: у дома, в вестибюле, в лифте. Невозможно в таком людном доме пройти туда и обратно и не быть никем не замеченным. Такой свидетель, даже свидетели, есть, и мы их непременно найдем. Я тебя не оставлю с девушкой один на один, такой дешевый номер не пройдет. Теперь ты, Толик Бабенко, давай сюда, в мешок. Ты рад услышать ответы Качалина и поучиться? Ты уверен: милиционер совершает ошибку, беседуя сразу с двумя, а не поодиночке. Уверен?»

– Анатолий, в котором часу вы должны были прийти к Качалиной?

– Я ничего не должен, – огрызнулся Бабенко. – Не на службе.

Лева заметил на лице Качалина усмешку, поправился:

– Извините, на какой час вы с Качалиной уговаривались о встрече?

– Ни о какой встрече не уговаривались, ехал мимо, знаю – мадам дома, заглянул.

– Не уговаривались?

– Не уговаривались. – Толик глядел нахально.

«Считаешь свою позицию неуязвимой? Тогда ныряй глубже», – решил Лева и спросил:

– Значит, сегодня вы сюда приехали в первый раз?

– Ясное дело. Тут не мой дом, чтобы на дню по пять раз захаживать.

– Хорошо, тогда как вы объясните…

– Надо так врать? – перебила Вера, входя на кухню. – Чего вы оба лжете? Или я вас обоих не видела?

Качалин не шелохнулся, бровью не повел, его веснушки словно застыли. Толик же, наоборот, подпрыгнул, сел, снова встал, выпятил грудь:

– Кого ты видела? Ты чего такое говоришь? Кого ты видела? Кто тебе, проститутка, поверит?

Лева вздрогнул как от слов Бабенко, так и от неожиданной мысли. «А если я ошибаюсь в оценке этой девочки? Если она совсем не наивна и не глупа? И она лжет, что эти двое здесь сегодня были. Все просто, совсем просто. Вера пришла получать деньги за „дела постельные“, женщины поссорились, хозяйка сказала оскорбительное… Удар… Страх… Вся чушь с инсценировкой, потом выпила, вырвала из календаря листочек, позвала Сергачева. Я же уже думал, что по своей несуразности очень похоже, что действовала женщина. Теперь твой ход, Гуров, времени нет, сейчас стрелка вздрогнет, и флажок упадет».

– Успокойтесь, Вера. Когда вы понадобитесь, – Лева взял девушку под руку, провел в кабинет, – я вас позову.

Гуров вернулся к столу и продолжал пить кофе, словно ничего не произошло. Бабенко молчал, считая, что говорить должен Качалин, который, насупившись, изображал оскорбленного, а возможно, был действительно оскорблен. «А чего оскорбляться? – рассуждал Лева. – Муж с работы на несколько минут заезжал домой. Что-либо взял или оставил, просто заехал по дороге, выпил кофе. То же можно сказать и о приятеле. Какой криминал? Почему они отрицают? Горячо отрицают, возмущенно, словно в словах девушки звучит обвинение. Ответить можно лишь однозначно: в визите каждого из них присутствует криминал. Какой? Бабенко совершил убийство и отрицает, что приезжал? Качалин приехал, увидел труп, уехал, теперь стыдно признаться? Возможен другой вариант: оба мужчины застали уже труп, и теперь им стыдно и страшно. Если я в Вере ошибся, то сейчас шагаю в обратную сторону».

Лева допил кофе, отставил пустую чашку и спросил:

– Игорь Петрович, сколько квартир в вашем доме?

– Что? – Качалин вздрогнул. – Квартир? Всего? – Он смотрел недоуменно. – Зачем вам? Впрочем, пожалуйста. В нашем подъезде?

– У вас два подъезда, но вестибюль общий, – сказал Лева, – меня интересует, сколько всего квартир?

– Кажется, сто двадцать шесть.

– Сто двадцать шесть, – повторил Лева. – Считаем: в среднем по два человека в квартире, получается двести пятьдесят два. Работа, конечно, но приходилось делать и больше.

– Я не понимаю, что вы имеете в виду? – Качалин изображал удивление, но глазки его забегали, видимо, он начинал догадываться.

– Вы сегодня домой приезжали, я в этом уверен. – Лева говорил равнодушно, как о факте, хорошо известном. – Вспомните, неужели вы никого не встретили в вестибюле, никто из жильцов не спустился, никто не выходил и не входил в подъезд? У дома стоит несколько машин, вспомните: никто не садился в машину и не выходил из машины?

Качалин держался, лицо у него застыло, веки прикрыли зрачки. Лева не смотрел на Толика Бабенко, знал: с ним справиться несложно. И действительно, Толик заерзал, начал дышать часто, даже с присвистом, словно не сидел на стуле, а бежал в гору из последних сил.

– Игорь Петрович, неужели вы заставите нас проделать такую работу: двести пятьдесят человек, каждого застать дома, с каждым поговорить. Выяснить, кто от тринадцати до четырнадцати часов приходил или уходил из дома, кто вас видел, затем свидетелей официально допросить, провести с вами очные ставки. – Лева вздохнул: – Мы истратим уйму времени и сил. А ваши соседи по дому? Что они о вас подумают? А что станет думать о вас следователь? Как вы сможете свое поведение объяснить? Игорь Петрович, ваше поведение неразумно.

– Я хочу сказать, дайте мне… Я сгоряча, не подумав, – торопливо заговорил Толик Бабенко.

Гуров повернулся к нему, взглянул холодно, сказал жестко:

– С вами я пока не разговариваю. На что вы рассчитываете, никому, даже вам, неизвестно.

– А я не хотел! – вроде даже радостно заявил Бабенко.

– Игорь Петрович, как будем жить дальше? – Лева перестал обращать на Бабенко внимание, смотрел на Качалина.

Тот молчал, отрешенно смотрел прямо перед собой и молчал. Он упустил момент, когда следовало возмутиться, его молчание лишь утверждало правоту Гурова и с каждой секундой становилось все глупее, но сил прервать молчание не было, главное же – он не знал, что говорить, как оправдываться. Неожиданно даже для себя самого Лева протянул руку к лицу Качалина, показал ему палец и повел им в одну сторону, затем в другую, как это делают врачи при исследовании зрения. Качалин невольно проследил за движением пальца, повел зрачками, понял глупость происходящего, вздрогнул, закрыл лицо ладонями.

Бабенко наблюдал за происходящим, широко открыв рот, глупо хихикая. Гуров взглянул на него недовольно и вновь переключился на Качалина.

– Вот и хорошо, вот и прекрасно, – сказал Лева, даже улыбнулся, хотя это было совершенно ни к чему. – Вы же сильный человек, Игорь Петрович. А я уже собирался вам валерьянку давать. Вы сильный и умный – ведите себя соответственно. В котором часу вы сегодня приехали домой?

– В начале второго, может быть, в половине второго, – бесстрастно ответил Качалин и тонким звонким голосом закричал: – Стыдно мне! Стыдно! Зачем вы мучаете меня?

– Я вас не понимаю, Игорь Петрович. Вернее, пытаюсь понять. Только я вас убедительно прошу, – Гуров отхлебнул воды, – здесь не театр, зрителей нет, ничего представлять не надо.

– Вы мне не верите. – Качалин согласно кивнул.

– Верить вам у меня нет оснований, правду вы мне пока не говорили. Мне кажется, что ее очередь пришла. – Лева устроился на стуле поудобнее, всем своим видом давая понять: мол, готов слушать внимательно, – перевел взгляд на ерзающего от нетерпения Бабенко и добавил: – Минуточку, дайте подумать.

Качалин снова кивнул, почему-то начал потирать ладони, будто ему предстояло не каяться и изворачиваться, а сделать что-то очень для себя приятное. Бабенко, почувствовав на себе взгляд Гурова, перестал вертеться и нетерпеливо зыркать глазами, уставился в дальний угол и, втянув голову в плечи, старался казаться меньше, быть незаметнее. Гурову даже послышался его голос: «Не выгоняйте, ну пожалуйста. Дайте послушать, очень уж интересно». «Так попросить отсюда Бабенко или оставить? – Гуров быстро прикидывал возможные „за“ и „против“. – Пусть остается, может, я из его присутствия сумею выжать в предстоящем разговоре что-нибудь полезное», – решил Лева. (Впоследствии выяснилось, что, предоставив возможность Бабенко слышать их беседу, Гуров допустил серьезную ошибку.)

– Так я вас слушаю, Игорь Петрович.

– Правда, она незамысловата и неприглядна, – заговорил Качалин быстро, будто боялся, что перебьют или желание говорить пропадет. – Я заехал домой около половины второго, точно время указать не могу. Елена уже была мертва, чуть-чуть теплая еще. Она лежала, вы знаете… Сначала я не понял, бросился к ней, когда же понял, то, извините… – Качалин поднял глаза. – Я извиняюсь за свое поведение. Я выпил полстакана виски, сел в кресло и закурил. Окурок там должен быть.

– Окурок есть. – Гуров кивнул.

– Понимаю. Окурок есть, человека нет, и у меня совести нет. Согласен. Вы абсолютно правы.

Лева был убежден: Качалин в данный момент искренен, переживания его не наигрыш, а вот правду он говорит или нет, неизвестно. Разве можно искренне страдать и лгать? Лева знал: такое случается, и значительно чаще, чем мы себе представляем. Невозможно разговаривать с человеком и не испытывать к нему абсолютно никаких чувств – инспектор уголовного розыска не компьютер. Симпатия, антипатия, жалость, презрение, гнев, искреннее сочувствие к человеку рождаются порой по непонятным, случается, по совершенно необъяснимым причинам. И невольно при выборе пути эти чувства оказываются коварным лоцманом. Лева знал о существовании невидимого лоцмана, старался субъективное отношение к собеседнику максимально пригасить либо брать на свое личное отношение поправку. В данный момент Качалин вызвал у Левы сочувствие, и он одернул себя, заставил еще больше насторожиться.

– Я и в детстве был трусом, во дворе меня били слабые. – Качалин пожал плечами, будто говорит кто-то другой, а он услышал и пожал плечами. – Я не сообразил, решил: ее кто-то убил – и испугался. Внешне-то мы были дружны, некоторые считали нас идеальной супружеской парой. Я сидел, курил, мысли вертелись и вертелись. Следствие внешнюю оболочку сдерет быстро и до сути наших отношений докопается. А кто убивает жену? Чаще всего муж. Так? – Он попытался улыбнуться.

– Не обязательно, но значительно чаще, чем думают люди непрофессиональные, – ответил Лева, думая совершенно, казалось бы, о постороннем. Почему Качалин столь интимные вещи выкладывает при Толике Бабенко? Естественно попросить его выйти, Качалин же этого не делает. Странно. Здесь что-то не так.

– У меня много приятелей среди вашего брата, наслышался. Убили жену, хватай мужа, в девяти случаях из десяти не ошибешься. Извините, вы хотите слышать обо мне, а не о себе.

Качалин попал так точно, что Лева чуть не вздрогнул. «Еще секунда, и я произнес бы эту фразу сам, причем слово в слово. Что происходит, мы на одной волне? Или это Качалин на моей волне, а я шарю в свободном эфире? И все-таки, почему он все это говорит при Бабенко? Нужен зритель, близкий человек? Просто так, для бодрости? Или Качалин хочет сообщить приятелю какую-то информацию? Чушь, они находились вдвоем. Нет, не чушь, тогда Качалин еще не знал, что признается. А может, мне самому отослать Толика? Лучше поздно, чем никогда.

Атмосфера изменилась, казалось, пропало напряжение, это было странно. Лева удивился. Они сейчас были похожи на недавно познакомившихся людей, которые выпили, расслабились, один другому жалуется на жизнь, а третий пьяно уединился и даже не слушает. Толик не ерзал, не зыркал любопытными глазами, казался вялым, ни о чем не думающим. (Лева хоть и держал себя в узде, но Толика Бабенко из поля своего внимания не выключил.)

– Не оправдываюсь. Сам себя не понимаю и оправдать не могу. Я поднялся, оставил все как есть и уехал на работу. В тот момент, помню точно, хотел лишь одного – чтобы вызывал милицию, отвечал на вопросы кто-то другой, только не я. Эгоизм.

– Ни оправдывать, ни осуждать в мои обязанности не входит, – сказал Лева. – Следователь вас официально допросит, а пока напишите объяснение.

– Понимаю. На чье имя?

– Ни на чье, – ответил Лева. – Я, Качалин Игорь Петрович, могу сообщить следующее – и все по порядку. Постарайтесь как можно точнее указывать время.

Качалин не успел написать объяснение – приехала машина за телом. Усталые, равнодушные мужчины в белых халатах прошли с провисшими носилками. Врач взглянул вопросительно, Гуров жестом его отпустил, а недовольно бурчащего эксперта оставил. И лифт уехал, и уже открыли балконную дверь в гостиной, и потянуло ветерком, и все вздохнули облегченно, когда Качалин подбежал к Леве:

– Я провожу? Можно, я провожу? Я только туда и сейчас же обратно? – быстро заговорил он.

– Можно. – Лева кивнул, хотя отлично знал: следователь его не похвалит.

Вернувшись на кухню, занял свое, уже привычное место:

– Рассказывайте.

– Что рассказывать? – Запрограммированный протест оказался сильнее рассудка – Толик взъерошился.

– Все по порядку. – Лева знал: Бабенко уже сдался, борьбу начинать не придется, надо лишь подождать. – Как приехали и далее… Сделайте над собой усилие, постарайтесь меньше врать.

– Я не собираюсь врать…

– Уже врете, – прервал Лева. – Придумали эдакий салат из правды и лжи. Ведь придумали? Хоть в этом признайтесь, придумали?

– Придумал. – Толик опустил голову, покаянно вздохнул.

«Слишком быстро признался, – отметил Лева, – теперь перестраивает порядки, лгать будет обязательно, я же должен слушать».

– Давайте, я вам верю, – обреченно произнес Лева.

– Я приезжал сюда сегодня. – Толик гордо выпрямился, словно готовился совершить подвиг. – Я прибыл ровно в тринадцать часов.

– Спасибо, я знаю. – О себе Лева добавил мысленно несколько нелестных слов. Язвительная реплика была совершенно ни к чему.

– Ничего вы не знаете! Не изображайте Мегрэ!

Существовала запись погибшей, в соседней комнате ждала своего часа Вера, с нахалом можно расправиться довольно быстро.

– Вы ничего не знаете, я вам сам заявляю! – Толик перевел дух. – Мадам была теплая, но уже… Если родной муженек дал деру, то мне – простительно. Мне это надо? У меня с мадам дела… – Видимо, Толик прикусил язык больно, потому что неожиданно вскрикнул: – Постельных дел у нас не было!

Лева смотрел на него с интересом и не мог понять, как Качалина, судя по всему женщина умная и властная, поддерживала деловые контакты с подобным парнем.

– Я испугался! Вам хорошо, у вас каждый день трупы, вы привыкли.

– Хотите честно? – Лева доверительно взял Бабенко за руку: – Надоело.

– Каждый день надоест.

– Слушать вас надоело.

Опять сорвался, что сегодня с ним? Лева постарался взглянуть на Толика Бабенко доброжелательно. В конце концов, кто этот человек? Какие-то торговые дела, вечно нервничает, неожиданно обнаруживает свою хозяйку мертвой. При его положении, с его точки зрения, даже естественно не поднимать шума, не вызывать милицию и не привлекать к своей особе внимание. Есть одна серьезная неувязочка, но она может разрешиться самым естественным образом. (И надо было Гурову заняться этой неувязочкой немедленно, а он отложил.)

– Извините, Анатолий, я устал. – Лева похлопал Толика по руке. – Вы приехали такой беспечный и веселый, я был уверен: вы ничего не знаете. Оказывается, вы здесь сегодня были и видели труп. Зачем же вы вернулись? Непонятно.

– Чего же непонятного? – удивился Толик, хмыкнул, закончил без энтузиазма, неуверенно: – Интересно.

Лева не считал Толика Бабенко серьезным претендентом на роль главного героя, разговаривал с ним вяло, после ухода Качалина внимание и волю несколько расслабил.

– Что вам интересно? – спросил Лева по инерции. Ему показалось, что он спит, слышит тревожный звонок будильника, не может вырваться из тяжелого вязкого сна, наконец пересилил себя, ударил ладонью по столу и крикнул: – Что интересно? Что?

От неожиданности Бабенко подпрыгнул, захлопал глазами, обиженно забормотал:

– У кого кнут, тот и кучер…

– Извините, – Лева поднялся, – я сейчас вернусь.

Он зашел в ванную, пустил воду, сунул голову под тепловатую струйку, вытерся шершавым, терпко пахнущим полотенцем, начал причесываться.

«Спокойно, Гуров, спокойно, все еще можно поправить, ты совершал и большие глупости, – успокаивал себя Лева. – Почему ты подсознательно исключил Бабенко из числа подозреваемых? Он не умен? Так ведь и девушка не блещет, однако ты шел за ней до конца. А почему все глупости с инсценировкой не мог совершить Бабенко?»

День минувший Толик Бабенко

В староарбатском доме, набитом клопами и измученном пьянством, где родился в пятидесятом году Толик Бабенко, любили поговаривать о судьбе и счастье. У него, Толика Бабенко, с судьбой было все в порядке: мать работает; отец – нормальный мужик, пьет по субботам; бабка самостоятельная, и пенсию имеет, и работает; сестра – девка обыкновенная, время придет – замуж выйдет.

Квартира, в которой Бабенко занимали комнату, была большая, некогда барская. Длинный коридор, по правую руку анфилада огромных комнат – потолки чуть ли не пять метров, – когда-то между собой соединявшихся. Позже двери забили, но эхо из анфилады выселить забыли, оно так и гуляло сквозь пять комнат-залов, от входной двери и до ванной. Люди между собой переговаривались; кто чихнет, то с обеих сторон, а то и через комнаты, желают здоровья. По левую руку от входа – комнаты поскромнее, потолки метра три с небольшим, между собой никогда дверей не имели и звуками не обменивались. На этой стороне и жили Бабенко.

О счастье и несчастье, метрах, водке и рублях Толик узнавал на кухне, которая находилась в конце коридора. Здесь стояли две плиты, по четыре конфорки, и десять столов, по числу комнат. Если все хотели чай пить, то восьми конфорок не хватало, и мирная жизнь в квартире нарушалась. Что комнат в его квартире десять, Толик знал твердо, а вот сколько человек живет, этого он не знал. Народ мигрировал – люди умирали, рождались, женились, уходили в армию, попадали в тюрьму, уследить за всеми было трудно. Костяк квартиры состоял из старух, которые в свободное от сна время пребывали на кухне, где вели серьезные, обстоятельные разговоры о жизни, людях, времени и о себе. Здесь Толик провел свои дошкольные годы, приобрел изрядный жизненный опыт и первого сентября отправился с бабушкой в школу спокойный. Накануне старейшина квартиры баба Вера погладила его русую челку и авторитетно произнесла:

– За парня мы спокойны, все Бабенки катятся посередине жизни.

В доме семья Бабенко жила с начала двадцатых годов, все к ним привыкли, с фамилией обращались свободно: «Пошел к Бабенкам», «Возьми соль у Бабенков». Толик пришел в школу, попрощался с бабкой и, зная, что ей только пятьдесят два года и она имеет личную жизнь, отпустил ее на волю. Он никак не ожидал, что первый удар его ожидает именно со стороны фамилии. Учительница, Толик наметанным глазом определил, что в жизни ей везет не очень, начала знакомиться с пополнением – называла фамилию, задавала два-три вопроса.

– Бабенко, – сказала она с ударением на первом слоге. – Анатолий, я правильно произнесла твою фамилию?

В классе хихикнули, Толик встал и сердито произнес:

– Нет. Я Бабенка. – Он четко выделил «а» в конце.

– Неверно, – возразила учительница и стала варьировать ударение.

– Он просто бабёнка, – сказал будущий отличник, и судьба Толика была решена.

На перемене Толика окружили, начали выяснять, парень он или девчонка, и тут будущая первая красавица и законодательница мод сказала:

– Давай меняться: я тебе фамилию, а ты мне свои ресницы.

Ресницы Толика доконали окончательно, оказывается, они были неприлично длинные и пушистые. Так сказала будущая первая красавица. Он прихватил портфельчик и отправился домой на кухню, решив ресницы подрезать. А вот с фамилией не повезло – так не повезло.

Вскоре класс стал звать его Бабёнкой, о ресницах забыли. Толик снова стал серединка на половинку. Класса с третьего у Толика обрисовался конфликт, который с годами не изгладился, а обострился до предела. Что для человека важнее: руки или голова? На кухне к голове относились довольно индифферентно, руки же были в цене. Мужиков в квартире был дефицит весь день – если не убежал, не сидит, то на работе, а вернется, так скорее всего пьяный, а если вдруг трезвый, то его запрут и не выпускают до утра. А в десяти комнатах сколько штепселей, розеток, плиток, утюгов и всего прочего, каждый день перегорающего? А пробки, а лампочки на высоте около четырех метров? Кто полезет?

Толик начал чистить, ввинчивать и менять раньше, чем читать и писать. Толик мог сунуть палец куда угодно, его не только не дергало, все сразу загоралось, накалялось, в общем, начинало работать. Швейная машинка «Зингер»? Приемник, который сделали раньше, чем Попов – свой? Кликни младшего Бабенко – все завертится и загорится. Об этом знали не только в квартире или подъезде, во всем доме. К таланту своему Толик относился спокойно, никакого превосходства над сверстниками не испытывал. Случалось, взрослые, безнадежно махнув рукой на агрегат, отходили в сторону, а он покрутит, припаяет, новую детальку изготовит из женской шпильки – все нормально.

Классная, которая так и не выяснила, на каком слоге в его фамилии ставится ударение, и звала его, как все, Бабёнкой, была твердо уверена, что в школе детей необходимо обучать, пополнять неразумные головы знаниями. Она не уставала повторять:

– Толик, главное, что у человека здесь. – И стучала твердым пальцем по макушке.

Заметив страсть Толика все хватать руками и из авторучки мастерить пистолет, а из карты планер, она говорила:

– Думать надо, думать, руки – наши слуги, хозяйка всему – голова. Бабенко, ты не хочешь всю жизнь прожить слугой?

Толик не хотел, прятал руки в карманы, наклонял голову, думал.

Получив аттестат зрелости, а не рукоделия, как не преминула подчеркнуть классная, Толик начал думать об институте. Поступил он в автодорожный, но после третьего семестра ушел. Счастье Толика с серединки стало скатываться на край, грозило сорваться в кювет. Когда в неделе стало два выходных, отец начал выпивать по пятницам, затем и по четвергам, в понедельник опохмеляться, а во вторник болеть. Из-за одной среды не стоило трепать мастеру нервы, решил он и стал ежедневно ходить не на завод, а к гастроному, где обзавелся приятелями – коллектив сколотился небольшой, но сплоченный. Бабке Толика давно минуло пятьдесят два и подкатило шестьдесят пять, личную жизнь она поменяла на заботы о здоровье. В одном Толику подфартило: у него обнаружилась сильная близорукость, его признали полностью негодным к воинской службе. Бегать по квартирам, чинить телевизоры, приемники, магнитофоны близорукость не мешала.

Толик Бабенко устроился на работу в телевизионное ателье, где года за два приобрел авторитет. Цену деньгам Толик с детства знал, но только страсти к ним не питал, а относился равнодушно. Пить он не научился, одевался не хуже других, питался в столовой, денег хватало, матери давал регулярно. Постепенно он стал обзаводиться личной клиентурой. Владельцам цветных телевизоров, импортных стереофонических установок Толик нравился. Трезвый, пунктуальный, вежливый, Толик не ахал, не разводил руками: мол, таких запчастей сроду не бывало – работал аккуратно, в сложных случаях вдохновенно. Он любил это дело. Бывало, починит архиимпортный агрегат, через недельку позвонит, интересуется: «Как работает? Звук не плывет?» На традиционный вопрос: «Сколько я вам должен?» – Толик обычно пожимал плечами и отворачивался, на кухне его приучили, что запрашивать стыдно. Когда Толик до крана еще не дотягивался и потому прокладку сменить не мог, на кухню приходил водопроводчик. Когда он, попыхивая «Севером», удалялся, кухонный совет начинал раскладывать оброк по комнатам, водопроводчика кляли, даже называли Гитлером.

Рассказывают, что в седую старину в обеспеченных семьях врач, тогда его называли «доктором», был вроде близкого родственника. Он лечил и дедушку, и внуков, знал, чем семья кормится и как относится к сквознякам, знал, у кого наследственный катар, а у кого приобретенный бронхит.

Когда из-за границы в Москву, словно на ярмарку, начали свозить моно и стерео, с колонками и без колонок, «Сони» и «Грюндиги», цветные, кассетные, переносные, машинные и неподъемные, во многих квартирах понадобился «доктор». Если в семье три экрана и пять играющих и орущих устройств, заплачено за них конвертируемой валютой, то простому мастеру из ателье доверить здоровье дорогостоящей банды совершенно невозможно. Можно эту банду не заводить, а раз уж образовалась, то сократить, но большинству накопителей такое не под силу.

Первые годы, когда Толик, отворачиваясь, молча ждал гонорара, ему в карманы, тоже стесняясь, совали рубли и трешки. Затем ставка неожиданно подскочила, появились пятерки и десятки. Вызывали уже не мастера, а просили приехать Анатолия Бабенко, звонить начали не в ателье, а домой. Случалось, Толик не мог приехать срочно – визит переносил на завтра, даже послезавтра. Толик пошел по рукам, точнее, по квартирам, его телефон и рекомендация к нему стали чуть ли не подарком, а то и взяткой. Его не вызывали – просили заглянуть для консультации, как профессора, заезжали за ним на машине, начали рассказывать гадости про конкурентов, которые распространяют о Толике дурные слухи. Он научился хмуриться, порой капризничал, деньги брал брезгливо, пересчитав, многозначительно улыбался. Хозяина бросало в дрожь: в семье планируется появление вундеркинда с уникальной схемой, а «доктор» недоволен. Сверх гонорара начали давать подарки.

Толик купил кооперативную квартиру, вскоре приобрел и «Жигули». Можно было бы взять «Волгу» или иномарку, но зачем? На Петровке могут неправильно понять. Интересная работа встречалась все реже, больше приглашали на консультации и профилактический осмотр. Порой доходило до казусов. Встречал бледный человек, заикался либо просто трагическим жестом показывал на покрытого хромом заморского ребенка, который категорически отказывается разговаривать. Оказывалось, что не поставили батарейки, не воткнули вилку в розетку либо перегорел предохранитель. Раньше Толик любил, чтобы смотрели, как он работает, восхищенный зритель был порой дороже рубля. Теперь же, одобрительно глянув на чудо современной техники и выслушав предполагаемый трагический диагноз, узнав цену больного в долларах, Толик указывал на дверь. Хозяин кивал, пятился, оставлял «профессора» один на один.

– Интересно, интересно, – говорил, прощаясь, Толик. – Никогда не встречал раньше. Вам, конечно, повезло, но организм тонкий, капризный, нужен глаз да глаз.

Однажды Толик был приглашен в дом Качалиных, Елена встретила его без подобострастия, слегка насмешливо:

– Маэстро, здравствуйте, много о вас слышала.

Она показала ему цветной японский телевизор:

– Машина в полном порядке, сколько она, по-вашему, стоит?

– В какой валюте?

– Я получаю зарплату в советских рублях, а вы?

Толик видел только холл и гостиную, но понял сразу: на зарплату здесь куплен лишь коврик для ног, и то его из квартиры вынесли, положили с другой стороны у двери.

– Купить или продать, мадам? – поинтересовался Толик.

– И то и иное.

– Если купить, так от двух до трех, а если продать, то две штуки.

– Вы же полуинтеллигентный, откуда вульгаризмы? Пойдемте, Толик, выпьем кофе.

Елена понравилась Толику – у нее был мужской ум, отсутствовали ненужные эмоции, она неплохо сама разбиралась в вопросах, которые ее интересовали. А круг ее интересов был чрезвычайно широк. Какова цена той или иной аппаратуры здесь и там? Существует ли спрос на кассетники моно или они уже вышли из моды?

Лишь в конце третьего своего визита Толик получил предложение деловое.

– Толик, можешь забрать ту японскую машинку, что видел, – сказала Елена. – У тебя много знакомых, среди них достаточно сумасшедших. Я хочу три тысячи, остальное твое.

– Мне придется рублей пятьсот доплатить вам, мадам. – Толик пытался слукавить – телевизор три тысячи стоил.

– Толик, – Елена рассмеялась, – будь умником.

Толик Бабенко давно мечтал именно о торговой деятельности, считая, что из него может получиться высокопрофессиональный консультант и посредник. Его связи среди заболевших стереопсихозом в цветном импортном изображении были очень обширны. Выехать и купить «там» могли лишь единицы, а быть не хуже людей желали многие.

«Японца» Толик реализовал легко, покупатель, отсчитав три с половиной тысячи, благодарил и интересовался, может ли он рассчитывать в дальнейшем… У него есть очень солидные друзья, большие любители, которые за ценой не постоят. Толик не ответил, улыбнулся значительно, его удивило, что сделку удалось совершить так просто, ведь цену он запросил выше предельной.

Елена, получив от Толика деньги, ничуть не удивилась, ее расчет оказался правильным. Что в основном останавливает людей от покупки импортной аппаратуры, конечно, если деньги и желание есть? Страх останавливает: а вдруг заморский агрегат сломается? Но если его приносит маг и волшебник Толик Бабенко, то лучшей гарантии не сыщешь.

«Ловкая баба, – думал Толик, совершая очередную сделку, – деньги гребет лопатой». Он ошибался. Елена скупкой и перепродажей не занималась, не оставляла себе и рубля, просто оказывала нужную людям услугу. Привез человек из командировки магнитофон, обстоятельства изменились, деньги нужны, продать требуется. Елена помогать людям любила. Потенциальные возможности Толика Бабенко она оценила по рассказам, еще не видя самого мастера, а когда познакомилась, поняла: человек он подходящий.

Были у Толика золотые руки, и парень он рос правильный, трудолюбивый, к деньгам не приученный. Любил возиться с техникой: для него мертвое оживить, найти поломку, придумать приспособление – одно удовольствие. К деньгам Толика приучили, труд его обесценили. Не сразу людям это удалось, однако они существа терпеливые – справились. Деньгами человека развратить? Подумаешь, фокус! Случалось, совершенно непьющего годами до белой горячки доводили. Тебе что, рюмку выпить трудно, не уважаешь совсем? Тебе утром плохо? А кому утром хорошо? Деды опохмелялись, отцы опохмелялись, или ты не русский человек? Настоящий мужчина за жизнь цистерну обязан выпить.

Через год после знакомства с Еленой Толик отвертку в руки брать брезговал. Права оказалась классная, когда повторяла, что руки – наши слуги, а голова всем управляет. Ему и не думалось, что именно руками он направлял свою жизнь, за руки люди уважали Толика Бабенко. Техника бежит быстро. Если за ее стремя держаться, и то поторапливаться необходимо. Стоило Толику оставить дома отвертку, как он начал отставать. Однажды показали ему очень дорогостоящего «больного», от которого все коллеги отказались, сказали, что помер, оживить может только «родитель», там, за океаном. Толик снял пиджак, рукава сорочки подвернул, вскрыл грешника, скомандовал: скальпель, пинцет, зажим! Смотрит, а нутро-то необычное! Однако разобрался, нащупал место поражения, начал исправлять, а руки и подвели – обленились, чутье потеряли. Нынешнюю электронику утюгом бить не обязательно, коснулся не там, где следует, можно оставлять аппарат для интерьера, оформление-то красивое… В общем, раз Толик ошибся, другой раз не приехал, мир тесен, стали поговаривать: мол, Толик Бабенко кончился, появились новые мастера. Толик полностью переключился на посредничество. Елена быстро почувствовала, что Толик авторитет потерял, человека она никогда в беде не бросала и решила его переквалифицировать.

Привозят люди из командировки валюту, большинство привозят официально, а некоторые, отдельно взятые, незаконно привозят. И «отдельно взятые» валюту прячут, берегут на черный день, который если и наступит, то совершенно неизвестно, что с этой валютой делать. Живут и другие, их тоже совсем мало, но пока есть, они собираются ехать туда, полюбоваться Колизеем или взглянуть на Эйфелеву башню, в магазины забежать. Но с валютой, которую имеет интурист, лучше бежать мимо магазина, от табачного киоска к автомату с кока-колой. Нужна валюта. А где ее взять?

В приложении к «Вечерке» можно дать объявление: «Куплю породистого пуделя. Паспорта родителей обязательны». А то, что вы желаете купить тысячу долларов, «Вечерка» не напечатает.

Толик Бабенко занимался тем, что брал валюту, у кого она есть, и передавал, кому она необходима. Ну да, называется: «незаконные валютные операции», – и номер у статьи имеется. А какие, спрашивается, операции? Из одного дома в другой перевез – вот и вся операция. Любят слова громкие говорить.

А Елена Качалина здесь вообще никаким краем. Она дама благородная, никуда не ездила, валюту никогда не видела, знает, что у Иванова есть, а Петров ищет, сказала Толику, который оказал любезность. Люди довольны, естественно, Елене благодарны, а ей, кроме благодарности, ничего не надо, деньги в дом муж приносит и на трюмо кладет.

Постепенно Толик и помимо Елены оброс ценными знакомствами, узнал, кому надо и у кого есть, техническим языком выражаясь, замкнулся напрямую. Однажды он вез «дипломат» с Солянки на проспект Мира, а позже выяснилось, что содержимое «дипломата» оказалось насквозь фальшивым. И Толик задолжал сумму, которую не то что выговорить, представить невозможно. Сначала исчез сон, за ним – аппетит, цвет лица стал неестественно желтым. Толик задумался. А кто его, Толика Бабенко, знает? Никто… Ничего не знаю… Никому не должен… Никуда больше не пойду. Толик поднял неприлично длинные ресницы, взглянул на мир просветленно. Начал есть и спать, румянец занял свое законное место.

Он уже совсем успокоился, даже жениться собрался, родного сына решил усыновить, начало новой жизни отметить шикарно. И вот, по дороге из Дворца бракосочетания, где подал заявление, заехал к Елене, хотел обсудить с ней место празднества.

Она встретила, как обычно, угостила кофе и спросила:

– Ты, Толик, как думаешь жить дальше?

– У меня квартира, у них квартира, думаю обменять на трехкомнатную…

– Ты знаешь, я в чужие дела не вмешиваюсь, мне своих достаточно, – перебила Елена, глаза у нее из золотых стали черными. – Я тебя рекомендовала и в стороне остаться не могу. Ты где это дерьмо взял?

Стул колыхнулся под Толиком, чашка выскочила из мгновенно одеревеневших пальцев.

Елена села напротив Толика, опустила голову, задумалась. И он впервые увидел, что совсем не так уж она молода и хороша собой, что чувствуются в Елене надрыв и усталость. И вдруг Толику показалось, что эта квартира, которой он так восхищался, – живое и враждебное существо.

Бутылки в иностранных «мундирах», неестественно сверкающие сковороды и кастрюли, раскорячившийся массивный стол, стулья со слишком высокими, как в суде, спинками, слишком острый нож – все вокруг насторожилось и ждет момента, готовое ожить и напасть. А там, в холле, подглядывают зеркала, размножая тебя, холодно насмехаются: врешь, брат, никуда ты не спрячешься. В гостиной кресла-ловушки, только сядь – не выпустят, круглый стол, который словно обнимает, диван-загогулина, здесь тоже ждут – садись, будем судить. Бар открыл хищный рот, выставил хрустальные зубы бокалов и разноцветные клыки бутылок – наливай и пей, но перед смертью не надышишься. В спальне кровати, низкие и теплые, как ванны, только здесь не спать – умирать спокойно, и торшеры покачивают круглыми головами, будто огромные ядовитые одуванчики. Кабинет, обитый кожей, принимает тебя, мягко чмокнувшая за спиной дверь отгораживает от мира, становится тихо, как в склепе, и хочется сесть в строгое кресло, вынуть из рыцарского шлема-зажигалки гусиное перо и написать свою последнюю волю.

– Елена, а ты счастлива? – спросил Толик.

Она подняла голову, черные глаза ее посветлели, налились золотом и тоской. Толику почудилось, что увидел он хозяйку обиженную и несчастную. Видение появилось и исчезло, на ее глаза упали прозрачные заслонки, дрогнули тонкие ноздри, насмешливая улыбка скользнула по ярким губам:

– Человек, которого окружают дураки, не может быть счастлив.

Толик не умел так быстро переключаться, плыл по инерции откровения:

– Когда ты человека обижаешь, тебе приятно?

– Я тебя обидела? Что, кроме добра и денег, ты получал в моем доме? Не распускай слюни, скажи конкретно.

– Не знаю. – Толик тяжело вздохнул, развел руками. – А результат?

– Ты начал действовать за моей спиной. Когда мне рассказывали, не верила. Я догадывалась, что ты не Спиноза, но и у твоей глупости должен же существовать предел. Я не хочу тебя обидеть, мне разговор неприятен, но что делать?

– Каждый мог так попасться, меня обманули.

– Не каждый. Никогда я тебя не посылала за валютой, если не знала ее происхождения. Что ты брал, дурачок? Стоило тебе спросить: мол, откуда у вас?

– Не твое собачье дело, ответили бы мне! – взорвался Толик.

– Тебе? – Елена оглядела Толика, кивнула: – Могли. Что ты думаешь делать?

– Купец меня не знает и без вас, мадам, не найдет. Я жениться собираюсь, у меня сын скоро в школу пойдет.

– Тебя и искать не будут, им достаточно Елены Качалиной. – Елена вынула из холодильника бутылку, плеснула в стакан, выпила, дыхнула в ладонь. Она и вечером в компании выпивала лишь рюмку, сейчас глотнула полстакана, без закуски. На Толика поступок мадам подействовал сильнее слов, только сейчас он до конца сообразил, что положение у него отчаянное.

– Не называйте меня, скажите: случайный человек.

– Кому ты нужен? Сколько ты стоишь? Ты пришел по моей рекомендации. Толик, я у тебя рубль когда-нибудь взяла?

– Как можно? – Неожиданно для себя Толик перекрестился.

– Кто в это поверит? Репутация у человека либо чистая, либо грязная, а в крапинку не бывает. Деньги придется достать и вернуть.

Толик встал, попятился к дверям. Елена указала ему на стул:

– Дай мне все, что ты знаешь о продавце. Он, конечно, окажется подзаборником, деньги успел по карточным столам и ипподромам расшвырять, но попробую найти к нему ключ и хотя бы часть вернуть.

– Хорошо, мадам, сей минут нарисуем. – Толик достал ручку, начал торопливо писать.

Елена взяла записку, взглянула, пожала плечами:

– Алмазы бразильские он тебе не предлагал? Почему бы не купить, хотя бы полпуда? – и ушла в кабинет.

Затренькал телефон на столе. Толик понял, что Елена кому-то звонит. Он отключил стоявший перед ним аппарат, розетка болталась, один из шурупов выскочил. Толик хотел исправить, похлопал по карманам – отвертки не было. «Как же я без инструмента, – ошалело подумал он. – Как же все? Почему? Зачем я сюда пришел? Я же мастер, человек с золотыми руками. Все она! – Толик с ненавистью посмотрел на закрытую дверь кабинета. – Если бы не она, чинил бы аппаратуру, растил бы сына, жил бы как человек».

День сегодняшний

«Спокойно, Гуров, спокойно, все еще можно исправить, ты совершал и большие глупости, – успокаивал себя Лева. – Почему ты подсознательно исключил Бабенко из числа подозреваемых? Он не умен? Так ведь и девушка не блещет, однако ты шел за ней до конца. А почему все глупости с инсценировкой не мог совершить Бабенко?»

– На чем мы остановились? – спросил Лева с видом преподавателя, продолжающего прерванный урок. – Зачем же вы вернулись? Придумали?

– Я не собирался возвращаться, в мыслях не держал. – Толик перекрестился. – Когда я отсюда дай бог ноги, то покружил по городу, заглянул в шашлычную – кусок в горло не лезет. Поехал к Игорю в кон-тору…

– К Качалину? – Лева согласно кивнул. «Придумали, ну, послушаем».

– К нему. Сам не знаю, зачем поехал. Так Ниночка, секретарша тамошняя, – не обращая на иронию никакого внимания, пояснил Толик, – мне говорит: Игорю позвонили из дома, и он как ошпаренный сорвался. Ну, я-то знал, что ему сообщили. Думаю: здесь теперь полный состав, на меня и внимания никто не обратит, узнаю, как все стряслось, и – на выход.

– Не очень вы благородно в этой истории выглядите, Анатолий. – Лева задумался, пригубил из стакана уже теплую воду. – Все, что вы рассказали, напишите.

Он принес из кабинета бумагу и ручку, положил перед Толиком:

– А кто открыл вам дверь?

– Кто открыл? – тупо переспросил Толик.

– Да, кто?

– Никто не открывал… Кто же мог открыть? Мадам была уже…

– Понимаю, у вас есть ключ. – Лева протянул руку: – Давайте!

– Нет у меня ключа! – Толик испуганно отстранился. – Откуда у меня ключ?

– Как же вы попали в квартиру? Вам никто дверь не открывал, ключа у вас нет, но вы вошли. Каким образом?

– Дверь была открыта. – Толик облегченно вздохнул, словно вынырнул из глубины.

Лева знал: так бывает с человеком, вспомнившим что-то для себя очень важное.

– Когда мадам заходит к Дэнику, ну, в квартиру рядом, то свою дверь не запирает. Прошлым годом дверь ветром прихлопнуло, к Игорю за ключами ездили.

«Такого ему быстро не выдумать, – решил Гуров. – Толик говорит правду, однако проверить я обязан».

– Я вошел, – Толик наморщил лоб, вспоминая, – сказал громко: «Мир дому сему». В гостиную я сразу и не сунулся, сюда пришел, сел. Ну, посидел немного, поднялся, хотел к Дэнику идти, в гостиную заглянул по ходу…

– Не будем терять времени, – перебил Лева. – Напишите все подробно. Надеюсь, вы подошли к Качалиной, убедились, что помощь опоздала? Все подробно напишите.

– Конечно, конечно, я все напишу. Я на колени встал, пульс проверил и дыхание, сердце пытался прослушать.

Гуров не слушал – Толик врал яростно. Леву сейчас интересовало совсем другое. Он вышел из кухни, прикрыл за собой дверь, взглянул на себя в зеркальную стену безо всякой симпатии и даже интереса. Лева не знал, где ошибается, недорабатывает, почувствовал: работает сегодня сухо, без вдохновения, пришпоривает себя, а едет слабо. Случается, очень хороший спортсмен или артист выполняет все точно, технически безукоризненно, а успеха нет – без полета, самозабвенного горения никакой опыт и филигранная техника не спасут. В чем дело? Лева пытался себя разозлить, завести: «Подумаешь, цаца, ночь не спал, жара, из-за нее не жрал сутки. В тебя верят, тебе поручили, приказали, в конце концов! Подбери слюни, Гуров. Начни сначала, начни с нуля!»

Когда полковник Турилин вызвал к себе лейтенанта Вакурова и приказал немедленно выехать к Гурову, Боря Вакуров понял, что его час настал. Уже почти год, после окончания юрфака университета, Боря работал в МУРе в группе старшего инспектора Гурова. Боря относился к своему непосредственному начальнику не только с уважением, но и с восхищением, непроизвольно подражая Гурову в манере говорить с паузами, воздерживаться от категорических суждений, часто употреблял такие слова: «возможно», «предположительно», «не исключено». Отношение Бори Вакурова к своему шефу напоминало то поклонение и влюбленность, какие еще встречаются у учеников театральных училищ по отношению к преподавателям. Когда, подражая кумирам буквально во всем, юноша вдруг начинает курить трубку или бросает курить, носит не идущую ему бархатную куртку и небрежно завязывает галстук, говорит, растягивая гласные, в общем, обезьянничает всласть. Чуть ли не обожествляя своего худрука, почти каждый мечтает превзойти учителя.

Боря Вакуров не был исключением, он копировал Гурова, часто восхищался им, удивлялся, но не забывал подмечать оплошности, чтобы самому их не допустить. Он проработал почти год, расследовать убийства пока не приходилось. За это время группа раскрыла одно убийство, но Гуров Борю к работе не привлек, оставил писать отчеты, позже перебросил на ножевое ранение. Короче, убийство Качалиной было первым серьезным делом в розыскной работе Бори Вакурова. Когда на его вопрос Гуров ответил: мол, к великому сожалению, убийство – Боря про себя уличил начальника в неискренности. Сам факт убийства, никто не спорит, несчастье, но раз такие несчастья в жизни происходят, то расследовать их – большая удача, не надо лицемерить и делать постную мину, будто группе не повезло.

– Боря, найди коменданта, кого хочешь, меня не касается, – сказал Гуров, – проникни в подвал и осмотри сброс мусора, – возможно, найдешь орудие убийства. Это может быть молоток, какой-нибудь литой тяжелый предмет, которым можно убить. Он должен выделяться среди прочего мусора своей непохожестью – предмет, который не выбрасывают в мусоропровод. Ищи получше, сил особенно не жалей.

Боря обиделся: его наставляли, как несмышленыша. Гуров обиду заметил, но продолжал и довел лейтенанта до последней точки кипения.

– Предмет выброшен недавно, – говорил неторопливо Лева, – и, казалось бы, должен лежать сверху, но он тяжел, может пробить верхний, более рыхлый слой. Тебе придется покопаться, извини. Перчаток нет? Отмоешься. Последнее: если увидишь что-либо подходящее, не хватай, заранее приготовь бумажку…

– Лев Иванович, – не выдержал Боря, – я все понял.

– Не такие, как ты, хватают, – перебил Лева, – сам хватал – рефлекс.

Когда Гуров ушел, Боря походил на выкипевший чайник, который сняли с огня за секунду до того, как он распадется на составные части.

– Подозревать своих подчиненных в тупости, унижать людей не буду никогда, – бормотал Боря, спускаясь в лифте. – Приказано копаться в мусоре, перебирать отбросы? Прекрасно! Меня не напугаешь, сделаю. Вы, господин старший инспектор, подчиненных считаете идиотами, вы полагаете, что преступник тоже незаурядный кретин. Взял и орудие убийства бросил в мусоропровод! Или преступник полагает, что мы дорогу туда не найдем? Почему бы орудие убийства не сполоснуть под краном, не вытереть полотенцем и не положить его на привычное место? А? Или подобное в вашу гениальную голову не могло прийти?

Боря еще долго бы полемизировал с начальником, но подвел лифт – он остановился на первом этаже. Дежурной на месте снова не оказалось. Боря не знал, где она, и возмутился: «Цифровой замок, код – когда сюда входил, ждал, пока жильцы дома пойдут. Дежурной по-прежнему нет, что за порядки?» Катавшийся на велосипеде по просторному вестибюлю малыш не обратил на возмущенного Борю внимания. Сопровождавшая велосипедиста разомлевшая от жары сонная мамаша тоже на появление сотрудника уголовного розыска отреагировала вяло, точнее, никак. Бурный восторг вызвал Боря лишь у ворвавшегося с улицы шелковистого и золотистого колли. Пес совершил стремительный круг почета, радостно повизгивая, вернулся к вошедшему следом хозяину.

– Добрый день, – сказал Боря.

– Добрый. – Хозяин колли благосклонно кивнул.

– Вы не подскажете, где мне найти дежурную?

Впервые увидев Флинта, нормальный человек может говорить только о нем, хозяин колли был в этом абсолютно уверен. Оскорбленный бестактным вопросом о какой-то дежурной, мужчина лишь пожал плечами и скрылся со своим драгоценным красавцем в лифте.

– А чего вам?

Борис вздрогнул и несколько растерянно оглянулся. На лавочке у стены сидела молодая женщина, около нее стояли ведра, она опиралась на щетку, видимо, давно наблюдала за ним.

– Вы здесь убираете? – спросил Боря, чуть запнувшись, так как хотел сказать слово «уборщица».

– Ну. – Глаза у женщины были темные и насмешливые.

– Я ищу дежурную, а ее нет. – Пытаясь побороть внезапное смущение, Боря заговорил развязно: – Возможно, у нее обеденный перерыв? У нас любят устраивать обеденные перерывы, даже в столовых. Скоро лифты начнут закрывать на обед, на какой высоте попался, отдохни часок. Туалет на обед, гардероб на обед…

Уборщица рассмеялась. Она знала цену своего обаяния и, ничуть не смущаясь рабочего халата и брезентового фартука, который, топорщась, делал ее фигуру нелепой, подбоченилась, кокетливо взглянула и спро-сила:

– Сам-то обед небось не пропустишь?

– Живу по Брэггу, только пью и только дистиллированную воду. У вас ключи от подвала есть?

– У меня много чего есть.

– Мне нужно осмотреть место сброса из мусоропровода, – перешел на официальный тон Боря. – Прошу вас, – Борис обернулся к разомлевшей мамаше, – и вас быть понятыми. Согласны?

Родительница оживилась, уборщица обреченно кивнула, вынула ключи, побренчала ими, открыла боковую дверцу и указала на ведущую вниз лестницу. Спустились по лестнице, открыли еще одну обитую белой жестью дверь. Запах был сладковатый, плотный и липкий; казалось, он, словно пар, оседает на коже и одежде. Над головой загрохотало, из мусоропровода вылетела консервная банка, скатилась по конусообразной горе, затем упало что-то мягкое, сверху все прикрыла мятая газета. Женщины поморщились.

Ни на каких занятиях Борю подобной розыскной работе не учили: ни экзамена, ни даже зачета сдавать по предстоящей ему науке не приходилось. С чего же начинать? «Надо было одолжить у всезнающей уборщицы рукавицы», – запоздало подумал он, хотел было наступить на самолюбие и попросить, но увидел у стены метлу. Никогда Боря не думал, что столь прозаическая вещь сможет ему доставить такую радость.

«Предмет, который я ищу, невелик по объему и тяжел, – рассуждал Боря, смахивая метлой верхушку мусорной пирамиды. – Орудие убийства, упав с большой высоты, пробило верхний, рыхлый слой. Господин старший инспектор, большое вам спасибо за подсказку, самому мне век не догадаться».

Борис Вакуров, подобно опытному археологу, аккуратно снимал слой за слоем. Чего только в этих слоях не было, перечислять не стоит, но подобного разнообразия ни один археолог в мире не видел и не мог даже представить. Сняв половину пирамиды и натолкнувшись метлой на плотные, слежавшиеся слои, Боря прекратил розыск неизвестного предмета, оперся на свой уникальный инструмент, продолжил полемику с начальником: «Преступник, Лев Иванович, оказался сообразительнее обезьяны и орудие убийства за щеку не спрятал. Какие теперь последуют указания? Инспектор Вакуров готов слазить в канализационные трубы, все проверить, перебрать руками, только прикажите».

К запахам притерпелись, но не настолько, чтобы задерживаться без надобности. Боря начал метлой собирать к центру разбросанные газеты, комки оберточной бумаги, смятые коробки. Одна такая коробка метлу не послушалась, осталась лежать на месте. Боря снова поддел коробку метлой и снова безуспешно. Он неторопливо нагнулся, поднял тяжелую коробку из-под торта, открыл и извлек на свет бронзовый бюстик китайского божка.

Внезапно Боря начисто забыл, зачем находится здесь и копается в мусоре. Забыл, и все. Он разглядывал китайца с любопытством, даже щелкнул по голове ногтем, пытаясь определить, действительно ли бронза или так кажется. Лишь через несколько секунд на Борю сошло озарение, и он все понял. У него задрожали губы, он посмотрел на увесистый бюстик с обидой, поднял коробку и бережно опустил в нее божка. Позднее Гуров хвалил Борю, что тот догадался взять мятую коробку из-под торта, но почему он прихватил коробку, Боря не помнил, возвращался в квартиру Качалиных в полузабытьи – так после технического нокаута боксер бредет в свой угол.

Лева открыл входную дверь и чуть не налетел на Борю Вакурова. Честно сказать, Лева о своем помощнике забыл, верил в его успех чисто теоретически, приказал проверить мусоропровод потому, что это должно быть сделано, и только.

Боря держал перед собой коробку в неестественно выставленной, скованной руке. Лева уже настроился на разговор с Сергачевым, и Боря возник раздражающим препятствием.

– Ну, что у тебя?

– Вот, нашел. – Рука у Бори дрожала.

– Что ты нашел? – Гуров пропустил Борю в квартиру, прошел следом, кивнул на дверь гостиной, где ждал эксперт.

«Учись, щенок, – подумал Боря. – Человек не хватает коробку у тебя из рук. Выдержанный и опытный, он ведет тебя к эксперту прямо с поличным, можно сказать. Ведь и на коробке должны остаться отпечатки, а я ее облапал». К такому выводу Боря пришел уже в лифте, и единственное, чем мог не усугублять положение, не перехватывать коробку, потому и держал ее мертво и одеревенело.

– Поставьте. – Эксперт не спросил, что ему принесли и зачем, а сразу же расстелил на стеклянном столе газету. Боря разжал пальцы, поставил коробку на газету, руки воровато спрятал за спину.

Сначала эксперт осматривал коробку со стороны, затем взял большое увеличительное стекло и, к удивлению Бори, довольным тоном произнес:

– Ваши пальчики, молодой человек, не размазаны и легко отличимы. Молодцом, молодцом, не захватал, тут есть кое-что, есть. Вот пальчик убитой, я его уже знаю. Еще один подходящий пальчик, но уже не ее, – возможно, продавца, а возможно, и не продавца. – Он разговаривал сам с собой, не обращая на инспектора никакого внимания.

Закончив осмотр коробки, он пинцетом открыл ее и извлек статуэтку.

Гуров обнял Борю, приподнял. Опустив на место, положил ему руку на плечо и торжественно сказал:

– Борис Давыдович, вы – инспектор уголовного розыска. Если кто-нибудь в этом усомнится, присылайте ко мне. Борька, ты умница! Отыскать на свалке такую штуку!

– Когда штука лежала в мятой коробке, – буркнул эксперт. – Он у тебя, Гуров, в порядке, этот парень.

Боря хотел объяснить, что нашел божка чисто случайно, его заслуги в этом нет, глупо улыбнулся и заявил:

– А я его в руки взял!

– Вижу, я твои пальчики уже в лицо знаю. Они более четкие и поверху. – Эксперт убрал лупу, откинулся на спинку кресла: – Что я могу сказать сразу? – Он причмокнул, покосился на бесстрастную фигурку. – Вещица дорогая, стоит денег немалых. Да, на коробке из-под торта имеется хороший, годный для идентификации отпечаток второго пальца правой руки убитой. Заключение вы получите и то, что коробочка побывала в данной квартире, докажете. На бронзе имеется темное пятно, уверен, что кровь, экспертиза установит. Имеем два прилипших волоска, тут я не специалист, можно ли их идентифицировать, мои товарищи подскажут. В отношении пальцевых отпечатков на самом бюсте сильно сомневаюсь, займемся в лаборатории, – эксперт усмехнулся и добавил: – Что, мандарин, все еще убиваешь?

– Я ничего не стер? – спросил Боря.

– Кажется, нет, – эксперт смотрел насмешливо. – Так ведь пальцы на бюсте, который стоит в доме, ничего бы и не дали. Верно, Лева? Бывал человек в доме, брал в руки, верно?

– Если бы обнаружить пальчик поверх кровавого пятна, – произнес Лева.

– Размечтался! – Эксперт обратился к Боре, предлагая заключить союз: – Ты шаришь на помойке, находишь орудие убийства. Уникально. Я ищу следы, по памяти идентифицирую отпечатки. Тоже неплохо. Лева Гуров пьет кофе, рассуждает о нравственности, заблудился среди четырех человек, как в глухом лесу.

– Я для парня начальник, и не подрывай мой авторитет, – ответил Лева. – Я и кофе пью талантливо, и заблудился талантливо. Никто не может, а я могу.

– Убийство совершила девчонка, – сказал эксперт. – Из этого кресла видно.

– Категоричность суждений поднимает тебя до разряда наивысшего. Боря, не зазнавайся и не слушай старого циника. На кухне сидит любопытный экземпляр гомосапиенс, составь ему компанию. Он занят сочинительством, проследи, чтобы не увлекался.

Боря чуть ли не щелкнул каблуками и вышел. После обнаружения орудия убийства настроение у Гурова значительно улучшилось. Когда зазвонил телефон, он снял трубку и, совершенно забыв, зачем и по какому поводу он здесь находится, бодро сказал:

– Слушаю вас внимательно.

– Турилин. Рад слышать ваш голос, коллега. У меня в кабинете прокурор и старший следователь. Прокуратура приносит свои извинения за задержку и интересуется, приезжать к вам или вы уже возвращаетесь?

– Мы скоро будем, примерно через час, максимум – два, – ответил Лева. – Мы приехали по заявлению о несчастном случае, иная версия станет официальной лишь после заключения врача и эксперта. Прокуратура может не сомневаться, что все параграфы и даже буквы закона будут соблюдены полностью.

Константин Константинович сказал:

– Все-таки дождитесь следователя. Он был на выезде, – и положил трубку.

– Получил, интриган? – Эксперт догадался о реакции начальства на выступление Гурова. – Конечно, наука для тебя лишь помощник, следователь – буквоед и придира, только розыскники – люди. Еще я на тебя нажалуюсь.

– Не нажалуешься, ты меня сильно любишь. – После звонка начальства Гуров еще больше приободрился. – Забирай своего убийцу, – он кивнул на китайского божка, – и топай к микроскопам. Машину верни, прощай…

Лева непроизвольно отметил, что Денис Сергачев переоделся, сменил тренировочные штаны и кроссовки на элегантные брюки и не менее элегантные туфли, свежая рубашка ловко сидела на мощном торсе. Бокал в руке хозяина Леве не понравился, пить в такой момент – неуважение и вызов.

Сергачев пригласил в комнату, на столе приготовлен чай, Леву явно ждали.

– Располагайтесь. – Хозяин указал на кресло.

Но Лева сел за стол, на мягком сейчас жарко. Сергачев, казалось, понял инспектора, тонко улыбнулся; решая, куда сесть, помедлил, занял место за столом, напротив; наполнив чашку очень крепким, почти черным чаем, подвинул:

– Вы из МУРа? Я встречался несколько раз, – он назвал имя, отчество начальника управления, – умница, даже интеллигент. Извините, но мне кажется, вы, как и врачи-психиатры, с годами заражаетесь от своих пациентов. Нет? Не хочу вас лично обидеть, да и вам еще рано.

– Развязность и пошлость вам не идут, Сергачев.

– Спасибо. Я люблю, когда меня зовут по фамилии, привычка. – Сергачев допил бокал. – Спрашивайте.

– Качалина к вам сегодня заходила?

– Нет. Я был у нее утром, помог внести картошку и остался пить кофе.

– Во сколько вы ушли?

– В районе половины десятого.

– Позже не заходили?

– Вы хотите спросить: убивал я Елену или нет? Нет, я Елену не убивал. Хотя, признаюсь, два раза подумывал об этом.

– Интересно, – чистосердечно признался Лева. – Разложим ваше высказывание на составные части. Почему вы решили, что Качалина не упала, а ее ударили?

– Если женщина – сильная и ловкая, спиртное практически не употребляет, – Сергачев говорил о Качалиной, как о живой, – она не может упасть плашмя.

– Когда вы пришли к такому выводу?

– До вашего приезда. Да и в конце концов Елену должны были убить.

– Интересно, интересно. – Лева опешил, не нашел точных слов и замолчал.

– Человека должны убить, а вам интересно. – Сергачев хмыкнул, шлепнул широкой ладонью по столу, чай из чашки выплеснулся на блюдце. – Говорите, не заражаетесь от своих клиентов?

– А нельзя поподробнее? Почему Елену Качалину должны были убить? – спросил Лева.

– Кто? Вас же в основном интересует: кто?

– Давайте все расставим по местам, Денис Иванович, – сухо сказал Лева. – Я к вам приехал не играть в вопросы и ответы…

– Ну, ладно, ладно…

– Нет, не ладно, а выслушайте меня. Вы не Качалин и тем более не Бабенко. И то, что я им прощаю, вам не прощу. Кому много дано, с того много и спросится. Перестаньте говорить двусмысленности, просто и ясно постарайтесь мне рассказать, а я постараюсь вас понять. Почему у вас появилась мысль об убийстве Качалиной? Почему вы считаете, Качалину должны были убить? И, пожалуйста, прошу вас, не напоминайте мне, что вы – Денис Сергачев и лично знакомы с моим руководством.

– Обиделись? – спросил Сергачев, но Гуров на вопрос не ответил. – Рассказать? А вы можете рассказать свою жизнь?

– А ваша жизнь так плотно переплетена с жизнью Качалиной?

Теперь Сергачев пропустил вопрос собеседника и продолжал:

– Рассказать постороннему человеку? А себе самому объяснить собственную жизнь возможно? Вы не пробовали? Или у вас все так ясно и просто?

– Может, я могу вам помочь? – спросил Лева.

– Что? – Сергачева задела искренность тона, от этого вопрос звучал еще более издевательски.

– Я стану задавать вопросы. Они, как рельсы, удержат вас в конкретном направлении.

– Спрашивайте, – вдруг совершенно равнодушно ответил Сергачев. Его напор пропал так же быстро, как и вспыхнул.

– Вы давно знакомы?

– Около двадцати лет.

– Вы были женаты?

– На Елене или вообще? – уточнил Сергачев и, не ожидая ответа, продолжал: – Женат был, она человек в этой истории посторонний. На Елене женат не был. Любил ее, не любил, за двадцать лет складывалось по-разному.

– Качалина – человек хороший или плохой? – Лева жестом удержал взорвавшегося было Сергачева. – Я не так глуп, как вы думаете. Знаю, вопрос сложный, а вы попробуйте ответить однозначно.

– Хороший или плохой? – Сергачев не сдержался и фыркнул презрительно.

– Да, да, вот так. Хороший или плохой?

– Я с такой меркой к Елене никогда не подходил.

– А что в этой мерке необычного? – удивился Лева. – Самая простая, проще не бывает. На мой взгляд, самая главная мерка.

– Человека можно измерять в килограммах и сантиметрах, так еще проще.

– Не передергивайте, Сергачев, вы меня отлично понимаете. Мы живем в сложном мире, в сложное время, мы такие сложные, что забыли изначальные критерии. Человек рождается, живет, умирает. Человек бывает хороший и плохой, смелый и трусливый, жадный и щедрый, умный и глупый. При всей их однозначности такие понятия никто не отменял. Или я не прав?

– Смелость и ум – понятия однозначные. – Сергачев задумался, подбирая слова.

Гуров с первой своей задачей справился, поставил Сергачева на нужные рельсы, теперь надо, чтобы он покатился. Подтолкнуть или не подтолкнуть? Лева решил выждать.

– Хороший или плохой – понятия субъективные. Для вас человек хороший, для меня плохой.

– А для большинства? – Лева не сдержался и подтолкнул: – Качалина любила людей?

– Вы знаете? Любила! – Сергачев словно сделал неожиданное для себя открытие и обрадовался. – Только ее любовь людям не приносила счастья, наоборот, одни несчастья.

«Поехали», – понял Лева и приготовился слушать.

– Попробую объяснить. У кого-то из классиков научной фантастики есть рассказ, в котором инопланетянин превращался в того человека, которого вам больше всего хотелось видеть. В ушедшего из дома сына, в умершую рано дочь, в разыскиваемого преступника. Инопланетянин любил людей, хотел выполнить желание каждого, но он был один, а желаний было много, инопланетянин погиб.

– Качалину убили, потому что она стремилась удовлетворить желание каждого? – спросил Лева.

– Вы своим стремлением конкретизировать и упрощать сведете меня с ума. Елена – ангел-искуситель. Одновременно, понимаете? И ангел, и искуситель. Человека все время одолевают самые простые, земные желания. Елена может помочь лишь в простом и земном, ведь на самом деле она не ангел, а человек. Вы хотите есть – вас накормят, хотите пить – вас напоят, вы мечтаете купить велосипед – вам дадут взаймы денег. У вас появится привычка вкусно есть, сладко пить, иметь деньги. Привычки очень быстро становятся сильнее вас, уже не вы руководите своими поступками и желаниями, а они, поступки и желания, ведут вас по жизни. Но вы все время берете в долг, занимаете, иногда рубли, иногда услуги. В один прекрасный день вы оказываетесь рабом, у вас нет ничего своего, все взято на время: рубль, носки, котлеты, возможность посмотреть редкую кинокартину, полежать на мягкой тахте. Вы оказались в ловушке. Причем вас в нее не заманили, вы сами, стараясь жить полегче, не утруждая себя, залезли в ловушку, захлопнули наглухо. Все, все чужое, а вы голенький, голодный, зависимый и избалованный, быстро отучившийся себя кормить, одевать и самостоятельно удовлетворять свои житейские потребности. Как вы относитесь к своему благодетелю? Вы его любите? Вы только и мечтаете убить его и освободиться.

– А почему не уйти? Если получаемое в тягость, порабощает вас, легче уйти и освободиться? – спросил Лева.

Он начинал прозревать, становилось хоть как-то понятно: веснушчатый выхоленный муж, очень интересующий ребят из УБХСС; хорошенькая, молодая, уже пьющая девушка, которой следует заплатить за «дела постельные»; парень, вроде бы туповатый, но наверняка в житейских вопросах сметливый, должен быть в указанное время; в соседней квартире живет… Лева себя остановил. С Денисом Сергачевым вопрос сложный, здесь требуется жевать долго. Важно, что все они рабы, мечтающие восстать и освободиться.

Муж рабство свое считает для окружающих очевидным, находит жену мертвой, уверен, что укажут первым делом на него, и от трупа бежит.

Слуга, зависимый и тихо ненавидящий, обнаружив хозяйку мертвой, рассуждает, как и муж, и бежит, но возвращается, не в силах побороть любопытство: что же из всего этого будет?

Девушка, человек с фантазией менее изощренной, натолкнувшись на труп, не боится подозрения, возможно, потому, что ей единственной не приходила мысль о рабстве и убийстве, и поднимает тревогу. Вера знает, что присутствующие смерти Качалиной рады, – кстати, сказала об этом вслух. Она знает много, держится независимо, даже вызывающе.

«Если я прав, то убийца сидит напротив, пьет чай и философствует».

– Легче уйти и освободиться, чем убить. Нет? – повторил свой вопрос Лева.

– Куда уйти? – Сергачев возмутился. – Вы действительно не понимаете или прикидываетесь? Вы когда-нибудь алкоголика, сидящего за бутылкой водки, видели? Он знает: если будет продолжать пить, начнется приступ горячки. Что он сделает? Он разобьет бутылку! У него есть силы только на поступок, на разовое действие. Он не в силах находиться рядом с источником и не пить.

– Вы представляете Качалину источником, из которого люди напивались до белой горячки? – спросил Гуров. – И пить уже невозможно, и отказаться нет силы?

– Вроде того.

– Чтобы кормить, поить и всячески ублажать окружающих, надо откуда-то энергию брать.

– О, Елена – человек талантливый. В каждом человеке существуют скрытые резервы. Один может одно, другой способен на иное, в отдельности – пшик, нуль, а замкнуть по кругу – гидростанция.

– Не понимаю.

– Люди жизнь потратили и не поняли, а вы за час хотите разобраться.

– Допустим. Вернемся к источнику и разбитой бутылке. Вы говорили, что дважды у вас появлялась мысль об убийстве.

– Во сне видел, проснулся счастливым! Думаете, патология? Ничуть. Естественная потребность человека – себя обелить, другого за собственные грехи наказать. – Сергачев замолчал, ссутулился, на лице проступили резкие морщины.

– Так радуйтесь – источник засыпан, вы избавлены от приступов белой горячки. – Лева редко бывал жестоким, сейчас удержаться не смог.

– А чувство вины? – Сергачев смотрел слепо, не видя. – За живого спрятаться можно, за мертвого не спрячешься. Я понял только сейчас: мертвый всегда прав. Человека нет, и он прав, обвинить-то некого. Мне кажется, что Елена жива, и одновременно такое чувство, будто она умерла давным-давно.

– Человека убили.

– Я столько пережил, передумал за сегодня, часы растянулись в годы. – Сергачев не слышал, ему вполне хватало самого себя, как рассказчика, так и слушателя. – Я говорил о вине. Когда налицо преступление, должен быть виновный.

– Вы его знаете? – спросил Лева. Но с таким же успехом он мог бы расспрашивать памятник.

– Преступление и наказание! Человек опускается на дно, разлагается. Думаете, он видит, чувствует пагубный процесс? Ничуть. Он живет, радуется, чувство падения рождает состояние эйфории. И враз просветление: где я? Что со мной? Кем я был и кем стал, кто виноват? Разве человек способен признаться, даже при закрытых дверях, глядя в зеркало: мол, сам и виноват, и никто, кроме тебя? Никогда! Он быстро найдет виновного, за этим дело не станет. Елена очень удобный, даже подходящий для роли преступника человек. – Сергачев вновь замолчал, сосредоточился на какой-то мысли.

В дверь позвонили, Лева открыл.

– Лев Иванович, извините, вернулся Качалин, просит вас, – сказал Боря.

– Чтоб тебя и его, вас обоих, – пробормотал Лева, утопил язычок замка, поставил на предохранитель, сказал громко: – Одну минуточку, Денис Иванович! – и прошел в квартиру Качалиных.

За время Левиного отсутствия квартира неуловимо изменилась, он даже задержался в зеркальном, размножающем действительность холле, пытаясь осмыслить произошедшие перемены. Понял: изменения произошли не в квартире, а в нем, Гурове, который стал иначе воспринимать окружающее. Раньше зеркала лишь раздражали броскостью, сейчас он воспринял их как попытку исказить реальный мир, размножив его, сделать иллюзорным, нереальным. Бутылки на шкафах в кухне своим парадным строем тоже куда-то манили, обещали и обманывали, потому что на самом деле были просто пустыми бутылками.

– Лев Иванович, я вернулся. – Качалин чуть развел руками, выставив розовые ладони, и походил на рослого мальчика, который демонстрирует, что руки вымыл.

Лева лишь кивнул и саркастически ответил:

– Я вам очень признателен, Игорь Петрович. Идите сюда. – Он открыл дверь в кабинет.

За столом сидела Вера и, активно помогая себе языком, писала.

– Я попросил Веру Семеновну написать объяснение, – сказал тихо Боря.

– Абсолютно правильно. Значит, Игорь Петрович будет писать в другой комнате. – Лева хотел закрыть дверь, но Качалин подставил ногу:

– Извините, если мне необходимо что-либо писать, то я желал бы это делать в кабинете. Я, кажется, у себя дома?

– Может быть, женщине и гостье вы уступите, не станете производить переселение? – Лева вновь попытался закрыть дверь. Качалин не отступил.

– Перебьешься, – заявила Вера, не прекращая писать, даже не взглянув на мужчин, застрявших на пороге. – Хозяин! Ты когда стал хозяином? Тело только вынесли. – Она отложила ручку, подперла ладонью подбородок: – Ты меня, хозяин, не раздражай!..

Качалин растерялся, стоял, нелепо раскорячившись. Леве стало неловко не только за него, но и за себя, он отстранил Качалина и сказал:

– У нас будет еще время побеседовать, я вас внимательно, Вера, выслушаю.

Девушка почувствовала служебный тон Гурова, мгновенно изменилась:

– Я ничего такого, нервы, Лев Иванович. Извините.

Качалин уже безропотно устроился писать объяснение в гостиной.

Когда Лева вошел в кухню, сидевший за столом Бабенко торопливо поднялся. Следовавший за начальником Вакуров самодовольно улыбнулся: в порученном ему подразделении был полный порядок.

– Лев Иванович, я все написал. – Толик даже попытался выйти из-за стола. Гуров не дал, насильно усадил на место. – Взгляните, может, я чего не так, переписать нетрудно, я мигом.

Лева посмотрел объяснение, положил перед Толиком:

– Все так. Прошу вас, опишите подробно, где именно, в какой позе лежало тело.

– Это зачем? – Бабенко крутил в руках тяжелую хромированную зажигалку.

– Порядок, – лаконично ответил Лева.

Гуров уже направился к двери, вспомнив, что у него в кармане лежат изящная зажигалка и ключи Качалиной, остановился. Что его заинтересовало? Ключи или зажигалка? Лева торопился, хотел скорее вернуться к Сергачеву, но ключи и зажигалка неожиданно остановили, притягивали к себе.

«Черт тебя возьми, Гуров, первый раз ты суешь сам себе палку в колеса». Лева подбросил ключи, поймал, подбросил зажигалку, поймал, уложил их на столе рядышком, взглянул на них чуть со стороны.

Тихо заурчал телефон, аппаратов в квартире было четыре, и каждый имел свой голос.

– Слушаю, – ответил Лева, продолжая завороженно разглядывать ключи и зажигалку.

– Ты что там, прописался окончательно и официально? Побереги честь бедной девушки, не бери трубку, – произнес насмешливый мужской голос.

– Лично я пока не прописывался, а вы кого имеете в виду? – спросил Лева и отодвинул ключи и зажигалку, пытаясь сосредоточиться, хотя даже не подозревал, что этот разговор поможет ему раскрыть преступление.

– В десять ты берешь трубку, – думаю, на чашку кофе заглянул. В двенадцать опять ты, – думаю, Дэник зашел принять дозу. Сейчас уже пять? Ты не уходил? Как на тебя смотрит сам, лично? Ты что молчишь? Алло? Алло? Дэник, ты меня слышишь?

– Минуточку, не вешайте трубку. – Лева положил трубку рядом с аппаратом и бросился в гостиную.

– Игорь Петрович, возьмите трубку, вас. – Он старался говорить спокойно, но задыхался так, словно пробежал километры.

Сергачев был здесь в двенадцать! Сейчас главное установить, кто говорит. Кто говорит? Лева гипнотизировал, старался взглядом подтолкнуть Качалина, который неторопливо отложил ручку, выпрямился, будто умышленно растягивая секунды, наконец взял трубку и, вновь вздохнув, произнес:

– Ну? Что, кто? Я. – Он взглянул на Леву, на трубку и положил ее на аппарат. – Разъединили или разъединились. Нужно будет, перезвонит.

Лева положил трубку в кухне и вернулся к Качалину.

– Абонент что-нибудь произнес? – спросил Лева.

Качалин лишь пожал плечами, продолжал перечитывать написанное.

– Игорь Петрович, это важно. Вы слышали голос абонента?

– Важно?.. Лев Иванович, что сейчас важно? Голос? Слышал. Он спросил: кто говорит? И все.

Зазвонил телефон, Лева сказал:

– Ответьте, постарайтесь поддержать разговор, – и бросился на кухню, взял трубку.

– Да, – сказал Качалин. – Вас слушают. Алло? Вас не слышно, перезвоните.

Лева снова вернулся в гостиную.

– Сейчас телефон так работает, перезвонят. – Качалин махнул рукой.

– Звонивший ведь сказал два слова, вы не узнали голос? – спросил Лева.

– Голос? – Качалин провел пальцами по внутренней стороне воротничка. – Душно. Знакомый. А в чем дело? Извините, но у Елены были свои знакомые, они со мной, как правило, разговаривать не желали.

– Спасибо. – Лева сел на кухне рядом с телефоном, не обращая внимания на испуганно жавшегося Бабенко и следовавшего за своим начальником Вакурова, положил голову на скрещенные руки и стал ждать.

Могли снова позвонить. Могли, но не звонили.

– Написали, что я вас просил? – Лева строго глянул на Бабенко.

– Пишу, пишу. – Бабенко суетливо начал перекладывать листки. – Как мадам лежала? Сей минут, нарисуем.

– Живописец! – Гуров в сопровождении Бори вышел на лестничную площадку. – Убивают, убивают, минуты отдохнуть не дадут. – Щелкнул Вакурова по лбу: – Когда начальство шутит, полагается улыбаться.

Гуров прошел в квартиру Сергачева, бросил взгляд на часы. «На чем прервал нас Боря двенадцать минут назад? Что-то о виновности, о том, что Качалин – подходящий для роли преступника человек. Сергачев тоже подходит для роли преступника. В двенадцать Сергачев находился в квартире Качалиной, в тринадцать хозяйку обнаружили мертвой. Врач полагает, что смерть наступила в период с двенадцати тридцати до тринадцати тридцати. Как ни печально, Сергачев очень подходит для роли преступника. Интересно, что он сам думает по этому поводу?»

В комнате Лева занял свое место за столом, пригубил остывший горьковатый чай.

– Налить свежего? – спросил Сергачев.

– Спасибо, нет, – ответил Лева. – Так я вас слушаю.

– Нашли убийцу?

– Находят грибы, Денис Иванович.

– Как вы выражаетесь? Выявили? Установили?

– Следуя вашей теории, убить Качалину имел основания не один человек. И вы в том числе. Не так ли?

– Так. – Сергачев кивнул. – Так. У меня оснований, возможно, больше, чем у кого-либо иного. Если вы следили за ходом моих мыслей, ложных оснований, подтасованных, подложенных шулерской рукой.

– Вашей рукой, – уточнил Лева.

– Моей рукой, – согласился Сергачев.

– Но вы не убивали?

Сергачев не ответил, взял стоящий на столе бокал с какой-то жидкостью, видимо, с коньяком.

– Вы могли бы не пить?

– Не забывайте, инспектор, вы у меня в гостях. – Сергачев отхлебнул. – Вы у меня, а не я у вас.

«Верочка сказала, что Сергачев – человек слабый, – вспомнил Лева, – а я не поверил, считая себя слишком умным. Слабый, значит, на самолюбие не давить… Мягче, инспектор, мягче…»

– Гость может обратиться к хозяину с просьбой?

– Может, может. – Сергачев поставил бокал.

– Вы точно помните, что были у Качалиной только утром?

Сергачев снова не ответил, взглянул устало. Выглядел он плохо, морщины стали резче, глаза слезились.

– Презумпцию невиновности пока не отменили? Вы этот вопрос уже задавали. У вас есть основания мне не верить?

– Возможно.

– Мне надоела добровольно-принудительная беседа. – Сергачев поднялся, допил из бокала. – Я только вычищу зубы и умоюсь.

– И что дальше?

– Мы все поедем к вам на Петровку, где следователь нас официально допросит. Разве не так? – спросил Сергачев.

– Пусть будет так, – согласился Лева. – Заходите за нами, мы сейчас же и поедем.

Он задержался в дверях, давая возможность Сергачеву одуматься, но тот насмешливо сказал:

– Признаний под занавес не последует…

– Мы сейчас поедем в управление, – заявил Лева, входя в квартиру. – Процедура обязательная!

Вера заявила:

– Я не могу, я на работе.

Лева посмотрел на девушку и не отводил взгляда, пока она не отвернулась. Неторопливо взял объяснение Бабенко. Все, что написал Толик, было хорошо знакомо, лишь последние строчки привлекли внимание. По его словам, мертвая Качалина лежала совершенно не так, как была обнаружена Верой и Сергачевым, как застали тело эксперт и Гуров. Он перечитал объяснение еще раз – уже полностью сложившаяся картина преступления, кто именно и в какое время убил Качалину, распалась, будто по только что созданному цельному сосуду ударили молотком. Лева смотрел на осколки и решал, как же теперь собрать все воедино. И вдруг он понял, что последние полчаса занимался самообманом, пытался убедить себя в том, что версия сложена правильно, а от двух фактов, которые в созданную им картину преступления не вписывались, взял и отвернулся, словно фактов этих не существует.

Лева вспомнил, как в юности, решив смазать швейную машинку, разобрал ее, а когда собрал, две железки оказались лишними, машинка не желала их принимать, они не втискивались в ее железное нутро. Машинка, хорошо смазанная, крутилась совершенно бесшумно, выглядела великолепно, но, к сожалению, не шила. «И в бухгалтерии излишек опаснее недостатка», – вспомнил Лева и обратился к своим излишкам. Ключи от квартиры в кармане убитой и последний телефонный звонок, когда Леву приняли за Сергачева, в собранную картину преступления не влезали и влезть не могли. Он закрыл на них глаза, но факты, как известно, вещь упрямая, в результате труп в объяснении Бабенко оказался в другом месте. Гуров растерялся. Ехать в управление было не с чем, не мог же он заявить руководству: я пришел к выводам, которые оказались ложными, никаких иных версий не имею, ничего добавить не могу.

– Готовы, Лев Иванович. – Боря уложил все бумаги в папку, собрал Веру, Качалина и Бабенко у двери.

– Минуточку, – буркнул Гуров, ушел в гостиную и опустился в кресло.

«Баба Клава рассказывала, что в семилетнем возрасте если я не мог ответить на вопрос, то забирался под стол. И долго я тут собираюсь отсиживаться?»

Лева вытянул ноги, оглянулся и вместо поисков решения начал думать о постороннем. «Интересно, кто обставлял квартиру? Вещи все необычные, уникальные, сколько сил потрачено, чтобы отыскать такой инкрустированный столик! А зачем, спрашивается? Хозяйку заберут в крематорий, хозяина, судя по всему, мои коллеги тоже заберут, и мир этот перестанет существовать. Вещи переберутся в другие квартиры, где создадут иные миры. Интересно, кто будет сидеть в этом кресле через год? Мне пора вставать, меня ждут, я должен принять решение. А ведь Турилину наверняка не хотелось вызывать меня, но его попросили, и он рассчитывал, он на меня надеялся». Лева представил, как начнет докладывать, Константин Константинович поймет с полуслова, что результата нет, кивнет и скажет: «Спасибо, Лева, можете отдыхать».

– А я, между прочим, не напрашивался! – пробормотал Лева обиженно, пожалел себя и хотел было сосредоточиться на этом чувстве, но услышал скрип двери. На пороге стоял Боря Вакуров и, прикрывая рот ладонью, пытался деликатно кашлянуть.

Лева обреченно кивнул, поднялся, выйдя в холл, начальническим тоном сказал:

– Поехали, Анатолий. Возьмите, пожалуйста, в свою машину Веру, Сергачева и товарища. – Лева указал на Борю. – Он вам покажет дорогу и оформит пропуска. Игорь Петрович, вы и я поедем на служебной.

– Не в лесу, не заблудились бы, – усмехнулся Бабенко. – Хоть и не бывал, контору вашу знаю. Пропуска он пусть нам на выход оформит, внутрь мы бы и сами пробрались.

«Парень неожиданно оказался с юмором, – заметил Лева, – несколько часов „кабыть“ да „небыть“ – и вдруг заговорил нормально. Я его с самого начала недооценивал, отсюда все потери и убытки. Начнем сначала, начнем с нуля».

– Анатолий, минуточку. – Лева придержал Бабенко, пропустил всех в лифт, махнул рукой: – Поезжайте, мы вас догоним.

Толик смотрел вопросительно. Гуров достал из кармана ключи, подбросил на ладони, спросил:

– Чьи это ключи, Анатолий?

Толик взял, глянул мельком, сказал равнодушно:

– Качалиных.

– Правильно, Бабенко. – Лева нажал на погасшую кнопку и вызвал на свой этаж освободившуюся кабину лифта. – Ключи находились в кармане Качалиной.

– Ну и что?

– А то! – Гуров попытался скрыть торжество. – Если бы Качалина вышла в соседнюю квартиру, то, имея в кармане ключи, она бы дверь захлопнула.

– Не понимаю. Ну, захлопнула?

– Как же вы в квартиру вошли?

– Дверь была открыта! – Толик протестующе замахал руками.

– Лжете! Вам открыла дверь сама Качалина. Когда вы пришли, она была жива!

Лева вошел в приехавший лифт, подождал Бабенко, нажал кнопку первого этажа:

– Вы сейчас узнали, что муж нашел жену мертвой, и испугались, что в убийстве могут обвинить вас.

– Я не убивал! Клянусь!

– Хозяйка была жива?

– Я не убивал!

Дверь лифта распахнулась, Боря Вакуров поджидал начальство на улице. Лева подошел к нему и, глядя на Толика Бабенко, быстро заговорил:

– Девушка и Сергачев ответят перед законом или нет – сейчас неизвестно. А Бабенко, на мой взгляд, имеет с собой валюту либо что-то еще противозаконное. По дороге в управление глаз с него не спускай, не дай выбросить. Приедешь – сразу в кабинет, и понятых, все, что у него в карманах, изымешь и оформишь.

Вакуров кивнул, подошел к Бабенко, подождал, пока тот сядет за руль, усадил Веру и пропустил Сергачева на заднее сиденье, сам сел рядом с Толиком. «Хорошо действует мальчик, очень вежливо и профессионально», – отметил про себя Лева, провожая взглядом отъезжающих.

Жара спала, воздух чуть остыл, но стал плотнее, дышалось так, будто прижимаешься лицом к выхлопной трубе автомобиля.

– Лев Иванович, у меня же машина, – сказал Качалин.

– Водитель приедет и будет ждать, – ответил Лева.

– Мы предупредим вахтера, она передаст, что мы уехали. – Качалин поздно сообразил, что Вера тоже уехала, договорил до конца и сконфузился.

Гуров кивнул, слабо улыбнулся, и их диалог закончился. Без дополнительной информации, без дополнительного толчка извне Лева увидел всю картину преступления, все действия в их нелепой, циничной, но логической последовательности. Ключи в кармане Качалиной и телефонный звонок заняли свои места, то есть встали там, где им и положено было находиться. Лева вздохнул, расправил плечи, выпрямился, словно опустил непосильную ношу. Казалось, она раздавит его, дороге нет конца, а вышло – пронес даже лишнее.

– Лев Иванович, это ваша? – спросил Качалин.

Черная «Волга» с торчащей из крыши антенной стояла рядом с Гуровым, а он, задрав голову, смотрел за горизонт.

Из машины вышел невысокий плотный мужчина в форме следователя прокуратуры, доброжелательно посмотрел на Качалина и Гурова, кивнул и, взяв Леву под руку, отвел в сторону.

– Здравствуйте, Петр Семенович, – сказал Лева, мысленно подбирая слова для четкого и короткого доклада.

– Здравствуй, Лев Иванович. – Следователь хотя и смотрел снизу вверх, но выражение у него было покровительственное. – Извини старика, что припозднился, день выдался неприятный. Рассказывай.

– Дрянная история. Ударили сгоряча, разбили височную кость, смерть наступила мгновенно. Нелепая дилетантская попытка инсценировать несчастный случай. Протоколы осмотра экспертами оформлены, орудие убийства обнаружено, изъятие оформлено, все отправлено к нам. Свидетели там же, вы можете ознакомиться с документами и всех допросить.

– Понял. – Следователь взглянул на прогуливающегося неподалеку Качалина.

– Муж, – сказал Лева.

Следователь оглядел Леву, лукаво подмигнул:

– Лев Иванович, все так просто, тебе было легко, – но тон его и выражение лица говорили о том, что он прекрасно понимает, как инспектор устал.

Лева улыбнулся благодарно, кивнул.

– Вы поезжайте, я дождусь нашу машину и буду тотчас. – Он встретился со следователем взглядом, увидел в его глазах то ли просьбу, то ли требование, не выдержал и сказал о главном: – Надеюсь, что познакомлю вас с убийцей.

– Спасибо. – Следователь кивнул, вернулся к машине и уехал.

Буквально через несколько минут подошла «Волга» МУРа.

– Моя, персональная. – Лева пропустил Качалина вперед, сел рядом. – Пожалуйста, домой.

Новый, незнакомый Гурову водитель, тоже сомлевший от жары, посидел некоторое время, не двигаясь, ожидая, когда этот парень назовет точный адрес. Гуров молчал, водитель тронул машину, долго бурчал совершенно нечленораздельное, что в переводе на общечеловеческий язык означало: «Ты, парень, уже совсем зарвался. Вызываешь оперативную машину, чтобы тебя с дружком к бабе возил. У меня один дом, туда и доставлю, там хоть генерал, хоть сам диспетчер… пусть меня убьют».

– Как же это произошло, Игорь Петрович? – спросил Лева.

– Вы о чем? – Качалин задумался и от вопроса вздрогнул.

– Я неправильно сформулировал вопрос. – Лева опустил стекло, но ветер не освежал, а влажно прилипал к лицу. – Как вы ударили жену бронзовой статуэткой, я знаю.

– Вы что? Что вы говорите?

– Помню, в детстве я разбил бинокль отца. – Лева замолчал. – Извините, глупости говорю. Мне кажется, вы не можете поверить в происшедшее, все хотите проснуться и не можете, верите, упрямо верите, что проснетесь. Я говорю жестокие слова, но я не в силах изменить реальность.

– Я не убивал Елену. – Голос Качалина прозвучал тускло и бесцветно, таким слышится голос робота, когда читаешь научную фантастику.

– Понимаю, вы ударили. – Лева вздохнул и замолчал, он тоже устал, говорить, в общем-то, бессмысленно. Качалину к жизни не возвратить.

Светофор подмигнул зеленым, водитель остановил машину, что было абсолютно не в его привычках. Он работал на оперативной машине чуть больше недели, использовал право преимущественного проезда где только мог, а уж на мигающий зеленый останавливаются только частники с травмированной психикой и двумя дырками в талоне предупреждений. Водитель стремился растянуть дорогу до управления максимально. Этот парень, так водитель называл про себя Гурова, рассуждал об убийстве, как нормальные люди говорят о том, что неплохо бы выпить пивка. «Жди, так он тебе и расколется, если и порешил свою бабу», – злорадно подумал водитель.

– А почему вы?.. Почему вам такое?.. – Договорить Качалину не удавалось. – Как вы смеете?

– Мы нашли статуэтку в мусоросбросе. – Лева не хотел ничего доказывать, он свою работу закончил, следователь сделает свое дело.

Гуров обманывал себя, не отдавая отчета, наверное, от усталости. Конечно, ему хотелось поставить точку, кивнуть следователю: мол, преступник сейчас пишет признание, придется подождать, извините, он скоро закончит.

– Божок стоит на этажерке, каждый может схватить, – быстро заговорил Качалин. – Почему я? Сергачев в двенадцать находился в квартире, вы же знаете.

– Разве я говорил, что мы нашли именно китайского божка? «Я вроде гробовщика, забиваю последние гвозди, – подумал Гуров. – Но ведь он убил человека, довела его жена до последнего удара или нет, решать суду. Мое дело восстановить последовательность событий, вытащить на божий свет госпожу истину».

– Вы сказали «статуэтка». – Качалин защищался по инерции…

– Там же стоят бюстик Пушкина, фигурка теннисистки.

– А нет именно божка, – перебил Качалин.

– А вы в гостиную не заходили и не можете знать, что на этажерке отсутствует. – «У тебя такая профессия, Гуров, тут уж ничего не поделаешь», – оправдывался Гуров. – Поверьте, Игорь Петрович, у вас нет возможности защищаться, выкручиваться. Вы сказали, что Сергачев в двенадцать находился в квартире. Во-первых, это неправда, во-вторых, я вам о телефонном звонке не говорил, вы напрасно его организовали. Как говорят юристы: попытка с негодными средствами. Понадобится, мы звонившего найдем, он не захочет стать соучастником и расскажет, как вы его уговорили. Игорь Петрович, вы же знаете этого человека, он расскажет? – Лева заставил себя заглянуть в плоское лицо Качалина. – Вот видите, обязательно расскажет.

– Он не расскажет…

– Вы начинаете говорить глупости. Вы, после того как ударили, – Лева перестал употреблять слово «убийство», – говорите и делаете глупости, топите себя. Совершенно идиотская инсценировка, отрицали приезд, затем этот звонок…

– Толик Бабенко приезжал до меня и видел труп! – Качалину показалось, что он нащупал твердое дно и сейчас выйдет на берег. – Вы ничего не сможете доказать! Бабенко видел труп! Елену убили до моего приезда! Правда, она всегда…

– Безусловно, – перебил Лева. – Я согласен: истину спрятать трудно, в вашей ситуации невозможно. – Он разозлился: «Себя мучает и меня». – Бабенко виделся с Еленой Сергеевной, разговаривал с живым человеком, трупа не видел, даже не знает, как он лежал, о чем и написал в своем объяснении. Бабенко испугался, решив: раз вы обнаружили труп, то подозрение сразу падет на него, дурака Толика Бабенко, и начал врать. Привести его в сознание – дело несложной техники. Я вам, Игорь Петрович, попытаюсь помочь, вы решайте, как себя вести дальше. Не перебивайте меня, постарайтесь понять. Наши разговоры с вами юридической силы не имеют, вы лгали, изворачивались, все это лежит в области нравственности, дело вашей совести. Факты же таковы: вы ударили предметом, который попался под руку, следовательно, в ваших действиях не было заранее обдуманного намерения. На допросе начнете врать, изворачиваться – уличат вас непременно, все докажут, плюс вы оставили труп, бежали. Все вкупе произведет на суд самое мрачное впечатление.

– А так я предстану перед судом весь в белом. – Kачалин натужно рассмеялся.

Водитель от неожиданности рванул руль, машина чуть не вылетела на тротуар.

Лева похлопал водителя по плечу и сказал:

– Три года назад я расследовал убийство. Погиб хороший человек. Мне рассказывали: преступник, оправдываясь, порой говорил: «Что выросло, то выросло».

Неожиданно Качалин схватил Леву за руку и зашептал:

– Растет дерево, трава растет. Я человек! Я счастья хочу! А она плевать на меня хотела! Я – в тюрьму, а она другого приведет. Сносила туфли – новые купит! Я приехал и совета попросил, говорю: мол, плохо мне… А она улыбнулась жалостливо и говорит: «Всегда хорошо не бывает. Ты мужчина, решай свои проблемы сам». – Качалин всхлипнул, отодвинулся на край сиденья и совсем тихо закончил: – Так я и прожил свою жизнь.

«Волга» остановилась у подъезда, водитель повернул ключ зажигания и сказал:

– Вы дома, прошу!

– Спасибо.

Лева вышел из машины, подождал Качалина, указал на подъезд, кивнул водителю и вошел следом за Качалиным.

Начало

Аэропорт – это место, где не ощущаешь времени, оно безлико. В плохую погоду, когда один город самолеты не принимает, а другой не выпускает, теряется представление и о числе, и о дне недели.

– Объявляется посадка на рейс… за двенадцатое июня.

«Все-таки июнь, – сознание, затуманенное тупым ожиданием, слегка проясняется. – И двенадцатое уже прошло… Одиннадцатого я собирался быть…» – И человек с особой симпатией смотрит на стандартно улыбающуюся девушку в голубом мундире Аэрофлота, которая призывает экономить время и пользоваться услугами…

Все проходит, непогода тоже. Аэропорт, словно чудом не затонувшее судно, выбрасывает на летное поле остатки измученных людей, быстро прихорашивается, его пульс становится ровным. Посадки, взлеты, приливы и отливы. Бодрый, чуть напряженный женский голос с невидимого капитанского мостика оповещает, что произошло, происходит сейчас и должно произойти в ближайшее время в этой маленькой разноязыкой стране – аэропорту.

Летним вечером, когда солнце опускалось за взлетную полосу и наползавшие сумерки зажгли над аэродромом электрические созвездия, в городском аэропорту было особенно многолюдно. Улетала на спартакиаду школьников сборная команда легкоатлетов области, и мамы, бабушки, тренеры, влюбленные торопились сказать что-то самое важное, без чего любимое существо там, на чужбине, несомненно, пропадет.

– Плечо не поднимай… Бедро, бедро выше…

– Не стой у открытой форточки…

– Не ты там выступаешь, не ты, а мы… Все мы!

– Помни, тебе нельзя ничего острого…

– Ты фамилию, фамилию нашу не опозорь…

– Береги себя, бог с ним, с этим рекордом!

Высокорослые прыгуны, стройные спринтеры, невысокие стайеры, широкоплечие метатели, юноши и девушки, такие разные, но одинаково молодые, в ярких спортивных костюмах, теряли последние капли терпения. Сейчас им уже ничего не было нужно: ни спартакиады, ни рекордов, ни званий. И, словно услышав эту мольбу молодости, репродуктор приглушенно кашлянул и произнес:

– Заканчивается регистрация билетов и оформление багажа на рейс…

Казалось, аэровокзал вздрогнул. Ребята двинулись на летное поле…

Старший оперуполномоченный МУРа майор милиции Лев Гуров стоял, притиснутый к липкой на ощупь стойке хронически не работающего буфета.

Гуров провожал следователя Прокуратуры СССР, с которым прилетел в этот город одиннадцать дней назад. Преступники, которых они здесь выявили и задержали, год назад совершили два разбойных нападения в Москве. Долго тянулись нудные месяцы бесплодного розыска. Неожиданно аналогичное нападение произошло здесь. Следователь и Гуров были откомандированы в Город. Здесь Леве, как говорится, повезло. Каждый розыскник знает: опыт опытом, мастерство мастерством, а госпожа Удача – фактор немаловажный. Она может не появляться долго-долго, а может выскочить из-за угла неожиданно. Тут уж срабатывает профессионализм: не прозевать. Гуров и следователь прокуратуры были профессионалами, вчера преступников водворили в изолятор.

Следователю надо на два дня в Киев по другому делу, а Гуров завтра первым рейсом улетал в Москву. Он не любил провожать, не любил эти последние резиновые минуты, когда и с близким человеком разговор не ладится, а самые простые слова звучат фальшиво. Происходит это, видимо, оттого, что люди лишь формально рядом – фактически один уже в пути, другой остался, и их миры разделились. Встречать, даже малознакомого человека, дело совсем иное. Люди встретились, их миры пересеклись, пусть ненадолго, но они в момент встречи едины. И самые пустые слова наполняются человеческим теплом. «Ну как? Я рад!» – «Я тоже рад. Что дома?» – «А у тебя?»

Провожал следователя и начальник уголовного розыска подполковник Серов. Следователь и Серов выжимали из себя последние слова. Гуров молчал, причем старался молчать как можно вежливее.

Услышав сообщение о посадке на самолет, все заулыбались.

– Спасибо за помощь, Иван Николаевич. – Серов пожал следователю руку.

– Это к нему, – следователь кивнул на Гурова. – А вы когда домой, Лев Иванович?

– Завтра, утренним рейсом, – ответил Гуров. – До встречи.

– На курорте, – улыбнулся следователь. – Вот я на пару дней в Киев, потом домой, в Москву, и… – Он блаженно прикрыл глаза, затем взглянул остро и совсем другим тоном сказал: – А Славину экспертизу обязательно…

На простоватом лице подполковника появилась обида и удивление, он развел округло руками:

– Иван Николаевич…

– Ну ладно, ладно. – Следователь еще раз пожал обоим руку и быстро, словно скинул ненужный груз, зашагал к выходу на посадку.

– Рад до смерти, – сказал Серов, призывая Гурова в союзники. – Конечно, после столицы у нас тут…

Гуров вежливо кивнул, он смотрел на открытые, светящиеся лица ребят. Вот она, жизнь. «Почему я не стал тренером, педагогом? Работенка тоже не вздохи при луне, однако ребята-то какие? Среди них и сам цветешь и пахнешь. Проступки совершают и они, конечно, не без этого: режим нарушил, на тренировку опоздал, влюбился, мерзавец, ночами не спит, а у тренера от его результатов аппетит портится».

Рассуждая так, старший оперуполномоченный не знал, что завтра начнет знакомиться с людьми страны Большого Спорта и сегодняшние мысли его окажутся коротенькими. Шагая за подполковником к ожидавшей их машине, он уже переключился на Москву, на дом, самую дорогую и замечательную девушку на свете. Лев Иванович Гуров кое-что в жизни видел, но ему было тридцать три, и он пока смотрел только на восток, откуда поднимается солнце.

В зале аэровокзала, только что заполненном плотно, стало свободнее, хотя провожавшие медлили, а те, кто двинулся к выходу, оглядывались.

Павел Астахов не улетал и не провожал, он сопровождал Нину Маевскую, у которой улетала младшая сестра.

Когда Астахов давал интервью за рубежом, то на просьбу представиться отвечал: аспирант педагогического института. Журналистам на родине сердито, скрывая смущение, рекомендовал заглянуть в справочник и отворачивался. А что сказать?

Заслуженный мастер спорта, неоднократный рекордсмен и чемпион Союза, чемпион мира, олимпийский чемпион, кавалер орденов… Ответить так? Дело не в том, что это нескромно. Констатация фактов не может расцениваться как нескромность. Однако титулы свои Астахов никогда не перечислял, хотя стеснительностью не страдал. Люди стеснительные, если они талантливы, способны достигнуть больших успехов. Только не в спорте.

Утверждают, что в природе все уравновешено. Видимо, в целом оно так и есть. Но в таком случае, создавая Павла Астахова, природа сильно кого-то обидела, и теперь по причине физического совершенства Астахова по Городу шастало несколько за его счет обделенных парней, низкорослых, узкоплечих и кривоногих. Описывать его достоинства было так же неприлично, как перечислять титулы. В Городе Павел Астахов являлся общественной собственностью, и за глаза все называли его Паша.

Он, конечно, не был Пашей. Обзаведись он визитной карточкой, на ней было бы вполне достаточно написать: «Павел Астахов». В черте Города такая визитка открыла бы любую дверь.

Наступал вечер. Город готовился ко сну, никто не подозревал, представить не мог, что завтра, уже завтра, после имени Паша громыхнет слово «убийца».

Нина Маевская, которую сопровождал Астахов, была первой красавицей Города. А может, она не была красавицей? Но подавляющее большинство мужчин, которые причисляли себя к сильному полу, реагировали на Нину Маевскую болезненно. Симптомы, естественно, проявлялись различно. Одни при встрече с ней втягивали животы, расправляли плечи. Другие прерывали очередной анекдот, начинали рассказывать о своей последней поездке в Париж. Некоторые любящие мужья вдруг беспричинно хамили женам. Рассказывают, что один молодой доктор наук, познакомившись с Ниной, от смущения снял очки, а так как очки у него были минус пять, то он тут же вошел в стеклянную дверь.

Нина Маевская училась в институте, занималась спортом, не блистала ни умом, ни глупостью, была нормальной двадцатидвухлетней девушкой.

Город следил за романом Астахова и Маевской внимательно, их скорая свадьба ни у кого не вызывала сомнений. Сами герои ничего о решении земляков не знали.

Итак, здание аэровокзала пустело, отстававшие догоняли своих товарищей. Трое молодых высокорослых парней рванулись было к выходу, на посадку, но приостановились. Кто-то шепнул:

– Астахов! Астахов!

– Где?

– Вот! – громко сказала Нина, взяла Астахова за плечи, повернула лицом к ребятам: – Любуйтесь! Павел Астахов! Лично!

Молодых спортсменов как ветром сдуло.

Один из тренеров, статный, модно одетый, лет тридцати – Игорь Лозянко – громко рассмеялся, встретившись с Ниной взглядом, подмигнул и, подхватив двух своих учениц под руки, повел к контролю. Девушки шутливо упирались.

– Игорь, летим с нами…

– Без вас мы не выиграем…

Нина проводила Игоря Лозянко долгим взглядом. Астахов улыбнулся, подбросил на ладони ключи, спросил:

– Едем?

– Объехал полмира или больше, а не можешь модно одеться, – недовольно сказала Нина.

– А что? – Астахов оглядел себя. – Все в норме. Шмотки как шмотки.

Мимо проходили два других тренера, одногодки и друзья, они спорили между собой лет тридцать, занимались этим делом и сейчас. Анатолий Петрович Кепко, низкорослый лысоватый блондин, и Олег Борисович Краев, высокий брюнет, некогда стройный, а теперь величественно несший свое грузное тело. С ним шла рекордсменка области по прыжкам в длину Вера Темина. По мнению большинства мужчин, фигура у Веры была потрясающая, но ее тренер Краев, живя на сборах, в столовой усаживал спортсменку за свой стол и старательно съедал три четверти отпущенного кухней на двоих.

– Добрый вечер, – сказал Кепко, улыбнулся Маевской и Астахову.

– Любовь – штука прекрасная, – пророкотал Краев. – Но не забывайте, что утреннюю тренировку никто не отменял.

– Олег Борисович, удочерите меня, – сказала Нина Маевская. – И покончим разом.

– Выбежишь из одиннадцати и пяти, я тебя не только удочерю, но и… – он понизил голос до шепота.

Однако Вера Темина услышала, дернула тренера за рукав:

– Олег Борисович!

– Какавы не пей, ты не в секс-шоу выступаешь, а на стадионе. – Смягчая резкость, Краев обнял Темину за плечи, зашептал: – Да не смотри ты на него, убогого. Он на дорожке мужик, а в жизни только приложение к Нине и шиповкам.

– Неправда! – Вера вырвалась.

– Конечно, неправда, – сказал идущий рядом Кепко. – Дядя Олег так шутит.

Почти со всеми героями нашей истории мы познакомились, да и в здании аэровокзала торчать надоело, душновато здесь. Самое время подмести, вымыть пол: усаживающиеся сейчас в самолете спортсмены и медленно разбредавшаяся многочисленная свита оставили на месте прощания изрядное количество апельсиновых корок, конфетных оберток, окурков и не опознаваемого на первый взгляд мусора.

Вечер был так себе, обычный. Ни дождя, ни ветра, ни тепла, ни холода, солнце завалилось, звезды не вылезли. Если бы через час в Городе не был убит человек, то и говорить об этом вечере вообще не стоило.

На стоянке автомашин у серой с милицейским «галстуком» «Волги» стояли подполковник Серов и Гуров.

Милицейская форма на подполковнике Серове смотрелась, хотя надевал он ее редко – в День милиции да в случаях вызова на ковер для разноса. Если визит к генералу носил деловой и миролюбивый характер, Борис Петрович являлся в штатском. Сегодня он облачился в мундир, желая подчеркнуть, что является представителем УВД области, которое выказывает свое уважение и благодарность улетающему гостю. Все-таки старший следователь Прокуратуры СССР по особо важным делам!

Внешности Борис Петрович Серов был неброской. Из-под чуть набрякших век подполковник смотрел настолько простодушно и даже наивно, что поверить его взгляду мог только ребенок. В России такие «простаки» встречаются. Гуров их повидал, с некоторыми вместе работал, иные порой сидели с другой стороны стола. Гуров пообщался с Серовым полторы недели и приобрел защитный иммунитет. Ты простой, а я еще проще, ты говоришь, я все принимаю за чистую монету. И от линии этой ни шагу в сторону, иначе обязательно угодишь в лужу.

– А я поначалу к вам… – Серов состроил недовольную гримасу. – Вообще не люблю варягов, тем более из Москвы. Зазнайки.

– И абсолютно правы, – быстро согласился Гуров.

– Но в цвет вышли именно вы. – В глазах Серова светилось искреннее восхищение. – Такой хватке можно позавидовать.

Гуров насторожился, но, возможно, Борис Петрович ничего конкретного не имел в виду. Почему бы и не сказать приятное хорошему человеку? Тем более что он из Москвы, мало ли каким образом жизнь повернется…

– Я тут не виноват, – тоже открыто улыбнулся Гуров. – Так распорядилась госпожа Удача.

– Но к одним та-та-та-та, а к другим – иначе! – рассмеялся подполковник. – Куда пропал водитель Росинанта? – И слегка смутился, так как по своей роли деревенского простака не мог слышать о коне доблестного рыцаря.

Павел Астахов открыл дверцу собственной «Волги», Нина села на переднее сиденье, сказала:

– Что ни говори, а богатые люди – это совсем особые люди!

– Павел! – к ним подошел Игорь Лозянко, который все-таки отправил своих учениц и теперь торопился в город. – Подбрось в центр безлошадного крестьянина.

Астахов окинул взглядом «крестьянина», взял за лацкан дорогого твидового пиджака, второй рукой поправил ему галстук:

– Откуда дровишки?

– Паша, ну что мы против тебя? – Лозянко отстранился.

Астахов, стараясь унять дрожь в руках, достал бумажник, вынул пять рублей, положил Игорю в верхний карман пиджака:

– Найми извозчика.

– Благодарю, барин. – Лозянко поклонился.

К соседней машине подошли Кахи Ходжава, Арнольд Гутлин и Сергей Усольцев. Усольцев слышал последнюю фразу Астахова и потому, тронув Лозянко за плечо, сказал:

– Садись к нам, Игорек. Не ищи приключений.

Гутлин сел за руль «Жигулей», Ходжава рядом, Сергей Усольцев распахнул заднюю дверцу.

Лозянко медлил. Астахов пожал плечами, начал было обходить «Волгу», чтобы сесть за руль. Неожиданно Нина легко выскочила из машины, поцеловала Лозянко в щеку, взяла под руку и повернулась к Астахову спиной.

– Поехали, Игорь!

– Поехали. – Лозянко тоже поцеловал Нину, вынул из кармана деньги, скатал в комочек, выщелкнул в сторону Астахова. – Купи себе минералки, чемпион!

Но сесть в машину Нина с Игорем не успели, так как рядом, взвизгнув тормозами, остановились «Жигули».

– Тихо! – буквально рявкнул сидевший за рулем Краев, перегнулся, распахнул заднюю дверь: – Нина!

Вера Темина вышла из машины, уступила свое место.

Нина прижималась к плечу Лозянко:

– Мы не на стадионе, Олег Борисович…

– Ну! – повысил голос Краев.

– Выпусти пар, Олег, – тихо сказал сидевший на переднем сиденье Кепко, взглянул на Нину. – Сядьте в машину оба.

Нина с Лозянко подчинились, и Краев, говоря нехорошие слова, вырулил со стоянки на шоссе.

Уехал и Усольцев со своими друзьями. Милицейская «Волга», мелькнув красным «галстуком», тоже ускользнула по шоссе за поворот.

Павел Астахов стоял около своей машины, задумчиво склонив голову набок. Вера Темина заняла место на переднем сиденье и, чтобы не смущать Павла, открыла сумочку и занялась косметикой. Павел опустился на корточки и на жирном, поблескивающем мазутными пятнами асфальте нашел смятую пятерку.

С минуту они ехали молча, затем Павел сказал:

– Я в прыжках не дока, но во время разбега ты закрепощаешься, подай плечи вперед, расслабься.

Вера посмотрела на его жесткий профиль и ничего не ответила.

Гуров сидел рядом с Серовым на заднем сиденье «Волги» и, не слушая подполковника, решал вопрос, как бы, не обидев человека, побыстрее распрощаться с ним, перекусить и остаться в гостиничном номере одному.

«Волга» остановилась у гостиницы, они вышли.

– Может, вместе поужинаем? – предложил Серов.

Пока Гуров подыскивал вежливые слова для отказа, подполковник глянул из-под припухших век, все понял, протянул руку:

– Бывай, Лев Иванович. Земля круглая, вертится. Может, и я тебе когда пригожусь. Не сердишься, что тыкаю?

– Пустяки, Борис Петрович, – Гуров пожал его мягкую ладонь. – Счастливо оставаться.

– Давай! – Серов хлопнул его по плечу. – Машина придет за тобой в шесть тридцать, не проспи. – Кивнул и сел в «Волгу».

Гуров проводил ее взглядом.

Из остановившихся «Жигулей» выскочили трое молодых мужчин, которые тоже были в аэропорту. Над чем-то подшучивая, они вместе с Гуровым вошли в вестибюль и решительно направились к дверям ресторана, игнорируя табличку «Закрыто».

Гуров мог предъявить удостоверение, и его бы не обидели, покормили. Но он решил быть проще и пристроился у двери за спинами аборигенов.

Швейцар со строгим неподкупным лицом приоткрыл дверь ровно настолько, чтобы гость смог просунуть руку и положить ему в карман купюру.

– Сережа, только для тебя. – Швейцар распахнул дверь, пропустил Усольцева, Гутлина, Ходжаву и державшегося у них в фарватере Гурова.

Гуляла молодежная свадьба. Все как у людей. Невеста в белом, сам в темном и при галстуке. На свадьбе они едины, как, может, не будут уж никогда в жизни. Они устали, отбывают последний номер программы, ждут не дождутся конца, чтобы занавес наконец упал. Скорее домой, закрыть за собой дверь, остаться вдвоем.

Столы стояли буквой П, занимая половину зала. Другая половина была освобождена для танцев, лишь в дальнем углу притулились два столика. За одним сидела пожилая пара, видимо, хорошо известная в Городе, так как многие из танцующих с ними почтительно раскланивались. Второй столик был сервирован так, на всякий случай. Видимо, швейцар знал, что Сергей Усольцев, а главное, сопровождавший его Кахи Ходжава – «случай» подходящий.

Гуров все понял, сел не стесняясь, сказал:

– Извините, сейчас уйду. Возьму с собой в номер.

– Сиди, – разрешил Усольцев. Посмотрел на спутников, кивнул на швейцара: – Дядя Володя своего не упустит!

Сергею Усольцеву еще не исполнилось тридцати. Когда-то в спорте он подавал надежды. Чтобы надежды не сбылись, существует множество причин, перечислять их долго. Усольцев в спортивном сообществе остался, двинулся по административной части, стал начальником, не большим, но и не маленьким. В последние годы он приобрел брюшко и апломб, лицо и жесты его округлились. Но за этой внешней округлостью проглядывала натура жесткая, хотя среди спортсменов Усольцев слыл парнем свойским и незлобивым.

Его однокашник Арнольд Гутлин мечтал стать спортсменом, дальше второго разряда по шахматам не пошел, защитил кандидатскую, получил лабораторию. Умница, специалист в своей области, он обладал двумя недостатками. Самоуничижаясь, Арнольд преклонялся перед атлетами и стремился всем и каждому услужить. После работы он возил Усольцева на своей машине, катал по городу каких-то неизвестных людей и чужих девок. Вернувшись за полночь домой, писал научные статьи, а рано утром… начинался новый день.

Отец, деды и прадеды Кахи Ходжавы работали от зари до зари. В вине, которое создавал род Ходжава, можно было утопить стадо слонов, в пролитом этими грузинами поту можно было бы выкупать взрослого мужчину.

Предки Кахи были мудры и трудолюбивы. Дед к восьмидесяти годам научился читать, отец в свое время окончил семилетку. В роду Ходжавы были виноградари, пекари, воины, мудрецы – Кахи должен был открыть двери в науку.

На семейном совете рассудили, что Тбилиси, Москва, Киев – слишком большие города для простого деревенского парня, они развратят его.

В Городе жила двоюродная сестра дяди, судьба Кахи решилась просто.

Кахи учился – так он писал домой. Деньги, по крайней мере, присылали на учение. Деньги в семье были.

Ничего о своих соседях Гуров не знал. Но что Сергей Усольцев в компании лидер, а Кахи и Арнольд при нем, старший инспектор определил с одного взгляда.

Неторопливо, шаркая туфлями без задников, подошла официантка. Фартучек, задуманный как нечто кокетливое и белоснежное, последнее время не стирали.

– Привет, мальчики. – Она открыла блокнот.

Гутлин улыбнулся, Усольцев сказал:

– Салют, Светик! Сегодня распоряжается Кахи. – И кивнул на кавказца.

– Сегодня? – Официантка дернула плечом.

– Красавица, принеси нам… – Активно жестикулируя, Кахи начал делать заказ.

Слушая заказ, Гуров рассудил, что тоже с удовольствием закусил бы икрой и лимончиком, не отказался бы от осетрины на вертеле. И чтобы рядом сидела Рита, только непременно в хорошем настроении.

Официантка записала заказ, собралась уходить. Гуров сказал:

– Простите.

Девушка взглянула удивленно:

– Вы отдельно?

– Две бутылки минеральной воды, – сказал Гуров. – Две порции ветчины… Хлеб. Бутылку пива. Я все заберу в номер.

– Зачем ветчина, зачем в номер? – Кахи развел руками. – Обижаешь. Сиди. Кушай. Все будет.

– Кахи! – остановил его Усольцев. – Человек в командировке, устал. – Он попытался улыбнуться Гурову: – Кавказ, уж извините.

Лева заметил, как болезненно дернулся и задрожал у Усольцева подбородок, и подумал: «Зубы болят, наверное». Тот почувствовал взгляд, неверным соскальзывающим движением начал стряхивать с пятнистой скатерти хлебные крошки, затем нарочито медленно поднялся, так же медленно поставил на место свой стул и, ничего не сказав, пошел к выходу.

Гуров взглянул на его неестественно негнущуюся спину – так держатся сильно выпившие перед тем, как превратиться в пьяных.

«Странно, – удивился Гуров, – ведь парень абсолютно трезв».

Усольцев вернулся минуты через три, на ходу вытирая платком лицо, беспричинно рассмеялся и сказал:

– Действительно, а почему бы вам не поужинать с нами? Одиночество командированных – штука неприятная, по себе знаю.

– Спасибо, – Гуров кивнул. – Хочется лечь пораньше.

– Ну, была бы честь предложена, – легко, без обиды согласился Усольцев и озорными глазами оглядел свадьбу. – Мужики, у всех женщины, а мы словно двоюродные. Пойду звякну. – Он снова поднялся, но теперь легко и непринужденно, и зашагал к выходу.

Гуров ждал, пока принесут заказ. «Счастье – в выполнении желаний, – думал он, – пусть самых обыденных. Сейчас я пойду в номер, выпью пива, закушу бутербродом, позвоню Рите. Завтра Москва».

Конечно, старший оперуполномоченный МУРа – человек привычный к расчетам и составлению планов. Но он только человек.

Убийство, которое обрушится на Город через сорок минут, уже предрешено.

И Гурову завтра в Москве не быть.

Старший оперуполномоченный МУРа Лев Гуров

Секретарша Турилина перестала печатать, внимательно посмотрела на Гурова, на миловидном лице ее появилась улыбка. Вытащила из ящика стола гребешок, протянула:

– Пригладьте хохолок, майор. Неприлично.

– Все цветешь, Света. – Гуров провел гребешком по макушке, взглянул на массивные, выступающие из стены, словно бабушкин шкаф, двери.

– Он один, – сказала Светлана. – На личном фронте без перемен?

Гуров взглянул на девушку, театрально вздохнул:

– Где были мои глаза, куда я смотрел? – Он нажал на бронзовую ручку и вошел в двери-шкаф.

А действительно. Куда смотрел? Была такая Светочка с фарфоровой мордашкой и тонкими губами сплетницы. Вышла замуж – в глазах доброта не просыхает, в приемной светлее и теплее стало, даже машинка теперь не сухими пулеметными очередями встречает, а быстрым теплым постукиванием приветствует.

Перешагнув порог, Гуров вытянулся, хотел уже произнести заготовленный экспромт-поздравление, но Константин Константинович, прижимая плечом телефонную трубку, указал на кресло.

Гуров не любил это огромное кожаное кресло. Оно было низкое и мягкое, стояло напротив огромного, во всю стену окна. Опустившись в это кресло, человек сразу терял инициативу и, щурясь от яркого света, оказывался как бы на операционном столе. И сделал то, что мог себе позволить лишь человек, бывавший в этом кабинете часто и знавший хозяина хорошо: он взял стул от стола заседаний и переставил его, сел спиной к окну.

Константин Константинович долго слушал абонента, отвечая лишь короткими репликами. По тому, как поднялась и опустилась лохматая бровь начальника, Лева понял, что его маневр не остался незамеченным.

Гуров работал с Константином Константиновичем Турилиным немногим меньше десяти лет и знал его хорошо. За эти годы подполковник Турилин поднабрал седины, а вчера ему присвоили звание генерала. По этому поводу было сочинено четверостишие, но произнести его можно было лишь здороваясь, а теперь, как говорится, поезд ушел. Генерал вызвал к себе майора, и шуткам в кабинете уже не было места.

Гуров бывал порой стеснительным, но никогда не был робким, однако в этом кабинете всегда внутренне закрепощался. Что так действовало, неизвестно. То ли длинный стол для совещаний под конвоем прямых стульев молча намекал: мол, здесь сиживают люди не тебе ровня, укороти шаг, говори тише. Возможно, телефоны, настороженно молчавшие на отдельном столике, напоминали готовую к залпу артиллерийскую батарею, и человек, чувствуя их готовность, старался быть предельно кратким. В общем, кабинет Константина Константиновича обладал загадочной способностью все уменьшать: и проблемы, и речи. Или просто в этом кабинете люди и события приобрели свой действительный объем и вес?

Сегодня Гуров себя чувствовал относительно вольготно – он ничего отстаивать не собирался. Генерал звал, майор явился.

Турилин, как все розыскники, редко носил форму и сегодня был в темном костюме, светлой рубашке со строгим галстуком. Генеральского мундира увидеть не удалось.

Константин Константинович сказал:

– Спасибо, до свидания, – и повесил трубку.

Гуров поднялся и чуть напыщенно произнес:

– Здравия желаю, товарищ генерал-майор.

Турилин оглядел Гурова, подумал о времени, которое неумолимо. Вот и Лева Гуров – не худенький синеглазый юноша, краснеющий по любому поводу. Плечи развернулись, глаза из васильковых стали темно-синими, хотя сейчас и не разберешь: спиной к окну сел, кресло не любит.

– Здравствуйте, Лев Иванович. – Турилин старался отодвинуть от себя неприятный телефонный разговор, сосредоточиться. Нашел среди бумаг конверт, протянул Гурову.

Год назад в Москве было совершено два разбойных нападения. Уголовное дело вела прокуратура, розыскным занималась группа Гурова. Хвастаться успехами не приходилось. Приметы преступников, как выражаются розыскники, были нормальные, то есть возраст – от двадцати до сорока, рост – средний, телосложение – нормальное, волосы русые. На месте преступления оставлены две гильзы от пистолета «ТТ».

Документ, который держал в руке Гуров, был заключением баллистической экспертизы: из пистолета, который разыскивал майор Гуров, убили еще двух человек. Разбойные нападения были совершены далеко от Москвы, за Уралом.

Когда два умных человека знают друг друга давно, порой это разговора не облегчает: неудобно произносить вещи очевидные. Задавать риторические вопросы тоже глупо.

Гуров понимал, что Константин Константинович не только информирует его о происшедшем, но хочет знать, что он, майор Гуров, собирается теперь предпринять. Ужав свой ответ до минимума, Гуров сказал:

– Надо подумать, товарищ генерал.

Турилин поморщился:

– Считай, что я и твои поздравления принял, и прекратим. – Он помахал перед лицом, будто Гуров курил и дым раздражал генерала. – Думай вслух.

Гуров покосился на притаившийся телефон, словно выискивая аргумент.

Турилин знал, что Лева любит расхаживать по кабинету.

– Можешь встать и побегать, если иначе у тебя застой мысли. – Он откинулся на спинку кресла, незаметно потянулся.

Гуров легко поднялся, прошелся по ковру, чиркнул пальцем по столу заседаний, но вензеля не получилось, на столе не было ни пылинки.

– Конечно, следователь прокуратуры и я кое-что накопили… Однако… У меня это дело, к сожалению, не единственное. Конечно, лучше было бы ознакомиться с обстоятельствами лично, но лететь туда или нет, я решить не могу. Будет результат, не будет? Вы много от меня хотите, Константин Константинович. Я не гений, я только учусь.

– Что не гений, согласен. Собирайся в командировку. Отвези заключение в прокуратуру, получи задание от следователя. Возможно, он тоже вылетит. – Турилин улыбнулся и без всякого перехода спросил: – Как ты живешь, Лева?

– Живу. – Гуров состроил гримасу, должную обозначать, что он доволен не слишком. – К Москве давно привык. Если честно, обратно не тянет. Вспоминаю, конечно.

– Ты когда Крошиным по ипподрому занимался, с наездницей познакомился. – Турилин задумался. – Нина, фамилию запамятовал…

– У нее сын в школу ходит. В прошлом году приезжала с мужем, виделись.

– Потом у тебя еще интересная девчонка была. – Турилин сдержал улыбку. – Когда ты убийство писателя раскрывал…

– Извините, Константин Константинович, – перебил Гуров. – За время моей работы у меня шестое убийство в производстве.

– Надо же такую фразу сконструировать: «убийство в производстве»! Ты, Лева, когда женишься? Тебе тридцать три? Христа уже распяли, а ты жениться не можешь.

– Меня с этим вопросом дома достают, Константин Константинович. – Лева взглянул на телефоны с надеждой, вспомнил, что они переключены на секретаря, и спросил: – Разрешите идти?

– Разрешаю. Кто-то сказал, что мужчина складывается из мужа и чина. Так что ты, майор, пока что половинка.

– Половинка отправилась в прокуратуру, – буркнул Гуров. – Разрешите идти?

– Разрешаю. – Турилин кивнул.

Гуров вернулся в свой кабинет раздраженным. Дело не в командировке. Он чувствовал вину перед Турилиным. Словно первый ученик, которого вызвали к доске, а он не может решить простую задачу. Позвонил домой.

Отец находился в командировке, мама в подмосковном санатории, в квартире хозяйничала семидесятипятилетняя Клава. Сколько он себя помнит, дома родители или нет, в стенах квартиры Клава – единственный властитель и диктатор.

– Клава, не ругайся, пожалуйста, – быстро сказал Гуров. – Я иду домой, значит, буду минут через сорок.

– Премного благодарна, сударь. – Голос у Клавы был молодой, она и выглядела значительно моложе своих лет. – Это очень даже любезно с вашей стороны. – С возрастом Клава стала тяготеть к изысканно-высокопарным оборотам.

Но Лева был не лыком шит, за тридцать с лишним лет определил слабые места противника и мягко пошел с козырей:

– Клава, с моей стороны свинство, но я голоден как волк. Отца с мамой нет, жрать, конечно, нечего, сделай яичницу из ста яиц. – Ему показалось, что на другом конце провода раздалось довольное урчание. – И вскипяти мне литр молока, необходимо выспаться, а без горячего молока не сон, ты же всегда учила…

– Давай, давай, Спиноза! – Клава бросила трубку.

Почему-то старая домохозяйка высшим мерилом дипломатической хитрости считала именно Спинозу. Всякие попытки разубедить ее успеха не имели.

Обеспечив себе радушный прием, он пошел по бульварам в сторону Никитских ворот, а там по Герцена до зоопарка, и, считай, дома. Машину ему бы дали без звука, но Лева хотел пройтись. Горячее молоко, конечно, способствует, но, хотя ночь продежурил, сейчас можно и не заснуть. Мысли нехорошие выползают, начинают дергать за невидимые ниточки, усталость есть, а сна нет.

Он прошел под улицей Горького, зашагал по Тверскому бульвару. О командировке не думать! Интересно, как выглядел Тверской бульвар сто лет назад? Для человека сто лет – вечность. А для бульвара? Какие были тогда скамейки, фонари? Тогда в двенадцатом часу дня здесь тоже целовались?

Гуров, проходя мимо влюбленных, отвернулся.

А у Риты губы свежестью пахнут. Почему генерал вдруг заговорил о ней? Все помнит, а вот Лева хорошей памятью похвастаться не мог.

Девушку, за которой Гуров сейчас ухаживал и на которой собирался жениться, как только решит вопрос с квартирой, звали Рита. Несколько лет назад, когда она была почти совсем девчонкой и жила с Гуровым в одном доме, Рита называла себя Марго. Тогда, сто лет назад, хорошенькая взбалмошная девчонка бегала, как говорят мальчишки, за Гуровым. Она являлась к нему чуть ли не каждый день и претендовала на внимание, все время чего-то требовала. Рита нравилась Гурову. Но ему многие девушки нравились.

Неожиданно Рита исчезла. Сначала Гуров этого не заметил, позже выяснилось, что семья их переехала куда-то в Сокольники. Гуров поскучал с неделю, ведь и к кошке привыкаешь, хотя от нее одна морока, и забыл.

Весна – опасное время года для холостяков, а для женатых мужчин особенно. И не потому, что ручейки журчат и сирень-черемуха цветет. Поздней весной, когда становится тепло, женщины снимают с себя пальто, плащи, косынки и шляпки, сапоги и тяжелую обувь и приподнимаются на высокий каблук. Все прелести женщины не будем перечислять, мужчины их знают.

Наступит лето, девчонки будут разгуливать в майках, не обремененные лишними деталями белья, и в шортах. Но слишком много – тоже нехорошо, мужчины попривыкнут и перестанут обращать внимание. Опасна весна, когда женщина, почувствовав свою силу, словно прикоснувшийся к земле Антей, становится непобедима. В глазах ее, широко и лживо смотрящих сквозь мужчин, тоска, веселье, счастье, грусть и тайна. Тайна – это последний гвоздь, которым прибивают мужчину к кресту.

Старший оперуполномоченный МУРа, майор милиции – говорят, что талантливый сыщик, – Лев Иванович Гуров в конце мая беспечно вышел на улицу, свернул за угол и налетел на нож, который, пронзив мгновенно, застрял под сердцем. Перехватило дыхание, ноги куда-то исчезли, воздух материализовался и заблестел, казалось, что он рвется перед глазами, словно тончайшая ткань.

– Гуров! – Рита всегда звала его по фамилии. – Ты совсем не изменился, разве что поглупел. В определенной дозе глупость тебе к лицу. Исчезают твои противные напыщенность и значимость.

Рита взяла Гурова под руку, «случайно» прикоснулась к нему бедром, пошла рядом, беспечно щебеча, якобы не замечая своей мгновенной победы, втайне упиваясь ею и мечтая о мести.

Тридцать мужчине или тридцать три – в принципе, нет разницы. Женщина, перешагнувшая свое двадцатилетие и разменявшая третий десяток, это… С чем бы сравнить? Представьте себе салажонка, прибывшего в морской учебный отряд. Бритая голова болтается на худенькой шее, светящиеся уши-лопухи, сутулый, с болтающимися без дела руками. Через три года с трапа корабля спускается старшина первой статьи. Упругой, мягкой походкой идет он по пирсу в жизнь. Развернуты широкие литые плечи, гордо посажена голова, чуть прищурены немигающие глаза, на лице обманчивая мягкая улыбка.

Гуров и Рита встретились минувшей весной. В жизни за все приходится платить. Рано или поздно. Жизнь призвала Льва Гурова к ответу двадцать восьмого мая в девять часов семь минут.

Почему он, неразумный, не женился? Хотя бы на секретарше Турилина? Растил бы сына, спешил вечером домой, был бы относительно защищен.

Он вообще был максималист, в вопросе семьи особенно. За завтраком смотрел на отца с матерью, следил за их взглядами, осторожными прикосновениями, ласковыми улыбками. В тысячный раз удивлялся их бесконечным звонкам друг другу в течение дня. «Ты обедал? Нет? Я просто так». – «Ты устала? Я задержусь на час». – «Не торопись, побудь с мужиками, тебе это надо». За тридцать пять лет друг от друга ошалеть можно. Отец с матерью и шалели, они любили друг друга тридцать пять лет. Решил – только так. Либо все, либо ничего.

С другой стороны, травмировали друзья-ровесники. Некоторые женились по второму разу, один ухитрился уже оставить двух жен, каждую с ребенком, и звал Гурова на новую свадьбу.

Ну не то чтобы все без исключения так, исключения встречались. Редко. В мужских компаниях бесконечные, однообразные, как клише с одной матрицы, разговоры: зарплата, заначка, казарма. Самое пристойное упоминание о жене – «моя» либо «сама». Развернутую по данному вопросу полемику в «Литературке» Гуров просматривал без интереса. Прав он был или не прав, Гуров прямолинейно считал, что счастье свое, любовь свою человек носит в себе и помочь ему извне нельзя. Существовал другой вопрос, непосредственно связанный с любовью и счастьем. И здесь людям было не только можно, а необходимо помочь. Как именно, в какой форме, Гуров не знал. Вопрос этот – половая жизнь, в быту именуемая постелью, – считался под запретом. О нем говорили в троллейбусах и метро, в театрах и за столом в форме анекдотов, сплетен и грязной похвальбы.

Старший оперуполномоченный Гуров был убежден, что физическое взаимоотношение полов не вопрос, а проблема. Гуров не предполагал, он, как профессионал, занимающийся не только розыском преступников, но и исследованием первопричины преступления, знал, что замалчивание данной проблемы не устраняет ее, а влечет за собой более чем тяжкие последствия.

Если отбросить необъяснимую для природы стыдливость, по мнению Гурова, ханжество, то отсутствие у нашей молодежи полового воспитания порой приводило к следующему.

После, допустим, шестнадцати лет, когда природа уже объяснила девушкам, что они отличаются от мальчишек не только прической и тембром голоса, а мальчишки, в свою очередь, стали обращать внимание на девчоночьи ноги и грудь, физическое влечение их друг к другу начинает неумолимо расти.

Он выбрал Ее. Она выбрала Его. Они встречаются, ищут уединения. Правильно это или неправильно, но в конце концов Он и Она оказываются в постели. Обнаженными! Родители ушли в кино или театр, часы тикают, бьют по нервам. Ни Он, ни Она ничего не знают, ими руководит инстинкт. Но нервы, нервы, время, страх, чувство вины, и Он оказывается несостоятельным. Вот Он и шагнул на первую ступеньку лестницы, которая ведет вниз и может привести… Инспектор Гуров знает, куда она может привести.

В Нем зарождается сомнение, неуверенность, и ситуация повторяется. К кому пойти, с кем посоветоваться? Он счастлив, если его отец – Мужчина с большой буквы и взаимоотношения позволяют… А если нет? К товарищу? Как можно? Он слушает хвастливое непотребное вранье своих приятелей и знакомых и замыкается на себе. Он не такой, как все! Он урод!

Много восклицательных знаков? Это кровью надо писать, а не расставлять значки.

Я не такой, как все? Я урод? Природа меня обделила в главном? Да-да, существует возраст, когда ни ум, ни мужество, ни преданность и ничто на свете не главное…

Злость, отчаяние, бешенство. Он перестает контролировать свои слова и поступки.

Он сидел у Гурова в кабинете, когда было уже поздно. Случалось, что совсем поздно, потому что люди заплатили за его отчаяние жизнью. Суд вынесет приговор, который отнимет у него его несостоявшуюся жизнь.

Она до такой крайности не доходит. По крайней мере, Гуров подобного не встречал. Разочарование в физической близости с мужчиной приводит к тому, что женщина не просыпается в ней. Она остается фригидна. Выходит замуж, рожает и превращает мужа в зарплатоносителя. Вечером, в постели, она говорит: «Отстань», «У тебя одно на уме». Муж отстает, однако он мужчина. Семья перестает существовать. Интересно, в чем виноваты их дети? Мужчина уходит, платит или не платит алименты. Она пишет письма в редакции. Мужчина ей не нужен, нужен отец ребенку и деньги. На страницах газет полемика. Конечно, о том, что знает Гуров, в ней ни слова. Есть вещи, о которых воспитанные люди не пишут. Гуров в полемике не участвует, знает, что где-то встретились Он и Она, их счастье и жизнь в опасности. Им надо помочь, к неизбежной встрече необходимо подготовить. Как это сделать, Лева не знает, у него другая профессия, он убежден: сегодня в нашей жизни все должны решать Профессионалы.

Мы заботимся о нравственности, образовании нашей молодежи, рассуждал Гуров, подходя к своему дому. В здоровом теле – здоровый дух. Здоровье не только спорт, но и продолжение рода человеческого.

Лететь в командировку Гурову не хотелось. Неожиданной была реакция прокуратуры. Следователь, узнав о разбойном нападении в Городе, о том, что был использован пистолет, разыскиваемый по разбою в Москве, восемь дней назад сказал:

– Летим, Лев Иванович, летим.

Время шло, ведь стреляную гильзу отправляли в Москву из Города. Затем провели экспертизу.

В общем, когда следователь прокуратуры и Гуров прилетели, в Городе произошло еще два разбоя – были убиты два инкассатора и один сотрудник милиции. Все сотрудники областного управления, отделений милиции работали круглосуточно с небольшими перерывами на сон. Прибытие следователя и Гурова в такой ситуации казалось не только ненужным, даже смешным. Что могли решить еще два человека?

В конце концов критическая ситуация разрешилась в течение суток. Банда из трех человек была вскоре задержана. И немалую роль в этом сыграл Лев Иванович Гуров. Труд десятков, даже сотен людей принес свои плоды, удача же выпала именно Гурову. Среди несметного количества опрашиваемых людей Гурову попался человек, который, сам того не ведая, навел на след машины преступников. При нападениях они использовали угнанную машину, потом пересаживались на свою. Именно эту машину видел случайный свидетель, о чем и сказал Гурову. Все дальнейшее происходило не то чтобы просто, но для милиции привычно. Через несколько часов преступники находились в изоляторе. За дело взялись следователи.

Когда сумму захваченных денег разделили на количество месяцев, которое преступники затратили на подготовку и осуществление своих замыслов, то выяснилось, что их «среднесдельная» составляет шестьдесят четыре рубля тридцать копеек в месяц.

Поистине прав классик: трагическое и смешное порой существуют рядом.

Итак, все кончилось. Гуров, случайно или не случайно, со своей задачей справился. Завтра Москва. Он сидел в гостиничном номере, разместив на столе ужин. Ветчина оказалась жирной, а пиво теплым. Если бы Гуров хоть немножко разбирался, то без труда определил бы, что пиво к тому же и позавчерашнее. Он не разбирался. Выпил, закусил, запил водой, которая, прежде чем ее разлили по бутылкам, была минеральной, и начал звонить Рите.

Они решили пожениться. Вернее, решил Гуров и пошел к своей цели кратчайшим путем, по прямой. Он виделся с Ритой каждый день, встречал, провожал, дарил цветы, говорил слова. Он не изобрел велосипеда, не придумал пороха, шел тропой предков. А они мудры, наши предки. Рита бушевала, пыталась вырваться, освободиться. Но тут ее женские уловки не проходили.

Гуров был профессионалом, работа научила его: если есть шанс, один из тысячи, ты не побежден. Он мог беседовать с человеком о получасовой поездке в течение трех-четырех часов, заставить вспоминать, вытаскивать из подсознания такое, о чем человек, казалось бы, и не знал.

В подсознании Рита мечтала выйти за Гурова замуж. Не отдавая себе отчета, она сопротивлялась яростно. Почувствовав свою силу и власть, желала в первую очередь отомстить. За то, что было три года назад, за свои унижения, за его надменность, снисходительность и холодность. Она желала унизить Гурова, посмотреть, как он мучается.

Игре этой вчера исполнилось десять тысяч лет. Но в том и завораживающая прелесть любовной истории, что, сыгранная людьми миллиарды раз, она в каждом исполнении уникальна, самобытна.

Наконец Гуров соединился и услышал любимый голос:

– Здравствуй, Гуров. Я рада, что ты выбрал время. Что ты хочешь мне сказать? Только, ради бога, не повторяйся.

И даже эта манерность, которой Рита пыталась ужалить, за тысячи километров казалась милой и естественной.

– Ни за что не угадаешь, что я сейчас делаю, – глупо улыбаясь, сказал Гуров.

– Очень мне интересно, умираю от любопытства, – продекламировала Рита и тут же спросила: – Так что ты делаешь?

Будь женщина логична и последовательна, каким бы образом она сводила мужчин с ума?

– Я сижу в номере один и пью пиво! – радостно сообщил Гуров.

– Ты врешь, Гуров. А чем ты закусываешь?

– Я вру только в крайнем случае, – назидательно сказал Гуров и тронул пальцем скользкий кусочек ветчины. – Закусываю свиньей, которая умерла в старости от ожирения.

– Врешь, Гуров. Ты вообще не пьешь, тем более в одиночку. Она хотя бы красивая? Как ее зовут?

– Не говори глупости! Позвони моим, завтра я буду в Москве. В двенадцать на нашем месте.

– В двенадцать ты будешь на Петровке, Гуров.

– Рита, я говорил, что люблю тебя?

– Не повторяйся…

– Прилечу, запишу на магнитофон…

– За звонок я целую тебя. Не зазнавайся, отберу обратно. – Рита рассмеялась и чужим механическим голосом продолжала: – Ваше время истекло, кончайте разговор… Кончайте разговор. Целую, – и положила трубку.

Гуров глотнул пива, бросил на кровать чемодан, стал собирать вещи. Завтра Москва…

Раздался стук в дверь.

Лев Иванович Гуров слыл в МУРе человеком, способным предвидеть опасность. Однако самоуверенность, рожденная ощущением счастья и удачи, подводила и более опытных, и он весело сказал:

– Попробуйте войти!

Дверь открылась, на пороге застыл сержант милиции:

– Здравия желаю, товарищ майор. Товарищ подполковник просит вас… заглянуть, буквально на несколько минут. Здесь рядом, машина у подъезда.

Убийство

Оперативная группа вошла в квартиру в двадцать два пятьдесят. Гурова привезли из гостиницы одновременно с экспертами.

Человек лежал навзничь, даже беглого взгляда было достаточно, чтобы уяснить – покойник. Однако первым к нему подошел врач, опустился на колени.

Убит был Игорь Лозянко, которого Гуров видел на аэровокзале. Гуров болезненно поморщился, обошел нетерпеливо повизгивающую овчарку, вернулся к лифту, который тут же открылся. Из него вышел следователь прокуратуры, взглянул вопросительно. Гуров кивнул и посторонился, следователь коснулся его плеча участливо, словно перед ним был не профессионал, которого ждала работа, а близкий родственник погибшего. Со следователем Гуров работал два дня назад. Николай Олегович был опытным юристом, человеком спокойным, вдумчивым. Они симпатизировали друг другу.

Гуров проводил следователя взглядом, остался на площадке – в квартире ему было делать нечего. В ближайший час все будет происходить с четкостью отлаженного механизма.

Врач установит факт смерти. Овчарка возьмет след, потыркается у лифта, начнет метаться у подъезда и, виновато поджав хвост, уедет в сопровождении обиженного проводника. Эксперт НТО, сверкая вспышкой, сделает достаточное количество снимков, затем распакует свой универсальный чемодан и постарается выжать из неодушевленных предметов информацию. Начнет со стола, чтобы следователь мог сесть писать протокол осмотра. Следователь опишет, как лежит тело, и многое другое. Он будет писать долго и подробно.

Из соседней квартиры вышел оперуполномоченный Боря Ткаченко, провел понятых. Видимо, муж и жена; наверное, они уже легли спать. Мужчина, шлепая тапочками, подтягивал на округлом животе тренировочные брюки, женщина одной рукой застегивала халат, другой пыталась причесаться.

Гуров с удовлетворением отметил, что Ткаченко, поддерживая женщину, в чем она нисколько не нуждалась, тихо и спокойно ей что-то говорит, и голос у лейтенанта ровный, уверенный.

Еще в машине Гуров узнал, что тридцать минут назад дежурному по городу позвонил неизвестный и сообщил, что по данному адресу лежит труп. У Гурова с языка чуть не сорвалась циничная фраза: «Ну и что? Работайте, вы за это зарплату получаете». Однако удержался. Сержанту приказали, он выполняет. «Встретимся с подполковником, поговорим», – решил Гуров и задремал. Когда приехали, Гуров потер лицо ладонью, с раздражением подумал, что согласился напрасно.

Можно сколько угодно ругать себя и убеждать в чем угодно, а профессиональные, выработанные годами навыки подталкивают на привычную тропу.

В большинстве случаев тело обнаруживают родственники погибшего либо соседи, и он ожидал, что на лестничной площадке будут шушукаться, толкаться люди. Однако здесь никого не было. Дверь квартиры не заперта, лишь прикрыта, ключ торчит изнутри. Значит, кто-то вошел, увидел, вышел и позвонил, скорее всего из автомата. Ни ждать приезда, ни назвать себя человек не пожелал – видимо, не хочет «попадать в историю».

Гуров гнал от себя эти мысли. Защищать людей от самих себя и друг от друга Гуров обязан, но данный случай его не касается.

Хотя он провел в квартире всего несколько минут, обстановка наводила на мысль, что человек жил один. Не факт, но скорее всего так и окажется.

Лева прислонился к подоконнику, оглядел лестницу, площадку, двери соседних квартир. Неухоженно, небогато, но и не загажено – так, серединка на половинку. Он припомнил обстановку в квартире: мебель безликая; вот магнитофон, стереоколонки, проигрыватель запомнились.

Если машина сломалась, не заводится и к ней подходит профессионал, то первые свои действия он проделывает чисто механически – не думая, идет от простого к сложному. К примеру, проверяет, есть ли в баке бензин.

При выезде на место преступления тоже есть строгая очередность действий, начало проходит автоматически. Закончится осмотр, все будет зафиксировано. Первые шаги розыскников тоже предопределены многолетним опытом. И Гуров знал, с чего подполковник завтра начнет. Выяснение личности погибшего, его родственников и иных связей, опрос жильцов дома, жителей близлежащих домов. Никакой тут новейшей техники, никакой хитрости. Ноги и терпение, терпение и ноги. Однако разговаривать с людьми, быть дотошным, но не надоедливым, уметь расположить к себе человека, сделать его соучастником поиска – большое искусство.

На лестничную площадку вышел врач. Они знали друг друга, уже вместе работали. Гуров ничего не спросил, несколько демонстративно отвернулся.

Врач быстро закурил и после нескольких затяжек сказал:

– Факты. Удар был нанесен сзади твердым предметом, не имеющим острых краев. Смерть наступила мгновенно, примерно около часа назад. Предположительно: убийца выше среднего роста, крепкого сложения. Возможно, ударил бутылкой.

– Спасибо, доктор. – Гуров сдерживал раздражение. – Вы не знаете, где подполковник Серов?

Врач взглянул удивленно, вопрос был явно не по адресу. Из квартиры вышел оперуполномоченный Ткаченко и почему-то шепотом доложил:

– При поверхностном осмотре квартиры орудие убийства не найдено.

«Серова нет, но ты его коллега и ты на месте, значит, должен». Гуров сосредоточился:

– Пройдись по квартирам, извиняйся через каждое слово, выясни, кто приходил либо уходил из дома в период от девяти тридцати до десяти. Всех перепиши, возьми рабочие и домашние телефоны, утром будешь их опрашивать подробно. Боря, сейчас ночь. Завтра у людей рабочий день, ты меня понял?

Гуров взял его за лацкан пиджака, заглянул в лицо, подождал, пока не встретился взглядом, лишь потом добавил:

– Боря, это твоя работа.

Ткаченко кивнул, начал спускаться по лестнице, остановился, хотел что-то сказать, но лишь махнул рукой.

Врач, который молча курил у окна, взглянул на Гурова, усмехнулся:

– В строгости держите.

– В сознании, – ответил Гуров и заставил себя вернуться в квартиру.

Тело прикрыли пледом, понятые сидели рядышком на диване, по-ученически положив руки на колени. Следователь быстро писал, эксперт укладывал свой чемодан.

Следователь поднял голову, указал взглядом на дорогой стереомагнитофон. Гуров понял и кивнул. Стоявшую на виду дорогую вещь не взяли, значит, мотив убийства – не ограбление. Хотя это и не факт. Возможно, взяты деньги либо валюта.

Лева с экспертом вышли на кухню.

– Множественные отпечатки пальцев, в основном – убитого, – сказал эксперт. – Есть несколько женских пальчиков. В столах ни одна дверца не взломана, да ни одна и не запирается.

– Почему входная дверь не захлопывается? – спросил Гуров.

– Заметили? Вы дока, майор, – усмехнулся эксперт. – Людям часто надоедает, что дверь захлопывается, когда у них ключей в кармане нет. К соседям идти за топором приходится. В общем, это не по вашей части.

Эксперт был прав, но Гуров упрямо продолжил:

– Защелкнут на предохранитель?

– Угадали. – Эксперт злился, что москвич лезет не в свое дело.

– Вы можете определить, когда примерно поставили замок на предохранитель? Скажем, сегодня или год назад?

– Мы многое можем.

– Тогда не пыхтите, возьмите верхний замок в лабораторию и допуск сократите до минимума. – Гуров подмигнул эксперту: – Что еще?

– Следов интересных, годных для идентификации, на полу не обнаружил. Розыску работы хватит. А вы домой? Да, чуть было не забыл сказать, – эксперт подождал, пока Гуров поднимет голову, посмотрит на него, – телефонный аппарат, дверные ручки, выключатели аккуратно протерты.

– Интересно, – сказал Гуров.

– Было бы интересней обнаружить годный для идентификации пальцевый отпечаток, – возразил эксперт.

Гуров согласно кивнул, осматривая кухню, хотя отлично знал, что после эксперта вряд ли найдет интересное.

– Хозяин курил болгарский «Опал», но на столе валялась пачка американских «Уинстон», – продолжал эксперт. – В пепельнице один окурок «Уинстона» оставлен хозяином, второй – другим человеком. Я все по пакетикам разложил, следователь закончит, я окурочки в лабораторию заберу. Но вы, майор, не рассчитывайте…

– Брось, коллега, оправдываться, – перебил Гуров и присел у раковины, где в углу стояло несколько пустых бутылок, взглянул на них внимательно.

– Обижаете, – сказал эксперт.

– Кто тебя обидит, трех дней не проживет.

Гуров взял бутылку из-под портвейна, протянул эксперту:

– Взгляни.

Эксперт ухмыльнулся:

– Что на нее смотреть, она чисто вымыта.

– А к чему бы это? – Гуров указал на другие бутылки. – Одна мытая, остальные пыльные, грязные.

– Слушай, сыщик, – эксперт вновь начал раздражаться, – меня интересуют факты, которые могут стать доказательствами. Мытая бутылка – это бутылка чистая! Что ты на пустом месте хочешь построить?

– Ты сердишься, коллега, значит, ты не прав. – Гуров поставил бутылку на место. – Построить нельзя, предположить можно.

– Как ты ее, мытую, отыскал-то?

– Врач сказал: возможно, бутылкой. – Гуров подмигнул эксперту: – Не переживай, я имел дополнительную информацию, а ты – нет.

В прихожей послышались тяжелые шаги, донесся голос Серова:

– Послушай, прокуратура, люди могли бы дать нам и передохнуть.

Следователь ответил что-то невнятное.

– Лозянко? В двадцать один час он в аэропорту с Пашей цапался! – Серов говорил неприлично громко. Профессия профессией, а под ногами труп лежит, понятые сидят – может, любили его? Ну, не любили, так сосед – человек всегда не посторонний.

Гуров сел, копил в себе злобу. «Ну входи, входи, – торопил он подполковника. – Взгляни в глаза, объясни, как у тебя с совестью обстоит».

– Гуров где? Иль не соизволил? – продолжал Серов все так же на высокой ноте.

Он вошел в кухню, пахнуло паленым, лицо подполковника блестело от пота, на щеке черные полосы. Видно, он вытер лицо рукой, которая была в саже.

– Сидишь? – Он мотнул головой, словно хотел забодать. Глянул из-под набрякших век. Гуров увидел голубые растерянные глаза и отвернулся. – Понимаешь, он квартиру не мог поделить. Жена на размен не соглашалась. Так он хлебнул из ведра самогончика и поджег. Керосинчиком побрызгать успел, а соседей предупредить времени не хватило. Понять можно, в ведре еще чуток оставалось. – Голос у Серова вдруг пропал, он продолжал спотыкающимся шепотом: – Ты, майор, видел, как труп из огня выносят?.. На брезенте такое маленькое лежит! Чтоб вас всех!

Серов ушел в ванную. Эксперт выскользнул к входной двери, начал вывинчивать замок.

В два часа ночи Гуров с Серовым шли по улице. «Волга» обгоняла их, останавливалась, ждала и снова обгоняла.

Серов умылся, бешенство пропало, говорил он тускло, с трудом подыскивая простые слова:

– Ты понимаешь, майор, парень этот… убитый, он из спорта. Невелика фигура, но связан… Главное, там Паша рядом… – Он взглянул на Гурова: – Ты знаешь, кто такой Павел Астахов?

– Спортсмен.

– Это ты спортсмен и миллионы других. А Паша! – Серов посмотрел на Гурова с сожалением и продолжал: – Ты, конечно, вправе улететь. Но бандиты, которых мы намедни взяли, для меня майский ветерок по сравнению с той бурей, которая подымется в городе, ежели мы в этом деле Пашу тронем. А ты человек сторонний, опять же из Москвы. – Серов уже обрел форму, входил в роль. Гуров почувствовал его быстрый взгляд и тут же очнулся, приготовился к обороне. – Я с Москвой вопрос согласую, позвоню в обком первому, он свяжется с министром.

Гуров хотел съязвить, что министр – не тот уровень, мол, выходите сразу на Политбюро, но воздержался.

– Мы тебя в гостинице в «люкс» переселим, майор… На несколько дней, – продолжал гнуть свое Серов. – Я тебе лучших людей дам, пусть они у тебя поучатся…

Гуров отключился, заставил себя не слышать. Слышать-то он не слышал, а с мыслями совладать не мог.

«Поучатся… Ты змей. Из породы русских якобы простаков. Умница. Понимаешь, что я твои детские уловки насквозь вижу. Логика у тебя простая, однако надежная, как оглобля. От поклонов голова не отвалится. Мол, ты мне не веришь и не верь. А я говорю и говорю. А ты слушаешь и слушаешь. А в результате все слопаешь».

Гуров начинал злиться. И на себя – за то, что не может проявить характер, сказать мужские слова и улететь, и на подполковника, который говорит и говорит.

Гуров вспомнил неживое лицо Лозянко, черное пятно вокруг головы. Как же так? В двадцать один час человек, здоровый и жизнерадостный, находится за чертой Города, а в двадцать два с минутами лежит в собственной квартире и мертво смотрит в потолок.

«Черта с два, это не моя работа», – твердо решил Гуров, усаживаясь рядом с Серовым в машину.

– В «Центральную», – сказал Серов. – Так что ты решил?

– Выспаться, – ответил Гуров.

Серов прикинул время до рейса на Москву. До выезда в аэропорт оставалось три часа, об выспаться не может быть и речи.

– Ну спасибо, – Серов завладел рукой Гурова и крепко пожал. – Отдай билетик на самолет.

Гуров безвольно отдал билет, прикрыл глаза.

– Доложу начальству, оно согласует. И чего я москвичей не любил? Вы вполне нормальные люди. А ты, Гуров…

«Вполне нормальный человек» не слышал, он уже не хотел в Москву, ничего не хотел, лишь бы остаться одному и выспаться.

Порой наши мечты осуществляются. Гуров добрался до своего номера без приключений, и никто его не беспокоил, пока он не поднялся сам. Свежий, полный энергии и несколько удивленный, он распаковал чемодан и отправился бриться.

Подполковник Серов, справившись с Гуровым, не лег, а даже прибавил в скорости. Он поднял оперативный состав отдела и отделений, подключил участковых инспекторов.

Надо было успеть обойти сотни квартир, поговорить с людьми до их ухода на работу. Улица, на которой до двадцати двух часов вчерашнего дня жил Лозянко, была немаленькой, на нее выходило три переулка. Необходимо найти людей, которые проходили мимо этого дома около двадцати двух часов. Вероятно, в Антарктиде можно убить и остаться незамеченным. В Городе какие-то свидетели всегда есть, и их необходимо найти.

Серов поднимал людей, большинство из которых еще не отоспались за прошлое. Он вернул экспертов НТО к дому Лозянко. Не стояла ли вечером у подъезда машина, не имеется ли следов протекторов? Это надо было сделать немедленно, пока по улице не пошел транспорт. К счастью, милицейские машины останавливались на противоположной стороне.

Решение подполковника о повторном выезде экспертов впоследствии оказалось чуть ли не решающим.

Гуров вошел в отведенный ему кабинет около часу дня и сел за стол, заваленный справками, рапортами и объяснениями. Даже не читая, прикинув количество «бумаги», он понял, какую работу провернули его коллеги, пока старший инспектор МУРа изволил отсыпаться. Это их Город, попытался оправдаться Гуров и взглянул строго на сидевшего напротив сонного Борю Ткаченко. На диване, пружины которого бугрили потертый дерматин, расположились еще два инспектора, прикрепленных к Гурову. Куприн и Антонов включились в работу ночью и выглядели посвежее.

Молчали. Антонов и Куприн курили, Ткаченко распахнул форточку пошире. Гуров, оттягивая начало разговора, начал укладывать все бумаги в ровную стопочку, затем вложил в папку, на которой написал: «Лозянко. Разное». Папка получилась толстой.

Гуров очень не любил бытующее в милиции выражение «работа по горячему следу». Он эти первые сутки никак не называл. Просто он знал, что в первые сутки множество брошенных в атаку людей «пашут» не за страх, а за совесть. Причиной тому было множество факторов. И человеческий гнев, стремление к возмездию, и подъем, который сопутствует началу нового дела, и стремление отличиться. Если сравнить с золотоискателями, то в первые сутки ищут слитки на поверхности. Главный свидетель мог стоять за углом и обнимать девушку или гулять с собакой. Его только надо найти, повернуть ключ зажигания – проскочит искра, мощный мотор взревет, и машина неудержимо покатится. Если же первый бросок существенного не дал, начинается отлив, людская волна откатывается. И это правильно, ведь жизнь не остановилась, не застыла, она движется, участковые и инспектора уголовного розыска района должны вернуться к своим повседневным делам. Помогать они, конечно, будут, отдельные поручения выполнять, но коренным образом впрячься обязан он, старший инспектор Гуров. «И зачем я согласился, – в очередной раз подумал Гуров. – Теперь уже поздно. Думай, думай…» Розыскное дело – не станок, за него нельзя поставить другого токаря…

– Поди умойся, – сказал Гуров и вышел из-за стола.

Боря послушно отправился в туалет.

– Мне к пятнадцати в изолятор, – сказал Куприн.

Гуров кивнул и перевел взгляд на Антонова.

– В семнадцать со следователем на обыск! – Антонов энергично взмахнул рукой. – Ножевой удар.

– Идите. – Гуров взглянул на часы. – Вы большие и умные, я вам слов говорить не буду.

Он пожал им руки, не рассердился, увидев облегчение на их лицах, выпроводил за дверь, вернувшись к столу, вытряхнул пепельницу.

Вернулся Боря, мокрые волосы его казались лакированными. Увидев, что товарищей отпустили, довольно улыбнулся.

– Дурак ты, коллега, – сказал Гуров. – Нас стало в два раза меньше, а ты радуешься!

– Воюют не количеством, Лев Иванович!

Конечно, можно было сказать о Борином умении, но Гуров промолчал, так как еще не забыл, что сам обижался на подобные реплики.

Инспектор Борис Ткаченко окончил юрфак, работал в розыске второй год, опыт имел соответствующий стажу, был абсолютно убежден, что начальник его, прибывший из самой Москвы Лев Иванович Гуров, личность неординарная, хотя возраст уже накладывает отпечаток консерватизма.

Боря сел за стол напротив, Гуров разделил уложенные в папку рапорты и справки на две части, и они начали перечитывать собранную за сутки информацию. Работали молча, делая на отдельных листочках пометки. Закончив, поменялись папками.

Гуров отложил ручку первым, взял со стола пачку «Уинстона», которую изъяли из квартиры убитого. Пачка сигарет уже побывала у экспертов, наука выжала из нее максимум: имелся годный к идентификации отпечаток второго пальца правой руки, сигареты производства США. Все.

Когда Ткаченко смотрел на эти сигареты, взгляд его становился меланхоличным и загадочным. Он считал, что в руках профессионала пачка «Уинстона» способна привести убийцу в кабинет. Вообще «старики», даже шеф, так Боря стал называть Гурова, небрежно относятся к мелким деталям. Они, асы, заклинились на поисках свидетелей, очевидцев, словно систему доказательств нельзя собрать по крупицам истины, которые разбросаны там и тут. Бегая сломя голову, о них не спотыкаешься, их способен разглядеть человек зоркий и умеющий фантазировать.

Гуров понюхал сигареты, вытащил одну и закурил. Боря осуждающе хмыкнул. Гуров иногда курил, что в глазах подчиненного принижало шефа, делало его фигуру более заурядной. У Гурова на эту пачку была своя точка зрения, он умышленно небрежно бросил «Уинстон» на стол и сказал:

– Коротко, но подробно изложи свое резюме, так сказать, подведи итоги.

Лева чувствовал себя отвратительно, так как его собственная версия вызывала большие сомнения. И он воспользовался своим правом начальника. Слушать и критиковать всегда легче, чем анализировать и говорить.

– При расследовании убийства главное – определить мотив…

– Молодец, спасибо.

Боря взглянул обиженно и замолчал. Гуров хотел извиниться, но тоже промолчал. Прошло минуты две. Лева поглядывал безразлично, вспоминая себя в аналогичной ситуации, когда мысли разбегаются, четкие фразы не строятся и на кончике языка вертятся общеизвестные, безликие штампы. Главное, что он тоже ничего стоящего сказать не мог и меняться с Борей местами не собирался.

– Мотив убийства не установлен.

– Убийство произошло двадцатого июля в период с… Ну-ну, давай, Боря, – помог молодому инспектору Гуров.

– С двадцати одного часа тридцати, – продолжал Ткаченко, – до двадцати двух тридцати. Смерть наступила в результате перелома основания черепа. Удар был нанесен сзади, возможно бутылкой. Видимых следов борьбы нет, есть основания предполагать, что убийца и убитый были знакомы.

– Молодец, – искренне похвалил Гуров. Ему нравилось, что Боря ничего не утверждает. – Теперь о Лозянко.

– Лозянко Игорь Семенович, двадцати пяти лет, образование высшее, член ВЛКСМ, работал тренером по легкой атлетике в спортшколе. Холост. Проживал в однокомнатной квартире. Судя по обстановке и одежде, обнаруженной в квартире, жил достаточно скромно. Подозревать Лозянко в спекуляции либо в валютных делах оснований нет. С соседями жил дружно, хотя порой мешал им вечерами громкой музыкой. У Лозянко часто собиралась молодежь, танцевали. Спиртные напитки употребляли умеренно. По дому Лозянко характеризуется как человек общительный, услужливый, незлобивый. Часто брал взаймы, но и сам охотно одалживал деньги, суммы незначительны.

– О быте достаточно. Работа, – сказал Гуров.

– Тренер он был никакой, ни хороший, ни плохой. Ребята его любили, но держались с ним панибратски. Авторитетом среди спортсменов Лозянко не пользовался. Имел успех у женщин, причем как молодых, так и среднего возраста. В связях был неразборчив и непостоянен. За рубеж не выезжал. – Боря помолчал, добавил: – Думаю, завистлив не был, никакими комплексами не страдал, жил человек в свое удовольствие. Есть один нюанс, о котором многие знают, но умалчивают…

– И мы пока его взаимоотношения с Ниной Маевской и Павлом Астаховым трогать не будем, – перебил Гуров. – Результаты осмотра и о свидетелях.

– Телефонный аппарат, дверные ручки, электровыключатели тщательно вытерты. На кухне обнаружена одна чисто вымытая бутылка темного стекла, ноль восемь, есть основания предполагать…

– Рано, не разбрасывайся, – остановил Гуров.

– Тогда по квартире все. На лестнице никто из жильцов дома никого постороннего в интересующий нас период не видел. Улица. У подъезда дома на проезжей части обнаружен годный для идентификации отпечаток протектора заднего левого колеса «Волги». Опрошены два свидетеля, которые видели стоявшее у дома такси. Водителя за рулем вроде бы не было. Возможно, он прилег на сиденье. Вечер, человек устал…

– Вполне возможно, – согласился Гуров.

– Никто из проживающих в подъезде на такси вчера не приезжал.

– Говорят, что не приезжали, – поправил Гуров.

– Я уж и так стараюсь, как вы любите, поменьше утверждать…

– Так это ты для меня стараешься? – рассмеялся Гуров. – А я-то решил, что ты поумнел.

– Ну уж с такси-то! – вспылил Боря. – Приехал человек на такси и приехал! Зачем ему врать? Глупость!

Гуров смотрел на молодого парня, вспоминал себя в таком возрасте. Все повторяется. И почему человек учится только на собственных ошибках? Почему бы не подучиться на чужих? И быстрее, и не так болезненно. Гуров решил воздержаться от поучений, не туркать парня.

– Опрошены жильцы не только одного подъезда, но и проживающие в ближайших домах. Такси приезжало к Лозянко.

– Вопрос. – Гуров выдержал небольшую паузу. – Возможно, человека, приехавшего на такси, опрашивали в присутствии его жены, отца или матери. Тогда как?

– Не понял. – Боря развел руками.

– Семья живет небогато, человек устал. Он признается, что приехал на такси? Отвечайте.

– Вы правы. – Боря смотрел не обиженно, а восхищенно.

– За самонадеянность я вас накажу, – сказал Гуров. – Позже. Пока выкладывайте свои выводы. – Он тронул пачку «Уинстона». – Этого не касайтесь, жалко времени. Мотив неизвестен. Что можно предположить о личности убийцы?

– Мужчина. В квартире находился три-пять минут. С Лозянко был знаком…

– Прошу, Боря, продолжайте меня уважать, – перебил Гуров. – Либо оговорите, мол, высказываю личное мнение, либо употребляйте слово «возможно».

– Лев Иванович, – взмолился Боря, – обращайтесь ко мне на «ты».

– Хорошо, Боря, работай, – кивнул Гуров.

Ткаченко вышел из-за стола. Начал расхаживать по кабинету. Гуров вспомнил себя в кабинете генерала и рассмеялся.

– Человека убили, а вы смеетесь! – Боря запнулся. – Извините. Значит, «возможно» и «видимо». Убийца – человек физически сильный, жестокий и хладнокровный. Имеется одна-единственная чисто вымытая бутылка. Экспертиза установила, что в стоящих на столе стаканах – остатки портвейна именно той марки, указанной на этикетке. Бутылка черного толстого стекла, тяжелая, вполне могла быть орудием убийства. Ударили бутылкой, которая стояла на столе. Если это так, то убийство спонтанное, без заранее обдуманного намерения. Так?

– Возможно. Однако вряд ли.

– Почему?

– Потому.

– Извините, товарищ майор, «потому» – аргумент женский. – Ткаченко сел за стол и всем своим видом показал, что готов выслушать и мужские аргументы.

– Не скажу. Приказываю! – Гуров подождал, пока Боря догадается встать. – Вы отправляетесь домой, плотно обедаете, выпиваете горячего молока и валерьянки. Последнее обязательно. Вы ложитесь спать и являетесь сюда к девяти утра. – Гуров взглянул на часы. – Я обещал тебя наказать.

– Наказывайте, – безразлично ответил Боря. Запал кончился, инспектором овладели вялость и безразличие.

– Завтра, лейтенант, ты начнешь искать в Городе человека, который курит сигареты «Уинстон». Не югославского, не финского производства, а «Мейд ин Ю-Эс-Эй». Такими сигаретами у нас не торговали. Посольств в Городе нет. Я хочу знать, как «Уинстон» попал в Город. Ты свободен.

– Хорошо, – Боря кивнул и вышел.

Известно: чем человек опытнее, тем больше при решении проблемы у него вопросов и меньше ответов. У Гурова вопросов хватало. Пока он начал их записывать, а уж систематизировать будет позже. Накапливать и накапливать информацию и удерживать себя от анализа и выводов. Процесс очень сложный, человеку свойственно, задавая вопрос, тут же искать на него ответ. Тут подстерегает опасность: легко создать ложную версию, оказаться у нее в плену и топать в неизвестном направлении неопределенное количество времени. Старший инспектор Гуров столько раз плутал в лесу собственных предположений, столько набирал лжебелых, что сегодня, прежде чем сделать малюсенький шажок, бросить в корзинку гриб-фактик, долго-долго сидел на пенечке и размышлял.

«Почему, за что убили Игоря Лозянко? Готовили убийство либо оно действительно спонтанное? Чем ударили? Бутылкой? И убийство спонтанное? Ошибка инспектора Бори. Убийца мог принести оружие, а ударить бутылкой. Почему пальцевые отпечатки затерты, а сигареты оставлены? Кому принадлежала пачка „Уинстона“? Почему не могут найти такси? Таксист связан с убийством? Тогда почему он остановил машину прямо у подъезда, а не в двух кварталах либо в переулке? Может, такси плохо ищут? А был ли мальчик? Или такси – плод фантазии? Два человека видели такси. И что? Такси не факт. Стоп. Назад. Встретиться с врачом, спросить: в момент удара Лозянко стоял прямо? Или он, возможно, нагнулся? Зачем он нагнулся? Почему протерты все дверные ручки? Сколько в квартире ручек? Дверь входная, в комнату, на кухню, в туалет. Восемь ручек. Почему протерли все? Выключателей четыре. Почему протерли все?»

Гуров снял телефонную трубку, позвонил в НТО.

– Профессор? – спросил Гуров, услышав голос эксперта. – Говорит надоедливый Гуров. Ты отоспался? Тогда скажи, как спускается вода в туалете Лозянко? Я не псих. Поясняю вопрос. Там цепочка, металлический стерженек или есть что-то пластмассовое? Я убежден, что ты не фраер и не новичок. Значит, все протерто? Спасибо и извини. Ты профессионал, подскажи мне, почему ручка в туалете тщательно вытерта, а стаканы на столе оставлены захватанными?

Когда Игорь Лозянко был еще жив

«Жигули», в которых возвращались из аэропорта в Город Анатолий Петрович Кепко, Олег Борисович Краев, Нина Маевская и Игорь Лозянко, еле тащились вдоль обочины, пропуская все, что, имея колеса, двигалось по шоссе в сторону Города. Пешеходов, идущих вдоль шоссе, сидевший за рулем Краев все-таки обгонял.

Пронеслась мимо милицейская «Волга», шмыгнули «Жигули» с Усольцевым и компанией, обогнал Астахов, обогнул Краева, недоуменно сигналя, тяжелый автобус. Грузовик с прицепом какое-то время тащился следом, не выдержал, сердито вспыхнул подслеповатыми фарами, старчески кашляя и вихляя длинным, тяжело груженным прицепом, обошел «Жигули» и заторопился по своим рабочим делам.

Кепко посмотрел на друга с любопытством, но без особого удивления, погладил ладошкой коротко стриженную лысеющую голову и стал смотреть в окно на проползавший мимо пейзаж. Кепко знал своего друга и неприятеля. Чем сильнее Краев злился, тем медленнее становились его речь и движения. И сейчас заслуженный Олег Борисович находился в бешенстве. Сидевших сзади Нину Маевскую и Игоря Лозянко Анатолий Петрович не жалел, но и позавидовать им не мог. Он вновь взглянул на друга. Олежка кипит, сейчас пар начнет выходить. Опасаясь, что и его ошпарит, Анатолий Петрович отодвинулся вправо, прижался виском к стеклу.

Нина Маевская, как всякая ценящая свою внешность женщина, температуру атмосферы не ощущала. Замкнутая на себе, Нина и занималась собой. Эту желтую блузку надо продать. Конечно, желтый цвет брюнеткам к лицу, но слишком ярко. Могут подумать, что Нина Маевская боится остаться незамеченной. Светло-серые тона, стальные – вот ее стиль. И волосы оттеняет, и к глазам подходяще. С Павлом пора кончать и выходить за него замуж. Ну и свадьбу они отгрохают. И сразу в Москву. Нина Астахова? Звучит. Только она превратится в жену Павла Астахова, мужики сразу подожмут хвосты и отвернутся. И в Москве затеряться можно, там одних кинозвезд табуны бродят. Здесь, в Городе, ее знают. А толку? Любви хочется. Не чужой, своей любви, о которой столько написано, о которой шепчутся подруги. Нина подходит, и они замолкают, полагая, что ей неинтересно, она знает о любви все. Ничего она не знает, чужая любовь надоела, себя любить тоже скучно, однообразно, хочется поделиться. А с кем? Одни смотрят, вздыхают, тоска непролазная. Иные, улучив момент, гипнотизируют, изображают удавов, руки у них дрожат, пальцы холодные, жесткие, пуговицу расстегнуть не в состоянии. Один Паша и есть, себе цену знает и ей тоже, только серьезен слишком. Живешь и живи, радуйся. Молодости, силе, славе. Лети, лови мгновения. Пашу все на глубину тянет, там одиноко, мысли разные появляются. Неспокойно на глубине, мрачно. Молодость-то одна, другой не выдадут. Паша словно на века планирует, обреченный он, расчетливый. Хуже отца. Одна лишь разница: отец все о прошлом, как он в молодости… Другие мужики в его возрасте любовниц имеют двадцатилетних. А он войну помнит, хоть сопляком в те годы был. Точно дед, бубнит: «Хлеб не бросай», «Голода не знала», «Зачем тебе три пары джинсов, у тебя же только одна задница?» Отец о прошлом, Паша о будущем: вперед, там, за виражом, еще немного… Надо решить, приналечь, счастье в борьбе, результат – победа, все прошедшее неинтересно. Нине прошлое неинтересно, и будущее не манит. Есть сегодня, сейчас, минута, которая никогда не повторится.

Игорек руку ей на бедро положил, будто по рассеянности. По́шло. Но рука его в сей момент существует, она реальна, лежит себе, не из прошлого тянется и в никуда не тащит. Пустой он парень, Игорек Лозянко, однако по земле ходит, с ним легко и понятно. Он хочет ее, ничего не скрывает, не манит, не обещает. Для него разговоры о шмотках не оскорбительны, он отличает шейк от твиста, не говорит о войне, о солнечном завтра. Конечно, Нина на близость с ним не пойдет, она не идиотка, будет держать рядом. А что завтра? Так сначала пусть этот вечер кончится и ночь пройдет, а утро подскажет, оно, как известно, мудренее.

Игорь чуть сжал Нине бедро и, опережая реакцию, руку убрал, посмотрел девушке в глаза открыто, приглашая заключить союз, ни ее, ни его ни к чему не обязывающий.

Нина загадочно улыбнулась. «Хороша, стерва, – подумал Игорь, – но хитра больно, расчетлива. И не пьет совсем, не раз проверено, в рот спиртного ни капли не берет. Это совсем плохо». Когда Игорю Лозянко говорили о женщине, что она неприступна, он всегда спрашивал: «Спиртное употребляет?» Если да, то неприступность – вопрос времени и умения. Нинка не пьет, стерва.

Игорь нагнулся к девушке, зашептал:

– Заскочим ко мне, новый диск имею. Потрясающий!

– Какой?

– Заскочим, услышишь. – Лозянко хотел было добавить: мол, ты, главное, зайди, а там услышишь и увидишь.

Хотя Игорь ничего не сказал, Нина все поняла отлично.

«Сопляк, – подумала она. – Я зайду, и ты будешь как шелковый».

Краев наблюдал за Ниной в зеркало и не заметил, что инспектор ГАИ махнул ему жезлом, приказывая остановиться. Машина катилась к Городу. Ее догнала трель милицейского свистка. Краев не реагировал.

Кепко взглянул на друга удивленно:

– Будем уходить?

– Что? – не понял Краев.

Машина ГАИ молниеносным броском обогнала их, остановилась впереди, чуть развернулась, перекрывая дорогу. Краев остановил «Жигули», приспустил стекло. Капитан милиции, примерно ровесник Краева, тяжело выбрался из машины и, поигрывая жезлом, подошел.

– Инспектор второго ГАИ капитан Жиглов, – представился он. – Почему не останавливаетесь?

Краев ничего не ответил, даже не взглянул, протянул в окно документы. Инспектор тщательно проверил их, сличил фотографию на правах с оригиналом, взглянул на номер машины, нагнулся к Краеву.

– Как вы себя чувствуете, Олег Борисович? – Инспектор шумно вздохнул.

– Спасибо, отвратительно. – Краев протянул руку за документами.

Инспектор отстранил его руку, приглядывался, стараясь определить, трезв водитель или нет.

– Кончайте, инспектор, я за рулем не пью! – резко сказал Краев.

– За рулем никто не пьет. – Инспектор не сводил с Краева испытующего взгляда. – Пьют за столом.

– Если вы пьете, то лучше закусывайте, – повысил голос Краев. – В чем дело?

– Нарушаете. – Инспектор явно не мог разобраться в ситуации.

– Что я нарушил? Что?

– На трассе скорость семьдесят, а вы едете сорок.

Только инспектор договорил, как мимо них, явно превышая скорость, пролетели «Жигули».

– Совсем ошалели от безделья? – Краев почти кричал. – Разуйте глаза! – Он кивнул вслед улетевшей машине.

– А вы меня не учите. – Инспектор начал убирать документы Краева в карман.

Кепко выскочил на шоссе, обежал машину, взял инспектора за руку, отвел в сторону.

– Послушайте, капитан, – быстро заговорил он. – У человека неприятности. Ну ехал тихо, видите, он не в себе.

– Так сидел бы дома, – буркнул инспектор. Чувствуя свою неправоту, он искал выход из создавшегося положения.

Кепко ему помог:

– Он тренер Паши Астахова. Они поссорились.

Инспектор взглянул на Краева заинтересованно, как смотрят на киноактера.

– Тренер Астахова… – Он протянул документы Кепко, козырнул. – Передайте, чтобы не ссорились. – И пошел к своей машине.

– Миротворец! – рявкнул Краев, забирая у Кепко документы. – Из-за таких, как ты, вокруг разгуливают наглецы и хамы. – Он рванул с места, и через минуту стрелка спидометра завалилась за отметку сто километров.

Краева вывела из себя не ссора Астахова с Лозянко, которую он видел в аэровокзале. Тренера бесила эта девчонка, которая мешала жить Павлу, а значит, и ему, Краеву. Дура! Кукла! Кандидат в мастера, это ее потолок. Сверкает на стадионе стройными ногами, грудками подрагивает. Ее, такую-сякую, надо заставить лифчик надеть. Тренируется в охотку, косметику не размазывая. К Павлу вроде бы и не придерешься, работает. Но Краев видит: парень все время вздернутый, нет гармонии. Мысли нет, чувства, ногами перебирает часто, а по дорожке тянется, словно больной. И это сейчас, когда главные старты на носу! Забежали к звездам, теперь у нас все старты главные. Для Астахова второй – значит последний. И из-за чего?

Краев резко остановил машину, всех бросило вперед.

– Спокойной ночи, Игорь, – сказал Краев.

– Спасибо, Олег Борисович. – Игорь начал вылезать из машины, взяв Нину за руку. – До свидания, Анатолий Петрович.

Краев обернулся:

– Мы Нину довезем.

Маевская подмигнула Игорю, показала пальцем, как крутят телефонный диск.

– Мы погуляем еще, – сопротивлялся Лозянко, но Кепко перегнулся с переднего сиденья, захлопнул дверцу, машина тронулась.

Опережая друга, Кепко мягко сказал:

– Я тебя понимаю, Нина, сердцу не прикажешь. Так и скажи Паше. А душу ему не мотай. Он этого не заслужил.

– Ну это мое дело, личное!

Краев вновь резко остановил машину:

– Я тебе покажу личное! На задницу неделю не сядешь! Павел Астахов не только тебе, он себе не принадлежит! Ясно? И чтоб завтра на тренировке в лифчике была!

– А можно, я вообще не приду?

– Обяжешь! Я тебе за каждую пропущенную тренировку приплачивать буду!

Через несколько минут Нина Маевская вышла из машины у своего дома, хлопнула дверцей, не попрощалась.

– Олег, тебе не кажется…

– Ты еще! Слюнтяй!

– Нехорошо, Олег. Стыдно! – Кепко вздохнул. – Пойдем ко мне, я тебя накормлю.

Игорь Лозянко шел по улице, пребывая в сомнении. Позвонить Нинке, не позвонить? Может, она сама позвонит? Он остановился у стеклянных дверей ресторана. Дома, кроме липкого портвейна, ничего. Заскочить сюда, снять напряжение? Нет, домой. Девка норовистая, из упрямства прийти может. Он взглянул на часы, половина десятого, и зашагал к своему дому.

Человеку не дано заглянуть ни в завтра, ни на двадцать пять минут вперед.

Вера Темина в квартире Астахова включила проигрыватель и перебирала пластинки:

– А где мой любимый Окуджава?

Астахов выглянул из кухни, спросил:

– Ужинать будем здесь или на кухне?

– Без разницы. – Вера достала из шкафа тарелки, прошла на кухню.

Астахов разложил яичницу, налил кофе, положив в Верину чашку одну ложечку сахара, себе три.

– Почему мы всем и все время должны? – спросил Астахов, нарезая хлеб. – Родителям должны… Школе… Спортобществу… Институту… Тренеру… Друзьям. Я в долгу как в шелку. И все время в цейтноте.

Вера любила Астахова. И, несмотря на то что была моложе, в чувстве ее было больше материнского. Она пыталась защитить этого большого, очень сильного, но слишком открытого человека. Странно, но она не ревновала его к Маевской, считая его увлечение детской болезнью, неопасной, как корь. Большинство детей болеют корью, это чуть ли не обязательная болезнь. Маевская казалась Вере такой ничтожно маленькой, она не верила, что Павел с его умом и масштабами способен надолго ею увлечься, потерять зрение. Она не знала ни жизни, ни мужчин, не понимала своей необъективности в оценке соперницы. Вера наблюдала за их романом без страха, убежденная: не сегодня завтра Павел увидит – король голый. Она наивно полагала, что в жизни не может быть такой вопиющей несправедливости. Вера лишь болезненно воспринимала унижения, которые терпел Астахов на глазах всего Города. Она все хотела ему сказать об этом, но боялась, что Павел воспримет ее слова как ревность и не более.

– Скажи, Паша, почему у тебя в квартире нет ни одного кубка, не висит ни одной медали? – спросила она, отлично зная, почему все награды Астахова не выставлены напоказ.

– Я бегу по дорожке, – сказал Астахов. – Быстро бегу, это понятно…

– Ты не выставляешь своих наград, потому что ты гордый, – перебила Вера. – Так будь гордым!

Когда трехлетние дети собираются вместе во дворе у песочницы или в квартире, они разговаривают каждый о своем, натыкаясь друг на друга, каждый из них существует в своем мире. Вера и Павел, казалось бы, вышли из этого возраста, однако каждый говорил свое, так как разговаривал сам с собой.

– Но в жизни я бегу еще быстрее, – сказал Астахов. – И я должен, должен, должен. Я уже давно не живу, встаю в шесть утра, и все мои поступки предопределены. Я не разговариваю с людьми так, как мне хотелось бы, играю роль, навязанную мне извне, чужой волей. Я давно уже не ем, я питаюсь. Машину не спрашивают, чего она хочет. В нее заливают масло и бензин определенного сорта и в строго отмеренном количестве.

– Павел Астахов! – Вера всхлипнула. – Будь гордым! – и ушла в гостиную.

– Чего? – Астахов словно очнулся, пошел следом за девушкой. – Я? Раб не может быть гордым. Гордым может быть только свободный человек. Ты мой друг. Но ты требуешь, чтобы я жил не как хочется мне, а как ты считаешь для меня правильным. И ты требуешь. Я и тебе должен. Верно?

Вера увидела в его глазах тоску и беззащитность.

– Мне ты ничего не должен.

– Лжешь.

– Ты должен Павлу Астахову.

– Что именно я должен Павлу Астахову, определяешь ты, Вера Темина. Какие вы все эгоисты. Все кончено. Раб восстал. Я уеду из Города. В Москве Павел Астахов перестанет быть чужой собственностью, затеряется среди тысяч таких же, как он. Даже маленькая звездочка торчит на небе, притягивает к себе взгляд, когда она на пасмурном небе одна. Над Москвой небо от звезд дырявое, таких Пашек над столицей не счесть. Вы, конечно, скажете, что я дезертир…

Астахова перебил телефонный звонок. Павел вернулся на кухню, где был аппарат.

«Неужели Нинка?» – подумала Вера и сняла трубку параллельного телефона. Девушка молча слушала, еле сдерживая себя, чтобы не вмешаться, затем осторожно, но быстро положила трубку, включила проигрыватель и повернулась к двери спиной.

Павел вернулся в гостиную, рассеянно взглянул, провел рукой по лицу, словно снимая прилипшую паутину, тихо сказал:

– Ты побудь тут… Я сейчас… Ты не уходи.

Вера ничего не ответила. Астахов неторопливо надел пиджак, медленно вышел из квартиры, мягко прикрыл за собой дверь и сказал:

– Я убью его. – Произнес без всякого выражения, как, выходя из дома, говорят: «Я пошел за хлебом».

В отличие от квартиры Астахова, квартира его первого тренера Анатолия Петровича Кепко напоминала музей. Стены были завешаны фотографиями, большими и маленькими, свежими, блестящими и тусклыми, пожелтевшими. Многие чемпионы легкой атлетики хорошо знали Анатолия Петровича, на большинстве фотографий были дарственные надписи. Старый тренер не страдал тщеславием, он работал с ребятами и старался воспитать в них любовь и уважение к бывшим чемпионам, считая, что в сегодняшнем мастере и рекордсмене всегда есть труд и пот его спортивных предков.

Краев и Кепко ужинали, точнее сказать, хозяин кормил гостя, на аппетит которого не могли повлиять ни спортивные или семейные неприятности, ни время суток. Краев был едок. А хозяин умел и любил готовить, сам только перехватывал куски у плиты, подпоясанный фартуком; подавая на стол, усаживался напротив и с удовольствием наблюдал за другом, природным метателем. Когда-то Краев, метая на стадионе тяжелый снаряд, устанавливал рекорды; сегодня за столом не имел себе равных. Ему совершенно не мешало, что хозяин сам не ест, только меняет ему тарелки, вовремя подвигает соусы – каждый из них знал свою роль и хорошей игрой доставлял другому удовольствие.

– Таких терунков моя в жизни не приготовит, – сказал Краев, отставляя блестящую чистотой тарелку. – Я у тебя отдыхаю душой.

Кепко колдовал над чайником, смешивал сорта, добавляя только ему известные травки. Краев сонно следил за ним, шумно посапывая мясистым носом, он уже приготовил огромную кружку.

– Полон дом баб, а чай приготовить некому. – Краев сладко чмокал, нетерпеливо елозил по столу кружкой.

Кепко накрыл двухлитровый чайник полотенцем, взглянул строго:

– Терпи. Чай к себе уважения требует, он суеты не понимает.

За последние двадцать лет в их диалогах изменилось максимум три фразы, но друзьям нравились роли, они исполняли их серьезно, вдохновенно.

Кепко так и не женился – наружностью он обладал незавидной, в молодости безнадежно влюблялся, а потом это дело бросил, объявив, что легкая атлетика для него – и жена, и семья, и другой не требуется. Очень трудная, неблагодарная работа – тренер в детской школе. Только искренняя любовь к детям способна спасти тренера от отчаяния. Сегодня человек мечтает бегать, завтра прыгать, играть на гитаре или разыскивать упавший метеорит. Юность постоянна в своем движении и стремлении и убеждена, что именно эта сиюминутная страсть и есть дело наиважнейшее.

Тренеры отдают свой опыт, знания, силы, время – юность хватает все эгоистично, не оглядываясь, уходит. Некоторые, переболев чемпионством, бросают спорт, начинают относиться к нему усмешливо, как к делу, недостойному людей серьезных. Большинство занимается несколько лет, исчерпав отпущенные природой возможности, топчется некоторое время в своих результатах и уходит с дорожек на трибуны, с уважением глядя на более талантливых, а чаще – более работоспособных сверстников. Никто не считал, из скольких тысяч начинающих спортсменов вырастает один чемпион. В легкой атлетике далеко не каждому тренеру встречается в жизни Чемпион. И что определяет эту встречу? Везение? Терпение? Талант?

У Кепко и Краева был Павел Астахов. Но у Кепко Пашка позанимался три года, а когда подрос и «пошли» результаты, он ушел к Краеву. Астахов начал свое победное шествие. Первенство области, России, призер на Союзе, попал в сборную страны. И Краев шел за своим учеником, стал выезжать за рубеж. Когда Астахов выиграл первенство Союза, все решили, что он переберется в Москву и на этом карьера тренера Краева закончится. Но Павел Астахов из Города не уезжал. На сборы тренер и ученик вместе, на первенство вместе; Павел поднимается на очередной пьедестал, тренер Краев получает очередное звание. Астахов был не только талантлив, он был явлением редчайшим, так как сочетал в себе психофизические данные, необходимые Чемпиону. И жил Краев за спиной Астахова как за каменной стеной, объездил полмира, получил все звания.

Однажды Анатолий Петрович Кепко пришел на тренировку Астахова, посидел на скамеечке, секундомером не щелкал, вообще не имел такой привычки, работал на глазок. Явился старый тренер и на следующую тренировку, еще на одну, потом Кепко окинул взглядом дородную фигуру друга, и тот съежился.

– Ты, парень, тренер не то что плохой, ты просто не тренер. Пусть Паша на полгодика возьмет академический отпуск и уберется из Города. Мальчику отдохнуть требуется.

Краев лишь рассмеялся:

– Какая муха тебя укусила? Через полгода Астахов перестанет быть моим учеником…

– Он и так не твой. Паша и не мой, – перебил Кепко, – Астахов сам по себе. Он влюбился, дело у него не складывается, Паша натура цельная, значит, никаких половинок не приемлет.

Астахов никуда не уехал, роман его с Маевской стал достоянием Города.

С того разговора прошло несколько месяцев. Краев пил чай в квартире друга и не знал, что Толик Кепко зазвал его не для очередного кормления и чаепития – для решающего разговора.

– Человек эгоистичен, и в этом ты, Краев, ничего нового в природе собой не представляешь.

– Чай у тебя сегодня не очень, – ответил Краев и хохотнул, призывая друга свернуть разговор к шутке.

– Ты слышал о последней капле, которая переполняет чашу?

– Твое терпение кончилось? – Краев еще цеплялся за соломинку. – Хорошо, завтра я пополню твои запасы чая. У меня есть несколько пачек «Липтона».

Случается, люди дружат длинные годы, и один видит другого насквозь, а друг даже себя самого видит только таким, каким ему хочется видеть.

Кепко занимался с детьми более четверти века, видел разных, удивляться давно перестал, выработал в себе терпение необычайное.

– Мальчик на пределе, ему нужна помощь. Он гордый и помощь не принимает. От тебя не примет.

– Что случилось? – Краев вспылил. – Девка эта? Так Астахов не Гамлет и не Ромео! Я все прекращу разом!

– Ничего ты не понимаешь и потому ничего прекратить не в силах! – Кепко редко повышал голос. – Паша устал, не в девчонке дело. Мальчик устал от тебя, от меня, от человеческого эгоизма, которому придали форму любви, и закутали, облепили, лишили свободы и индивидуальности…

– Фрейдизм! – Краев почесал в затылке, не понимая, к чему он выпалил заумное слово.

Друзей прервал телефонный звонок. Кепко снял трубку.

– Добрый вечер. Здесь. – Он протянул трубку Краеву: – Тебя.

– Ну? – сердито буркнул Краев.

– Олег Борисович, срочно приезжайте…

– Стоп! – перебил Краев. – Кто говорит?

– Темина… Вера Темина.

Кепко сказал неправду, его друг был тренером.

– Возьми себя в руки. Спокойно. – Краев выдержал паузу. – С самого начала. Говори.

Вера откашлялась, затем продолжала:

– Павлу Астахову позвонили… Неизвестный… Он сказал, что эта… Нина… Маевская…

– Знаю. Продолжай! – Краев покосился на друга.

Кепко не принял сигнала тревоги, убирал со стола и что-то бормотал, видимо, продолжая спор.

– Она находится у Игоря Лозянко и ее… Ну… С ней нехорошо… Я не могу повторить…

– Взрослые люди. Разберутся. – Краев умышленно не называл имен.

– Но Павел поехал… Я боюсь! – Вера положила трубку.

Слушая частые гудки, Краев сказал:

– Не волнуйся, завтра все обсудим. – И улыбнулся другу: – У тебя маленькие дети, у меня большие.

Если бы не начался тяжелый разговор и Краев не был бы вынужден защищаться, он бы рассказал Кепко о Лозянко и Астахове. От места, где сейчас тренеры находились, до квартиры Лозянко было значительно ближе, чем от Астахова. Тренеры могли опередить Павла. Но Краев представил себе, как вскинется Толя, как они понесутся по городу. Представил лицо Астахова, всю нелепую ситуацию.

Астахов, стоя на коленях у тела Игоря Лозянко, пощупал ему пульс, расстегнул рубашку, попытался прослушать сердце, поднялся, отбросил ногой пустую бутылку, взялся за телефон. Позвонив в милицию, Павел осмотрел квартиру и неторопливо, методично начал уничтожать пальцевые отпечатки на дверных ручках, штепселях, бутылку вымыл под краном, поставил среди пустой посуды, вытер руки носовым платком и ушел так же неторопливо.

Астахов не заметил, что дверь квартиры не захлопнулась, а, прикрывшись сначала, вновь приоткрылась.

Уголовный розыск

Совещание началось в одиннадцать вечера, подводили итоги работы за сутки, давали задание на утро. Кабинет подполковника Серова стола для совещаний не имел, присутствующие, человек двенадцать, сидели вдоль стен. Когда требовалось сделать запись, подпирали блокнот коленкой.

Гуров сидел в уголке, прислонившись к прохладному шершавому боку зеленого сейфа.

Штатский костюм старил Бориса Петровича, делал еще проще, хотя казалось, что уж проще некуда. Припухшие веки, нос бульбочкой, бровки, удивленно приподнятые. Гуров наблюдал за Серовым с симпатией и философствовал. На простой крючок его, Гурова, поймали, совсем на простой. По поведению присутствующих, по тому, как говорили, как слушали, было ясно, что подполковника все отлично знают и внешность его никого не обманывает.

Гуров почти весь оперативный состав знал, но чувствовал себя неуютно: от него чего-то ждали, а это всегда неприятно.

– Жил человек скромно, – подводил итоги подполковник. – Версия, что убийство из-за денег, не подтверждается. Однако отказываться от нее не следует. Такси не можем найти. Плохо. Два человека видели у дома такси, а город наш не Москва. – Он взглянул на Гурова. – Либо плохо ищем, либо таксист причастен к преступлению. К шести утра – в таксопарк.

Серов замолчал и посмотрел на Гурова вопросительно.

Гуров не собирался высказываться при всех, ждал, когда они останутся одни, но пауза и взгляд подполковника означали, что он ждет от гостя какого-то сообщения. Как он догадался, откуда? Леве очень хотелось промолчать, но тогда люди рано утром начнут работать, искать такси.

– Товарищ подполковник, мы обсудим этот вопрос позже, – тихо сказал Гуров. Он не хотел говорить, так как поставил бы своих коллег в неловкое положение.

– Нет уж, Лев Иванович. – Серов подчеркнул обращение по имени-отчеству. – У нас секретов друг от друга нет и быть не может. Извольте.

«Змей, – подумал Гуров. – Хочет, чтобы я ребят его проучил, а сам он вроде в стороне, учится уму-разуму. Короче, надо говорить короче. Но без указующей фанаберии».

– Есть серьезные основания полагать, что «Волга», стоявшая у дома Лозянко в момент убийства, была не такси.

Все взгляды уперлись в сотрудников, которые нашли свидетелей.

– Оба свидетеля ошибаются?

– Нам подсунули лжесвидетелей?

– Значительно хуже, – сказал Серов. – Наши товарищи…

– Борис Петрович, я вас не перебивал, – сказал Гуров, давая понять Серову: мол, вы ко мне по имени-отчеству, с уважением, так сказать, тогда и уважать извольте.

– А ты их самолюбие не береги. – Серов усмехнулся. – У нас знаний и опыта не шибко, а самолюбия сколько хочешь, с избытком.

Атмосфера в кабинете разрядилась, кто-то хохотнул, кто-то сказал:

– Давай, Москва, бей с мыска.

– Ошибка объяснимая. – Гуров тоже улыбался. – Люди видят серую «Волгу». И спрашивающему, и отвечающему хочется, чтобы машину нашли. Вот вам и такси. Однако ни зеленого огонька, ни опознавательных знаков такси ни один из свидетелей не видел. А по тому, как стояла машина, должны были видеть.

– А почему вы, Лев Иванович, решили перепроверить показания свидетелей? – спросил Серов.

– Если таксист причастен, он не поставил бы машину у дверей. – Гуров, понимая, что его используют в роли педагога, решил быстрее закончить. – Если таксист непричастен, то он бы сам объявился, как только мы начали его искать. Не Москва, таксопарк один, люди друг друга знают.

– Спасибо, Лев Иванович, – сказал Серов. – На завтра всем задания даны. Группе, работавшей по таксопарку, переключиться на ГАИ. Ищите хозяина светло-серой «Волги».

– Государственную или частную?

– Начните с частников. Все свободны.

Гуров никогда не думал, что десять мужчин могут выйти из кабинета так тихо. Сколько частных светло-серых «Волг» в Городе? Владелец одной из них был известен, и он ссорился с убитым за час до преступления. И мотив известен. Никто никакого имени не назвал, вышли тихо, последний прикрыл за собой дверь.

– А ты, майор, не пыли. – Серов вышел из-за стола, одернул кургузый пиджачок. – Я не только отвечаю за профилактику и раскрытие преступлений, но и за воспитание орлов-сыщиков. Когда я их носом тыкаю – так вроде зарплату отрабатываю, когда ты – это и больнее, и действеннее. Меня тоже такси насторожило.

Подполковник довез Гурова до гостиницы.

– Тебя в «люкс» перевели, вещи перенесли. Отдыхай. – Вышел из машины, чтобы водитель последних слов не слышал, сказал: – В прокуратуру? Допросить? Откатать след протектора?

То, что и Серов имени подозреваемого не назвал, и смешило Гурова, и умиляло. Провинция, святая простота. Случись такое в Москве, конечно, никто бы не радовался, но и на цыпочках не ходил, и имя чемпиона не замалчивал.

Гуров знал, чего ждет подполковник, решил пойти навстречу, уже начал фразу:

– Зачем сразу в прокуратуру? – В этот момент Гуров неожиданно понял, что сутки назад Серов предвидел ситуацию. Так вот почему Гурова упросили остаться.

Серов, словно услышав мысли собеседника, кивнул:

– Ты не сердись, майор. Ты для нас чужой, тем более из Москвы, тебе все можно. Мне не прикажут и не намекнут, однако осудят. Там ведь копать и копать, я лично в виновность Паши не верю. Однако служба. – Серов теребил лацкан пиджака, смотрел вопросительно.

– Выясните, когда и где завтра у Астахова тренировка. Утром позвоните, машину не надо.

– Спасибо, Лев Иванович. С Москвой будешь разговаривать, не плати. Номер и все расходы за наш счет.

Гуров не выдержал и рассмеялся, глядя в светлые наивные глаза Серова, кивнул.

– Спокойной ночи, Борис Петрович. – Попытался разгладить подполковнику лацкан пиджака, но тот был скомкан крепко.

За последние годы Гуров, конечно, повзрослел, и его часто величали Львом Ивановичем, и опыта поднабрался и мастерства, а осталось в нем много и мальчишеского. Серьезный взрослый человек станет пахать на чужом участке? Нет. Романтик он, Гуров.

Номер был действительно «люкс» – двухкомнатный, с тяжелой солидной мебелью, мягкими паласами. На столе на тарелочке яйца, помидоры, хлеб. В холодильнике минеральная вода. Гуров только вошел, в дверь постучали, приоткрыли чуть.

– Чай? Может, молочка вскипятить? – Голос женский, участливый.

Гуров широко шагнул и распахнул дверь.

– Добрый вечер… – Он поклонился невысокой полноватой дежурной. – Молоко, пожалуйста!

– С пеночкой? – Женщина разглядывала Гурова участливо, словно больного.

– С пеночкой! Обязательно с пеночкой!

– Моментик, моментик.

Это чужеродное для простой русской женщины слово доконало Гурова окончательно.

«Ах ты бархатный, ты мой ласковый, – смеясь, рассуждал он, снимая с яйца легко отделявшуюся скорлупу. – И что же ты, интересно, наговорил? И соль не забыли. И молоко случайно или ты Борю Ткаченко успел опросить? Я ведь Боре про молоко говорил».

Гуров поужинал, заказал разговор с Москвой, из огромной обливной кружки осторожно прихлебывал молоко.

Чуть больше суток назад он в другом номере этой же гостиницы один на один с собой пил пиво. Что такое в человеческой жизни сутки? Допустим, семьдесят лет умножить на триста шестьдесят пять… Лева начал пальцем выводить на скатерти цифры, запутался. Времени в сутках двадцать четыре часа. В них может быть много жизни и мало жизни. Часы можно подсчитать, жизнь нельзя.

Философствования Левы прервал телефонный звонок.

– Алло! Это вы, майор? – Голос Риты звучал отчетливо и близко. – Надеюсь, вы разговариваете со мной стоя?

– Здравия желаю! – Гуров действительно встал.

– Здравствуйте… Вольно. Я, знаете ли, теперь разговариваю только с генералами. Сначала мне звонил генерал Турилин, потом генерал Гуров.

– Рита, дорогая, понимаешь…

– Понимаю! – Рита рассмеялась. – Не перебивай старших. Ты должен мне сказать, что неотложные дела задерживают тебя на два-три дня. Я тебе должна ответить, что понимаю, но мне надоело, и я завтра иду в театр с Альфредом.

– Почему с Альфредом? – Гуров растерялся.

– Ни фантазии, ни юмора. – Рита деланно вздохнула. – Как тебя держат в этой конторе? Если невеста положительного героя – стервочка, то и соперник у него Альфред или Вольдемар.

– Понял. – Гуров сел, заулыбался. – А если не стервочка?

– Тогда она говорит, что любит его и будет ждать, пока он не достроит гидростанцию, не перекопает всю руду, не переловит всех проходимцев. Какая у вас погода, майор?

Лева никак не мог привыкнуть к поворотам на сто восемьдесят градусов.

– Погода? – Он привстал, хотел посмотреть в окно, но там была застекленная ночь. – Лето, – не очень уверенно сказал он.

– Не лгите, майор, – голос Риты изменился, стал серьезным. – Слушай, Лева, ты в порядке? Хочешь, я завтра прилечу?

– Хочу, – ответил Гуров. – Но ты не прилетай.

– Буду мешать?

– Конечно. Я же люблю тебя.

– Майор! – Рита засмеялась. – Ты в полном порядке! А то ты своей реакцией на вопрос о погоде напугал меня. Я на расстоянии забываю, что ты элементарно глуп.

– Глуп, туп, – радостно согласился Лева. – Я здесь не задержусь. Пробуду дня три-четыре.

– Ты пробудешь сколько потребуется, – перебила Рита. – Я не в восторге, но Альфреду звонить не собираюсь. Когда идем к Вечному огню, майор?

– Болтушка. Целую тебя. Завтра позвоню.

– Майор! – быстро сказала Рита. – Я должна первой положить трубку. Жди. Целую. Все.

Гуров подождал частых гудков, положил трубку и подумал, что о счастье на долгие годы загадывать трудно, но скучать с Ритой он не будет никогда.

Рита упомянула о Вечном огне. Они решили, что в день свадьбы не поедут к памятникам войны. Процессии молодоженов, машины с ленточками, шарами и куклами, испуганные невесты в белом, нескладные женихи в черном, хмельные свидетели, которые едут к памятникам погибшим, не то что удивляли – возмущали Гурова. В это место можно прийти вдвоем, обязательно пешком, неторопливо и молча постоять в сторонке, глядя на участников Великой Истории, родственников и друзей погибших. Сюда грешно бежать от машины на ломающихся каблуках, спешно приводя в порядок глупо улыбающееся лицо.

Гуров прошелся по просторному номеру, сдернул с одной из постелей скользнувшее шелком покрывало. «А когда я действительно отправлюсь домой? Когда задержат последнего преступника?»

Лева никогда не мог определить своего отношения к сотрудникам угро, своим коллегам двадцатых годов. Были ли они так светлы и наивны, полагая, что борьба их – дело временное, профессия отмирающая? Или люди придумали сказку? Если и придумали, то это добрая сказка. Сказание о счастливых людях. Человек должен видеть свет в конце тоннеля. Необязательно туда добраться, важно видеть. Сознание, что зло конечно, делает человека счастливым. Ему, Гурову, не увидеть последнего преступника. Не неси в себе возможность преступать, человек не выбрался бы из каменного века, не то что в космос. Все гении – преступники. Хорошо, что клиенты не слышат старшего инспектора, его рассуждений, не то какой-нибудь дебил-уголовник смотрел бы на фомку, как на бином Ньютона, а на разбитую голову ближнего – словно на Джоконду. Уголовники не знают ни о биноме, ни о Джоконде, они должны знать о старшем инспекторе.

Вот так, бутылкой, элементарно, размозжили человеку голову. Случаются немотивированные преступления, но они, как правило, происходят на улице или в общественных местах – удар камнем, палкой, бутылкой.

Гуров вспомнил, как лежал Лозянко, выставив заострившийся подбородок к потолку. Это преступление не спонтанное, не удар в состоянии аффекта. Тогда Астахов скорее всего отпадает. «А почему, собственно?» – остановил себя Гуров.

Начнем сначала. Каждое преступление – глупое, грязное, но имеет свою схему или цвет, запах – Лева не мог подобрать подходящего определения. Не так. Каждое преступление, если его долго и тщательно изучать, начинает выдавать информацию о своем создателе. Всем известен фоторобот, когда лицо разыскиваемого человека рисуют по показаниям свидетелей. Когда нет свидетелей-людей, на месте преступления остаются следы поступков человека, которые свидетельствуют о его характере. Орудие убийства, сила удара, уничтожение пальцевых отпечатков на выключателях и ручках дверей свидетельствуют о том, что преступление совершил мужчина сильный и очень выдержанный. Он пробыл в квартире после убийства минимум две-три минуты. Это очень много.

Гуров, словно ученик, запутавшийся у доски с решением задачи, взял тряпку и стер свои записи начисто.

Выложить отдельно и пока не трогать. Первое. Почему вытерты все дверные ручки и все электровыключатели? Второе. Почему замок в двери был поставлен на предохранитель? Эксперт установил, что замок был поставлен на предохранитель недавно. Почему не протерты стаканы на столе? Казалось бы, ответ прост, преступник находился в квартире ограниченное время и ни один из стаканов в руки не брал. И помнил об этом. И при этом он не помнит, за какие ручки он хватался, включал или не включал свет? Почему он вытер все?

Круг замкнулся, Гуров вернулся к исходной позиции. Оставить эти вопросы в стороне.

Значит, мужчина. Сильный, собранный, спокойный. Мотив – корысть? месть? любовь? Леве очень хотелось отбросить корысть. Вроде бы ясно, что преступление совершено не из-за денег. Не было здесь денег и быть не могло. Но если убийство совершено на личной почве, то сильный, собранный и спокойный преступник обязательно бы толкнул следствие в сторону от истины. Выдернул бы ящик стола, скинул бы несколько книг, мол, искали здесь, граждане начальники, точно искали. Вы, граждане, ищите, что было взято, и с каждым шагом уходите все дальше от истины.

Никакой инсценировки не было, снова замкнулся порочный круг.

Гуров убрал со стола грязную посуду, прошелся по номеру. «Надо ложиться спать. Я допускаю какую-то ошибку в постановке вопросов, и поэтому они не имеют логических ответов».

Сейчас единственная ниточка – это Астахов. Чемпион мира и Вселенной, но его версию необходимо отработать. У Астахова проглядывает мотив и имеется «Волга». Проверить все это не составит труда. «Завтра с утра и начнем», – решил Гуров, укладываясь спать.

На следующий день после убийства Игоря Лозянко большинство легкоатлетов, тренеров и околоспортивной публики знали о случившемся. Игорь никогда не был сильным спортсменом, и тренер из него тоже не получился. Но обаятельного и общительного парня спортивная общественность Города знала и относилась к нему, с одной стороны, несерьезно, а с другой – с любовью.

Почти у каждого человека есть страсть к расследованию. Работа милиции и прокуратуры привлекает к себе пристальное внимание и критикуется столь же безапелляционно и авторитетно, как и работа футбольных тренеров. Известно, любой болельщик знает все ошибки, допущенные тренерами его любимой команды. Также известно, что следственные работники способны заблудиться в трех соснах, подолгу разыскивая преступника не там, где следует, не так, как следует, о чем им может рассказать любой человек, их делом интересующийся.

Уже на первых тренировках, в десять утра, о трагических событиях минувшего вечера рассказывалось со всеми подробностями, причем последних становилось с каждым часом все больше, и каким-то непонятным, мистическим образом детали и факты нацеливались на Павла Астахова.

Среди розыскников бытует поговорка: врет, как очевидец. Вранью этому множество причин. Во-первых, очевидец, как правило, видит крайне мало. Например: стояла машина, из подъезда вышел мужчина. Уже в разговорах с милицией очевидец начинает допридумывать. Человеку неловко, что видел так мало. У машины появляется цвет, в ней появляются люди. Вышедший из подъезда мужчина приобретает возраст, особенности фигуры. В милиции очевидец еще сдержан, но когда он встречается с приятелями, рассказ его приобретает объем, красочность и событийный ряд, которым мог бы позавидовать Дюма-отец. Следующий этап – рождение новых очевидцев. Приятели-слушатели, пересказывая услышанное, повествуют от первого лица. Зачем говорить, что я слышал, когда проще сказать: я видел.

Павел Астахов на тренировку не пришел. Он позвонил Краеву, сказал, что неважно себя чувствует, а в ответ на требование о немедленной встрече положил трубку.

Так и прошел этот день. В прокуратуре возбудили дело. В милиции собиралась и анализировалась информация. Спортсмены и тренеры все знали и пытались предугадать события. Слухи докатились до больших кабинетов. Многоопытные отцы Города отмалчивались, вздыхали, разводили руками и болезненно морщились. Наконец по одному серьезному телефону позвонили Краеву и посоветовали срочно улететь в Москву, и, естественно, не одному. С другого, не менее серьезного аппарата позвонили подполковнику Серову, напомнили о социалистической законности, однако предупредили, что горячку пороть не следует. Никакое имя названо не было.

Подполковник предвидел все разворачивающиеся события за много ходов, еще ночью, у квартиры Лозянко, знал, кто позвонит и что скажет. Мудрый и честный подполковник не собирался прятаться за спину старшего оперуполномоченного МУРа, волею судеб оказавшегося в Городе. Он просто выдвинул Гурова чуть вперед. Слишком много было в Городе людей, которые звали подполковника Серова на «ты» и по имени. Некоторых он любил и не мог, застегнув мундир на все пуговицы, отвечать на вопросы официально. И хотя Гуров был и моложе, и младше по званию, разговаривать с ним, человеком сторонним, могли только несколько человек – начальник управления, прокурор и следователь. А они не могут позволить себе сказать лишнее, даже исподволь оказать давление.

Преступника необходимо выявить, собрать доказательства и предъявить в прокуратуру. А уж какая у преступника окажется фамилия и биография, для милиции значения не имеет. Оценкой личности убийцы, поисками смягчающих вину обстоятельств пусть занимаются следствие и суд. И на многочисленные звонки Серов отвечал заученно:

– Делом занимается майор Гуров. У меня Город, я не могу лезть в каждое дело. Нет, я не считаю его особенным. К сожалению, порой убивают. Извини, старик, – и опускал трубку.

На второй день

На второй день Астахов на тренировку пришел.

В раздевалке, как всегда пахнущей по́том и сыростью, попримолкли и словно спохватились, заговорили громче обычного.

Краев выглянул из тренерской и пробасил:

– Паша? Спасибо, что заглянул, подь сюда на минуточку, – и дверь оставил открытой.

Когда Павел вошел, Краев, сидя за столом, кивнул на место напротив. Астахов не реагировал, стоял, спокойно смотрел на тренера. Краев потер поясницу и поднялся. Из-за полуприкрытой двери доносились голоса спортсменов. Краев и Астахов смотрели друг другу в глаза, молчали.

«Париж… Вена… Неужели ничего больше не будет? – подумал Краев. – Глупость, преступная глупость».

– Вера позвонила, сказала, что ты поехал к нему. – Краев говорил медленно, голос его оттягивало в хрип. – Тебя найдут мгновенно.

– Я у него не был, – спокойно ответил Астахов. – Действительно поехал. Очухался, позвонил из автомата. Мать ответила, что Нина вышла к подруге. Я прокатился по городу и вернулся. Можете проверить.

– Найдутся люди, которые проверят… – Краев взял Астахова за кисть, нащупал пульс, щелкнул секундомером. – Эх, Павлик, Павлик…

– Для этих людей я весь вечер с Верой был дома, – сказал Астахов. – Вера подтвердит.

– Вера что угодно подтвердит.

– А вам никто не звонил. Вы знать ничего не знаете. Ясно? – Лицо Астахова набрякло гневом, жилы вздулись. – Я не позволю связывать имя Нины со смертью этого подонка.

– Иди. – Краев махнул на Астахова рукой. – Тренировка не по графику. Разминка, все остальное – вполсилы.

Спортсмен вылетел, словно «облизнул» планку почти на шестиметровой высоте, казалось, на секунду застыл, затем начал падать. Выброшенный упругими матами, он взлетел навстречу побежденной планке и погрозил ей кулаком.

Под трибуной, поигрывая ядром, шел белокурый гигант и с добродушной улыбкой слушал еле поспевавшую за ним и порой переходящую на бег миниатюрную девушку, которая что-то горячо объясняла ему и ударяла кулаком в его могучую грудь.

На трибуне сидел Гуров и наблюдал за происходящим. Он нашел взглядом Астахова, который с группой спортсменов направлялся в раздевалку.

Заслуженный мастер спорта… Чемпион СССР, Европы… мира… Олимпийских игр… Майор, ты забрался на чужой стадион. Может, разговаривать здесь не следует? Пригласить в кабинет? Нет, разговаривать с Астаховым нужно здесь. У него дома. В кабинете он наденет маску, встанет в позицию. Вызывали? Я вас слушаю. Вы меня в чем-то подозреваете? Это интересно. Спрашивайте. В общем-то, аналогичная ситуация может сложиться и здесь. Но на своем стадионе Астахов будет свободнее, невооруженным, более открытым. Надо его почувствовать, взглянуть на его естественные реакции. Какими они окажутся? Не стоит загадывать, надо сказать правду и выслушать ответ, а потом решать.

Гуров оглядел небольшой уютный стадион. «Все правильно, хорошо, что я пришел сюда, а не пригласил Павла к себе. Ему здесь вольготно, но в психологическом плане встреча проходить будет на моем стадионе, а любитель никогда не может выиграть у профессионала».

Сергей Усольцев и Арнольд Гутлин приехали во время тренировки. Гутлин, проводивший дни в замкнутом мире лаборатории, обожал бывать на стадионе. И необязательно на соревнованиях, даже интереснее вот так, в простой тренировочный день, когда никто не нервничает, можно взглянуть на чемпионов в их обыденном, рабочем состоянии. И кандидат наук уговорил кандидата в мастера поехать на тренировку. Усольцева, естественно, здесь знали, он тоже всех знал. Сергей разрешил приятелю заехать за ним. Не последним в их визите на стадион было желание взглянуть на Астахова, послушать, что говорят люди.

Сергей Усольцев в голубом адидасовском костюме – такие костюмы в Городе были еще только у Астахова и Краева, – довольно поглаживая себя по животу, здоровался, соблюдая субординацию. С Астаховым и Краевым за руку и поклон, улыбка почтительная, выжидающая. С мастерами, чемпионами области – как равный: похлопывая по плечу, улыбался чуть снисходительно. С остальными только поклон, улыбка рассеянная, случайная.

Арнольд Гутлин держался на втором плане, смотрел на всех чуть виновато, был готов поддержать любой разговор, словно все время извинялся за непрошеное вторжение в чужой дом. И хотя бывал здесь десятки раз, он не мог привыкнуть, что стадион – не лаборатория и на посторонних здесь смотрят без раздражения, привычно, в большинстве случаев просто их не замечая.

Сегодня Краев, а по его примеру и другие тренеры закрыли глаза на то, что большинство ребят работали с прохладцей. Все слишком взбудоражены, разговаривают либо неестественно громко, либо шепчутся, постоянно поглядывают на Астахова и неумело скрывают свое любопытство.

И только Павел Астахов сегодня как всегда. Спокойный, доброжелательный, но дистанционно сдержанный. Он привык к интересу окружающих, который последние три года вызывал на стадионах мира. Любопытные взгляды сопровождали его повсюду, только не здесь: дома его любили – своего, родного. Он – Паша, Павлик, шутливо – Чемпион, Сам, Лично…

Сегодня неожиданно произошло отторжение, он стал Павлом Астаховым, на которого смотрели с любопытством, сторонне.

Павел ничего не замечал. Или делал вид, что не замечает?

Усольцев с Краевым, стоя на пороге тренерской, решали хозяйственные вопросы, касающиеся спортинвентаря. Гутлин топтался неподалеку. Когда через раздевалку в душевую прошел Астахов, Усольцев прервал разговор, взглянул вопросительно:

– Как он?

– Нормально. А что? – Краев чуть надвинулся, смотрел цепко.

Усольцев не отстранился, глаз не опустил, молчал. И Краев, хотя возрастом значительно старше и заслугами в спорте Сергею не ровня, дуэль проиграл, отступил.

– Черт бы всех побрал! – пробурчал он. – Как в общей квартире… Бу-бу-бу… Людям делать нечего?

– В Городе убивают не каждый день, и Павел у нас один, – ответил Усольцев. – Не вызывали?

– А чего его вызывать?

– Вызовут, – уверенно сказал Усольцев. – Не смотри на меня волком. Я же не говорю, что Павел замаран. Но беседовать с ним будут обязательно.

– Ты мне пятьдесят комплектов даешь? – спросил Краев.

– Договорились.

– Спасибо. Будь здоров. – Краев ушел в тренерскую, дверь, правда, не закрыл, поостерегся.

Арнольд Гутлин шагнул к приятелю, дернул за рукав:

– Пойдем, неудобно, ведь не зоопарк…

Усольцев одернул рукав, бросил взгляд на часы.

– Рано, Арик, – сказал он, криво улыбнулся. – Лично для меня слишком рано. – И грубо спросил: – Тебе ясно?

Гутлин приятельствовал с Усольцевым около трех лет, но не мог привыкнуть к неожиданным перепадам, которые происходили в его настроении и поведении. Порой Сергей был рассеян, меланхоличен, в движениях медлителен. Через полчаса становился раздражителен и груб. Проходило немного времени, и это был уже иной человек: общительный, обаятельный, широкий.

Сейчас Усольцев пребывал не в духе, изображал добродушие, но лицо его то и дело передергивало, словно у него болела голова либо зуб и боль свою он тщательно от окружающих скрывал.

Гутлин на грубость приятеля, как обычно, не ответил, посмотрел на высокого мослатого парня, Сашу Перышкина, который развинченной походкой, пританцовывая, направлялся к ним.

– Здравствуйте, Сергей Трофимович, – сказал он одновременно и заискивающе, и развязно. – Вы наша опора и надежа, руководитель и вдохновитель.

– Денег нет. – Усольцев улыбнулся, голос же у него был сух.

– Сразу деньги, – обиделся Перышкин и тут же плаксиво продолжал: – Сережа, на неделю, вот так надо, – и провел пальцем по горлу. – Полтинник.

– Думаешь, мне приятно отказывать? – Усольцев вздохнул. – Потому и злюсь, нет у меня, а тебе надо, я знаю. Извини, Саша, – и взглянул душевно, доверительно и лживо.

– Я знаю, вы завсегда. – Перышкин понимающе кивнул, оглянулся, увидел уже вышедшего из душа одевающегося Астахова и, пританцовывая, двинулся в его сторону.

– Сережа, у меня есть деньги, – тихо сказал Арнольд Гутлин, взглянув виновато.

– Это хорошо. Деньги жить не мешают, – криво усмехнулся Усольцев, наблюдая за Перышкиным, который пританцовывал вокруг Астахова, но заговорить не решался.

– Так дай человеку, раз так нужно ему. – Гутлин вынул из кармана бумажник.

– Ты дурак, братец! – Усольцев взял бумажник, сунул его в карман Гутлину. – У меня тоже есть деньги. Давай сложим в одну кучку и подожжем.

Астахов причесывался перед зеркалом, вмонтированным с внутренней стороны дверцы шкафчика. Он выслушал невнятное бормотание Перышкина, вывел безукоризненный пробор, над висками зачесал волосы назад.

– Перышкин, тебе сколько лет? – Астахов убрал расческу, оглядел Перышкина, ответа явно не ждал. – Двадцать четыре, мы одногодки. – Астахов взял из шкафчика куртку, надел, опустил руку в карман. – Почему ты все время побираешься? Ты же мужик. – Он протянул Перышкину деньги, хлопнул по плечу, громко сказал: – Всем привет и хорошего аппетита! – и пошел к выходу.

Перышкин сунул деньги в карман и, пародируя походку Астахова, прошелся до двери.

– Клоун и дерьмо! – громко сказал кто-то.

Перышкин даже головы не повернул. Погладив карман, в котором лежали деньги, с надменной и брезгливой улыбкой он подошел к Усольцеву и Гутлину:

– Видали? Чемпион! Вы, Сережа, человек! Есть? Есть! Нет так нет.

– Мужчина должен протягивать руку, а не палец, – назидательно сказал Усольцев.

– Вот! А ему унизить обязательно! Так бы и швырнул ему в лицо эти деньги!

Неожиданно Арнольд Гутлин выдвинулся из-за плеча Усольцева и сказал:

– А вы догоните и швырните! – Он покраснел, тряхнул головой, очки скользнули на кончик носа. И, как у большинства стеснительных людей, вид у него был не воинственный, а смешной.

– И швырну, академик! – Перышкин двинулся к выходу. – Когда будут!

– Сергей! – Арнольд все еще пребывал в воинственном настроении. – Почему ты разрешаешь каждому… каждому, – он снял очки, глаза стали детскими, беспомощными, – проходимцу… – Махнул рукой, запал кончился.

– Арнольд, святая ты простота. – Усольцев обнял его за плечи. – Павел Астахов в нашей защите не нуждается. Он сам для себя и бог, и царь, и герой!

Гуров с Астаховым познакомились и шли между рядами пустых трибун. Когда они оказались рядом, то обнаружилось некоторое сходство и определенные различия. Оба высокие и стройные, русоволосые, голубоглазые. Астахов в движениях свободнее, пластичнее. Гуров походил на кадрового офицера в штатском, застегнутый пиджак и рубашка с галстуком лишь подчеркивали это. У Гурова черты тоньше, интеллигентнее, у Астахова проще, мужественнее.

Астахов бросил спортивную сумку под ноги, на правах хозяина жестом пригласил садиться, сам сел на зеленую, шершавую от облупившейся краски скамью и заложил ногу на ногу так, как нормальный человек не может. Было видно, что это не поза, человек сел, как ему удобно. Гуров тоже сел, спинок на скамейках стадиона не прибивают, откинуться нельзя, пришлось опереться ладонями о колени, в общем, неудобно было.

– Слышал, – сказал Астахов. – Все говорят. Я его знал, ссорился с ним. Человек он… – Павел поморщился. – Не любил покойника, вам лучше побеседовать с кем-нибудь другим.

Они сидели в пятом ряду, напротив сектора прыжков, где тренировались девушки. Они не обращали на Астахова и незнакомца внимания и делали это неловко до смешного. Лишь Вера Темина не скрывала своей заинтересованности и казалась естественнее подруг.

– Паша, ты за билет не платил, поднимись выше! – крикнул тренер.

– У меня проездной! – ответил Астахов, рассмеялся.

Лицо у него засветилось, на щеке появилась никчемная ямочка, которая вернула Павлу его несерьезный возраст. А Гурову эта предательская ямочка дала возможность сравнить Астахова естественного и того, скованного, что сидел рядом.

– Позавчера вечером в аэропорту между вами произошел инцидент. – Гуров взглянул вопросительно.

Ямочка на щеке Астахова пропала, профиль забронзовел. Несколько секунд спортсмен молча изучал сыщика, затем презрительно усмехнулся, не понимая, что поведением своим объявляет войну и в начинающемся поединке он обречен на поражение.

– Произошел. – Астахов привстал и помахал кому-то рукой.

Гуров проследил взглядом. Махать Астахову было совершенно некому. Инспектор вздохнул и приготовился выслушивать ложь. Обаяние Астахова действовало и на Гурова, он принял иное решение, противоположное тому, что принес на стадион.

– Произошел, – повторил Астахов. – Как я уже говорил, я его не любил. Что еще? Где я был после аэропорта? Я весь вечер…

– Тс-с! – Гуров приложил палец к губам.

Астахов от неожиданности вздрогнул, даже отстранился.

– В подобной ситуации мы разрешаем человеку навраться досыта. Затем разоблачаем его ложь и, используя старинный прием, выводим формулу: безвинный врать не будет. Я не хочу с вами играть. Перед его подъездом на пятне мазута имеется четкий отпечаток протектора «Волги». Сделаны снимки и слепок. Я сказал правду, даю честное слово.

Гуров достал сигареты, вытащил одну, стал разминать.

Возникшая пауза выдала Астахова, не понимая ситуации, он рассмеялся:

– Я езжу по городу…

«Чемпионы привыкают к победам, только к победам, в своем стремлении только вперед они глупеют», – подумал Гуров, решил дать Астахову еще один шанс и перебил:

– Павел, – он указал на стадион, – я могу обогнать вас на этой дорожке?

– Вряд ли!

Гуров смотрел на него с грустью.

– Сейчас мы с вами соревнуемся на моей дорожке. Вы понимаете? На моей! Я не чемпион. Но я – профессионал. – Гуров помолчал. – Машина не проезжала, она стояла.

Астахов путался в мыслях, пытался быстро найти слово, не понимая, что никакой ответ, кроме правды, спасти его не может. Розыскник все понял, а следователю прокуратуры и суду нужны не слова, а доказательства. Павел Астахов этого не знал, пытался выплыть.

Видимо, не только дельфины способны посылать друг другу неслышный человеческому уху сигнал тревоги.

– Паша! – Вера Темина легко перемахнула через барьерчик и, стуча шиповками по бетонным ступенькам, поднялась по проходу.

Существует биополе, нет, Гуров не знал, но когда он посмотрел в глаза подбежавшей девушки, ему в лицо пахнуло жаром, словно он заглянул в раскаленную печь. Он попытался беспечно улыбнуться, но виновато отвел взгляд, и улыбка не получилась.

Вера тоже была мастером спорта; шумно выдохнув, она опустила плечи, расслабилась и почти нормальным голосом сказала:

– Ты меня подождешь? Я мигом.

Астахов решил, что вынырнул, и беспечно сказал:

– Ты чего не здороваешься? Товарищ из газеты…

– Да? – Вера засмеялась, одернула мокрую майку. – Очень приятно. Здравствуйте. А я подумала… – она запнулась.

Чувство опасности пропало. Павлик в защите не нуждался, и девушка застеснялась своего никчемного порыва – стоит перед двумя прилично одетыми мужчинами потная и грязная.

Гуров встал, поклонился:

– Гуров Лев Иванович. – Он посмотрел на Веру, затем на Астахова.

– Вера. – Девушка смутилась, махнула рукой, спускаясь, крикнула: – Я сейчас!

Астахов был уже в броне и, опустив забрало, смотрел на противника насмешливо.

– Какая-то «Волга» когда-то стояла у дома, в котором убили человека. У Астахова «Волга», и он ссорился с убитым. Так?

– Возможно.

Гуров начал раздражаться, симпатия к сильному обаятельному парню исчезла. Сотрудник уголовного розыска взглянул на подозреваемого.

– И вас, конечно, интересует, где находился Павел Астахов в момент убийства? – Чемпион победно двинулся, как ему казалось, по широкой, хорошо освещенной дороге. На самом деле рванул он ночью по тайге.

– Интересует. – Гуров услужливо подтолкнул его в чащобу.

– Что мне вам сказать? – В голосе Астахова звучала неприкрытая насмешка.

– А вы попробуйте правду, – безнадежно ответил Гуров.

– Я весь вечер находился у себя дома. У меня в гостях была Вера Темина. Это, кажется, называется алиби?

«Мальчик, – хотел сказать Гуров, – алиби – установленный факт, что подозреваемый в момент совершения преступления находился в другом месте. А твои слова – голословное заявление. Ради тебя Вера Темина подтвердит, что вы вместе находились на луне. И ничего нет губительнее фальшивого алиби, на нем изобличили столько преступников, что, усади их на этой трибуне, мест не хватит. Куда ты лезешь, неразумный? Хотя бы спросил, какое время меня интересует? Почему вечер? Почему не могли убить ночью?»

Гуров колебался: может, повернуть назад, поговорить доверительно, как человек с человеком?

Астахов решил иначе:

– Вызвать Павла Астахова официально вы не решились, явились сами, благодарен. – Он шутовски поклонился. – Было приятно познакомиться.

Гуров тоже поднялся, потер затекшую поясницу. «Зря ты сказал, парень, совсем напрасно сказал. Ну а на войне как на войне!»

– След правого переднего колеса, оставленный у дома Лозянко, очень характерен. Проведут сравнительную экспертизу…

– Я по возвращении из аэропорта из дому не выходил, – перебил Астахов. – Прошу прощения, тороплюсь.

– Интересно. – Гуров вышел на беговую дорожку. – Дело ведет прокуратура Города, вас пригласят…

Идущий впереди Астахов неожиданно остановился. Гуров чуть не налетел на него.

– Послушайте! – Астахов передохнул, уже спокойно продолжал: – Я вам не советую связываться с Павлом Астаховым. Очень не советую. Я выдерживал психологический прессинг, какой вам не снился! Понятно? – и от вкрадчивости тона слова приобрели особую значимость.

Гуров даже чуть отстранился. Астахов повернулся и шагнул к выходу.

– Непонятно, – тоже тихо ответил Гуров.

– Что вам непонятно? – Астахов смотрел через плечо.

– Непонятно, зачем вам нужно выдерживать психологический прессинг? Невиновный прессинга просто не ощущает, ему не надо ничего выдерживать. – Гуров говорил тихо, чуть ли не бормотал. – Это я так, как говорит классик: информация к размышлению…

Они расстались без симпатии и рукопожатий. Астахов ушел в раздевалку, Гуров оглядел опустевший стадион. Лишь прыгун с шестом и его тренер занимались в секторе.

Гуров смотрел через футбольное поле в их сторону. Пустой стадион – подходящее место для размышлений. Успокоиться, ничего не произошло. Для тебя все люди равны. Не подпадай под обаяние личности, но и не озлобляйся, будь выше, мудрее. Твоя последняя фраза – мелкая месть, желание наподдать напоследок, чтобы человек ходил и у него это место ныло.

Гуров споткнулся раз, затем второй, стал внимательно смотреть под ноги. Футбольное поле – ровный зеленый газон. Издалека, с трибун или по телевизору. А идти по нему, так ноги сломаешь. Вот и жизнь человека, если на нас с трибуны смотреть, простая и ясная. Здесь человек правильно поступил, там – неправильно, вчера он правду говорил, сегодня лжет. А ты пройдись по этому ровно подстриженному газону, а потом уж рассуждай, насмехайся над людьми, которые на нем ошибаются, падают, еле ноги таскают. «Павел Астахов лжет. Факт юридически не доказанный, но очевидный. Для лжи, кроме вины, есть еще множество неизвестных тебе, сыщик, причин. Но ты не сдвинешься с места, если Астахов не расскажет правду. Уговорить ты его не сумел, пусть попробуют в прокуратуре. Официальный допрос – не беседа на свежем воздухе, существует статья за дачу заведомо ложных показаний, наказание предусмотрено. Может, Астахов под протокол по-другому заговорит? Тем более что ты подбросил ему информацию к размышлению. Ты хоть сам с собой-то в прятки не играй. Астахов не испугается, показаний не изменит, гордыня не разрешит. Он будет переть, как танк… Нет, как паровоз, ведь танк способен повернуть. Его надо снять с этих рельсов, желательно снять здоровым, не дать ему себя изувечить. Это если он не убивал».

Гуров уже почти дошел до конца футбольного поля, вновь споткнулся, даже коснулся рукой земли. Приняв вертикальное положение, он почему-то начал оглядываться, будто искал, кто же ему подставил ножку. Он увидел пустые трибуны, окольцовывающие стадион, и почувствовал себя маленьким и одиноким. Он отряхнул брюки, поплевал на грязную ладонь.

А что ты, собственно, здесь делаешь, Гуров? О чем у тебя голова болит? У тебя в Москве район, группа, нераскрытые дела. Ты не мальчик, майор. Заканчивай, закругляйся, доложи свою точку зрения об Астахове. Врет Чемпион, точно, виноват не виноват, выясняйте. Начните с экспертизы колес его «Волги».

Шестовик уже закончил тренироваться, сидел на скамеечке, широко расставив ноги, положив руки на колени так, что кисти свисали, плечи чуть вперед опущены. Гуров давно обратил внимание: так сидят только спортсмены, поза получается устойчивая и расслабленная. Тренер, коротконогий и пузатенький, чем-то напоминающий эстрадного конферансье, расхаживал перед учеником, азартно жестикулировал, поднимал ручки и ножки, видимо, объяснял, как бы он сам прыгнул, если бы ему разрешили.

Гуров задрал голову, посмотрел на планку. Она висела в небе, казалось, на уровне верхних рядов трибун. Невозможно забросить себя на такую высоту. Длиннющая палка – Гуров знал, что она называется шест, – вытянулась на траве, видимо, тоже отдыхала. Интересно, на какую высоту можешь прыгнуть ты, инспектор? Сумеешь ли поднять шест? Гуров пробовать не стал, вновь взглянул на планку, на футбольное поле, где предательские кочки и скрытые выбоинки подкарауливали, ждали неосторожного шага. Снизу все это выглядит совсем иначе, на трибуне куда уютнее и проще.

Выйдя со стадиона, Гуров позвонил в управление. Боря Ткаченко ответил сразу.

– Немедленно установить наблюдение за машиной Астахова, – сказал Гуров. – За машиной, а не за Астаховым.

Услышав новое задание, Боря примолк, Гуров слышал его сосредоточенное сопение.

– Доложить подполковнику? – наконец спросил он.

– Я это сделаю сам, – ответил Гуров. – Когда сочту нужным.

– Вам, товарищ майор, хорошо, вы улетите, а я останусь.

– Испугался? Иди к полковнику, скажи, что ты уходишь из моей группы.

– Нет, нет!

Гуров, не ожидая продолжения, повесил трубку. Он не сомневался, что Боря выполнит задание.

Любая касса человека пригибает – надо просительно заглядывать в окошечко, неестественно громко говорить, так как всегда плохо слышно, ты находишься полностью во власти застекленной девушки, которая может многое: сказать «нет», не вдаваясь в подробности, начать говорить по телефону или считать выручку, наконец, просто уйти в таинственную глубину, обронив, что кассирша – тоже человек, или не обронив ничего.

Астахов стоял в очереди в городских кассах Аэрофлота. Дождавшись, когда человек, стоявший впереди, суетливо соскребет сдачу, Астахов протянул в окошечко паспорт и деньги:

– Один до Киева.

– На какое число?

– На вчера.

– Я на работе, молодой человек.

– Девушка, милая, – Астахов попытался заглянуть в окошечко. – Очень нужно, на ближайший рейс.

Милая девушка скупо улыбнулась, открыла паспорт, взглянула на Астахова, снова в паспорт, пробормотала:

– Это надо же…

В кабинете подполковника Серова, кроме Гурова, находился следователь прокуратуры. Не старый знакомый, который работал с ними по разбоям и выезжал позавчера на место преступления, а молодой, лет двадцати пяти. Леонидов Илья Ильич. Он закончил юрфак университета и целых три года работал следователем прокуратуры. Прокурорская форма на Леонидове сидела идеально; тонкой, изящной фигурой своей походил он на юнкера, какого мы порой видим в кино, если события в картине происходят до семнадцатого года.

Гуров смотрел на следователя без должной почтительности и симпатии, полагая, что, поручая ему расследование, прокурор не обольщался в отношении его знаний и опыта. Леонидов молод, видимо, гонорист и тщеславен, будет не только строго блюсти закон, начнет цепляться за каждую его буковку так, словно все остальные только и ищут повода, чтобы этот закон нарушить.

В своих оценках людей Гуров ошибался не раз, но, к сожалению, сегодня инспектор оказался прав.

Лева рассказал о беседе с Астаховым и подвел итог:

– Полагаю, надо проводить сравнительную экспертизу.

Леонидов встал, без надобности одернул мундир, вынул из своей папки несколько подколотых листов, положил на стол подполковнику и произнес речь:

– Борис Петрович, я вас безмерно уважаю, вы один из старейших работников нашей милиции. Однако существует закон, по которому органы милиции подчиняются органам прокуратуры, следствие поручено мне, и я…

Тут Леонидов сбился, вновь одернул мундир, прошелся по кабинету, старательно не обращая внимания на Гурова.

– Прошу меня понять правильно. Мы не можем на основании субъективных впечатлений одного из сотрудников милиции начинать беззаконие. Почему Астахов? Он и убитый ухаживали за одной девушкой? Таких треугольников в Городе тысячи. Так и лежали бы тысячи трупов.

Серов речь не слушал, размышлял о дружбе и о том, что за человек прокурор Толя Макаров. Он что – всегда был неумен или на старости лет с ума сбрендил? Философствования его прервал вкрадчивый голос Гурова:

– Астахов у вас один?

– Один. – Леонидов растерянно взглянул на Серова, к Гурову не повернулся.

– И труп один.

– Демагогия! Глупость!

– Безусловно. А насчет тысячи треугольников не демагогия? Какую валюту дают, такой и сдачу отсчитывают.

«Еще подерутся в кабинете, вот смеху-то будет. Майор этого мальчика, конечно, побьет», – подумал Серов и быстро сказал:

– Илья Ильич, как я понимаю, это ваши предложения по расследованию. – Он взял листочки, которые положил на стол следователь. – Давайте обсудим.

– Не предложения, а поручения прокуратуры. В пятнадцать часов начинаю допрос свидетелей. Список я вам составил, обеспечьте явку людей. Пока я не допрошу Астахова и не дам соответствующего поручения, убедительно прошу, – подчеркивая значительность своих слов, следователь сделал паузу, – никаких экспертиз не проводить. Честь имею.

Леонидов кивнул и вышел, дверь за собой почему-то не закрыл. Это сделал Гуров, затем подошел к окну, стал смотреть на безлюдный переулок под окнами кабинета. «Мавр сделал свое дело, дал небольшую зацепку, есть над чем поработать, пора, мой друг, пора. С этим следователем работать не буду. Турилина здесь нет, приказать никто не может». Приняв решение, Гуров повернулся лицом к Серову, присел на подоконник, начал подыскивать подходящие слова, достаточно решительные, но не обидные.

«Может сбежать», – понял Серов, снял телефонную трубку, набрал номер прокурора, своего давнишнего приятеля.

– Прокуратура? – сказал Серов, услышав знакомый голос. – Советник юстиции первого класса прокурор Макаров Анатолий Иванович? Я не ошибся?

– Ладно, ладно, – пробурчал прокурор. – Зять он, понимаешь? Зять.

– Чей он зять?

– Фамилию не расслышал? Леонидова.

– Так ежели он зять, так он должен иметь другую фамилию, – удивился Серов.

– А он, вступив в брак, взял фамилию супруги, точнее – тестя.

– И что? Так тесть тебя попросил и ты по слабости характера?..

– И из дипломатических соображений, – перебил прокурор.

– А тесть не любит зятя, хочет, чтобы тот на этом деле шею себе сломал?

– Сначала мы с тобой все поломаем. Тебе-то что? Работай.

– А он мне не дает работать. Шутки кончились, уважаемый Анатолий Иванович. Вы меня сколько лет знаете?

– Слушай, Боря, не дави на мозоль. Не могу я из-за такой мелочи конфликтовать. Назначат другого прокурора, тебе жить станет легче?

– Для тебя, может, и мелочь. В общем, так: ты меня знаешь, я шутить умею, но могу и серьезно. Как раз тот случай. Это не ультиматум милиции прокуратуре, а мой ультиматум тебе – Толе Макарову. Для пользы дела и ради нашей дружбы смени следователя. Целуй Шурочку, – и положил трубку.

Серов подрезал Гурову крылья, улететь теперь он не мог.

Молчали долго, первым не выдержал Лева:

– Ну и глупо. Извините, по-мальчишески вы разговаривали.

Серов неопределенно хмыкнул, почесал за ухом и действительно мальчишеским высоким голосом сказал:

– Знаешь, надо иногда, это неплохо – рубануть сплеча. А то мы с возрастом такие мудрые становимся, все понимаем, в любое положение войти можем, а оправдать так вообще любого способны. Мы порой такие гладкие, что на нас поскользнуться можно. Я о разговоре не жалею. – Он хлопнул по телефону короткопалой ладонью. – Зачем мне друг, если я ему правду сказать не могу?

– А чей он зять, если не секрет? – спросил Гуров.

– Секрет. Наш дом, наши дела, – сухо ответил Серов и сменил тему: – Надеюсь, ты доверительно не сообщил Астахову, что след протектора имеется?

– Сообщил. Если есть возможность, я всегда говорю правду.

Серов взглянул заинтересованно:

– А если он, пока мы взаимоотношения выясняем, колеса заменит?

Гуров ответить не успел, раздался телефонный звонок. Подполковник снял трубку:

– Серов.

– Борис Петрович, он сегодня вечером улетает в Киев, – произнес мужской голос.

– Спасибо. Кто говорит?

В ответ подполковник услышал частые гудки, положил трубку.

Следователь Леонидов и свидетели

Какие свидетели? Свидетели чего? Убийства никто не видел. А если такой человек и существовал, милиции он известен не был. В прокуратуру приглашали людей, которые хорошо знали Игоря Лозянко. Делали это не официально, а как-то по-домашнему, по телефону. Разговор происходил примерно так:

– Здравствуйте. Из милиции беспокоят. Вы как, сегодня после обеда не заняты? Вас просят в прокуратуру. Проспект Ленина, десять. Знаете? И прекрасно. Шестой кабинет, следователь Леонидов.

Или:

– Нет дома? А с кем я говорю? Сосед? Передайте, пожалуйста…

Или:

– Сегодня сложно? Тогда, пожалуйста, завтра утром.

Один раз:

– Можно и по протоколу, повестку завезем. Если вы уж совсем заняты, мы за вами на работу на машине заедем.

Тем, у кого не было телефона, участковые инспектора отделений милиции в течение получаса разнесли повестки. Свидетелей, если их можно назвать таковыми, не торопили, так как Леонидов, демонстрируя свое служебное рвение, представил список на тридцать с лишним человек. А очередность вызова указать не сообразил. В милиции рассудили, что если первый человек придет к Леонидову в пятнадцать часов, если допрос каждого займет хотя бы тридцать минут, что равносильно галопу по пересеченной местности, то до двадцати двух часов, если Леонидов собирается работать до этого времени, ему нужно обеспечить четырнадцать человек. Такое количество набиралось легко.

Серов полагал, что желание допросить всех лично было со стороны Леонидова, мягко выражаясь, глупостью. А возможно, и служебным проступком. Почему? Очень просто. При такой организации работы у кабинета будут одновременно находиться несколько человек. Все или большинство друг друга знают. Создастся студенческая обстановка, какую можно наблюдать у кабинета профессора во время сдачи экзаменов. Обмен информацией как действительной, так и придуманной. Каждого выходящего хватают, расспрашивают, узнают вопросы, ответы.

Глупость задумал Леонидов, если не значительно хуже. Нужно было все это поручить милиции, а в прокуратуру доставить лишь тех, чьи показания действительно являются свидетельскими либо вызывают подозрения неискренностью, недоговоренностью.

Леонидов рассудил иначе, что и превратит его в Сизифа: будет катить ненужный камень до самого верха, тот станет скатываться под гору, и начинай все сызнова.

А кому было что сказать или скрыть, в кабинет Леонидова не торопились.

Вера Темина и Игорь встретились на углу Пионерской и Комсомольской, в скверике.

Павел Астахов, дождавшись Веру после тренировки, вынужден был объяснить ей, что за «корреспондент» познакомился с ней на трибунах.

Девушка взглянула на Павла наивно и сказала:

– Я тебя не понимаю, Паша, ты в тот вечер из дома не выходил. Я ушла от тебя после двенадцати, благо живу через дом, ты проводил меня до подъезда. Так о чем разговор?

Павел попытался найти в глазах девушки насмешку, напряжение, обещание, хоть что-нибудь, но не нашел ничего. Святые, прозрачные глаза, с какими говорят только правду. Почему-то Павлу стало обидно, хотелось увидеть понимание, сочувствие, услышать: мол, мы вместе, ты можешь на меня положиться… Лгать, как лжет женщина, мужчина не научится никогда. Возможно, это происходит оттого, что, встав на путь обмана, мужчина говорит неправду каждый раз, как касаются запретной темы. При многократном повторении неправды мужчина в конце концов ошибается либо терпение его кончается, а бывает, и совесть проснется. В жизни всякое случается, и совесть обнаруживается в таком месте, где найти ее никто не ожидал. Женщины решают проблему значительно проще. Решив солгать, они лгут лишь один раз – себе. Тысячу раз можно задавать женщине коварный вопрос, и тысячу раз она ответит святую правду. Это ее правда, а то, что она к истине не имеет никакого отношения, пусть заботит мужчин. Они придумали логику, систему доказательств, вот пусть и разбираются в собственных изобретениях.

Итак, Астахов узнал, что не ездил он в тот вечер никуда; в святых, прозрачных глазах Веры увидел одну только правду, смутился, чмокнул девушку в щеку и заторопился по своим делам, которых набралось предостаточно. Начал он с касс Аэрофлота.

Некоторые мужчины, когда им становится себя жалко, пьют водку. Вера зашла в кафе, взяла стакан какао и булочку. Запретный плод сладок, Краев далеко, да он теперь не опасен, так как превратился в сообщника.

Так начала сколачиваться дружина по защите Павла Астахова. Именно этих людей следователь Леонидов скопом собирался вызвать к себе в кабинет. Интересно, что он хотел услышать?

Значит, Вера Темина и Игорь Белан встретились в скверике. Игорю было чуть за тридцать, но виски его густо серебрились. Некрасив, губошлеп и грустен, он давно и безнадежно любил Веру. Она, конечно, об этом знала и в трудную минуту вызвала его на свидание.

Белан работал на телевидении оператором; как большинство кинооператоров, мечтал стать режиссером. Он уже снял и заканчивал монтировать свой первый документальный фильм под незатейливым названием: «Обречен на победу». Героя фильма не называем, он известен.

Сквер как сквер. Трава, кустики, деревья, покрытые испарениями города, еще живы. Дети, коляски. Молодые мамы. Бабушки. Пенсионеры. Домино. Конечно, собаки. Днем влюбленные сюда не заглядывают, и Вера с Игорем вызывали любопытство аборигенов. У Белана через плечо висел кофр с аппаратурой, фотоаппарат с мощным объективом болтался на груди.

– Они с ума посходили! – шепотом кричала Вера. – Это же Паша! Астахов!

Игорь смотрел под ноги, поднял голову, увидел интересный кадр и, словно охотник ружье, вскинул фотоаппарат.

– Я тебя убью! – Вера ударила его по руке, и фотовыстрел ушел в небо. – У тебя есть все! Покажи им! Они увидят и поймут!

Игорь перезарядил аппарат, посмотрел на Веру, сказал:

– Когда-то ты была гордой.

– Ты меня любишь? Ты мне всегда нравился. Пойдем к тебе… Договорим. – Вера смотрела распахнуто.

– Плевать в лицо нехорошо. Стыдно. – Игорь повернулся и пошел из сквера.

В Кривоколенном переулке, который, извиваясь, спускается к реке, домишки чуть не по окно вросли в землю. И правильно сделали, иначе непременно по такой крутизне скувыркнулись бы в речку и поплыли бы караваном, оглядывая высокие берега подслеповатыми окнами.

Чуть ли не облокачиваясь на карниз одного из местных домиков, курчавый богатырь с глазами и скулами, подтверждающими гипотезу, что татары и монголы на Русь хаживали, бережно похлопал Астахова по плечу:

– Паша, мы за тебя их всех закопаем, землю перепашем, для верняка поверх заасфальтируем.

Астахов хотел что-то сказать, промолчал, отдал ключи от стоявшей рядом «Волги».

Богатырь присвистнул слегка, в четверть силы, и увиделась степь и стелющиеся в беге косматые лошади. Упала калитка забора соседнего дома, выкатился оседланный русоголовым парнишкой мотоцикл.

– Давай! – Богатырь погладил Павла по спине, осторожно подтолкнул, и тот оказался в седле, позади ездового. – Через час телега будет стоять на Цветном у ларька Евдохи. Ключи у него.

Астахов надвинул на глаза протянутый ему шлем, и пыль за мотоциклом шлейфом дернулась следом вверх по Кривоколенному, осела, через секунду и звук исчез.

Тихо, лишь где-то внизу волна шлепает. Родственник Чингисхана оглядел владения, открыл незапертый сарай, вынес два колеса, держа перед собой, как большие черные баранки. Поддомкратив машину, он начал ловко менять передние колеса.

Нина Маевская собирала чемодан. Точнее, она должна была собирать чемодан. А в действительности он лежал на тахте, разинув беззубый рот, а Нина швыряла в его направлении кофточки, брюки и более интимные части туалета. Нина не отличалась меткостью, чемодану пока ничего не досталось.

Астахов сидел за столом, пил чай, заставляя себя не думать ни о чем, рвал появляющиеся мысли, словно серпантин. Сначала он пытался вспоминать прошлое. Наваливавшийся упругий тартан, поднимающиеся флаги, любезных дипломатов, улыбающихся руководителей, вытягивающиеся руки любителей автографов. Стоило на чем-то остановиться, как сюжет прерывался опрокинутым лицом Игоря Лозянко, его головой в расползавшемся черном пятне либо пытливым взглядом иронически улыбающегося сыщика.

Павел хватал из памяти пригоршнями и торопливо разбрасывал, чтобы схватить снова другие воспоминания, лишь бы не замкнулось кольцо. Выдержать, ты обязан выстоять, ты мужик! Заставлять себя, принуждать к подчинению – для него дело привычное, на этом фундаменте стоят и стоять будут все чемпионы.

Нина походила на взбесившуюся кошку, не на домашнюю мурку и не на пантеру, а так, что-то среднее типа рыси. Швыряясь в терпеливый чемодан ненужными вещами, она кричала:

– Я тебе подчинилась и пропустила две тренировки! Почему я должна улетать? Почему? Я была у подруги, она подтвердит!

– Такое алиби у меня тоже есть! – сказал Астахов спокойно. – Я видел этого розыскника. Он прав.

Нина сопротивлялась по инерции, внутренне она смирилась, терять Павла, в общем-то, из-за ерунды не имело смысла. Ну хочет он отослать ее в Киев, ну и бог с ним. Слетаем.

– Не виновата я ни в чем…

– И я не виноват! – вновь перебил Астахов. – Из тебя душу вынут и повесят на веревочке. На обозрение всего города.

Нина взялась за грудь, словно проверяя, на месте ли еще душа.

– Я никогда не выйду за тебя замуж! Ты слышишь? Никогда.

– Билет. Деньги. Мой друг тебя встретит. – Астахов положил на стол билет, деньги, записку. – Самолет утром, ты уйдешь из дома сейчас…

– Ты выиграешь все Олимпийские игры! Все первенства мира! У тебя будет все! А меня не будет! Я тебя ненавижу!

– Не повторяйся. – Астахов поднялся, подошел к тахте. – Давай я помогу тебе собраться. Так много тебе не нужно. Отберем только необходимое.

Он укладывал вещи в дождавшийся своего чемодан – укладывал умело, ловко, заботливо.

Астахов около семи вечера в прокуратуру зашел, именно зашел, как заходят к теще на блины, когда совершенно нет аппетита. Недрогнувшей рукой он подписал сто восемьдесят вторую статью об ответственности за дачу заведомо ложных показаний, ответил на большинство вопросов правду, в главном солгал полностью, равнодушно кивнул, удалился.

А вот Олег Борисович Краев, хотя приглашение и получил, идти в прокуратуру не собирался. С одной стороны, он понимал, что, сказав правду, потеряет Павла навсегда. С другой – солгав следователю, в случае разоблачения он потеряет звание и скорее всего будет выброшен из спорта. Но если рассуждать здраво, то сколько он, Олег Борисович Краев, стоит без Павла Астахова? Если Павел совершил преступление и его посадят? Заслуженный тренер СССР О.Б. Краев не вел воспитательную работу… допустил… в результате чего… Подумать страшно. Помощником к Толику Кепко в спортшколу не возьмут. Не ходить, решил он, даже если милиция на дом придет. Болен, радикулит, брюки надеть не могу. Радикулит у Краева наличествовал, симптомы при обострении он все знал. Изобличить Краева в симуляции не смогла бы и Академия медицинских наук.

Краев жил в одной квартире с женой (сын давно женился и уехал из Города), позволял ей готовить еду и убирать комнату. Встречались они на кухне за завтраком, практически не разговаривали, лишь обменивались служебными репликами. Они не ссорились, не ругались даже, просто, когда сын уехал, выяснилось, что между ними нет никакой связи, даже тонюсенькой ниточки. Жили два человека, не молодых, не старых, в одной квартире, спокойно жили, не обращая друг на друга внимания. Жена готовила и прибирала, Краева это устраивало.

Выработав линию поведения, Краев, шаркая шлепанцами, появился на кухне, осторожно опустился на табуретку с такой прямой и напряженной спиной, словно держал на голове хрустальное яйцо или мину. Жена, взглянув мельком, констатировала:

– Братик проснулся.

Радикулит Краев приобрел в двадцать лет, то есть тридцать шесть лет назад, его считали ближайшим родственником и звали братиком. К нему привыкли, его визиты, конечно, не радовали, но и давно не пугали, главное, чтобы он не явился накануне вылета за рубеж.

Жена, равнодушно констатировав факт появления родственника, действовала быстро, ловко, без суеты. Она вытащила из ванной деревянный щит, уложила его под тонкий матрац, включила духовку, насыпала на противень песок, достала из аптечки анальгин, позвонила на дом районному врачу, позвонила Толику Кепко, положила у изголовья постели «Трех мушкетеров» и «Королеву Марго» и ушла по своим делам, о которых Краев ничего не знал.

Все это Краев наблюдал не раз, но сегодня обиделся. Он прошелся по квартире, взглянул на старинные ходики: уже восемь. А если Толик задержится и песок начнет гореть? Заглянул в духовку. Кто вынет его и пересыплет в холщовый мешочек? Я нагнуться не могу. Начнет гореть, вонять. Ужас.

Толик Кепко никогда в жизни никуда не опаздывал, и в этот вечер он пришел вовремя.

На следующее утро легкоатлеты Города узнают, что «самого» пробило по вертикали. Обычно Краев поднимался после схватки дней через семь-десять. Раньше следователь своего последнего свидетеля не получит.

Следователь Леонидов, естественно, был не в курсе этих дел. В двадцать один час он отпустил последнего свидетеля, вызванного на сегодня, уложил все протоколы в папочку, аккуратно подровнял, завязал тесемочки, спрятал папочку в сейф, запер его, пришлепнул печать из зеленой мастики и спокойненько отправился домой.

Несколько слов об Илье Ильиче Леонидове, следователе прокуратуры, муже и, главное, как мы уже знаем, зяте.

Старший оперуполномоченный МУРа Гуров и мудрый подполковник Серов в оценке Ильи Ильича непростительно ошибались. Он не глуп и самонадеян, он умен, осторожен и очень расчетлив. Дураки не женятся в двадцать два года на тридцатилетних некрасивых девушках с квартирой, дачей, машиной, а главное, с папой. Дураки женятся по любви на ненаглядных, на «зайчиках», «лапоньках»… Ну вспомните свою молодость и все узнаете о дураках.

Илья Ильич Леонидов, в девичестве Махов, был человек умный, можно сказать, талантливый. Едва поступив на юрфак, он знал, что, закончив, будет работать в прокуратуре. Не в уголовном розыске или УБХСС, романтика которых для недоразвитых, а именно в прокуратуре. По закону именно она является крышей, венчает все следственные органы, а Илья еще в детдоме, когда играли в кучу малу, ухитрялся дождаться своего и прыгнуть последним, самым верхним оказаться.

Наутро после убийства Игоря Лозянко, когда по Городу и коридорам прокуратуры прошелестело имя Павла Астахова, Илья направился в кабинет тестя, зашел впервые за два года совместной жизни.

Когда дочь наконец вышла замуж, Леонидов-папа вздохнул облегченно, на зятя взглянул брезгливо, в любовь к своей дочери не верил, приготовился к бесконечным просьбам. Папа давно внутренне решил, что конкретно он сделает для своего зятя, а что делать не будет и как мальчика остановит. Шло время, зять учтиво кланялся, говорил о погоде, рассказывал анекдоты, ничегошеньки не просил. «Выгадывает, – понял папа. – Ну ничего, когда выгадаешь и попросишь, ты у меня получишь. Машину, наверное, купить хочет, зятек-красавчик. Ну-ну, я тебе покажу машину». В своем кабинете Леонидов-папа, может, и был мудр, а в домашних делах, да супротив зятя, был, в свои шестьдесят с хвостиком ну что малое дитя. Илья Ильич хотел не машину, не дачу, он желал власти.

Илья рос круглым сиротой. Отца его никто не знал, а мать отказалась от него в роддоме и скрылась в неизвестном направлении. Медкарточка ее где-то затерялась, и ребенка окрестили чужие люди. С первых дней жизни мальчик отличался отменным аппетитом, ел, пока соску не отнимут, кто-то из нянечек сказал: «Ентот не пропадет, свое отыщет. Пробьется, другим намахает».

Так появилась фамилия – Махов. Почему Илья Ильич, неизвестно. В детдоме, уже класса с седьмого, Илья начал отличаться от сверстников. Один увлекался спортом, другой мастерил, третий бездельничал и хулиганил. Илья учился. Он не просто был круглым отличником, он опережал сверстников на класс, а в некоторых предметах – на два. В восьмом классе Илья начал зарабатывать репетиторством, стал покупать себе вещи и внешне отличаться от детдомовцев. В университет его приняли вне конкурса, он получил общежитие, вставал каждый день в шесть, ложился в одиннадцать. Семь часов сна. Все остальные – работа. Не пил, не курил, на третьем курсе у него появилась сберкнижка. На четвертом он женился на дочке Леонидова. Она была старше Ильи на восемь лет, активно некрасива, но мелочи его никогда не волновали. Фамилия Ильи вызывала улыбку, женившись, он ее сменил. «Отсмеются и забудут», – решил он и оказался прав.

У него была программа, которую он неторопливо, но последовательно претворял в жизнь. Первое. Необходимо иметь имя, собственное лицо, чтобы тебя знали и ни с кем не спутали. По одежде встречают, с этого и начнем, решил он еще в детдоме.

Сверстники ходили джинсовые, хипповые, длинноволосые, разные. Леонидов – всегда в костюме, аккуратен, отутюжен, хорошо подстрижен, речь чистая, литературная, никакого сленга, ни врагов, ни друзей, все на одной дистанции. Так как он продолжал репетиторствовать, то уже в двадцать два года Илью начали называть по имени-отчеству. В университете Илью знали, ни с кем не путали, окончил он с отличием, на работу в прокуратуру его взяли не за фамилию, хотя последняя, естественно, не мешала.

Начав работать, Илья Ильич Леонидов быстро заявил о себе как человек аккуратный, педантичный и исполнительный. Фамилией своей он не пользовался, с личным временем не считался, но сослуживцы его не любили.

– Он не с людьми работает, а гайки точит. Все чистенько, аккуратненько, точно в срок. Прокруст рядом с ним – ребенок и гуманист, – сказал однажды кто-то.

И все согласились. Однако Илья Ильич дружбы ни с кем не искал, шел своим путем, ждал своего часа. «Мне нужно дело, о котором заговорил бы Город», – сказал Леонидов сам себе. Разбои и убийства, совершенные неизвестно кем, его не интересовали. «Здесь отличатся милиционеры. Следователя, который включится позже, никто и не узнает. Мне нужно иное».

Итак, наутро после убийства Игоря Лозянко, рано, до завтрака, Илья вошел в кабинет тестя. Коротко, без эмоций объяснил ситуацию. Бытовое убийство, замешан популярный спортсмен, на следствие начнут оказывать давление. Городу это ни к чему, не славы ради, а истины для… Прошу.

Тесть в просьбе ничего предосудительного не усмотрел. Не дело крупных торгашей просит, чтобы его можно было заподозрить, будто он хочет куш сорвать. Пусть его, тем более никогда ничего не просил. Может, он и не мерзавец, совсем наоборот.

В десять утра следователь Леонидов получил в производство дело по факту убийства гражданина Лозянко И. П. Следователь знал: если он отдаст под суд Павла Астахова, то его, Илью Ильича Леонидова, в Городе будут знать в лицо, ни с кем не спутают. Нелюбовь? Ему не нужна любовь, он ее не знал никогда, узнавать и не собирался. Он не просто прочитал все материалы, собранные милицией за первые сутки, он внимательно их изучил, проанализировал и не просто увидел Астахова, а нащупал ходы к нему, разработал тактику и стратегию ведения дела.

Астахова, при наличии лишь косвенных улик, арестовать не позволят. Необходимо подготовить почву, общественное мнение. Начинать следует резко, со скандала, решил Леонидов, с конфликта с милицией, добиться их звонков прокурору.

И такого человека подполковник Серов и майор Гуров обозвали дураком и прощелыгой. Просто стыдно за них становится, какие же они, к черту, сыщики-профессионалы, психологи? Но не будем возмущаться нашими героями, они люди здоровые, без комплексов неполноценности, им не дано понять логику и психологию Ильи Ильича Леонидова, они мыслят и чувствуют иными категориями.

Леонидов добивался скандала, звонков милиции в прокуратуру, но прокурор не Бог и не может освободить следователя от ведения дела без достаточных оснований. А последних у него не окажется, Леонидов не даст. Он увидел трамплин, Астахов вознесет некогда безымянного детдомовца, о Леонидове станут говорить с ненавистью, но будут знать в лицо и никогда ни с кем не спутают.

Илья Ильич отправился вести, казалось бы, бессмысленные допросы. Если думать об обнаружении и уличении преступника, то оно так и есть, а если добиваться цели, которую поставил перед собой Леонидов, допросы эти имели очень большой смысл. Сколько человек прошло через кабинет Ильи Ильича с трех до девяти вечера? Сколько у каждого из этих людей друзей и знакомых? Все они в ближайшее время узнают о существовании Леонидова Ильи Ильича, который ведет расследование по факту смерти Лозянко. И в каждом допросе в той или иной форме называлась фамилия Астахова.

И сам Павел Астахов придет, рассудил Илья Ильич, обязательно явится, не захочет привлекать к себе внимание. Вызывали? Вот он я, готов ответить на любые вопросы. Все так и произошло. Астахов явился, его, конечно, пропустили без очереди. Леонидов представился любезно, но сухо, подчеркивая, что здесь не стадион, а прокуратура.

Заполнив анкетные данные и предупредив Астахова по сто восемьдесят первой и сто восемьдесят второй статьям УК РСФСР о наказании за отказ от дачи показаний или за дачу заведомо ложных показаний, Леонидов протянул через стол протокол и показал, в каком месте следует расписаться.

Астахов взял ручку. Илья Ильич от напряжения не мог вздохнуть, склонил голову набок, шарил взглядом под пыльной батареей. Павел расписался легко, вернул протокол, смотрел спокойно.

– Вот и хорошо! – облегченно вздохнул Леонидов. На удивленный взгляд Астахова пояснил: – Это я так, своим мыслям.

Если бы Павел знал эти мысли!

Илья Ильич задал все положенные вопросы, получил правдивые и лживые ответы, в конце каждой страницы попросил Астахова расписаться, а после последней строки написать: «Записано с моих слов правильно, мною прочитано, добавлений не имею».

Павел все написал, расписался, раскланялся и вышел из кабинета, раздумывая, куда сейчас направиться, не догадываясь, что шагает непосредственно в тюремный изолятор.

Леонидов после его ухода минут пять никого в кабинет не приглашал, перечитывал допрос, смакуя каждое слово, торжествовал. Все у тебя есть, Павел Астахов. Папа, мама, сила, красота, слава, красивые женщины. Все! Посмотрим, что от всего этого останется!

Вскоре в кабинет зашел прокурор.

– Илья Ильич, рабочий день давно кончился, – сказал он.

Леонидов ответил вежливой улыбкой, и прокурор, попрощавшись, ушел. Заменить следователя! Легко сказать! Как? По какой причине? Девятый час, а человек работает, все это видят и знают.

Илья Ильич Леонидов шел неторопливо домой. Перебрав прошедший день, он выделил три этапа. Разговор с тестем, сцена в милиции и допрос Астахова. Проанализировав их, он остался собой доволен. «У меня есть имя, фамилия, положение. Будет у меня и власть. Никто меня ни с кем не спутает. Не будет, как в детстве: круглоголовые, стриженые, серые и одинаковые, как мыши. Не будет! Илья Ильич Леонидов. Персонально!»

На третий день

В Городе Лева жил уже одиннадцатый день, восемь из них истрачены на банду и третий день расходовался на дело Лозянко. Так растрачивается жизнь сотрудника уголовного розыска: задержал одних убийц, устанавливай другого. Такая жизнь, в принципе, не делает человека добрее, доверчивее, благодушнее. У Гурова, видимо, был врожденный иммунитет, он с годами не черствел, не костенел душой. Он не мучился бессонницей, не бредил по ночам, но чужие беды воспринимал болезненно, по-человечески.

Когда вчера вечером Боря Ткаченко доложил результаты своей работы, у Гурова нехорошо, тревожно защемило в груди. Он вспомнил Павла Астахова, его открытое лицо, не умеющие лгать глаза, статную фигуру, гармоничную законченность движений. Почему-то Гуров увидел Павла в вечернем костюме, при орденах. Потом увиделся тюремный изолятор: тусклая краска стен, привинченная к полу табуретка, окно, закрытое жестяным козырьком, чтобы видно было не двор, а лишь узкую полоску неба, и то в клеточку.

«Вторую неделю живу, а Города не знаю, – думал Гуров, выходя из гостиницы. – То на машине летишь, пугая людей сиреной, словно гранд-иностранец, то пешком по треугольнику: УВД – гостиница – прокуратура. Один раз на стадион съездил, так лучше бы мне там и не бывать». Заставил себя вспомнить запрокинутое лицо Лозянко, черный ореол вокруг головы. Вспомнить и озлобиться. Однако не получалось, картина не складывалась. Мертвый Лозянко – отдельно, живой Астахов – отдельно.

Чемпион! Орденоносец! «И ты готов его защищать, сыщик, – накручивал себя Гуров. – А будь он, как говорится, простым рабочим парнем?» Злость на себя не появлялась. Не в чемпионстве дело, что-то ускользнуло, что-то самое важное Гуров не угадывал, промахивался. Внутреннее сомнение – это хорошо, но что с фактами делать? И Гуров шел в прокуратуру, чтобы ознакомиться с протоколом допроса Астахова и доложить следователю о выявленных вчера обстоятельствах и о своих соображениях по ходу дальнейшего расследования.

– Эй, товарищ!

Гуров сделал еще несколько шагов, услышал, что за спиной кто-то бежит, остановился и оглянулся. Его догнал Сергей Усольцев.

– Привет! – Усольцев поднял руку, чтобы лихо ударить, но Гуров ладонь не подставил.

– Здравствуйте. – Гуров поклонился.

– Здравствуйте, здравствуйте. – Усольцев пошел рядом. – Сергей Усольцев, работник городского спорткомитета. Третьего дня я в кабаке вас за простого командированного принял.

– А я не простой?

– Не простой. – Усольцев взглянул оценивающе. – Мне вас вчера на улице показали, говорят: специальный сыщик из столицы. Он на Астахова бочку катит, мол, труп на Пашу вешает.

Гуров остановился, взглянул на Усольцева сторонне. Вспомнился вечер в ресторане, мысли о завтрашней Москве, разговор с Ритой. Ресторанный зал, традиционная свадьба, их столик в углу, ловкий парень Сергей Усольцев в сопровождении…

– Не берите в голову. – Усольцев развел руками. – Я к тому, что нам-то виднее. Игорек был мальчик говенный… Паша с ним цапался пару раз, это точно.

Они пошли дальше, Гуров слушал внимательно.

– И Нинка между ними хвостом крутила. Но чтоб убить? – Усольцев состроил гримасу. – Вы случаем не в прокуратуру? – Он достал из кармана повестку.

– В прокуратуру, – кивнул Гуров.

– Тут, за углом. Велено явиться. Зачем? – Усольцев пожал плечами, задумался.

Когда они входили в подъезд прокуратуры, Гуров за спиной услышал бормотание:

– Вот Бога в душу… А ведь из-за Нинки Паша может удавить. Враз может.

Леонидов допрашивал девушку лет восемнадцати, она сидела на самом краешке стула, теребила носовой платочек, дышала прерывисто, как после бега. На приветствие Гурова Илья Ильич только кивнул, спросил:

– Чем обязан?

– Так, мысли разные, – неопределенно ответил Гуров, сдерживая подкатывающее раздражение. – Пока вы заняты, дайте мне, пожалуйста, папочку, я хочу на один протокол взглянуть.

«Допрос Астахова, – понял Леонидов. – А чего тебе смотреть? Нового в протоколе нет. Милицию надо держать строго, на дистанции, каждый должен знать свое место».

– До двенадцати я буду занят, потом позвоню вашему начальству. А пока вы распорядитесь, чтобы разыскали Маевскую. Вы знаете, о ком я говорю?

– Знаю.

– Она мне нужна, но не изволила… Обеспечьте, пожалуйста… – Леонидов поправил лежащий перед ним протокол допроса, поднял глаза на девушку.

– Распоряжусь! – Гуров неторопливо вышел из кабинета, в коридоре рассмеялся, вспомнил, с какими великолепными следователями приходилось работать. И люди душевные, и профессионалы высшей квалификации. «В семье не без урода, – подвел черту Гуров, вновь выходя на улицу. – Но этот парень не дурак, отнюдь, он значительно хуже». Хотя и с опозданием, но старший оперуполномоченный прозревал.

«А если он не дурак, то почему так работает, к какой цели идет? Почему он не разрешил снять отпечатки с колес „Волги“ Астахова? Леонидов оберегает его как народное достояние или…» Качнувшись, Гуров опустился на скамеечку рядом с детской коляской.

Мамаша взглянула испуганно, Гуров улыбнулся и сказал:

– Я не пьяный, я просто очень глупый и наивный человек.

Неожиданно ему стало зябко, он потер бедра и плечи.

«А почему, собственно, и не арестовать Астахова? Что ты, Лев Иванович, разнервничался?»

Гуров поднялся со скамейки и зашагал дальше. Живешь, живешь в Городе и совершенно его не знаешь. Оглянись, посмотри на улицы, дома, на людей. И он смотрел слепо, ничего не замечая. Климат здесь хороший: июль, а не жарко, ходишь в костюме, и рубашка не липнет, не коробится, можно пистолет пристегнуть. Пистолет его лежал в сейфе Серова с первого дня, и достанет его Гуров, только отправляясь в аэропорт, чтобы отвезти в МУР и переложить в свой собственный сейф.

Частенько в компаниях Леву расспрашивали о работе. Часто приходится стрелять? Это один из самых популярных вопросов. Лева однажды стрелял, и то в воздух. Бывало вам страшно? Расскажите какой-нибудь душещипательный, страшный эпизод из вашей практики. В большинстве случаев Лева отшучивался, а когда брали за горло, сочинял, конструировал историю, составляя ее из правды и развесистой клюквы, которая и нравилась слушателям больше всего. А бывало ли страшно? Еще как, ноги отнимались, терял ощущение пространства и времени. Страшно, когда присутствуешь при осмотре тела изнасилованной девочки. Еще страшнее допрашивать мать этой девочки. Мать сидит по другую сторону стола в шоке. И ты задаешь ей ужасные вопросы, выясняя, насколько доверчив и общителен был ребенок. Есть и другие «интересные» истории. Но сотрудники уголовного розыска, как правило, правды в компаниях не рассказывают, они люди с фантазией.

Первым, кого Гуров встретил в управлении, был Боря Ткаченко. Есть такое выражение: глаза по шесть копеек. Видимо, это очень большие глаза. Здороваясь с Борей, Гуров увидел его глаза и рассмеялся, настроение резко улучшилось.

– Товарищ майор… Лев Иванович, – зашептал Боря, хотя никого рядом не было, – вы доложили подполковнику?

– Не успел, Боря. – Гуров закрыл за собой дверь кабинета. – Ты не боись, сыщик. Не знаю, как это звучит на латинском, но на русском древняя пословица звучит так: «Отвечает старший». Так что не бери в голову лишнего, выдохни, срочно найди Маевскую и доставь ее в прокуратуру.

Боря обрадовался, словно мальчишка, получивший рубль на мороженое, пулей рванул из кабинета.

– Итак, подведем итоги, – громко сказал Гуров, но не подвел, так как дверь приоткрылась.

– Здравствуйте. Разрешите? – В кабинет заглянул Игорь Белан.

– Здравствуйте, разрешаю.

Белан протиснулся так, будто дверь кто-то придерживал, а он, преодолевая сопротивление, отжимал ее.

«Я его видел, – подумал Гуров. – Нет, он на кого-то очень похож. На кого? Французский комик. Фернандель. Точно, только ростом не вышел».

– Простите, вы расследуете убийство?

– Обязательно. Именно я. – Лева поклонился: – Майор Гуров. Лев Иванович.

– Белан. – Игорь поклонился. – Игорь… Степанович.

– Очень приятно, садитесь, Игорь Степанович. Я вас слушаю.

– Видите ли, я кинооператор. – Игорь замялся. – Знаете, снимаешь, снимаешь, а потом на экране… – Он махнул рукой. – Я решил сделать фильм. Документальный. Фильм-портрет. И выбрал Павла Астахова. Сейчас я подумал… Фильм практически готов… Я сам подснял кое-что, использовал хронику… Вы ведь интересуетесь Павлом Астаховым?..

– Откуда вам это известно? – перебил Гуров. – Быстро отвечайте: откуда вам это известно?

– Вера… – Игорь смутился, затем встал, лицо его затвердело, взгляд стал прямым, голос жестким. – А какое, собственно, это имеет значение? Я неоднократно слышал и читал, что следственные органы всегда интересуются характером человека, попавшего в их поле зрения. У меня есть фильм о Павле Астахове! – Он гордо поднял голову. – И я вам предлагаю его посмотреть.

Дверь приоткрылась. Боря Ткаченко жестом позвал Гурова. Тот вышел в коридор.

– Маевской нет в городе, улетела.

Гуров несколько секунд молчал, затем впервые повысил голос:

– Как это нет? Улетела? Куда? Зачем? Когда был взят билет? Кем был взят билет?

Боря только кивал. Гуров вернулся в кабинет, прошелся, успокоился, сказал:

– Фильм – это хорошо. Интересно. – Он положил перед Игорем лист бумаги, ручку. – Напишите свои координаты, я вас найду, и мы посмотрим ваш фильм.

Белан все написал, поднялся, пошел к двери, остановился.

– Простите, но если вы не… – Он запнулся. – Я пойду к генералу.

– Генерал – это хорошо. Интересно. – Гуров спохватился и сказал: – До свидания.

Когда Гуров вошел в кабинет, подполковник разговаривал по телефону, жестом предложил садиться.

– Да. Хорошо. Понял, Илья Ильич, – и положил трубку. – Прокуратура приказывает срочно найти Астахова и снять отпечатки колес его «Волги».

– Приказывает, и срочно, это хорошо. Интересно.

– Желают присутствовать лично как при снятии отпечатков, так и при проведении экспертизы. – Простецкое выражение с лица Серова исчезло, смотрел он на Гурова нехорошо.

Подполковник был без пиджака, в рубашке с короткими рукавами, от злости он так напрягся, затвердел, что веснушки на его руках выглядели брызгами цементного раствора.

– Борис Петрович, так можно в памятник превратиться, в статую, – пытаясь разрядить обстановку, сказал Гуров.

– Ты понимаешь?

– Понимаю.

– Нет, ты чужой. – Серов чуть заикался. – Вместо того чтобы провести экспертизу до официального допроса и в случае, если – да, то склонить Павла к признанию… он… – Подполковник замолчал, после паузы продолжал тихо: – Паша не убивал. Это тебе говорю я, старый сыщик. Паша не способен ударить по затылку. Если бы у Лозянко раскроили лоб, я бы сказал: «Возможно». Паша по затылку ударить не способен. Ты не знаешь, а мы… Мы знаем.

– Вот оно! – Гуров вскочил и прошелся по кабинету. – Не складывается у меня, не складывается! Я понять не могу. Верно, абсолютно верно, Астахов не ударит по затылку!

– И ручки не будет протирать.

– Не факт.

– А я говорю…

– Не факт, подполковник, – перебил Гуров и сказал непонятно: – Если Маевскую из Города выслал он, то будет протирать, еще как будет. А ведь Астахов брал билет на Киев?

– Мы же блокировали аэропорт, Астахов не улетел.

– Другой человек улетел.

– Кто?

– Боря пошел проверять.

Серов потер лицо ладонями, взглянул на часы:

– Паша сейчас на тренировке, надо дождаться окончания и тихонечко, незаметно его оттуда увести, подсесть к нему в «Волгу» и сюда, во двор, чтобы ни одна живая душа… – Он понял, что говорит глупость, и вздохнул.

Помолчали. Если Астахов на машине приедет во двор УВД, к вечеру об этом будут знать тысячи, начнутся разговоры.

Гуров положил перед Серовым рапорт инспектора Ткаченко о проделанной накануне работе. Сначала подполковник взглянул мельком, издалека, так как был дальнозорок, затем надел очки, прочитал внимательно.

– Что же это вы делаете, майор?

– Работаю, – ответил Гуров.

– Хорошо работаете, – сказал Серов таким тоном, каким говорят о плохой погоде. – Тогда во двор чего уж. Вы следователю, – он постучал пальцем по рапорту, – докладывали?

– Меня выслушать не пожелали.

– Без разницы, придется доложить.

Раздался стук, дверь открылась, на пороге застыл Боря Ткаченко.

– Здравия желаю, товарищ подполковник. Разрешите?

– Ну?

– Вчера, около шестнадцати часов, в городских кассах Астахов купил билет на самолет, предъявив паспорт Маевской. Сегодня в шесть утра она, видимо, улетела в Киев.

– Когда не надо, ты слово «видимо» откапываешь. Жди. Буду в кабинете.

– Слушаюсь. – Ткаченко тихонько вышел.

– Да, надавали вы, майор, козырей Илье Ильичу Леонидову. Надо было мне вас оставлять? Старый дурак, трус, решил человеком со стороны прикрыться.

– Я могу улететь. Хоть сегодня, только спасибо скажу.

– Не наговаривай на себя, улететь ты не можешь. – Серов говорил тихо, спотыкаясь на каждом слове, напряженно о чем-то думал. – Да, история с географией. Вместо того чтобы преступника искать, я интригами занимаюсь.

– Пока Астахов всю правду не расскажет, с места не сдвинуться.

– А я не желаю двигаться с места ценой водворения Павла Астахова в изолятор. Слишком высока цена. – Серов махнул на Леву рукой. – Ты не понимаешь, москвич.

– Возможно, и не понимаю, – согласился Гуров.

– Не понимаешь, не можешь понять. – Серов упрямо наклонил голову. – Мы Пашу ценим за то, что он быстро бегает? Он предан, родной город любит. Здесь ему и условия для тренировки хуже, и жизнь скучнее, а не переезжает. Он нас любит, и мы его любим. А это не я тебе рупь, а ты мне колбасу. Любовью не торгуют. Сегодня он попал в беду. Врет, конечно, паршивец. Тут он виноват, а кто без греха? А ты, майор, как понимаю, его спровоцировал, и Паша не к нам, а в обратную сторону рванул.

Ничего не ответил Гуров, промолчал.

Скорее всего Астахов убийства не совершал, но человека убили, а любимец, пусть и прекрасный парень, но в первую очередь гражданин, Астахов розыску преступника активно мешает.

Через два часа приехал следователь, прибыл на своей «Волге» Павел Астахов. Эксперты сделали свое дело, сняли с колес машины отпечатки. Гуров не присутствовал, но представил, как улыбался Астахов во время процедуры. Совершенно напрасно улыбался. Гурову хотелось выглянуть из окна и крикнуть: мол, дурак ты самонадеянный, предупреждали тебя – скажи правду, не лезь в драку с профессионалами.

Астахов уехал победителем, эксперты поднялись в лабораторию проводить сравнительную экспертизу. Илья Ильич держался сегодня мягко, душевно, он и так умел. Леонидов был не только тактик, но и стратег. Если отпечатки не совпадут, то он поговорит о направлениях дальнейшей работы и откланяется. Если совпадут? Надо у окружающих вызвать сочувствие к себе, тяжко бремя блюстителя закона, не хочется идти на крайние меры, да положение обязывает.

Он только прочитал рапорт инспектора Ткаченко, как позвонили из лаборатории и сказали, что никаких сомнений. След, обнаруженный у подъезда Лозянко, оставлен задним левым колесом автомашины «ГАЗ-24», номерной знак такой-то. Официальное заключение будет готово через час.

В кабинете Серова собрались человек восемь, пришли и эксперты, почему-то вдвоем, явился без вызова Боря Ткаченко, вспомнили, что были прикреплены к Гурову, еще два оперативника уголовного розыска. Леонидов, обычно державшийся с сотрудниками милиции сугубо официально, сегодня с каждым здоровался за руку, улыбался, говорил какие-то слова; Лева сидел в уголке и думал о том, что в провинции все приобретает космические масштабы, подобное дело в МУРе интересовало бы лишь группу да начальника отдела. Рассуждения эти не помогли, он себя чувствовал соучастником некрасивой истории.

– Борис Петрович, – сказал Леонидов, и все примолкли, – мне кажется, что на данном этапе расследования милиция свою работу выполнила блестяще, теперь дело за прокуратурой. Картина печальная, – он вздохнул, – но для нас, товарищи, Иванов совершил преступление, Петров или Сидоров – значения не имеет. Известно, что главное в нашей работе – неотвратимость наказания. Многие знают об убийстве.

– Половина Города.

– Люди должны знать: преступник выявлен и, кто бы он ни был, предстанет перед советским народным судом. – Леонидов склонил голову.

– Абсолютно с вами согласен, Илья Ильич, – сказал Серов. – Боюсь только, что прокуратуре, даже располагающей такими талантливыми сотрудниками, как вы, найти и изобличить преступника без помощи уголовного розыска сложновато.

Леонидов скорбно улыбнулся и продолжал:

– Я не могу оставлять на свободе человека, против которого имеются столь серьезные улики, а он своими действиями пытается помешать ведению расследования. На сегодня доказано, – он начал демонстративно загибать пальцы, – Астахов находился в квартире Лозянко в тот вечер, когда последний был убит. Астахов убрал из Города Маевскую, возможно, главную свидетельницу. Астахов дал ложные показания.

Илья Ильич изменился прямо на глазах, такому мгновенному перевоплощению могли бы позавидовать Смоктуновский или Евстигнеев. Маска скорби исчезла, взгляд стал прямым и твердым.

– Убежден, что милиция позаботится и Астахов не скроется из Города. Завтра к десяти часам прошу доставить его в мой кабинет. Благодарен за помощь. – Он поклонился Серову и вышел из кабинета.

Серов оглядел присутствующих, простоватость, природное лукавство пропали с его лица, голос стал глуховатым:

– Вам бы всем лучше не слышать этого разговора. Разногласий между прокуратурой и милицией нет, не было и не будет. Существуют два разных человека: Илья Ильич Леонидов и Борис Петрович Серов. Если о наших разногласиях узнают, я не стану разбираться, кто из вас болтун. – Он уперся взглядом по очереди в каждого. – Вы меня поняли? Все свободны.

В дурацкое положение попал Лева Гуров. Ведь, по сути, и Павел Астахов – человек чужой, и взаимоотношения этих людей ему ни к чему. Но если на твоих глазах человек тащит тяжеленное бревно, упал и его придавило, мимо не пройдешь, пособишь? А тут вроде бы получалось, что Гуров и подтолкнул, помог… бревну, и подполковника Серова придавило. Лева решил разрядить обстановку хирургически.

– Что, собственно, произошло? – повысил он голос, когда сотрудники вышли. – Так посидит в изоляторе, не беременная барышня! Не виноват – освободим, докажем. Гонору поубавится, врать меньше будет! – Он распалил себя, говорил искренне. – Вы мне все – во! – чиркнул пальцем по горлу. – Кто убийство совершил? Это вас мало интересует? Где убийца? Я вас спрашиваю?

Гуров добился своего, Серов улыбнулся, потер веснушки на руках, помедлил и рассмеялся:

– Правильно, майор. Наглость – второе счастье. Так где убийца? Давай выкладывай свои соображения.

– Соображений у меня много, как всегда, нет четкой версии, много соображений. Астахов у дома Лозянко был? Факт. Раз приезжал, значит, поднялся в квартиру. Предположим, Астахов не убивал. Берем как рабочую гипотезу. Он приехал и нашел труп. Зачем приехал – неизвестно, возможно, выяснить взаимоотношения. Увидел труп, испугался за Маевскую. Она шарахнула бутылкой, не она, он не знал, но на всякий случай Астахов все, что можно, протер, чтобы мы не нашли ее пальцевые отпечатки. Маевскую из города он убрал, рассудив, что девчонка, попав в наш кабинет, рассыплется. Астахов рыцарь, он должен даму уберечь. Что он следствию мешает, ему наплевать, он очень благородный, ваш Павел Астахов. Он чемпион и орденоносец, ему все можно! Он вас любит, вы его любите, все прекрасно!

Две последние фразы Гуров произнес в отместку Серову за то, что тот втянул его в чужую историю.

Подполковник, пропустив шуточки мимо ушей, ухватился за существенное. Парень очень похожую картинку нарисовал. При наличии отсутствия фактов как рабочая версия все это годится.

– И с чего же вы собираетесь начать?

– Пойду смотреть кино, – ответил Гуров.

Астахов

Гуров разыскал Игоря Белана, сказал, что к генералу обращаться не надо, слухи о любопытстве сотрудников милиции верны и он, старший оперуполномоченный, с удовольствием посмотрит фильм «Обречен на победу».

Через час в маленьком кинозале они смотрели наскоро смонтированный и лишь наполовину озвученный материал.

Над огромной чашей переполненного стадиона звучал гимн Советского Союза. Медленно ползли вверх три флага. На центральной мачте, выше всех, развевался наш алый флаг.

Павел Астахов стоял на центральной ступеньке пьедестала почета, смотрел на флаг, но флага не видел и гимна не слышал.

На него налетала тартановая дорожка, издалека надвигалась белая ленточка финиша. Уши закладывала тишина, прерываемая прерывистым дыханием и дробным топотом соперников.

Метнулась на грудь ленточка финиша. Аплодисменты, свист, рев обрушились, словно ударили.

Астахов стоял на пьедестале почета и слепо смотрел на флаг.

Экран помигал, откашлялся, засветился солнцем и яркими флагами, заговорил приподнятым комментаторским голосом:

– На старт вызываются участники эстафеты четыре по четыреста метров.

С трибун фигурки спортсменов казались миниатюрными и несерьезными. Трибуны пестрели, шевелились, словно состояли не из отдельных людей, а были огромным чешуйчатым зверем.

– Выиграем? – спросил кто-то.

– Как Павлу принесут… Если опоздают на метр-два, он выиграет.

Раздался выстрел стартера.

Небольшие фигурки перебирали ногами, но двигались медленно, с точки съемки скорость сравнительно не ощущалась. На втором этапе наш спортсмен проиграл корпус… На третьем еще метр. Астахов получил эстафету на два шага сзади.

Стадион зашумел. Многие встали со своих мест, скандируя:

– Ас-та-хов!

На середине последней стометровки Астахов почти сравнялся с соперником.

Стадион затих. Казалось, что в этой противоестественной тишине стал слышен бег спортсменов и их дыхание.

Видимо, другой оператор снимал с земли, чуть снизу, на экране несколько секунд крупным планом дрожало лицо Астахова.

Гуров почувствовал солоноватый привкус то ли пота, то ли крови, свело от напряжения ноги.

На финише Астахов проиграл. Целую секунду стадион молчал, затем обвалился свистом и грохотом.

Трибуна, мимо которой шел Павел Астахов, свистела особенно усердно. Некоторые зрители повскакивали со своих мест и что-то кричали ему, размахивая руками.

Мелькнули лица – Кепко, затем Краева… Чье-то радостное лицо…

Метрах в двадцати от Астахова упала пустая бутылка. Он, проходя мимо, неторопливо поднял ее и, спускаясь в раздевалку, выбросил в урну. Кепко и Краев пошли тоже в раздевалку.

В зале зажегся свет.

– Так выглядит обратная сторона медали, – сказал Белан. – Паша не имеет права проигрывать.

– Интересно, – Гуров кивнул. – А кто эти люди, что последними были на экране?

– Тренеры, – ответил Игорь. – Ростом пониже – Кепко, воспитывал Павла в спортивной школе, высокий – Краев – тренирует сегодня…

Зажегся экран. На стадионе проходила тренировка. Краев щелкал секундомером, что-то кричал Астахову.

– Синхронно снять не удалось, придется озвучивать, – пояснил Игорь. – Вы знаете, Астахов больше уважает и даже побаивается своего первого тренера, Анатолия Петровича Кепко, хотя тот и очень мягкий.

На экране Краев махнул рукой, Астахов убыстрил бег, миновал вираж, последнюю прямую, финишировал, побежал медленнее, пошел, захлебываясь, хватая ртом воздух, неожиданно как-то боком неловко опустился на траву. Его стало рвать всухую, лишь пот и слезы текли по лицу.

Камера наезжала, он посмотрел в объектив, плюнул, но слюна лишь повисла на подбородке. Он махнул на камеру рукой, вяло, словно в замедленной съемке. Кинокамера не отставала, настырно лезла к нему в душу.

Белан незаметно наблюдал за Гуровым и довольно усмехнулся, увидев, как старший инспектор поморщился и откинулся на спинку кресла, как и Астахов, отталкивая кинокамеру.

На экране замелькали белые снежные хлопья, выпрыгнула студенческая аудитория.

Девушка смотрела удивленно, немного обиженно:

– Вы такой обыкновенный. Не обижайтесь, вы красивый, статный.

Студенты зашумели:

– Посадите ее!

– Светка, замолчи!

Астахов стоял около кафедры и улыбался.

– Уйдите от меня! – Светлана отталкивала товарищей, которые пытались ее усадить. – Вы ведь не обижаетесь? Олимпионики! Они же не были обыкновенными!

– Замолчишь ты?

Девушку усадили. Астахов поднял руку. Аудитория попритихла.

– В свое оправдание могу лишь сказать, – Астахов сделал паузу, – что необыкновенными являются лишь люди… – Он снова замолчал. Наступила тишина. Астахов очень серьезно закончил: – Которых мы любим. – Астахов улыбнулся и исчез.

На экране возникла надпись: «Москва».

Камера отъехала, и стало понятно, что это надпись над выходом в каком-то иностранном аэропорту.

Группа советских спортсменов шла к дверям, над которыми горела надпись: «Москва».

Последним шел Астахов. Неожиданно к нему подбежал молодой мужчина, что-то говорил, жестикулируя, отвел в сторону. Мелькнула телевизионная камера. Мужчина с микрофоном в руке, видимо, наш комментатор телевидения, обратился к Астахову:

– Павел, как вы оцениваете выступления наших спортсменов?

– Мы старались! – Павел рассмеялся. – Оценивать – дело зрителей!

– Как в сказке! Вы даже не представляете, Павел, как много дали нам ваши выступления. Словно состоялась встреча на высшем уровне. Решаются вопросы, которые мы не могли решить несколько лет. Вы приехали, прыгнули, пробежали, и пожалуйста… Так фокусник из пустого цилиндра достает живую курицу. Вы даже представить себе не можете, Павел… Вы что мне улыбаетесь, словно ребенку? Вы мне не верите?

– Вы рассуждаете так, словно дипломаты делают одно дело, а мы, спортсмены, совершенно другое, – ответил Астахов. – Это вы не можете себе представить, что такое «прыгнули» и «пробежали». Мы с тобой одной крови, ты и я! Будет трудно, звони. Мы придем!

Астахов махнул на камеру рукой и побежал догонять своих товарищей.

«Маугли, Хемингуэй, Джек Лондон, – подумал Гуров, раздражаясь. – Рисованный герой, – заключил он уже совсем несправедливо. – Меня хотят убедить, что он из чистого золота, а душа у него бриллиантовая. А Игорь Лозянко упал и ударился затылком». И Гуров, прикрыв глаза, чтобы не видеть киноэкран, заставил себя вспомнить, как Лозянко лежал навзничь и мертво смотрел в потолок. Вокруг его головы расплылось черное пятно.

– Я, между прочим, это вам показываю, а вы спите! – Белан толкнул Гурова в плечо. – Куба. Пресс-конференция.

– Я не сплю, – виновато сказал Гуров.

На экране толпились люди с фотоаппаратами, магнитофонами, блокнотами. Комнату или залу, в которой они толкались, заливал рвущийся из окон яркий свет. Звука не было, люди на экране вдруг рванулись в одну сторону, навалились друг на друга, с экрана раздался треск и уже знакомый голос:

– Ну ладно, успокойтесь, я же пришел, а не убегаю. Давайте ваши вопросы, только не о политике и не о сексуальной революции. – Астахов, вытирая пот полотенцем, оглядел собравшихся журналистов.

– Жизнь в спорте коротка. Чем вы собираетесь заниматься, когда уйдете из спорта?

– В первую очередь отдавать долги.

– Не понял. Вы должны много денег?

Журналисты притихли.

– У меня есть прадедушка, дедушка, бабушка, отец, друзья, тренеры, всю жизнь я только беру: внимание, ласку, заботу, знания. Они мне открыли неограниченный кредит. Мужчина должен отдавать долги…

– Вы романтик?

– Можно сказать и так, но мне кажется, что я просто человек с нормальной психикой.

– Сегодня ваш звездный час, не будет ли вам скучно после возвращения со звезд?

– До звезд я еще не долетел.

Гуров вышел на улицу, попрощался с оператором, который становился режиссером, и пошел в сторону стадиона. «Скоро девять вечера, на стадионе никого нет, зачем ты туда идешь, сыщик? – начал Гуров привычный и уже поднадоевший монолог. – Перед законом все равны: и олимпийские чемпионы, и те, кто даже трусцой не бегает. Ты не судья. Ты сыщик, археолог, ты обязан раскопать госпожу Истину. Но и судья учитывает личность обвиняемого… Астахов еще не обвиняемый. Что-то часто спортсмены встречаются на твоем пути, третий раз. Дважды ты приходил слишком поздно. Денис Сергачев закона не преступил, не успел, он лишь деградировал, уничтожил себя. Как он сегодня? Надо бы узнать, встретиться. Ни черта ты не станешь узнавать и не встретишься, занимаешься словоблудием. Красивым хочешь смотреться, перед собой позируешь, тебе стадионы не рукоплещут, пресс-конференций не устраивают. – Он вспомнил Олега Перова, спивающегося, запутавшегося в воровских комбинациях. Он пришел с повинной, и ему дали ниже низшего срока. Сколько же ему дали? На суд ты не пошел, Гуров, ты занятой человек, на людей тебе вечно времени не хватает. Гробокопатель. Освободился уже Олег? Как его юная голубоглазая жена? Ты ей даже не позвонил. Ветрова убили, Шутин застрелился, Олега посадили, она осталась одна. А ты даже не позвонил. Душевный ты человек, только очень занят, так загружен, что отступать тебе больше некуда. Если ты с Астаховым по-человечески не разберешься, тебе надо менять профессию».

Олег Борисович Краев вместе со своим радикулитом мог обмануть любой консилиум, но не Толика Кепко. Тот пришел, взглянул, выключил духовку, в которой раскалялся песок, и сказал:

– Прячешься? Молодец. Давай соберем ребят, я устрою плов, посидим, рассудим, как нам жить дальше.

К десяти вечера с пловом уже покончили, пили чай. Кроме Кепко, Краева, было еще четверо мужчин в возрасте пятидесяти. Все называли друг друга по имени и на «ты».

– Я через месяц дедом буду, – сказал один.

– Удивил, мой скоро в школу пойдет. А я перезабыл все…

– Хватит! – Кепко хлопнул ладонью по столу. – Если не мы, то кто?

– Толик, не пыхти.

– Что ты предлагаешь? Конкретно? – спросил Краев.

Толика Кепко невозможно было узнать. Куда подевались его мягкость, округлость слов и движений?

– Начать с того, что набить тебе морду! Если бы ты был человеком, Паша бы не молчал. Я его родил, но пуповина давно перерезана. Он отдалился. Он твой!

В дверь позвонили. Кепко взглянул на Краева, кивнул на дверь, и старший тренер, виновато улыбаясь, пошел открывать.

– Зачем мы живем? Пашем зачем? Сантиметры? Секунды? Рекорды? Людей мы делаем! Людей! Наступает час, когда каждый должен ответить…

– Добрый вечер. – В комнату вошел Гуров. – Извините. – Он протянул Кепко руку: – Здравствуйте, Анатолий Петрович. Я к вам. – Он оглядел присутствующих. – Ваши друзья? Они могут оставаться. Это даже хорошо, что вы все вместе.

…Павел Астахов родился в лесу, в шалаше, приняла его в жизнь бабушка, шлепнула, чтобы гукнул и воздуху глотнул, пуповину перегрызла.

Семья Астаховых была по-своему уникальной: в ней рождались только мужчины, причем почему-то по одному, называли их посменно Александрами и Павлами. Прадедушка Астахова, девяностолетний Александр Павлович, дедушка – Павел Александрович, отец – Александр Павлович родились и жили в лесу. Он был их родиной, домом и единственно возможной средой обитания. Прадед появился на свет в конце прошлого века и Города никогда не видел, захаживал в ближайшую деревню за солью, хлебом и порохом. Дед в Городе несколько раз появлялся, грозился даже слетать на самолете в Москву, угрозам его никто не верил. Отец учился в семилетке, отслужил армию, окончил сельскохозяйственный техникум и вернулся домой лесничим. «Первый из нас на должности, живет, как царь, да еще зарплату от государства получает», – говорил прадед.

Мать родила Павла и через год скончалась от неустановленной болезни, хоронили попросту, закапывали без вскрытия и диагноза. Вообще женщины в семье не больно-то задерживались. Исключение составляла бабушка, которая принимала Павла. Она свято верила, что задержалась на этом свете благодаря Павлу-меньшому, который, оставшись без матери, помирать бабке запретил. Она его выкормила, на ноги поставила, а потом и срок миновал, так и осталась одна в мужском окружении. Недавно ей исполнилось семьдесят. В городе ее сверстницы о нарядах заботятся, иные мужей приглядывают, а в лесу семьдесят, когда сызмальства на земле, согнувшись от зари до зари, – возраст совсем согбенный. Мужики же, наоборот, все были статные и молодые. Относительно, конечно: девяностолетний Александр Павлович – его в семье звали дедом – дедом и был. Однако он не грелся на завалинке в валеночках, а расхаживал вокруг дома в привезенных из Америки кроссовках, приглядывал за тучками, следил за солнышком, давал младшеньким указания. Честно сказать, приказы его лет десять как не выполнялись. Дед нашего героя – Павел Александрович, именуемый отцом, в семьдесят один сидел в седле легко и вверенный семье лес мог объехать с двумя ночевками. Родителя Павла дома величали Сашком – хотя официально, да и фактически он являлся полновластным хозяином. Старшие Астаховы жили в лесу легко, радостно, привыкшие к одиночеству, на людях улыбались, были нрава легкого. Сашок получился совсем иным: молчаливый, в решениях крутой, одноразовый, он после смерти жены чуть не двадцать лет жил без женщины, потом привел в дом семнадцатилетнюю, показал ее своему деду и отцу, сказал:

– Анютой звать, будет в доме жить.

Павел учился в сельской школе, на беду она сгорела, и самый меньшой Астахов переехал в Город, в школу-интернат со спортивным уклоном. Здесь его увидел Анатолий Петрович Кепко; тайга в генах и опытные любящие руки тренера вылепили Павла Астахова.

Две недели зимой, месяц летом Павел жил в семье. Сказал, что поступил в педагогический. Астаховы врать не учились, Павел и не солгал, умолчал только, какую науку он преподавать будет. Когда отец узнал о сыне правду в полном объеме, то… дом он не поджег, уехал в тайгу и вернулся лишь через полгода.

Спас положение Анатолий Петрович Кепко, который регулярно посылал на имя самого старшего Астахова все газеты, где говорилось о Павле. Тренер самолично отвез в лес глобус, воткнул флажки в города, где выступал Павел, оставил коробочку с запасными флажками и сообщал обо всех передвижениях правнука по белу свету.

Глобус стоял у деда в комнате, на видном месте, и походил на ежика. Читать дед умел. Разглядывая глобус с любопытством, порой неодобрительно качал головой, говорил громко, хотя в комнате никого не было:

– Непорядок. В Европе и этой Америке вон сколько понатыкано, а с энтой стороны, – он поворачивал глобус, – где Япония и ниже, где эта Австралия, почти ничего не торчит. Африка практически не охвачена. – Дед уже больше десяти лет слушал транзистор, в лексиконе его происходили сильные изменения.

Последний раз Павел был дома прошлым летом. Во время соревнований он травмировался, врачи вынесли приговор – разрыв мышц задней поверхности бедра, месяц никаких тренировок.

Дом у Астаховых был солидный, двухэтажный, с большой открытой верандой. У старших было по комнате на первом этаже. В их владениях царила старина, которую нарушал лишь глобус, утыканный флажками, пахло табаком, пряными травами. В передней части дома гостиная и веранда обставлены по-городскому, даже телевизор цветной транзисторный родом из Японии. Люстра – из Праги, посуда – из Берлина, мебель на всякий случай финская.

По вечерней зорьке на круглом, как блюдце, озере Павел с дедом поймали с десяток окуней. Старший, девяностолетний Александр Павлович, развел костер, расстелил рогожку, чистой тряпицей протер миски, ложки, стаканы, нарезал ломтями хлеб, каждому положил по фиолетовой луковице.

Рыбу втроем почистили быстро и ловко, молчали, деды поглядывали на Павла ненавязчиво, ласково. Хорошо ему было с ними, не то что с отцом, и всегда так, сызмальства.

Пламя у костра – невысокое, жаркое, в подвешенном над пылающими углями котелке бурлило и шкворчало. Дед Павел вытер ложку, зачерпнул из котелка, подул, остужая, попробовал, взглянул на звезды, словно советуясь, и сказал:

– Сымай.

Павел поставил котелок перед старшим, подвинул миски. Тот начал разливать уху, сначала со дна рыбу, всем поровну.

– Ты где последний раз побывал? – спросил старший.

– В Англии, – ответил Павел.

– Англия? – Александр Павлович нахмурился, вспоминая. – Зеленым лужком. Островная. Знаю.

Когда они собирались втроем, то говорили в основном старший дед и внук, средний больше помалкивал.

Александр Павлович набил себе маленькую трубочку, прижег угольком, пыхнул вкусно, спросил:

– Ну и как они там живут?

– По-разному, дед, живут, – ответил Астахов.

– Люди какие? К нам как?

– С любопытством. – Астахов говорил с дедом уважительно, пытаясь коротко ответить на сложные вопросы. – Мало нас знают.

– Что от фашиста их прикрыли, помнят?

– Некоторые помнят. – Астахов запнулся, подбирая слова. – В основном быстро живут, вперед, без прошлого. Жизнь вещами меряют.

– Так ведь и у нас таких развелось в достатке, – вставил дед Павел.

Старший на сына почему-то взглянул неодобрительно.

– Ты, Павел, должен знать. – Он пососал потухшую трубку. – Люди твой труд ценят. Это дураки и вертихвосты судят: мол, бегай, прыгай, ума не надо. Люди знают: если человек ремеслом лучше всех владеет, значит, он великий труженик. Тебя тыщи, может, мильоны людей во всем мире видели. Они к нам после того лучше должны быть. Большое дело, Павел. Ну а что время придет и ты на другую колею должен перебраться, так на то жизнь. А жизнь что поле, в одну борозду не вспашешь, надобно и возворачиваться. Главное, что ты к труду себя приучил. А труженик во все времена и в любом деле в почете будет. Так что ты не гнись, парень.

Астахов отвез Нину Маевскую в Кривоколенный переулок. Выйдя из дома, девушка замолчала – знала, Павла не остановить, лучше подчиниться, он всегда и во всем доходил до конца. Родственник Чингисхана положил руку ей на плечо.

– Из дома не выпускай, к шести утра отвези в аэропорт, проводи до трапа, – сказал Астахов. – Мне там появляться нельзя.

Хозяин тряхнул кудрявой головой:

– Я тебя понял. – Подтолкнул Нину к дому, и она оказалась сразу на крыльце.

Астахов больше ничего не сказал, кивнул и уехал, у него на сегодня еще были дела.

На следующий день, сразу после тренировки, он поехал в район новостройки. Он немного опоздал, у подъезда пахнущего сыростью дома среди разбитых бетонных плит стоял грузовик, нагруженный мебелью. Трое парней в стареньких тренировочных костюмах ее разгружали. Павел быстро переоделся, включился в работу.

Получил квартиру товарищ Астахова Андрей Ткаченко, которого сразу можно было узнать по суетливым движениям, командному голосу и по тому, что таскал он меньше всех.

Работали тяжело, ремней и иных приспособлений не было. Громоздкие вещи в узких пролетах разворачивались впритирку и то, если их поднимали на вытянутых руках.

Этаж был третий, без лифта.

Один из «грузчиков», метатель молота или толкатель ядра, положил на спину холодильник и шел по лестнице, роняя с лица тяжелые капли пота.

Наконец подняли последнюю этажерку, последнюю связку книг. На кухне поставили стол, развернули газетные свертки с нехитрой закуской, открыли четыре бутылки с молоком.

Хозяин поднял стакан:

– Спасибо, ребята.

– Это тебе спасибо, Андрюша. – Метатель глотнул из бутылки половину, вытер губы ладонью. – Ты же мог и стенку приобрести, и квартиру получить не на третьем, а, скажем, на седьмом. Без лифта.

Все рассмеялись. Гигант опорожнил бутылку, опустил руку, достал из-под ног полную.

– Смеемся, а Игоря схоронили… – сказал хозяин.

Неловко молчали, стараясь не смотреть на Астахова. Гигант хлебнул молочка, загудел:

– Паша, я парень простой. Скажи, что болтают, мол, тебя тянут… Скажи, мы не позволим.

– Ты, Коля, как твой молот, – обронил хозяин и хлопнул парня по гулкой спине. – Тяжел и незатейлив.

– Андрей, ты машину когда получаешь? – вкрадчиво спросил Астахов.

– Жду открытку, – хозяин просветлел лицом. – Какую дадут? Может, «семерку»? Я десять штук на книжке зажал. Жду.

– Значит, десять тысяч у тебя есть, – так же вкрадчиво протянул Астахов.

– У меня, Паша, всегда есть, – довольно ответил хозяин.

– А машину с грузчиками нанять? – спросил Астахов.

– Ты что? – хозяин поперхнулся. – Попрекаешь? А дружба?

– Друга беречь надо, а не разменивать на пятерки, – сказал Астахов.

– Чемпион! Эгоист! – Хозяин встал. – Весь праздник испортил.

– Это верно, – один из молчавших все время спортсменов поднялся. – Николай незатейлив, Павел эгоист, а мы с Витьком просто дураки. Бывает.

Все встали, пошли к выходу, метатель вернулся:

– Не серчай, устали. Живи, радуйся. – И пошел догонять товарищей.

Когда снимали отпечатки с колес его «Волги», Астахов жалел, что нет здесь московского сыщика. «Все-таки, что ни говори, а кто милиционером родился, тот милиционером и умрет», – рассуждал Павел, наблюдая, как работают эксперты. Нины нет, колеса он заменил, ему было спокойно. Так малый ребенок, чиркнув спичкой, видит только завораживающий огонек, пока не пахнет жаром и не будет поздно. И успеют ли сильные руки вынести его в жизнь, неизвестно.

Когда прокурор, выслушав Леонидова и придирчиво прочитав документы, вздохнул и подписал постановление об избрании меры пресечения в отношении Астахова Павла Александровича – заключение под стражу, герой разговаривал с Ниной Маевской по телефону.

В Киеве, как и должно, приняли ее по высшему разряду, поселили в «люксе» на Крещатике, цветы, театр. Красиво. Девушка разговаривала с Павлом милостиво, а он понимал, что все между ними кончено. Почему кончено, он не знал. Внутри было пусто, холодно и спокойно. И хватит сантиментов, пора в Москву, здесь жить больше нельзя, от внимания деградирует; не человек, а бабочка, булавкой пришпиленная.

Заснул Астахов, как обычно, сразу. Сны он видел редко.

Только поднялось солнышко, Город вызвал на свои улицы дворников и поливочные машины, начал умываться, прихорашиваться.

В шесть Астахов выбежал в сквер.

– Паша, привет! – Дворник поднял метлу.

Вернувшись с пробежки, Павел включил магнитофон, совсем тихо зазвучала музыка. Он принял душ, надел тренировочный костюм с буквами СССР на груди – на улицу надевать стеснялся, – начал готовить завтрак и одновременно стол для занятий. Движения его были, казалось бы, осторожными, поставил чайник и сковородку, достал из холодильника масло и два яйца, взял тряпку, перешел в комнату, протер стол, положил стопку учебников, тетрадь и ручку. Вернувшись на кухню, разбил на сковородку яйца, когда в дверь позвонили.

Астахов открыл дверь, на пороге стоял Кепко.

– Петрович! Вот радость! Заходите. Завтракать будем! Какими судьбами…

Анатолий Петрович переступил порог, залепил Астахову такую пощечину, что голова у него мотнулась в сторону.

В комнате Кепко, перекатывая на скулах желваки, сказал:

– Одевайся, едем в прокуратуру.

На кухне горела, чадила яичница.

Как ищут убийцу

Ищут ягоды и грибы, ищут полезные ископаемые, убийцу устанавливают и задерживают. Причем задержание – не есть победа добра над злом. Требуются доказательства, причем неопровержимые, иначе как задержал, так и отпустил, а в личных делах «задержателей» появятся нелестные и не облегчающие их дальнейшую жизнь слова. Поэтому бытующее среди некоторых обывателей мнение – мол, милиции главное схватить и посадить – не соответствует действительности. Любой сотрудник уголовного розыска знает: не задержал преступника – поругают, задержал необоснованно, бездоказательно – изобьют. Человеку свойственно из двух зол выбирать меньшее.

Когда Анатолий Петрович Кепко привел Павла в прокуратуру, старший оперуполномоченный Гуров сидел в соседнем кабинете и рассуждал, что установить убийцу, может, и удастся – как только Астахов заговорит, в конце туннеля появится свет, а вот с доказательствами будет совсем плохо. Трудно предположить, что человек, совершивший убийство с заранее обдуманным намерением, если на него строго и осуждающе посмотреть, рухнет на колени, начнет раскаиваться и писать чистосердечное признание.

Странное дело, о розыске преступников говорят много, а о розыске доказательств практически не говорят. Классическая формула такова: оперативник, обязательно самбист и стрелок экстра-класса, опускает мозолистую руку закона на плечо преступника и говорит: «Финита ля комедия» – то есть конец. Преступление было совершено так-то и так-то, перед выходом на дело преступник ел шпроты, штаны на нем были серые, ботинки одинаковые, запираться бесполезно.

Возможно, так случается, и Гурову просто в работе не везло. Даже в самых очевидных случаях после задержания преступника необходимо было разыскать доказательства. Порой доходило, казалось бы, до парадоксов. Но так только казалось, на самом деле сбор доказательств является не чем иным, как элементарным соблюдением законности.

Ожидая, пока прокурор закончит беседовать с Астаховым, Гуров вспомнил один случай.

Гуров только начал работать в уголовном розыске, как на обслуживаемом им участке объявился специалист по «разуванию» автомашин. Заявления поступали поутру, когда владельцы безгаражного автотранспорта выходили к своим дорогостоящим дитяткам. Те стояли на аккуратно уложенных кирпичах, колеса «уехали» самостоятельно в неизвестном направлении. Довольно быстро Лева «специалиста» установил, сделать это не составляло особого труда, так как его знали на территории очень многие. «Специалист» при встрече на улице с ним раскланивался, владельцы стучали кулаком по столу, писали в инстанции длинные, обличающие милицию заявления. Гуров работал. Это хорошо знакомое всем понятие в приложении к сотруднику уголовного розыска означает, что он бегал по территории днем и ночью. Днем он искал место, где колеса закончили свое путешествие, ночью пытался задержать «специалиста» в момент проведения операции. Начальство перешло с Гуровым на «вы» и называло лейтенантом, жители района поглядывали на него презрительно, а когда он появился на улице в новом плаще, стали переглядываться многозначительно. Публика, имеющая забронированные места у пивных палаток и винных отделов, относилась к Гурову насмешливо, но с пониманием. Давали советы: «Наплюй на частников, с них не убудет», «Загони Васька (так звали „специалиста“) в кабинет и вложи ему по первое число, пусть сменит место боя, город большой, чего он к тебе прицепился». Через месяц с лишним Гуров задержал Васька с колесами в руках. Он не бегал, не отстреливался, сказал, что жадность фраера сгубила, и потащил колеса в отделение милиции.

Гуров давно установил: в отношении к задержанию преступников и к доказательствам люди четко делятся на две категории.

Те, кого обидели, их родственники, соседи, знакомые убеждены, что в милиции работают бездельники либо взяточники. Преступника знают все, вон морду отожрал, посмеивается, а милиции плевать, она и не чешется. Распустили народ, какие-то доказательства ищут, брать надо и сажать, все безобразия от попустительства.

Иная категория – родственники, друзья, знакомые задержанного. Они поголовно оказываются гуманистами и эрудитами. На свет появляются слова: алиби, беззаконие, презумпция невиновности. Некоторые выражаются проще: ты, падла, докажи сначала, потом хватай. Не видел, не знаю, не помню, невиновный я, вещи на улице нашел, деньги враги подбросили. Советская власть не позволит. Конституцию не отменяли, дай бумагу, буду писать прокурору.

Гуров нашел ключ к Астахову, и тот явился к прокурору с повинной, что спасло от водворения в изолятор.

О своем вчерашнем разговоре с тренерами, в особенности о его начале, Лева вспоминал неохотно. Он предвидел, что встретят его неласково, но такой ярости, стремления чуть ли не физически его уничтожить не ожидал. Один из присутствующих даже поднялся, хотел приблизиться на дистанцию удара, но Анатолий Петрович Кепко, хоть и мал ростом и годами постарше, оказался шустер, звонко огрел товарища половником, и тот опомнился. Гуров последовательно молчал, Кепко в конце концов остановил словоизвержение, сказал:

– Говорите, товарищ, не знаю вашего чина. Мы вас слушаем. – Смотрел он откровенно недоброжелательно.

Лева давно приметил: правду узнают сразу, как хорошего знакомого, которого хотя и не видели некоторое время, но прекрасно помнят в лицо.

– Положение у меня сложное. Пришел я к вам неофициально и на ваши вопросы, говоря честно, могу отвечать только ложью. Поэтому вопросы вы лучше не задавайте. Я же вам буду говорить только правду, но в том ограниченном объеме, как позволяет мой служебный долг.

И наступила тишина. Лева встал, прошелся по комнате, вздохнул и начал:

– Павел Астахов запутался во лжи и изобличен. Сегодня прокурор принял решение, которое мне неизвестно. Я не обольщаюсь и вам не советую. Человека убили, виновный должен быть наказан. Извините, что декларирую прописные истины, но складывается впечатление, что вы эти истины подзабыли. Никакие ваши ухищрения или высокопоставленные покровители помочь Павлу Астахову не могут. Завтра в девять утра он должен явиться к прокурору. Как вы этого добьетесь, меня не касается. Мое мнение: в создавшейся ситуации значительная доля вашей вины. Все. Как выражается многоуважаемый Илья Ильич Леонидов, разрешите откланяться.

И тут произошло непредвиденное.

– Стойте! – Забыв о радикулите, Олег Борисович Краев вскочил, обошел стол, чтобы Анатолий Петрович Кепко не мог использовать половник, и, как говорят в определенной среде, «пошел в сознанку».

Какими благими намерениями руководствовался Краев, как сложна ситуация – Лева пропустил мимо ушей. Он выловил из гущи междометий и восклицательных знаков информацию о телефонном звонке Веры Теминой и бросил старшего тренера на произвол судьбы и на милосердие товарищей.

Прокурор, конечно, не отказал бы Гурову, и тот мог присутствовать при явке Астахова. Гуров решил иначе и ждал в соседнем кабинете. Розыск преступника только начинался, с Астаховым необходим контакт, видеть его унижение не следует.

За полтора часа ожидания Лева успел вспомнить и вчерашний вечер, и попытался смонтировать замысел и действия убийцы, представить – правда, безуспешно – его самого.

Наконец дверь открылась, в кабинет решительно вошел Анатолий Петрович Кепко, пожал Гурову руку, что получилось у него не театрально, а просто, по-человечески, и сказал:

– Мы виноваты, простите. Спасибо. Я всегда рад вас видеть. Потребуется, мы сделаем все возможное. До свидания. – И, не взглянув на топтавшегося у двери Павла, вышел.

– Здравствуйте, Павел, – сказал Гуров.

– Здравствуйте. – Павел с облегчением закрыл за тренером дверь. – Приказано все написать.

Гуров кивнул на соседний стол, где лежала стопка чистой бумаги и авторучка.

– Пишите, только не галопом по Европам, а подробно.

Пока Астахов писал, события развивались своим чередом. Илья Ильич Леонидов попросил предоставить ему очередной отпуск, который ему необходим срочно, в связи с семейными обстоятельствами. Прокурор – «дружочек» подполковника Серова – выполнил просьбу подчиненного мгновенно. Дело принял к производству следователь Николай Олегович Фирсов.

Можно удивляться, но Леонидов столь резкому изменению ситуации обрадовался. Явись подполковник и московский сыщик в прокуратуру с Теминой и Краевым завтра, когда Астахов находился бы уже в изоляторе, а Город шумел, Илье Ильичу Леонидову секретарь обкома голову бы оторвал. «Значит, я с Астаховым промахнулся», – рассудил Илья Ильич. Необходимо устраниться и выждать, и он ушел в отпуск. Леонидов походил на щуку, которая бросилась на карася и чуть было не проглотила тройник, сорвалась и нырнула в камыши – ждать.

Следователь Фирсов дежурил в вечер убийства Лозянко, выезжал на место преступления, с Гуровым работал по делу о разбойных нападениях, Астахова знал, относился к нему с уважением, но без особых эмоций. Николай Олегович в свои сорок с небольшим был человеком опытным, спокойным, слыл среди товарищей буквоедом. Выслушав прокурора, он забрал пухлую папку с делом и отправился работать. Заглянул в кабинет, где Астахов писал, а Гуров скучал у окна, тихо поздоровался. Гуров вышел в коридор.

– Пишет. – Гуров пожал плечами. – Потеряли трое суток, хотя в данной ситуации это вряд ли имеет существенное значение.

– Мне надо его официально допросить.

– А нельзя отложить на завтра?

Фирсов хмыкнул, задумался.

Гуров взглянул недовольно, спросил:

– Объяснить?

– Да я понимаю. Так ведь написанное собственноручно – одно, протокол допроса – совсем иное. Эх! – Фирсов махнул рукой, словно собрался прыгать в холодную воду. – Действуй, сыщик. Пусть придет завтра, в десять. И чтобы Маевская, и Темина, и Краев. – Видимо, он был доволен собой, канцелярское выражение на его лице сменилось улыбкой, Фирсов даже слегка хлопнул Гурова по плечу. – Мы с вами сработаемся, Лев Иванович.

Гуров просмотрел объяснение Астахова мельком… Телефонный звонок… Приехал, увидел труп… Испугался за Маевскую… Протер бутылку и все выключатели и ручки. Инспектор не сомневался: все правда.

– Почему стаканы на столе не вытерли? – спросил он.

– Во-первых, Нина спиртное не употребляет, а потом, она очень брезглива, не возьмет такой стакан в руки, – ответил Астахов.

Он восстанавливался поразительно быстро. Плечи, недавно опущенные, развернулись, поднялся подбородок, взгляд не соскальзывал, упирался Гурову в лицо.

– Вы курите?

– Нет. Практически нет.

– Вы не оставляли в квартире Лозянко пачку американских сигарет?

– У меня есть сигареты «Уинстон», держу для гостей, но с собой не ношу.

– Интересно. – Гуров хотел обнять Астахова за плечи, но тот неуловимым движением отстранился.

– Торжествуете победу?

– Я с вами не соревновался. Ищу убийцу, вы мне мешали.

Гуров сунул руки в карманы, прошелся по кабинету. «Черт вислоухий, щенок, нужны тебе эти объятия. Ты ошибаешься, все время ошибаешься. Необходим контакт, не замирение, не терпение друг друга на дистанции, единение. Без Павла Астахова ты слеп и глух. Необходимо вычерпать и из него, и из себя все накопившееся раздражение, опустошиться до донышка и наполниться новым, свежим и добрым».

– Ты мне надоел, чемпион, сил никаких нет!

Гуров подошел вплотную, чуть ли не коснувшись Астахова:

– Я тебя предупреждал, чтобы ты не лез на чужой стадион! Ты наделал делов и должен сидеть в тюрьме!

– Что? – Астахов чуть отстранился, тоже повысил голос. – Я? Павел Астахов в тюрьме?

– И шиповки бы тебе даже не дали! И в туалет под конвоем! И спас тебя я! Вот, я! – Гуров умышленно пережимал до крайности. Он контролировал каждое свое слово, следил за реакциями «противника».

Никчемная реплика о шиповках выбила Астахова из колеи, он замотал головой, как боксер, пропустивший сильный удар. А Гуров неожиданно увидел сцену из снятого Беланом фильма.

Мужчина – седой, с сильными линзами очков, отчего зрачки его казались твердыми, – сидел за столом и вертел в руках зачетку, смотрел на сидевшего напротив Астахова внимательно и с участием. Здесь же с микрофоном сидел и оператор Белан.

«Поверьте, Павел, я не хочу вас обидеть, пытаюсь понять. Вы первый чемпион, которого я вижу не по телевизору. Я вижу в ваших глазах мысль, сознание. Тем парадоксальнее ситуация. Зачем вы живете? В чем смысл вашего существования? Каждодневные тренировки! Вы превратили себя в механизм, который борется за скорость. Борьба идет уже не за секунды, а за десятые и сотые… Но ведь вы человек. Существо духовное! Человек – это звучит гордо!» – Он смущенно посмотрел в камеру.

«Я человек гордый, – ответил Астахов. – Жизнь без борьбы – не жизнь. Сегодня спорт, но мне только двадцать три года».

– «Жизнь без борьбы – не жизнь»? – Гуров состроил гримасу. – Какие прекрасные слова! Важно, что ты их первым произнес!

– Почему вы так со мной разговариваете?

– Потому! – выпалил Гуров. – Ты покрываешь убийцу!

– Нет!

– Да!

– Я лгал! Признаю!

– «Сдаюсь!» – сказал приговоренный, когда палач выбил из-под него табуретку. – Гуров рассмеялся.

– Случалось, что ради спасения чести женщины мужчины шли на эшафот!

Они расхаживали по кабинету, стараясь не сталкиваться, кричали друг на друга. Дверь приоткрылась, Гуров рявкнул:

– Закройте дверь! – и тут сообразил, что заглядывал в кабинет прокурор.

Астахов, взвинченный, распалялся. Гуров, наблюдая за ним, подбрасывал в огонь дровишки.

– Я забыл, что не один, не волен распоряжаться собой! Людьми слишком много вложено в меня!

– Есть такое юридическое понятие: презумпция невиновности, – неожиданно тихим, но жестким голосом сказал Гуров.

– Вот именно! – Астахов выстрелил пальцем в собеседника. – Человек не виновен, пока не доказано обратное.

– А презумпция эта на всех распространяется? – ласково спросил Гуров. – Или как?

– На всех! Абсолютно! – Астахов, конечно, был наивен, беспомощен.

– На вас? – мурлыкал Гуров. – И на меня?

– На всех!

– Интересно. – Бархатные нотки у Гурова исчезли. – А вы столько времени врали почему?

– Ну… – Астахов развел руками. – Я объяснил… Честь женщины.

– А для меня честь женщины не существует? – Гуров, как говорится, брал противника голыми руками. – Я вроде как подлец? Вы человек порядочный, а я подлец.

– Я не говорил…

– Хуже, вы так поступили, – перебил Гуров. – Так и живем. Вот, все люди хорошие: для всех существует презумпция невиновности. А сотрудник милиции еще ничего не сделал, а уже как минимум дурак, который понять не способен.

– Я не говорил…

– Делал, – тыкая Астахова пальцем в грудь, по складам произнес Гуров.

– Признаю.

– Спасибо, – вздохнул Гуров. – И хватит полемизировать, надо работать. – Он сказал это просто, не расставляя восклицательные знаки.

Астахов переключился быстро, взглянул на часы:

– На тренировку я опоздал, поеду в институт.

Когда они вышли на улицу, Гуров сказал:

– Совсем забыл: позвони в Киев, завтра утром Маевская должна явиться в прокуратуру. Краев и Темина тоже. – Он взглянул на часы. – Сейчас мы расстанемся, я немного от тебя отдохну, соберусь с мыслями – конечно, если их обнаружу, – посоветуюсь с начальством. В семнадцать приходи в гостиницу «Центральная», номер двести двенадцать. Ни к чему, чтобы нас видели разгуливающими вместе, у вас не город, а общая, сильно перенаселенная квартира. И самолюбие свое, хоть оно и торчит у тебя поперек горла, проглоти, иначе никакого толку не будет.

Астахов улыбнулся, впервые улыбнулся Гурову персонально, кивнул и легко зашагал, привычно отвечая на приветствия земляков.

«За Веру Темину просить не стал, это хорошо, значит, он нам верит», – подумал Гуров и отправился в управление.

Для того чтобы разыскать преступника, желательно знать, кого ты ищешь. Так или примерно так начал свои рассуждения старший оперуполномоченный. На первом этапе розыска сотрудник напоминает двоечника, который, получив билет, бесконечно перечитывает условия задачи, словно количество повторений может привести к решению.

Астахова вызвали в квартиру, где лежал труп. Ригель замка был зажат, иначе Павел не смог бы войти в квартиру.

В милицию в тот вечер звонили дважды. Можно с уверенностью предположить: первый раз звонил убийца, желая, чтобы опергруппа застала Астахова в квартире. Второй раз звонил Астахов. Можно предположить, что цель убийства – компрометация Павла Астахова. Очень похоже, потому и личный мотив убийства не инсценировался под ограбление. Условия задачи достаточно ясны. Болтается, пока с неясной целью, пачка «Уинстона». На ней имеются годные к идентификации пальцевые отпечатки. Если они принадлежат Астахову, то ясно – пачка оставлена как дополнительная улика. Кто и с какой целью хочет угробить Астахова? Прямо на поверхности лежит зависть. Но завистники не убивают с заранее обдуманным намерением. А может, и убивают, только я не встречал? Моцарт и Сальери? Их создала фантазия гения, а мы ходим по матушке-земле.

Гуров налетел на мужчину, который нес авоську с картошкой. Она, слава богу, не рассыпалась, ползать и собирать не пришлось. Лева пробормотал извинения, получил витиеватый ответ и пошел дальше.

«Что можно сказать о преступнике, как выглядит его визитная карточка? Умен? Не факт. Смекалист, хитер? Похоже. Дерзок, хладнокровен. Возраст астаховский, возможно, чуть старше. Почему? Потому что так кажется. Сильный аргумент».

С таким незначительным багажом Гуров вошел в кабинет подполковника Серова. Задумавшись, Лева не постучал, а в кабинете находился прокурор. Точное его местонахождение определить было невозможно, так как он бегал перед столом, приплясывал, размахивал руками и кричал:

– Потому ты в этом кресле двенадцать лет?! И на пенсию ты вылезешь из этого кресла?! Люди, люди вокруг. С их слабостями считаться надо! А ты как паровоз! – Он надул щеки, запыхтел.

Гуров попятился, хотел тихонько прикрыть дверь, Серов остановил:

– Лев Иванович, заходите. Это не прокурор. Толик Макаров паровоз изображает, меня жить учит.

Толик выпустил пар, узнал Гурова и вновь напрягся:

– А вы, собственно, почему на меня кричите? А подите вы оба!

Дверью он хлопнул так, что торчавший в ней ключ вывалился, брякнул на пол.

Серов был в мундире, при орденах. Воевать он по возрасту не воевал, однако имел Красную Звезду, «Знак Почета», ну и положенные три медали за выслугу.

– В обкоме был, – пояснил он. – Тебя подстраховывал. Мало ли… – Неожиданно спросил: – Ты рыбак?

– Возможно. Не пробовал.

Серов вышел из-за стола, вставил ключ на место:

– Не бойся, Лева, врагов. Они могут только убить. Боись друзей. Старо? Я нового придумывать не способен, чужим умом перебиваюсь. Отборочные соревнования ты выиграл, как дальше? – Он снял галстук, мундир повесил в шкаф, закатал рукава, выпустив наружу рыжие веснушки.

Гуров рассказал о своих соображениях. Серов слушал, кивал, подбадривал словами «верно» и «молодец». Когда Лева закончил, подполковник сказал:

– Мне говорили, что талантливый, я усомнился. Не прав, товарищ Серов, не прав. Как будем жить дальше?

– Дружно, – ответил Гуров. – Вы – здесь работая, я в Москве тоже без дела не останусь.

– Думаешь?

– Убежден. Борис Петрович, тут пахать надо, долго-долго, кропотливо исследуя окружение Астахова, изучая его жизнь день за днем. Когда, где, при какой ситуации он нажил себе смертельного врага?

Гуров ожидал сопротивления, готовил дополнительные аргументы, сначала растерялся, потом даже обиделся, когда Серов сказал:

– Что же, прав ты, майор, возразить мне нечего, уговаривать стыдно. На чужом огороде можно поработать воскресным днем, до обеда, пока женщины на стол собирают. А навоз возить, перепахивать, поливать и пропалывать – дело хозяйское.

Гуров попытался уловить в тоне, взгляде подполковника подвох, ловушку, не нашел, вздохнул с облегчением.

– Ты с Астаховым в семнадцать встречаешься? Побеседуй напоследок, передай, что завтра после прокуратуры я его жду. Билетик я тебе закажу, в восемнадцать заеду в гостиницу, у меня повечеряем. А то не по-людски, в гости не зову, ездить на тебе езжу, а не оглаживаю.

Павел пришел в гостиницу вовремя, они выпили по чашке растворимого кофе, съели пачку розовых вафель, Гуров сказал, что завтра утром улетает, затем спросил:

– У тебя много врагов?

– Нормально, как у каждого. – Астахов задумался и добавил: – Может, чуть больше.

– Почему?

– Друзья – они как есть, так и есть. А каждая победа прибавляет поклонников и врагов.

– Интересно. Соперники способны тебя убить?

– Глупости. Здесь не проклятый Запад, наркотики в стакан не подсыплют.

– Тебя пытались убить. Ты что, так забегался, что мозги выветрились? Убить не физически…

– Извините, вы по профессии сыщик? Я вас обидел этим словом?

– Я действительно сыщик. – Гуров пожал плечами и пошел в ванную мыть посуду.

Астахов вошел следом, взял полотенце:

– У меня мозги выветриваются, а у вас, извините, от профессии они набекрень встали.

На том разговор и закончился.

Квартира у Серова была в новом доме, из таких в Москве города понастроили. Все нормально, стекло в одном окне алмазным крестом перечеркнуто, брак значит, а хорошего перед сдачей дома под рукой не оказалось. Паркет под ногами скрипит и подпрыгивает, чтобы враг незаметно не подкрался. Кухня – а они ужинали в святом месте – обставлена стандартно, стол и табуретки ребятишкам в детском саду понравились бы – легкие и качаться можно.

Яичница получилась стандартная, сыр – неизвестной национальности, не швейцарский и не голландский точно – уложили на тарелочку, открыли банку, в которой было законсервировано нечто рыбное.

– Ты, я знаю, не употребляешь, – Серов налил чай, – и я в доме не держу. – Он подмигнул: – За мужскую дружбу!

– Не дави на меня, коллега, – ответил Гуров. – Я сделал, что мог, работайте…

– О чем разговор? – Серов смотрел наивными глазами. – Утром заеду, отвезу в аэропорт.

– Надо бы позвонить…

– Ты вылетишь, я позвоню, – сказал Серов. – Запиши координаты. А чего ты не женатый? Солидный мальчоночка. В твоем возрасте в войну дивизиями командовали…

– Христа уже распяли, – поддакнул Гуров.

– А может, уже разок хаживал? Теперь на воду дуешь?

– С вами женишься. – Гуров усмехнулся. – Чья бы корова мычала…

– У меня так двое. Сейчас с матерью в деревне. Вот выйду на пенсию… – Серов замолчал, неожиданно спросил: – А что это ты все: Астахов, Астахов, а потом на сто восемьдесят и в обратную сторону?

– Неправда ваша, коллега, – ответил Гуров. – Я лишь утверждал, что Астахов лжет. А что он по затылку ударить не способен, так вы лично мне подбросили.

В общем, ужин прошел, как пишут в газетах, в теплой и дружественной обстановке.

Как известно, все в жизни повторяется. Вернувшись из гостей, Лева начал укладывать чемодан, сказал дежурной, чтобы разбудили в шесть, от горячего молока отказался.

Вы же понимаете, что сборы Гурова – детские глупости, никуда он улететь не может. Убийцу не выявили, не уличили, а сыщик улетел? Так не бывает! И все это отлично понимают, только майор милиции Лев Иванович Гуров, наивный – качество при его профессии несколько странное, – предается несбыточным мечтам.

Он погасил свет, через окна падали причудливые блики от уличных фонарей. Но почему-то не ложился, шатался по своему шикарному номеру в одних трусах, когда зазвонил телефон.

– А я не подойду, – весело сказал Лева, потом сообразил, что звонок междугородный, и схватил трубку.

– Да! Слушаю! Рита? Добрый вечер, девочка! Что? – Он опустился в кресло. – Добрый вечер, товарищ генерал. Ночь? Да-да, у нас уже ночь. Где шляюсь? Лютики-ромашки собираю, Константин Константинович. – Некоторое время Гуров молча слушал, затем сказал: – Почему это я не могу отступить, Константин Константинович? Вы меня… Я тоже себя знаю. Я хочу домой! Вот! Я устал. – Он выслушал генерала. – Ничего нормального в этом нет. Извините, товарищ генерал… Вы не приказываете, даже не просите? Вроде это я сам не могу отказаться, отступить и доведу дело до конца? Извините, Константин Константинович, я способен отступить и вылетаю утром в Москву. Я не прячусь. Спасибо. Спокойной ночи, Константин Константинович. Поклон супруге.

Лева был так взбешен, что разговаривал вслух:

– Он меня знает! Если генерал, так все знает! А чего он позвонил? – Гуров сел, взглянул на телефон. – Разыскал! – Лева вспомнил подполковника Серова. – Ах ты, улыбчивый черт. Простак! Сукин сын! «Утром заеду! Провожу!» Цветочки! Как же не стыдно, чужими руками? Фарисей! Приговорили! Обречен!

Гуров схватил раскрытый чемодан и швырнул его в угол.

Начальник отдела уголовного розыска подполковник милиции Серов Борис Петрович

Официально рабочий день в отделе начинается в десять часов, так называемые «пятиминутки» проводятся без пятнадцати десять. Сотрудники, у которых накопилась писанина, являются в девять. Серов приходит в управление около восьми, а сейчас, когда семья в отъезде, и в семь.

Борис Петрович не выслуживается, знает, что в карьере достиг своего потолка, кабинет и кресло, которые он занимает, вполне его устраивают. Если для астаховских дедов среда обитания – лес, то для него – управление милиции. Если в Городе тихо, он может уехать домой и в четыре – все знают, где его найти. Не дай бог, конечно, но, к сожалению, случается. В общем, он работает не по служебному расписанию, а по потребности.

Сегодня он пришел в плохом настроении. Хотя инцидент с Астаховым разрешился благополучно и генерал и секретарь обкома сказали ему добрые слова, Борис Петрович чувствовал себя отвратительно, он начал писать рапорт в министерство, пытаясь в сухих протокольных выражениях представить работу майора Гурова как можно лучше.

Боря Серов родился в Москве в начале лета тридцать третьего года в роддоме имени Грауэрмана, что рядом с рестораном «Прага» на Калининском проспекте, который так любят показывать в программе «Время».

В сорок первом, только Борьке исполнилось восемь, началась Великая Отечественная. Отца убили двадцать четвертого июня. Во время бомбежек мать с сыном сидели дома, в метро не ходили. Мать все повторяла: главное, чтобы убили вместе, сразу двоих. Дом вздрагивал, бомбы падали густо. В аптеку, что стояла на углу Воровского, попадали дважды, тонна свалилась в угловой дом напротив, сейчас там сквер. Вырвали середину, огромным клином, в здании по соседству с Домом журналиста, но Серовы жили рядом. В них промахнулись. Налеты стали реже, фашистов погнали, шла первая военная зима.

В школу Борька пошел в феврале сорок второго, заходил туда в основном, чтобы на большой перемене получить баранку или коржик. Схватив съестное, из школы уматывал. Дел у Борьки невпроворот. О морозах той зимы всем известно, отопление не работало, в каждой комнате стояли самодельные жестяные печки, почему-то называемые «буржуйками». Что буржуйского видели в примитивном приспособлении, высовывающем в форточку коленчатый рукав, неизвестно. «Буржуйка» требовала дров, которых Борька, как горожанин, никогда не видел. Рядом находился разрезанный бомбой дом, квартиры, как соты, – стены ведь отсутствовали. Борька лез в дом и тащил оттуда «дрова» – стулья, кипы журналов, обледенелые двери. Как он не сорвался с лестницы, где пролеты сохранились через один, неизвестно. Борька не знал понятия «мародер», но ни разу не взял из квартир ни одной вещи, которая бы не являлась топливом. Сегодня, вспоминая ту зиму, Борис Петрович удивлялся, почему он не открыл ни один шкаф – не в поисках наживы, а просто так, из любопытства. Он хорошо помнил: у него не было жалости к разрушенному человеческому жилью и любопытства к этой чужой жизни тоже не было, он не помнит ни одной фотографии на стенах, а ведь они наверняка висели. Он приходил за топливом. Мебель и двери необходимо притащить домой и превратить в щепки, не имея топора, орудуя лишь молотком и стамеской. Вторая задача – отоваривание карточек, материнская – служащая, его – детская, отдельно – продуктовые, отдельно – хлебные. Без очереди в ту зиму можно было получить только синяк от такого же, как он, добытчика. В некоторые очереди записывались с вечера, тщательно подрисовывая на ладони стирающийся фиолетовый номер. Борька столько отстоял в те годы очередей, что сегодня Борис Петрович даже несколько человек у прилавка обходил стороной.

В конце войны он начал зарабатывать – если так можно назвать спекуляцию. Деньги хоть и ничего не стоили, но нужны были. Предметом спекуляции являлись билеты в кино и папиросы. Отряд единомышленников выстраивался у кассы за час до открытия, билеты покупались обязательно парами. Вечером такая пара «уступалась» офицеру с девушкой за пятнадцать рублей. Для справки: килограмм хлеба на рынке стоил сто рублей, а то и больше. Еще спекулировали папиросами; покупая у военных пустые гильзы и табак, набивали папиросы и продавали поштучно. Сколько стоила тогда папироса, Борис Петрович уже не помнит.

Перед Новым годом зарабатывали на елочных базарах и честным трудом, и воровством. Объединенная бригада человек в десять около пяти утра собиралась во дворе дома напротив, сейчас там стоит памятник Гоголю, который по неизвестным причинам перевезли с его законного места в начале Гоголевского бульвара. Говорили, мол, памятник пессимистичен, больно Николай Васильевич голову наклонил, а в жизни был сатириком и весельчаком.

В войну памятник во дворе еще не стоял. Летом во дворе вдоль домов растили брюкву, в середине был выкопан и заасфальтирован водоем для тушения фашистских зажигалок. Зимой тут катались на прикрученных веревками к имеющейся обувке «снегурочках» и «гагах», перед Новым годом здесь располагался шумный елочный базар.

Итак, бригада в сборе, зимой в пять утра холодно и темно. Фонари уличные, как правило, не горели, и тьму кромешную подсвечивала лишь белизна снега. Одежду, которую носили мальчишки, даже вспоминать не хочется, а вспомнишь – не объяснишь, таких слов в сегодняшнем лексиконе нет.

Приезжали грузовики с елками, часть бригады разгружала, несколько человек находились за забором, ловили украденное и незаметно переброшенное. Тогда никто это воровством не считал, и слова «воровать» и «спекулировать» среди ребят не употреблялись. За разгрузку полагалась елка официальная, все добытые елки прятались в холодных котельных и продавались тридцать первого утром.

Еще существовал святой заработок, именуемый «подноской». За елками приходили только женщины, многие из них донести покупку до дома не могли. Тогда десятилетний грузчик хватал дерево и шагал с ним чаще всего в арбатские переулки, порой и черт знает куда, платили от трех до пяти рублей. Стыдно признаться, но окончание войны, канун победы Борис воспринял спокойно. Девятого вечером его чуть не задавили на Красной площади. Жизнь продолжалась без перемен, борьба за существование начиналась ранним утром и заканчивалась вечером.

На школу времени совершенно не оставалось. Терпение кончилось у школы и у Борьки Серова одновременно, сразу после седьмого класса, расстались без фанфар и слез, спокойно и деловито. Так как тройки в аттестате не соответствовали Борькиным знаниям, он в техникум не пошел, начал работать. Паспорт ему еще не полагался, и Борька перебивался то помощником дворничихи, то грузчиком «по договоренности». Обмануть в послевоенные годы пацана не могли: как ударили по рукам, так и платили. В сорок девятом ему выдали паспорт, он устроился грузчиком на ткацкую фабрику официально.

Серов не имел склонности к философствованию и самоанализу. Но память о прожитых годах порой подбрасывала вопросы. Иногда он от них увертывался, делал вид, что не заметил, в иных случаях, когда это не помогало, он возвращался, вновь становился Борькой Серым, пацаном сороковых годов, вспоминал.

Улица. Сверстники. Голод. Жестокость. Стая волчат в поисках пропитания, драка за свое место. Дрались жестоко, лучше не вспоминать. Существовал незыблемый авторитет взрослых. Старая, лет пятидесяти, дворничиха крикнула, и они растаяли в «сквозняках», хотя любой мог сбить ее с ног, и у каждого было, чем это сделать. Девчонок не трогали, на них не обращали внимания. Борька ни ростом, ни силой, ни смелостью не отличался, знал: отступившего бьют – и бросался первым, если успевал. Когда не успевал, залечивал раны, дважды отлеживался. Удивительно: местами обмороженная кожа да кости, о витаминах никто не слышал, но зарастало все, следов почти не оставалось.

Мать умерла, когда Борьке было четырнадцать. Врач и соседи что-то объясняли, он не понял, да и не хотел понимать. Кладбище, чья-то рука на его затылке. Участковый, какие-то разговоры о детдоме. Борьку усыновила соседка, позже выяснилось, что никаких документов не оформляли. Он просто стал жить в своей комнате один, заходил к тете Клаве похлебать горячего, однако не каждый день.

Почему он ни разу не украл? В стае никто не воровал, но он отлично помнит, как началось расслаивание, точнее, раскол. Отошли в сторону мальчишки из семей обеспеченных, которых сегодня назвали бы нищими. Двое исчезли из дворов, потом их нашли на стадионе, где они за талончики на питание то ли бегали, то ли прыгали. Борька и еще двое начали искать работу, во дворе осталось трое-четверо.

Подполковник милиции Борис Петрович Серов, слушая застольные рассказы, как втягивают в воровскую компанию, отмалчивался. Его не втягивали, однажды провоцировали на «слабо». У промтоварного магазина на Арбате – сегодня его называют Старым – разгружали фургон. Борька проходил мимо, его остановил Сенька Голова, угощая папиросой, кивнул на машину. Однорукий инвалид и две тетки таскали небольшие тючки в бумажной обертке, перетянутой шпагатом.

– Что, Серый, – сказал Голова, – слабо унести?

– Я работаю, – не задумавшись, ответил Борька.

– И правильно, – Голова хлопнул его по плечу, – иди работай, не отсвечивай.

Больше никогда никаких предложений Борька не получал. Проходя двором, он прикуривал, угощался или угощал, «деловые» молча ждали, пока он уйдет. Их жизни разошлись, ни дружбы, ни вражды, как говорят сегодня – мирное сосуществование.

Голова с дружками сели вместе, в одночасье, освобождались порознь и стали садиться порознь, из Борькиной жизни исчезли.

Подполковник Серов не воевал, но сороковые годы забыть не мог.

Некоторых своих привычек он не то что стеснялся, а пытался их от семьи спрятать. Так, он раздражается, если жена готовит суп, когда не съеден вчерашний, незаметно доедает с тарелки дочери, которая лишь ковырнет и оставит. Он же не может усадить жену и детей на диван, водрузиться на стул напротив и сказать: «Слушайте и запомните, ваш отец жил вот так…»

Когда в Москве открыли коммерческие магазины, стая еще не раскололась, и они ходили на улицу Горького в Филипповскую булочную смотреть пирожные. Они стоили более тридцати рублей, это, конечно, были «те» деньги, и у Борьки наторгованный тридцатник имелся, однако купить никто и не помышлял, и они приходили смотреть.

Сын уже женат, выделился, а дочке двадцать, пока с родителями. Недавно приятель привез из-за границы туфли, они в его семье не подошли, и Серов туфли у приятеля купил и подарил дочке. Замшевые лодочки на высокой шпильке. Дочь хлопнула в ладоши, чмокнула отца в щеку, надела туфли и отправилась в институт. Серов пошел в ванную и начал второй раз бриться. Трамвай, булыжная мостовая… Во что эти замшевые шпильки превратятся через две недели? Он, вернувшись из гостей, сразу снимает новый, лет пять назад купленный костюм, а то брюки на коленках вытягиваются.

Писатели-фантасты любят порассуждать, как состоится встреча с иной цивилизацией и на каком языке мы начнем общаться.

Борис Петрович не читал Тургенева, разве что рассказы, и не задумывался над проблемой отцов и детей. Он знал: его жизнь рассекла война и словно дольками нарезала поколения. Особняком стояли фронтовики, некоторые из них старше Серова всего на восемь-десять лет. Они были на «ты» и во всем ровня, пока рядом не оказывались другие фронтовики и ненароком не возникал разговор о войне. Серов сразу замолкал и отстранялся. Они знали, чего он не знал и что объяснить нельзя, о чем с посторонними и говорить невозможно.

Затем следовала долька серовских ровесников и тех, кто моложе, но успевших в детстве хлебнуть.

С родившимися в последние годы войны, к примеру, с женой Настенькой, хотя уже не во всем, но язык общий найти можно.

В силу своей профессии Серов не работал на целине и БАМе, имел дело с молодежью специфической и редко встречающейся. Слова «бабки», «телки», «кошелки», «фирма» и прочее подполковник понимал, а произносивших эти слова понять не мог, хотя и очень старался. Однажды, когда он собственной дочери несколько раз напомнил, что, мол, надо разморозить холодильник, она раздраженно ответила:

– Папка, ты такая зануда, сил никаких нет. Я доживу до пятидесяти, потом застрелюсь.

Голова и его дружки пропали в лагерях, не разобрались в себе, в жизни, Серов их не оправдывал, но понимал: они по-своему, но боролись за существование, пытались выжить за счет других людей. Так ведь выжить, а сегодняшние? Ткнуть ножом человека за джинсы, «фирму», чтобы лишний раз сходить в кабак? Обмануть, взять в долг и не отдать? Во времена Борьки Серова за такое свои бы прибили.

Борис Петрович не знает, как он будет общаться с инопланетянами, он с «редко встречающимися» и собственной дочерью разобраться не может.

Итак, Борис Серов, получив паспорт, устроился на работу грузчиком. В положенный срок его призвали в армию. Служил нормально, не отличник, но и не из разгильдяев, получил шоферские права и сержантские нашивки, вернулся на гражданку.

В милиции Борис Серов начал работать в двадцать один год шофером. Улицу он не только знал, понимал, он улицу чувствовал, почти любая уличная ситуация была ему хорошо знакома. Стоило взглянуть на подворотню, он знал: проходной двор или нет. Жизнь подготовила Бориса Серова к оперативной работе, он из окна машины мог в проходящем по тротуару парне определить карманника и удивлялся, как другие этого не видят. «Да вы взгляните, как он идет, как голову держит, точно щипач, не сомневайтесь». За рулем он просидел всего три месяца, после пяти задержаний его зачислили в опергруппу отделения милиции. Потом была школа милиции. Серов обладал еще одним редким и очень ценным для оперативника качеством: мог, не предъявляя удостоверения, не надрываясь в свисток, унять любого пьяницу и скандалиста, хулигана и вора в законе. Стоило Серову у пивного ларька, где начиналась драка, сказать несколько фраз, как ситуация разряжалась. Это происходило примерно так: «Деретесь? Неумело деретесь. Ты, парень, солидный вор, а ведешь себя как сявка. Стыдно за тебя. А у тебя и есть-то на одну кружку, у жены спер, сейчас прольешь. А ты выдохни, иначе лопнешь. Зайди ко мне в десятую комнату завтра поутру. Адрес сказать? Знаешь? Ну и молодец».

И «клиенты» затихали и провожали Серова уважительными взглядами.

В двадцать четыре года он впервые оказался на юге. В гагринском парке у чебуречной познакомился с Настенькой. Они влюбились друг в друга сразу, живут вместе двадцать девять лет и еще не успели серьезно поссориться. Настенька родилась и жила в Городе. Она, как и Борис, была сирота и жила с престарелой бабушкой. Оставить ее одну Настенька не могла, а переезжать в Москву бабушка не желала. «Тут, на энтом кладбище, мои отец с матерью, дочь, место мне определено. Схороните и куда хотите езжайте». Так лейтенант Борис Серов появился в Городе. Сначала о переезде в Москву поговаривали, потом перестали. Борис Петрович уже стал дедом, Москву вспоминал, но ностальгией не мучился. Здесь он считался своим, отцы Города его знали, и, если бы не характер, был бы он давно полковником и как минимум заместителем начальника управления. Но через себя не перепрыгнешь, какой человек к тридцати годам есть, таким и помрет. Для восхождения по служебной лестнице Борис Петрович обладал серьезнейшим недостатком. Он к месту и не к месту говорил то, что думает.

Странное дело, слыл подполковник лукавым хитрецом, таковым и являлся. Однако хитрил он и лукавил только в вопросах второстепенных и только с подчиненными. Ну, к примеру, убедить человека, что неинтересное и второстепенное дело является наиважнейшим, а отпуск в ноябре куда интереснее, чем в июле.

Стоило Борису Петровичу оказаться в кабинете с ковром, как подполковник разительно менялся, становился прямолинеен, порой дерзок. Недостатки свои он знал, даже пытался перевоспитываться. Порой ему удавалось промолчать, но получалось в результате только хуже. «Видели, даже рта открыть не желает, вся рота идет не в ногу, один Серов в ногу либо просто не идет, на месте стоит, как памятник себе». Когда данное качество Серова сформировалось окончательно и он его осознал, то поначалу пытался с собой бороться, но очень быстро устал и бессмысленную затею бросил.

Большинство руководителей Серова ценили, некоторые даже любили, но, как есть он начальник отдела и подполковник, так пусть и будет, лучше его мы не найдем, а выше ему подниматься ни к чему, с ним не договоришься, ждать от него можно невесть чего.

Вот с таким человеком и свела жизнь старшего инспектора Гурова. Вчера Серов позвонил в Москву генералу Турилину, беспокоить начальство он никогда не боялся.

Константин Константинович выслушал его и сказал коротко:

– Хорошо. Он останется. До свидания.

Сегодня Серов пришел в кабинет еще раньше обычного, написал на Гурова аттестацию по ликвидации группы, мучился над вторым рапортом. Что в министерстве майора Гурова серьезно отметят, Серов не верил. Ну, похлопают парня по плечу, в лучшем случае объявят благодарность, на этом все и кончится. Работает парень на дядю, но решение свое Серов считал правильным и менять его не собирался. Бумага у Серова не получалась, слова выползали то напыщенные, то безликие, подслеповатые. Он маялся, смотрел на часы, решал: может, машину за Гуровым послать? Недописанный рапорт он наконец спрятал в стол, позвонил на квартиру следователю Фирсову:

– Здравствуй, Олегович. Серов говорит. Кончай кофейничать или чаевничать, приходи ко мне, помощь твоя нужна.

– Слушай, Борис, – ответил Фирсов. – Я еще не в курсе дела. В папке полно мусора, главные свидетели не допрошены.

– Мне твое знание дела пока ни к чему, – перебил Серов. – Ты мне сейчас сам как свидетель нужен. И нечасто я тебя прошу.

– Хорошо, через полчасика явлюсь. – Фирсов сухо рассмеялся. – Непредсказуемый ты мужик, Борис! – И положил трубку.

Хотя от «Центральной» до управления можно дойти не торопясь минут за пятнадцать, Серов послал за Гуровым машину.

Следователь прокуратуры Николай Олегович Фирсов пришел даже раньше, чем через полчаса. Поздоровавшись, он спросил:

– Борис Петрович, вы, конечно, знаете, что я сухарь и буквоед?

– Ведомо. А мы давно на «вы» перешли?

– Я, Борис, к тому тебе напоминаю, чтобы ты свои просьбы соразмерял с моим скверным характером. Какого свидетеля ты собрался из меня сделать?

И как в театре, на прозвучавшую реплику открылась дверь, и вошел Гуров.

– Здравствуйте, – он поклонился Фирсову, повернулся к Серову, но тот его опередил. Оттолкнув кресло, вышел из-за стола и заговорил громко, словно с трибуны:

– Ну виноват! Виноват! А ты прости меня! Я не со зла, а для пользы дела! Я не трус и не самодур!

Гуров приготовил речь, но от такого напора растерялся, да и Серов не давал ему слова вставить.

– Убийца сидит в биографии Астахова. У тебя с Павлом контакт, которого не установить ни мне, ни тем более прокуратуре. Следователь каждое слово записывает, а тут надо часами разговаривать, необходимо по жизни Павла на четвереньках ползать, во все тайные уголки заглянуть и к каждому его знакомому принюхаться. И лучше тебя это никто сделать не может. И не потому, что ты гений, а так жизнь легла. Я старше тебя и по возрасту, и по званию. При свидетелях, вот прокуратура сидит, извиняюсь! Все! Ты доволен?

– В восторге! – Запал у Гурова пропал, надо бы ему благодарно промолчать, не сумел, слишком тщательно готовился. – Борис Петрович, а вы слышали, что Земля круглая и вертится?

– Ходят слухи. – Серов взглянул на следователя Фирсова, удобно расположившегося в партере.

Фирсов перекинул ногу на ногу, скрестил руки на груди и старался все запомнить дословно, чтобы с юмором разыграть всю сцену перед прокурором. Он посмотрел на Гурова, даже чуть кивнул – мол, валяй, сейчас твоя реплика.

– В один прекрасный момент, – Гуров склонил голову, казалось, заглянул под стол, словно именно там находился сей прекрасный момент, – Земля повернется так, что предоставит мне возможность с вами посчитаться за ночной звонок генерала Турилина.

– Ну-ну, – тихо сказал Фирсов, но его не услышали.

– Когда ты чужими руками удавил Астахова, то можно. Когда я тебя чуть прижал чужими руками… так больно?

– Я спасал Астахова! – вспылил Гуров.

– А я спасаю тебя. – Серов победил, развеселился и уже не просить, а поучать начал: – Сейчас отступишь, через годы станешь краснеть, себя не уважать… Ты мужик… ты должен.

– Насчет долга звучит очень свежо, – сказал Гуров. – Может, перестанем выяснять отношения и поработаем для разнообразия?

– Чтобы не забыть, коллеги… – Фирсов улыбнулся Гурову. – Целесообразно организовать по телевизору короткое интервью с Астаховым. Скромное, деловое. Уймутся разговоры, а убийца, возможно, засуетится, возможно, и подбросит нам что-нибудь. Как?

– Молодец! – Серов вернулся к столу, сделал в блокноте запись.

– Маевская из бегов вернулась, – сказал Фирсов. – Сегодня я ее допрошу подробнейшим образом, хотя особых надежд на нее не возлагаю. Допрошу тренера Краева, Веру Темину, естественно, передопрошу Астахова. – Он взглянул на часы: – Мне уже нужно идти. Если мы берем как рабочую версию, что убийство совершено с заранее обдуманным намерением и имеет своей целью компрометацию Астахова, подумайте, почему оно совершено в данный вечер. Если причиной тому ссора Астахова с Лозянко у аэровокзала, то мы можем максимально сузить круг подозреваемых. Теоретически можно предположить, что убийца ссоры не видел, а узнал о ней от третьего лица. Я вам рекомендую заняться в первую очередь очевидцами; если это ничего не даст, начните расширять круг. Если у меня появятся хотя бы малейшие новости, незамедлительно сообщу.

Следователь ушел, розыскники остались вдвоем.

– Пожалуйста, Борис Петрович, попросите ваших ребят составить списки очевидцев ссоры, – сказал Гуров. – И характеристики на каждого.

– Не беспокойтесь, Лев Иванович, я своих ребят очень попрошу, и к четырнадцати часам все материалы окажутся на вашем столе.

– Благодарю вас, товарищ подполковник. – Гуров кивнул и пошел к дверям.

– Брось дурака валять, давай, Лева, поговорим.

– А кто же станет на четвереньках ползать по жизни Астахова?

– Павел сейчас в прокуратуре.

– А он мне пока не нужен. – Гуров вышел.

– У каждого самолюбие, норов! – сказал Серов закрытой двери. – Только у меня ничего нет! – Он позвонил дежурному: – Вызвать весь оперсостав – живых, ходячих, больных, отпускников, не успевших смотаться из Города. Даю на все тридцать минут! Я их просить буду!

Старший оперуполномоченный майор милиции Лев Иванович Гуров

Есть бородатый анекдот о пьянице, который ищет монетку под фонарем не оттого, что там потерял, а потому, что под фонарем светлее.

Когда не знаешь, с чего начать розыск, лучше направиться в место посветлее, там хотя бы лоб не расшибешь.

Лева отыскал кинооператора Игоря Белана и тренера Кепко Анатолия Петровича. Может, все это и бессмысленно, но с обоими легко говорить откровенно, а в оперативной работе такое не часто случается.

Вскоре они собрались в просмотровом кинозале и начали крутить фильм. Белан таким вниманием к своей работе был польщен, Анатолий Петрович глядел на экран насупившись. Он очень переживал проступок своего любимого ученика и был огорчен предательством друга – другого определения для Олега Краева он не находил.

Гуров попросил оператора отобрать максимальное количество пленки, где сняты бытовые сцены, зрители. Как Астахов бегает, старшего инспектора не интересовало. Он сидел в кинозале рядом с Анатолием Петровичем и больше следил за выражением его лица, чем за происходящим на экране.

Большая группа молодежи шла по празднично убранной улице. Белые, черные, желтые и коричневые лица. Улыбки, смех, веселье. Астахов раздавал автографы, махал рукой, что-то кричал звавшим его друзьям. Наконец он вырвался из окружения и побежал догонять их…

Говорила по телефону Нина Маевская. Она тоже улыбалась, кивала.

И наконец прорвался звук:

– Я в тебя верю. Люблю. Целую. Жду…

И снова развернулась тартановая дорожка. С первой позиции были видны пригнувшиеся фигуры соперников. Вытягивая левую руку назад, они словно вымаливали эстафету.

И вот сорвался кудрявый негр, ринулся вперед… За ним рванулся блондин…

Метнулся под ногами тартан. Спины противников замерли, начали медленно приближаться, поплыли мимо. Впереди была лишь финишная ленточка…

Астахов сидел в салоне самолета. Отстранился от окна, болезненно поморщился, потер ладонью бедро и поднял голову.

Над дверью горела надпись: «Не курить. Пристегнуть ремни».

– Стоп! – громко сказал Гуров.

Игорь вскочил, замахал руками, экран погас.

– И не то мы смотрим, и не так мы смотрим. Последнее касается вас, Анатолий Петрович.

Кепко не ответил, лишь пожал плечами.

– Игорь, покажите нам забег, когда Павел проиграл. Там он еще поднимает бутылку и опускает в урну.

– Сейчас! – Белан побежал к механикам.

– Давно работаете тренером?

– Да уж дольше, чем вы живете, – огрызнулся Кепко. Его бесило, что милиция не оставляет Павла в покое.

– А это хорошо или плохо? – Гуров на грубость не реагировал.

– Не понял.

– Ну, с годами не только накапливается опыт, но и усталость, и чувства притупляются.

– Вы это к чему? – Кепко смотрел раздраженно.

– К тому, что если быть до конца честным, то мы с вами слишком часто говорим: мол, работаем для блага людей, а работаем-то мы для себя. Ради сознания, что ты человек, ты нужен, тебя ценят… Мы очень себя любим. Вы сейчас переживаете не столько за Павла, сколько за себя.

– А ты не молод, чтобы?..

– Нет, я в самый раз, – перебил Гуров. – Вы говорили о благодарности и о помощи. Так вы на экран смотрите и думайте, а не переживайте. Вам на Лозянко наплевать, он не те секунды показывал. Вашего Астахова чужой смертью хотели угробить, и убийца на свободе.

– Я вас не понимаю, товарищ майор! – Кепко повысил голос.

Лев Иванович Гуров, несмотря на свои бесконечные «будьте любезны» и «пожалуйста», мог и жестким оказаться.

– Хотите понять, так слушайте, и не себя, а меня! Убийца на свободе, возможно, озлобится от неудачи еще больше, возьмет рогатку или кирпич, и Павел Астахов не побежит, он даже ходить перестанет. – Гуров смотрел тренеру в глаза, пока тот не отвернулся.

Вернулся Белан, тихонечко сел рядом, зашептал:

– Этот ролик у меня дома оказался, сейчас привезут.

– Спасибо. Анатолий Петрович, сейчас вы сосредоточьтесь, и, как говорят киношники, мы отмотаем ленту назад. Вы встретились с Пашей Астаховым в одна тысяча девятьсот таком-то году. Я вас слушаю.

Кепко взглянул на Гурова строго, оценивающе, покашлял, покрутился в кресле, сказал:

– А ты ничего, ты мог бы даже тренером работать. Характер имеешь и удар держишь. Ну что Паша?

И Анатолий Петрович начал рассказывать о Павле Астахове. Как старший инспектор и ожидал, ничего интересного для себя он не услышал. Секунды… Поражения… Победы… Травмы… Работа… Работа…

В каждой профессии есть свои секреты, и не только секреты, но и приемы, техника. Гурова не интересовали объемы и тренировочные нагрузки, психологические стрессы, его пока не интересовал даже сам Астахов. Майору нужен был Анатолий Петрович Кепко, его настрой, душевное состояние, погружение в жизненный мир ученика. Тренера надо было превратить в Астахова, вспомнить его досконально, заставить жить его чувствами.

Анатолий Петрович говорил и говорил; когда называл имя Краева, морщился, словно от зубной боли.

– Павел Маевскую любит? – осторожно спросил Лева.

– Нет, – ответил Кепко. – Он хочет жениться. Ему нужен сын. Паша полюбит позже, сейчас в нем места для любви нет. Любовь в человеке очень много места требует.

– Кто был чемпионом области до Астахова?

– Разные были, менялись. – Кепко пожал плечами. – Смирнов Володька… Усольцев… Калинин Саша год сверкал. Его даже в сборную приглашали.

– А Лозянко?

– Перестаньте. – Кепко улыбнулся. – Игорь четыреста и не бегал.

Гуров старался подстроиться к тональности Кепко.

– Паша быстро бежал вперед, кого-то обгонял, невольно вытеснял с дорожки, занимал чужое место.

– Паша всегда занимал свое место. Если сейчас он уйдет, то останется пустое место. В команде-то кто-то будет… Только этот кто-то не займет место Астахова. Я понимаю ход ваших мыслей, вы на неверном пути, его не пытались выбить из обоймы, этого сделать нельзя, так как он не в обойме. Он сам по себе. Он Павел Астахов, и все! Непонятно? Ну вот был Валерий Борзов. Сейчас тоже выигрывают первенство страны, могут выиграть Европу, даже Олимпийские игры, дай им бог здоровья. Но никто не станет Валерием Борзовым, как и Виктором Санеевым, и Игорем Тер-Ованесяном. Личность такого калибра, когда она появляется, никому не мешает, ничьего места не занимает, она просто объективно существует.

– Вот-вот, мы подплываем, – сказал Гуров и на удивленный взгляд Кепко пояснил: – Вы сказали очень точно: объективно существует. Объективно. Однако подавляющее большинство людей в своих суждениях и оценках субъективны, имеют иную точку зрения. Паровоз катится по рельсам, это его рельсы, и занимать их неразумно. Но если кто-то сунул на рельсы ногу, то останется без ноги. Паровоз прибудет на станцию назначения без опоздания. Конечно, можно сказать: мол, не лезь на чужие рельсы. Но ноги нет, и человеку больно.

– Вы хотите сказать, что Паша кого-то переехал и не заметил? – спросил Кепко.

Белан осторожно что-то писал, казалось, он даже не дышит.

– Тут посложнее, – возразил Гуров. – Астахов никому не мешал ни объективно, ни даже субъективно. Некто, чья жизнь в спорте не сложилась по различным причинам, мог придумать, создать в свое оправдание сказочку, что был убит Астаховым.

– Ну дорогой мой! – Кепко развел руками и повернулся к Игорю Белану, призывая в союзники. – Придумать кто угодно и что угодно способен! Это задание из категории: пойди туда, не знаю куда, принеси то, не знаю что.

– Изволили сказать глупость, уважаемый Анатолий Петрович. – Гуров успел понять: спортсмены не обидчивы и ценят ясность. – Придумать такое способен не кто угодно. Вы подумайте, подумайте, кто из жителей вашего города способен винить Павла в своих неудачах? Я же не говорю: «Москва… Страна… Мир…» Городишко-то у вас, извините… Ну давайте, давайте! – Гуров изобразил раздражение.

– А вы не кричите!

– А вы мозгами шевелите! Вас легкоатлеты называют «отец родной»! – мгновенно сочинил Гуров. – А вы собственных детей не знаете!

– Из-за Нинки тоже могло.

– Не трогайте линию Маевской. Отложим. Павел Астахов не этим знаменит.

– Игорь! Мы зарядили! Крутить? – крикнул киномеханик.

– Минуточку! – ответил Гуров. – Астахов часто проигрывает?

– За последние два года он проиграл один старт. Эстафету в Ленинграде. У него задняя поверхность бедра была потянута…

– Астахова зрители любят? – перебил Гуров.

– Когда выигрывает, любят. В Ленинграде и убить могли. – Кепко горько улыбнулся.

– Злость, разочарование, болельщики жестоки, как дети. Так ведь не радовались же?

– Надеюсь.

– Давайте посмотрим. – Гуров повернулся к Белану: – Командуйте.

Белан встал, захлопал в ладоши, махнул рукой, и экран зажегся.

– Матч с США, – пояснил Кепко. – Вот здесь Паша и проиграл. Он просил не ставить его в эстафету. Видите, ему и принесли поздно…

На последней прямой Астахов достал соперника.

Стадион затих. Казалось, что в этой противоестественной тишине стал слышен бег спортсменов и их дыхание.

– И здесь Паша сбросил, – сказал Кепко. – Он был не готов.

На финише Астахов проиграл, целую секунду стадион молчал, затем обвалился свистом и грохотом.

Трибуна, мимо которой шел Павел Астахов, свистела особенно усердно. Некоторые зрители повскакивали со своих мест и что-то кричали ему, размахивая руками.

Лицо Кепко, лицо Краева… Чье-то радостное лицо…

– Остановите! – сказал Гуров.

– Стоп! – Игорь встал и замахал руками.

Изображение застыло на кадре, где Астахов поднимал брошенную с трибун пустую бутылку.

– Болельщики как дети? – сказал Кепко. – Сволочи они, а не дети!.. Видите? Словно Павел Астахов обречен на победу.

– Я полагал, что человека надо показать в различных ситуациях. Потрясающий кадр, как Павел поднимает бутылку и спокойно опускает в урну, – сказал Белан.

– Где проходил матч? – спросил Гуров.

– В Ленинграде, – ответил Кепко.

– В Ленинграде, – задумчиво повторил Гуров. – Можно чуть назад? До изображения Краева и Анатолия Петровича.

– Сейчас. – Игорь побежал к киномеханикам.

– Анатолий Петрович, вы знаете Усольцева? Он в спорте на какой-то хозяйственной работе? – спросил Гуров.

– Сережу? – Кепко поморщился. – Мой ученик… к сожалению. Нехороший мальчик. В спорте был… в свое время. Я виноват, не справился… – Он резко повернулся и замахал на Гурова руками: – Глупости! Вздор!

На экране изображение побежало назад и застыло.

Лицо Краева… Лицо Кепко… Радостное лицо Усольцева.

– Я не ошибся? – спросил Гуров.

– Сергей, – кивнул Кепко. – Паша проиграл, а он радуется, паршивец.

– Спасибо. – Гуров поднялся. – Радуется, это хорошо. Интересно.

– Вы, конечно, профессионал, – бормотал Кепко, выходя из зала, – но тут вы загибаете.

– Возможно. Вы, Анатолий Петрович, пленку не видели и со мной не разговаривали, – прощаясь, сказал Гуров. – Мы еще встретимся. До свидания.

Вернувшись в управление, Гуров столкнулся с Борей Ткаченко.

– Здравия желаю! Какие будут указания, шеф?

– Меня зовут Лев Иванович. Если ты хочешь походить на строевого офицера, обращайся ко мне «товарищ майор». А сейчас, пожалуйста, сходи пообедай.

– Я обедал, товарищ майор! – Боря явно обиделся.

– Неважно. Сходи в столовую, выпей кефира, – сказал Гуров. – Мне надо побыть одному.

– Я могу посидеть в коридоре, товарищ майор!

– Посиди в коридоре. – Гуров вошел в кабинет и закрыл за собой дверь.

«Итак, Усольцев? Почему он? Просто больше у тебя ничего нет, майор. Все твои рассуждения притянуты за уши. Случалось, ты разрабатывал и менее бесперспективные версии».

Убийство милиционера Трифонова. Он был убит выстрелом в грудь в центре Москвы в восемь утра. У него забрали оружие. Казалось бы, мотив ясен: завладеть пистолетом. Но зачем стрелять в центре Москвы? Трифонов был богатырь, почти двухметрового роста. Чтобы добыть пистолет, можно поздно вечером где-нибудь на окраине подыскать милиционера – не гренадера, ударить сзади кирпичом по голове. И убийства на себя не вешать, и шума не производить. В центре Москвы? Стрелять? Могла проезжать патрульная машина, хотя бы такси. Убийство совершенно безумное, немотивированное, ухватиться абсолютно не за что. Для розыска убийцы создали бригаду, и Гуров получил безумную версию.

Когда Трифонову выстрелили в грудь, то, видимо, он сразу не упал, поэтому убийца ударил его в висок рукояткой своего пистолета. В его «ТТ» был последний патрон, пистолет был старенький, и обойма выскочила. Убийца этого не заметил, и обойму нашли. Лев Гуров получил ту обойму и отправился в Тулу на оружейный завод. По номеру на обойме установили, что эта партия пистолетов изготовлена в сорок третьем году и отправлена на 2-й Украинский фронт. Вернувшись в Москву, Гуров засел в военкомате и стал выбирать оставшихся в живых офицеров, которые в сорок третьем году воевали на 2-м Украинском фронте. Каковы шансы такого розыска? Пистолет только за годы войны мог сменить нескольких хозяев. А после войны? Говорят, один шанс из тысячи. Вряд ли он здесь был, этот шанс. Но ведь тогда Гуров работал! Сорок с лишним дней занимался обоймой, номерами, картотеками. Правда, он ничего не добился, и убийцу задержали спустя два года. Гуров к задержанию не имел никакого отношения.

Так почему Усольцев – так уж безнадежно? Если есть шанс, надо работать.

Гуров пошел к Серову. В кабинете опять находился следователь Фирсов. Снова они втроем, словно не расставались. По просьбе Левы оператор Белан сделал несколько фотографий Усольцева. Гуров молча протянул следователю и подполковнику по фотографии.

Следователь взглянул на фото Усольцева, перевернул, прочитал надпись на обороте, сказал:

– Я читал протокол допроса.

– Знаю, – сказал Серов. – Есть соображения?

– Когда вязнешь в трясине по горло, – ответил Гуров, – и за ниточку хватаешься, как за канат.

– Ну-ну, что за ниточка? – спросил Серов.

– Только не смеяться! – сказал Гуров.

Серов тяжело вздохнул, махнул на Гурова рукой:

– Лично я разучился.

– Усольцев двадцатого вечером был в аэропорту и ссору Астахова с Лозянко видел. В разговоре со мной Усольцев изображал простака, каковым не является. Усольцев единственный из всех, с кем я беседовал, якобы проговорился, что Астахов убить способен. Усольцев Астахова явно не любит. Конечно, это слабо. Но, возможно, он Астахова ненавидит. Усольцев неудачник и плохой человек.

– Допрашивая Маевскую, я коснусь взаимоотношений с Усольцевым, – сказал следователь. – А вдруг?

– Возможно, – без энтузиазма согласился Серов. – Усольцев? – Он хмыкнул, покачал головой. – Будем работать.

Серов начал быстро писать, говорил:

– Где работает? Кем? Как? Женщины? Где находился во время убийства?

– У Усольцева алиби, – сказал Гуров.

Серов и следователь переглянулись недоуменно.

– Алиби? Так ты чего?.. – Серов даже встал.

– Убийство с заранее обдуманным намерением. Оно готовилось. У убийцы и должно быть алиби. Фальшивое. – Гуров выдержал паузу. – Если мы докажем, что алиби Усольцева фальшиво, то козырной туз из его рук автоматически переходит в наши руки. В двадцать один сорок пять Усольцев находился в ресторане «Центральный».

– Кто может подтвердить? – спросил следователь.

– Два его приятеля. – Гуров улыбнулся. – И я. У ресторана стояли «Жигули». Машина не Усольцева. И за рулем сидел не он. Я сразу ушел. Они ужинали. Выходил Усольцев? Не выходил? От «Центрального» до дома Лозянко минуты три. Главное: у кого в этот момент находились ключи от машины? Допросить друзей Усольцева.

– Они давно договорились, – вздохнул Серов.

– Если Усольцев действительно убийца, они не могут договориться, – возразил следователь.

– Ты прав, Коля, я глупею. – Серов повеселел. – Он же не может сказать: ребята, если вас станут допрашивать, вы не говорите, что я из ресторана уходил и ключи от машины были у меня. Они не могут договориться! Это шанс!

– Шансик! – поправил Гуров.

– Николай, возвращайся к себе, мы этих ребят разыщем и к тебе доставим.

– Попробуем. – Фирсов кивнул и вышел.

Через полчаса в кабинете, кроме Серова и Гурова, находились человек десять сотрудников уголовного розыска. В основном это были молодые люди лет двадцати пяти, чуть старше.

– От вашей внимательности, терпения и терпения зависит очень многое. Вы приходите к человеку, а у него неприятности на работе, или он поссорился с женой, либо болен, возможно, у него просто скверный характер. Терпите, улыбайтесь, ищите подходы. Какой-нибудь бабушке, которая сидит целыми днями на крылечке, а вечерами у окна, надо в булочную или в аптеку. Сбегайте. Вывернитесь наизнанку, но Гутлина и Ходжаву разыщите и доставьте в прокуратуру немедленно. Об Усольцеве мы должны знать все, может быть, даже то, что он сам о себе забыл.

Серов внимательно оглядел присутствующих:

– Не у подъезда, но неподалеку от дома Лозянко двадцатого около двадцати двух часов стояли голубые «Жигули». Третья модель. В каком точно месте стояли? Кто видел? Кто видел мужчину, который выходил из машины или садился в нее? И не докладывайте, что свидетелей нет. Такого не бывает. Выполняйте.

Подполковник провел инструктаж в утвердительном тоне. Где-то неподалеку от дома Лозянко стояла машина… Не может быть, а именно стояла.

«А если я все придумал?» – Гуров взглянул на Серова.

– Это их работа, майор, – сказал тот. – Понимаешь? Когда они вырастут, научатся думать, как ты, бегать по улицам начнут другие. Если ты ошибся, то их работа не пропадет, они кое-чему научатся. Так что не бери в голову.

Арнольда Гутлина разыскивать, тем более доставать из-под земли не пришлось. Установили место его работы, позвонили в лабораторию и попросили приехать в прокуратуру, благо машина у него имеется.

С Кахи Ходжавой было немного сложнее, однако через час с небольшим его нашли в одном из кафе в обществе двух очень молодых и не очень трезвых девушек. Кахи как истинный рыцарь заявил, что бросить дам не может, тогда «дамам» шепнули: мол, на скамейке в сквере отрезвеешь быстрее, чем в отделении милиции. Они вышли в туалет и не вернулись.

Допрошенные Гутлин и Ходжава расписали вечер в ресторане «Центральный» по-разному. Но в главном они оказались единодушны. Сергей Усольцев дважды выходил звонить, потом увязался за какой-то девушкой, которая сидела за свадебным столом, и пропадал с ней чуть ли не час. Ключи от машины Гутлина в тот вечер находились у Усольцева.

Следователь умышленно не выяснял, как ключи попали к Усольцеву.

К вечеру Боря Ткаченко, по выражению розыскников, «зацепился», как и предсказывал многоопытный подполковник: нашлась старушка, которая любила сидеть у окна. И вот уже несколько часов Боря прогуливался у дома, а старушка торчала в окне первого этажа.

Тоскливо, явно не в первый раз, старуха сказала:

– Ну чего маешься, зайди поешь.

– Спасибо, я сыт.

– Цельный день не ел и сыт. Чайку попей. – И, не ожидая ответа, продолжала: – Вот служба у человека. Это же за какие деньги так уродоваться можно? Я же тебе сказала: не жди. Они за полночь придут, за полночь.

– Так ведь двадцатого они в десять пришли? – тоже не в первый раз спросил Боря.

– И тогдась за полночь. Шалапуты.

– А машина стояла?

– Как тебя вижу.

– Так она в десять здесь стояла.

– Чтоб тебя! – Старуха захлопнула окно.

И тут же за углом раздался дробный стук каблуков, шаги, голоса. В переулок вышли парень и девушка.

– Здравствуйте. – Боря преградил им дорогу, предъявил удостоверение, взглянул на часы, было ровно десять.

– Сознавайтесь, вам послабление будет! – Старуха высунулась из окна. – Я так все видела! Все!

Боря взял девушку и парня под руки и пошел с ними по переулку. Старуха вытягивала жилистую шею, услышать ничего не могла. Она хлопнула рамой и погасила свет.

В переулке было тихо, лишь шаги и приглушенные голоса.

– Мы видели его в спину. Он вышел из машины и быстро свернул за угол. Спортивный мужик, крепкий, – сказал парень.

– Светлый пиджак с двумя шлицами, – добавила девушка.

– Что? – не понял Боря.

– С двумя разрезами, – пояснила девушка.

– В лицо не видели?

– Так сзади…

– Нет, – перебила девушка. – Он повернулся, посмотрел на нас. Вроде приостановился, потом свернул.

– Так узнаете? – спросил Боря.

Парень с девушкой переглянулись и отрицательно покачали головами.

– Но он вас видел.

– Конечно, – ответила девушка.

– Голубые «Жигули», номер не запомнили. – Боря сделал пометку в блокноте.

– «Трешка», – сказал парень.

– Да! – вспомнила девушка. – За стеклом такая смешная белая обезьянка болталась.

– Спасибо вам большое. – Боря пожал молодым людям руки. – Значит, договорились: завтра к десяти в прокуратуру, восьмой кабинет.

Серов, следователь и Гуров выслушали Борю, отпустили домой, остались втроем. Молчали. Каждый понимал: с одной стороны, день прошел очень успешно, с другой – не только прямых, но и косвенных доказательств добыть не удалось.

– Надо исходить не из того, что плохо, а из того, что у нас хорошо, – сказал Серов. – Вчера мы не знали убийцу, сегодня знаем.

– Лично я ничего не знаю, – возразил следователь. – Есть версия и стечение некоторых обстоятельств. У меня нет оснований задерживать Усольцева хотя бы и на семьдесят два часа. Я могу его вызвать в прокуратуру и передопросить. Какой вопрос я ему задам? Куда вы выходили из ресторана? И он, слабонервный, начнет рвать на себе рубашку, рыдать и каяться?

Убийца

Как обычно, около четырех утра он проснулся. К щеке прилипла влажная подушка, он перевернул ее, лег на спину, вытер приготовленным с вечера полотенцем лицо, скинул одеяло, взглянул на уже серое окно.

Голова была ясная, еще не знобило, не корежило, похмелье наступало значительно позже. В тысячу какой-то раз он решил, что именно сегодня завяжет.

«Паше сейчас еще хуже, – подумал он. – Не пьет, рекорды, слава, ордена… Тюрьма. Я из своей камеры выберусь сегодня. Когда выскочишь ты, главное, кем ты в тот день будешь?»

Он поднялся, живот вывалился, еще год назад брюхо раздражало, сейчас привык, и, шлепая по прохладному линолеуму, прошел в кухню. У настоящего профессионала инструмент на месте – он вынул из холодильника бутылку кефира, из шкафчика валерьянку и элениум, все выпил и вернулся к койке. Перед тем как лечь, он расправил простыню, открыл форточку, задернул плотные шторы, чтобы день не ворвался, не разбудил. Лежа на спине, расслабившись, он ждал сон, стараясь разогнать мысли – даже приятные, например о Паше Астахове, который сейчас…

Сережа Усольцев родился в Городе, рос единственным и ненаглядным в здоровой интеллигентной семье. Мама – зубной врач, папа – в НИИ, сегодня кандидат наук, старший научный… Семья жила обеспеченно, любили принимать гостей, дом слыл хлебосольным, пользовался уважением. Водкой в доме не баловались, в пятницу и субботу к столу подавался бабушкин графинчик, ну, в праздники – как у людей, как положено.

Сережа однажды попробовал – не понравилось, он рос трезвенником. Увлекся спортом. Начинал он у Анатолия Петровича Кепко. Смешная фамилия вызывала у Сережи улыбку. Очень скоро улыбка пропала, тренер оказался мужиком серьезным. Начал Сережа с короткого спринта и прыжков в длину, но через год, когда уже и разрядником стал, тренер предложил ему пробежать полный круг, то есть четыреста метров. Результаты, как говорится, поперли.

Сережа окончил школу, поступил в педагогический, бежал четыреста за пятьдесят с десятыми, стал перворазрядником. В Городе Сережу уже знали, начали прогнозировать, какой результат при таких темпах роста он покажет через пару лет.

Пашка Астахов, пацан, бегал где-то рядом, Сережа его даже не замечал – он уже выполнил норматив кандидата в мастера спорта.

Прошло еще два года. Сергею исполнилось двадцать три, Павлу – девятнадцать, оба были кандидатами, оба тренировались у Краева. Тогда и произошло первое столкновение. Тренировались, бегали голова в голову, но неожиданно на первенстве области Павел опередил Сергея на целую секунду, стал мастером спорта и уехал на первенство России.

Анатолий Петрович Кепко обнял тогда Сергея за плечи и сказал:

– Он убежал от тебя, и ты его никогда не догонишь. Не расстраивайся, парень, у каждого из нас своя высота, потолок, который никакой работой не прошибешь.

Астахов улетал и возвращался, снова улетал. Через год вернулся весь в золоте.

– Проведать родное гнездо, – сказал кто-то. – Завтра эту золотую птичку мы будем наблюдать только по телевизору.

«Кто-то» ошибся, золото Астахова тяжелело, появились правительственные награды, а он всегда возвращался.

Молодежь подпирала Сергея, обгоняла, он уже не попадал даже в сборную области. Астахов бегал за горизонтом. Усольцев почему-то винил в своих неудачах именно Астахова, именно его, первого, который отбросил его назад.

Сергей благополучно окончил институт, начал работать в спорткомитете, выступать перестал. Кому интересно с завистью, глотая желчь, смотреть в удаляющиеся спины?

Однажды, вернувшись с работы домой, Сергей застал отца у телевизора.

– Сережа! – позвал отец. – Смотри, наш-то Пашка что делает? Опять первый! Нет, не обеднела Россия талантами!

Спортивная передача кончилась, отец подошел к буфету, достал графинчик.

– Тебе не предлагаю, – отец налил рюмку. – Ты у нас мусульманин. – Он выпил, сочно хрустнул яблоком.

– По рождению я христианин. – Сергей внешне спокойно достал стакан. – За победу земляка не грех и крещение принять.

Отец смотрел недоверчиво, но с одобрением. Сергей наполнил стакан, выпил залпом, тоже закусил яблочком и сел ужинать, рассказывал о работе, загнул пару анекдотов. Выйдя из-за стола, отец внимательно взглянул на совершенно трезвого сына, хлопнул по плечу, сказал:

– Молодец! Настоящий русский мужик! – и пошел в кабинет работать.

Природа мудра, нам не дано заглянуть в свое завтра, иначе жизнь человеческая превратилась бы в пустую затею. Отец подтолкнул сына к пропасти и, увидев, как сын шагнул, похвалил. Кто сказал, что «настоящий русский мужик» должен, не хмелея, выпивать стакан водки?

И отцу и сыну лучше бы себе по руке оторвать, которыми они наливали, легче бы жилось на свете. Но они завтрашнего дня не знали. А когда этот день пришел, то сын во всем обвинил Павла Астахова, а отец вообще ничего не понял, а уж себя виновным не считал ни в коем разе.

Наступило завтра и послезавтра…

Всего через год уже пришлось Сергею среди своих приятелей искать врача-нарколога. Тот внимательно выслушал, дал какую-то коробку с карточками, на которых были написаны вопросы, предложил разложить налево, направо, по принципу «да» или «нет». Они еще долго беседовали. В заключение врач сказал:

– Сережа, должен тебя огорчить, но у тебя открытая алкогольная тропность. Ты выслушай, не горячись. Существует, к сожалению, масса заболеваний. Почему-то одни из них считаются благородными, другие – постыдными. К примеру, слабые легкие – в старину говорили «чахотка» – болезнь благородная. Сифилис, алкоголизм – постыдны. Глупости и предрассудки, любая болезнь – беда.

– Откуда тропность-то? – усмехнулся Усольцев. – Отец в конце недели да по праздникам двести-триста граммов максимум. Я его в жизни пьяным не видел.

– Случается, что человек очень быстро приучает себя к алкоголю и спивается, доводит себя до состояния полной зависимости от стакана.

– Как у меня? Это я зависимый?

– Ты пришел совета просить или учить? – Друг-доктор повысил голос. – Сиди, слушай, мотай на ус, если не хочешь закончить жизнь в психушке. До двадцати четырех ты в рот не брал, тяги не имел, а в двадцать пять, по твоему выражению, каждый день и прерваться не в состоянии. Так?

Сергей Усольцев лишь кивнул.

– Выход у тебя один. – Доктор сделал паузу. – Бросить, забыть, спиртное для тебя не существует ни в каком виде и ни в какой дозе. Иначе ты срываешься, и все возвращается к сегодняшнему дню. Я тебе помогу, но бороться ты должен сам. Положим в больницу…

– Никогда! – Сергей вскочил.

– Тихо! – прикрикнул доктор. – Не ко мне, не в наркологию, чтобы в городе не знали. Диагноз придумаем. Успокоим, почистим, подкормим витаминами, на диете выдержим, станешь, как новый пятиалтынный.

Сергей прислушался, вылежал две недели в отделении общей терапии с диагнозом «воспаление почек» и вышел веселый и бодрый. «Никогда в жизни», – сказал он себе.

Прошло около года. Однажды в компании, когда в очередной раз уговаривали, да и девчонка рядом, обаятельная до чертиков, пила коньяк аккуратно, Сергей опрокинул несколько рюмок. На следующий день он чувствовал себя прекрасно, вспомнил устрашающие речи друга-доктора и рассмеялся. Чушь собачья, иногда можно, как все люди.

Через две недели он вернулся на круги своя: каждый день – бутылка минимум.

Он бросал, возвращался к жизни и вновь срывался в стакан, становился рабом. Что Сергей Усольцев в «этом деле чемпион», вскоре знали все окружающие. Из дома Сергей ушел – отец сказал, что алкоголиков среди Усольцевых никогда не было, и он терпеть не намерен. Один из друзей уехал на три года за рубеж, отдал ключи с условием: плати за квартиру, сделай ремонт и содержи в чистоте. Мать переживала, однако не так уж бурно и не очень долго. Сергей поселился в отдельной квартире и остался с водкой один на один.

Он боролся, бросал, запершись и отключив телефон, пил минералку и кефир, закусывая тазепамом и элениумом. Держался в «сухом доке» неделю, две, порой месяц. Оказалось, почти все окружающие против того, чтобы Сергей не пил.

Усольцев работал в спорткомитете, занимался обеспечением спортинвентарем, а также его распределением. Многие зависели от него, но и он зависел. Начальство смотрело на присутствие Сергея в кабинете сквозь пальцы: мол, важно дело, а не просиживание кресла от звонка до звонка. Взяток Усольцев не давал и не брал, все вопросы решались по справедливости, основой отношений являлось точное выполнение обязательств. Одно плохо – переговоры было принято вести не в кабинете, а за обедом, за который платил ходатай. Обед взяткой не считался, вместе поели, выпили, договорились, обсудили и разошлись. Несколько раз Сергей во время таких обедов не пил, разговор сворачивал с деловой магистрали и происходил примерно так:

– А ты чего?

– Завязал, перерыв, друзья. Жирею. Сердце чего-то покалывает.

– И правильно; рюмку за компанию, и все.

Рюмки наполнялись. Сергей не пил.

– Сережа, не уважаешь? Здоровый бугай, что тебе от ста граммов? Начальником стал?

Долго и нудно повторялись одни и те же слова. Если Усольцев характер выдерживал, расставались холодно, обещая созвониться. Вечером он глотал снотворное, матерился, долго не спал. «Я не могу сто граммов, болен я, пощадите!» – так он сказать не мог. Однажды, в состоянии пьяной депрессии, он исповедовался другу. Тот выслушал и ответил:

– Перебрал ты сегодня, Сережа. Проспись. Алкоголик? Я что, алкоголиков не видел?

На том и закончился разговор, на следующий день Усольцев о нем жалел.

Люди считают, что алкоголик – жалкое, трясущееся существо у винного отдела или пивного ларька. Если ты всегда чисто выбрит, в свежей рубашке и глаженом костюме, то не говори глупостей, не рядись под убогого, давай сегодня выпьем, меру мы знаем, а завтра на работу.

В «сухие» периоды и друзья избегали Сергея Усольцева. Как-то не по-людски получается: собрались с женами, с девочками, посидели, выпили, расслабились, идет общий треп. Никто на глубокую философию не претендует, от лишней рюмки наверняка глупости порой говорим, а он сидит трезвый, смотрит насмешливо, всегда лучше всех. И друзья звонили ему и спрашивали:

– Сергей, ты сейчас как, в состоянии нормальном?

Под «нормальным» подразумевалось, когда он пьет. Если в нормальном, давай встретимся, за жизнь поговорим, а если нет, то до лучших времен.

Не менее важной проблемой, пожалуй, являлись женщины. Выпивший Усольцев, свободный и обаятельный, штурмовал любые крепости. Даже если его сбрасывали со стен, что случалось довольно редко, он не ушибался, смеялся, целовал ручки и оставался искренним другом, готовым поддержать, дать совет. Трезвый Усольцев от скованности беспричинно хамил, держался заносчиво. Главное же, что и с постоянной подругой в интимные моменты он становился неуверенным, порой несостоятельным. Естественно, организм не выдерживал издевательства: то вливают наркотик в неограниченном количестве, то перекрывают подачу наглухо. И нервная система у Сергея существовала, как у всех остальных людей, хоть он с ней считаться и не желал. Хотя выражение это совсем не точное: «желать» и «не желать» Сергей последний год уже не мог. Периоды «нормального» состояния удлинялись, «сухие» паузы становились все короче.

Он пытался ухватиться за женщину. «Если я женюсь, обязательно на красивой и известной, то волей-неволей стану соответствовать», – решил он. Трезвый и выхоленный, он упал к ногам Нины Маевской, получил кокетливый отказ. Через полгода попытку повторил, результат не изменился. «Павел Астахов. Он выкинул меня из спорта, из-за него я выпил первый стакан, женщина, которая мне нужна, влюблена в него». И тогда, год назад, над собой посмеиваясь, Сергей Усольцев подумал: убить мерзавца. Подумав так, он рассмеялся.

В светлые периоды он заходил вечерами домой, отдавал матери рубашки, брал свежие. Отец держался сухо, насмешливо, однажды сказал:

– Знавал одну, была девицей долго, до неприличия, а потом сразу пошла в проститутки. Ты что? Не желаешь жить, как люди? – и налил по рюмке.

Мать вокруг Сергея в такие вечера суетилась, не знала, чем угостить. Заставляла открывать рот, внимательно осматривала зубы.

– Хорошие зубки, слава богу. Такая беда, Сереженька, когда зубы у человека от природы больные, ты представить не можешь.

Выйдя от родителей, он, как правило, срывался, брал в магазине спиртное, шел домой, запирался, отключал телефон.

Последний год Сергей походил на человека, которому к ногам привязали гирю и бросили в воду. В темноте, где дышать нельзя, он барахтался и бился до изнеможения, вынырнув наконец, он жадно глотал воздух, разглядывал небо, мечтал о новой жизни, даже принимал решения. Глубина манила, гиря тянула, он расслаблялся и уходил назад, якобы на минуточку, убежденный – сейчас вынырну. И выныривал, только пребывания на поверхности становились все короче.

Если бы процесс происходил безболезненно, опустился бы, в конце концов не выплыл и затих на глубине, тихо скончался в стороне от людей. Но он тянулся к людям, к жизни, был неприспособлен к существованию на дне, в тине и грязи, во мраке, без кислорода. И Сергей Усольцев боролся.

Просыпался он около четырех утра, проделывал определенные процедуры, иногда к кефиру и минералке добавлял тарелку горячих щей, ложился снова. Через час примерно он снова засыпал, поднимался в одиннадцать. Пил кофе, долго занимался туалетом. Знал: внешний вид – последняя опора на поверхности.

На улице ему становилось хуже – ноги слабели, сердце покалывало, голова кружилась. Он шел на работу пешком, временами пугаясь не только машин и трамваев, но и прохожих. Минут через тридцать он к улице привыкал и мог, десять раз оглянувшись, ее пересечь.

В кабинете он сразу запирался, вытирал пыль, перекладывал на столе бумаги, пообвыкнув, открывал дверь, звонил начальству:

– Салют, старик! Я нужен? Где прохлаждаюсь? Не скажу. У тебя претензии к моему участку есть? Нет? Так не мешай работать. Я до семнадцати в твоем распоряжении.

Он мог потихоньку хлебнуть и поутру, так случалось, но тогда становилось совсем плохо. Пока он не выпил, он больной человек, а как хлебнет, превращается в машину, которая требует систематической дозаправки топливом.

После первого стакана, именно стакана, не меньше, переставали трястись руки, пропадало чувство страха, казалось, человек выздоровел. Но через час наступал упадок сил, требовалось в топку подбросить.

И Сергей терпел до семнадцати, писать он не мог, расписывался с трудом. Время с четырех до шести и с тринадцати до семнадцати и было самыми страшными часами его жизни. Самоуничижение, раскаяние, ненависть, боль, последние клятвы, в которые сам уже абсолютно не верил.

Теперь дожить до семнадцати. Стрелки часов не двигаются, прилипли. Отвечать на звонки, улыбаться, что-то говорить, зайти к начальству. Идти неторопливо, иначе начнешь потеть, разговаривая, выдыхать только через нос. Мысли, мысли только об одном: где, когда, с кем.

В эти часы в нем поднималась ненависть, лютая; он начинал разрабатывать планы, принимал и отменял решения.

«Почему? Почему ему – Павлу Астахову – все, а мне ничего? – Смешная мысль об убийстве, повертевшись вокруг головы, застряла в ней гвоздем. – Нет бога, и я не наместник, но справедливость должна же существовать? А если нет, так я ее установлю!»

Как стрелки часов ни цеплялись друг за друга, как ни прилипали к циферблату, а в положенный срок показывали, что уже можно.

В большинстве случаев встречи назначались на семь, два часа надо убить, но сначала… Взяв бутылку водки, Сергей заходил в кафе, где его знали. Существует много анекдотов, как алкоголик не может донести первый стакан до места назначения. Для Сергея это не анекдот, а проблема, которую надо решить, не привлекая внимания, не компрометируя себя. В кафе, за салатово-грязной фанерной перегородкой находился буфет, где официантки получали спиртное, воду, сигареты и прочее. Сергей заходил туда, молча протягивал буфетчице бутылку. Сердобольная с видом заговорщицы быстро наливала полстакана, полного ему не донести, в другой стакан плескала воду и деликатно отворачивалась.

Иногда получалось сразу, порой он часть проливал, случалось, он нагибался, зажимал зубами край стакана, затем уже опрокидывал внутрь.

С официантками и буфетчицей он держался просто – я в порядке, вы ничего не видели, не знаете. В кафе Сергея уважали, втихомолку жалели: «Россия, больной человек, а себя блюдет, всегда чистенький, вежливый». Половину бутылки он оставлял в буфете и отправлялся гулять.

Вечер складывался по-разному. Как правило, Сергей пил за чей-то счет, будучи человеком для многих нужным. Выпив, Сергей становился обаятельным, очень коммуникабельным, его любили. Он никогда не скандалил; чувствуя, что начинает терять контроль, выпивал на посошок и уходил тихо, незаметно, по-английски. Алкоголиком его никто не считал, ведь портвейн он не пьет и поутру не опохмеляется.

Сергей понимал: если ничего кардинального не предпримет, то и красненькое не за горами.

Дойдя до края нервного и физического истощения, Сергей «завязывал». Технологию он разработал до мельчайших деталей. Операция назначалась на субботу – не работать, и назавтра – в баню.

Подруга варила щи или бульон, закупалась минеральная вода и молоко, валерьянка и элениум. Нужна еще книга, лучше фантастика.

Сражение начиналось в четыре, начало известно. Около часа дня, ползая по квартире на дрожащих ногах, словно старик, выпивая то горячего молока, то минеральной воды, он занимался уборкой. Вытирал пыль, елозил по полу с мокрой тряпкой. Его прошибал пот, тут же начинался озноб. Сергей ложился, читал, скорее пытался читать, чаще лежал в полудреме, жалел себя и в конце концов приходил к Астахову.

Ведь первый стакан Сергей выпил, когда Пашка в очередной раз где-то поднялся на пьедестал. И мысли крутились по замкнутому кругу. «Почему ему все, а мне ничего? Где справедливость? Убить? Его похоронят с венками и оркестром. Он, не мучаясь, исчезнет, перестанет существовать, о нем станут рассказывать легенды. Изувечить? Так ведь не там живешь, людей не наймешь».

Однажды в какой-то фантастической повести Сергей прочитал, как фабриковалось преступление и ненужных людей компрометировали и сажали в тюрьму. «Это годится, – решил Усольцев. – Как Астахова посадить? Валюта? Подбросить? Где достать? Да и не поверят, любимца обелят». И тут на глаза Сергею попался сердцеед Игорек Лозянко, его переглядки с Маевской, поползли слухи. Треугольник? Старо, но и безотказно, как колесо телеги. Не надо придумывать порох, его уже придумали. Усольцев начал думать, разработка операции доставляла истинное наслаждение. Игорька убить и положить Паше на плечи. Прокуратура и суд в чемпионских титулах не разбираются, у них иные заботы и задачи.

Так рассуждал Сергей, дрожа и потея под одеялом. В пять-шесть вечера мучения становились невыносимы, в семь приходила подруга и приносила четвертинку, не больше, но и не меньше. Организм приучен, ему необходимо, иначе мотор может отказать, такие случаи известны. Он выпивал стопку, съедал две тарелки горячего, допивал остатки. Пока еще мизерная доза действовала, подруга быстро уходила, запирала дверь и уносила ключи с собой. Случалось, он пытался выломать дверь, но силенок не хватало, и он ложился.

Забытье, дремота до трех-четырех. Ночью он снова ел горячее, пил молоко, принимал снотворное и к утру крепко засыпал.

На следующий день, в воскресенье, Сергей шел с непьющей компанией, существовала и такая, в баню. Вечером он читал, «сажал» Астахова, смотрел телевизор.

С понедельника он начинал жить и работать. Сергей Усольцев был человек, безусловно, способный и довольно быстро латал образовавшиеся на его участке фронта бреши. Начальство оставалось довольно. «Отличный работник, хороший парень, ну, выпивает порой. А кто без греха?»

Трезвый Усольцев был деятелен, сдержан, организован. Через неделю, когда алкоголь из крови уходил, Сергей наслаждался жизнью, свободой. Он смеялся и пел, рассуждая: мол, никогда в жизни, водка для слабовольных дебилов. Через две недели жизнь начинала сбоить. Как уже известно, рушились деловые контакты, исчезали женщины, сторонились друзья, главное же, появлялись совершенно пустые вечера.

Хорошо, если по «ящику» есть на что взглянуть, а если нет? Он целыми днями слышит: мол, не хватает времени, где взять время? У Сергея иная проблема: как свободное время убить? Иногда есть книжка либо телевизор, чаще вакуум, пустота. Недели через три он идет в ресторан, «посидеть, как все». «Двести-триста, а завтра ни грамма», – принимает он волевое решение.

Через несколько дней он просыпается, как обычно, около четырех утра.

С месяц назад, на совещании в спорткомитете, во время перерыва Астахов вынул из кармана пачку «Уинстона», бросил на стол.

– Курите, ребята, отравляйтесь, – улыбнулся он. – Давно пиджак не надевал, завалялась.

В общем разговоре Павла не все расслышали. Усольцев стоял рядом со столом. Не отдавая себе отчета, он накрыл пачку сигарет платком и убрал в карман. О пальцевых отпечатках Сергей читал неоднократно. «Пригодится», – решил он и не ошибся.

В тот день, когда провожали ребят на спартакиаду школьников, Усольцев находился в состоянии умеренного питания. Приняв стакан, он оседлал Гутлина, прихватил с собой Кахи Ходжаву и отправился в аэропорт.

Он увидел столкновение Астахова и Лозянко, оценил количество очевидцев, решил, что ему выпадает шанс. Он увидел, как Краев увез Нинку и Игорька. «Конечно, тренер их разъединит», – решил Усольцев.

Среди создаваемых в периоды похмелья комбинаций он начал искать подходящую. «Мне необходимо алиби, а Астахова надо вытащить к трупу». О такой ерунде, как жизнь Игоря Лозянко, он не думал.

Итак, в этот день он поднялся около одиннадцати. Ноги привычно дрожали, сердце покалывало, а настроение было отличное.

Все прекрасно, прокуратура работает, тут еще милиционер из Москвы оказался, он не даст местным властям прикрыть Пашу. Да и убийство не прикрывают, каждый своим местом дорожит, тут уж не до симпатий.

Размозженный затылок Игоря Лозянко ему не снился, даже не вспоминался. «Полный порядок, нет справедливости, мы ее установим. Интересно, сколько Паше дадут? Каким он оттуда выйдет? Может, он пить начнет?»

И Усольцев представил себе, как встречается с Павлом Астаховым около двух у магазина. Они молча кивают друг другу, ждут конца обеденного перерыва, берут горючее и идут в кафе. Там у них персональный столик в углу, пьют молча, пока не достанет. Вот и руки перестали дрожать, пот бисеринками скатился за уши. Неторопливо утеревшись, налив по новой, они начинают беседу. Все их знают, здороваются издалека, подойти не смеют.

Усольцев тонко хихикнул и, потряхивая животом, затрусил на кухню.

Начало конца

Почему Гуров обратил внимание на Усольцева? Он единственный «оговорился», что Паша убить может, и лишь Усольцев смеялся в момент проигрыша Астахова. Мало? Не только мало, практически ничего. Гурову просто не за что было уцепиться, он не знал, с чего начать.

Надо проникать в окружение Астахова. С чего-то всегда надо начинать. Можно обвинить нашего Гурова в примитивизме, что он пошел по методу тыка, то есть ткнул пальцем и сказал: копать здесь. Мол, а где наука, современная техника? Они, конечно, есть, но сначала необходима достаточная информация. А где ее взять? Как работают геологи? Наука наукой, а сотни поисковых партий топают ножками тысячи километров и берут ручками тысячи проб.

Казалось, Гуров не выхаживал километры, он определил место под фонарем, где светлее. Что такое талант? Возможно, способность увидеть то, что коллега не заметил, умение рискнуть, не испугаться насмешек, собственных ошибок? Потом скажут, как и говаривали, что Гуров – просто счастливчик.

Показания Кахи Ходжавы и Арнольда Гутлина, обнаружение в квартале от места преступления голубой «трешки» и спортивного мужчины в светлом пиджаке с двумя шлицами были и ничем, и всем. Серов, да и следователь прокуратуры хоть и морщились и изображали недоумение, но поняли: москвич вроде и ткнул пальцем просто под ноги, но, возможно, место указал правильно. Теперь как до золотой руды доказательств добраться? И существуют ли они, доказательства, в природе? А может, их нет? Так тоже случается. Преступление, преступник, убеждение – все есть. А доказательств – нет.

Естественно, что вечером, после допроса в прокуратуре, Ходжава и Гутлин встретились и начали собственное расследование. Что происходит, зачем их официально допрашивали? Перебивая друг друга, запутавшись в вопросах и не найдя ни одного вразумительного ответа, друзья кинулись к Усольцеву. Он выслушал их бессвязный рассказ и неожиданно начал кричать. Друзья стояли в пустом дворе около голубых «Жигулей». Ходжава большими черными глазами смотрел на Усольцева удивленно. Гутлин, поправляя сползающие очки, растерянно оглядывался, словно хотел обнаружить причину столь внезапного гнева.

Лицо Усольцева было неузнаваемо бешеным. Он кричал:

– Ну что вам Астахов? Что? Быстро бегает? Так эта тачка, – он пнул ногой в колесо, – бегает быстрее. Так поклонитесь ей! Нет? Вам нужен бог! Вы не можете без бога? Вам обязательно надо кого-то целовать в задницу? Вы рабы! Для меня нет богов! Я ниспровергаю их! Я сам себе и бог, и царь, и герой!

– Слушай! – Кахи махнул рукой. – Зачем так? Паша не бог. Паша человек!

Усольцев взял себя в руки, усмехнулся, заставил себя улыбнуться.

– Сергей, – тихо сказал Гутлин. – Об Астахове вообще разговора не было. Расспрашивали про тот вечер. Кто с кем сидел, кто выходил, кто не выходил. Почему-то спросили: у кого были ключи от машины? – Гутлин подбросил на ладони ключи.

Повисла пауза.

– От твоей машины, твои ключи, – глухо сказал Усольцев.

– Я так и сказал, – пробормотал Гутлин. – Но ты помнишь, когда мы вышли из машины, ты ключи у меня отобрал. Сказал, что я снова потеряю их. Какое это имеет значение? – и бросил ключи Усольцеву. – Возьми, я действительно неряха.

– И что ты сказал? – спросил Усольцев.

– Как было, так и сказал.

– Правильно. – Усольцев передохнул. – Мы весь вечер были вместе, никто никуда не выходил.

– Эй! – Кахи погрозил пальцем. – А блондинка? С такими ногами. Ты с ней танцевал, потом вышел. Ты, дорогой, с ней час беседовал. Ну?

– Какой час? Ну, минут пять! – возмутился Усольцев.

– Не говори! – Кахи вновь взмахнул рукой. – Я ревновал! Я помню! Я следователю эту блондинку нарисовал, как Микеланджело. Досконально!

Усольцев посмотрел на одного, потом на другого, сказал:

– Черт-те о чем говорим. Пойдем выпьем.

Он открыл «Жигули». Загораживая собой дверной проем, протянул руку, сорвал висевшую под зеркалом обезьянку и сунул ее в карман.

«Неужели заподозрили? – рассуждал он. – Или случайность, шарят в темноте? Нет, подозревают. Эти кретины подбросили сыщикам дровишек. Глупости все, нервы. У кого ключи от машины? Выходил, не выходил? С такими доказательствами они умоются».

И Усольцев уверенной походкой отправился догонять приятелей.

Астахов и Нина Маевская шли рядом, но не взявшись, как обычно, за руки. Молчали. Павел чувствовал себя холодно, пусто, свободно. Увидев тусклую, безжизненно-неоновую рекламу «Ресторан», в которой две буквы выпали, толкнул дверь.

Оркестр не работал, инструменты были зачехлены, зал полуосвещен, и не в целях создания интима, а чтобы немногочисленные гости не задерживались. Официантки сидели за столиком в углу. Увидев молодую пару, враз прекратили разговор, ждали, кому из них не повезет.

Астахов выбрал стол почище, официантки сочувственно взглянули на подругу, продолжили беседу. Хозяйка стола не вскочила, даже не приподнялась, лишь пожала рыхлыми плечами.

– А ты зря, парень вроде солидный.

– Какой солидный сядет в залу без музыки, – ответила хозяйка и без надобности ушла на кухню.

Астахов вынул носовой платок и стал тереть указательный палец на правой руке. У него брали отпечатки, краска не до конца отмылась. Выяснилось: пачка «Уинстона» принадлежала ему, Павлу Астахову. Теперь он напряженно вспоминал, кому он дарил сигареты, кто бывал в доме и мог взять? Ничего путного вспомнить не удавалось.

– Так и будем молчать? – не выдержала Нина.

– Молчание – самый точный и совершенный способ проверки отношений, – ответил Астахов.

– Они лезут в мою личную жизнь, – сказала Нина. – Все из-за тебя. – Изображая следователя, строго спросила: – «В каких отношениях вы находитесь с Усольцевым?» А при чем здесь Сергей? И кого наши отношения касаются? Если хочешь знать, Сергей мне дважды делал предложение.

– Есть в Городе молодой мужик, который не делал тебе предложения?

– Все из-за тебя! Да-да! Сегодня мы видимся последний раз!

– Ты бросаешь спорт?

– Не юмори. – Нина неожиданно потухла, запал пропал, нормальным, тихим голосом сказала: – Паша… Милый… Что ж я могу сделать? Я не люблю тебя. Ты же не хочешь, чтобы я лгала. Знаю, лучше мне не найти. Любви нет, Паша…

Нина заплакала. Павел погладил ее по голове. Он ссутулился, сидел, тоже опустив голову, и совсем не походил на Павла Астахова. Он чувствовал себя как человек после тяжелой, но уже закончившейся операции. Больно очень, терпишь и знаешь, что с каждым часом боль будет отступать.

Розыскники «пахали». Они обошли весь район, вошли в каждую квартиру, ждали людей с работы, встречали у проходных, но ничего конкретного, что могло бы стать основанием в системе доказательств вины Усольцева, добыть не удалось.

Не работали последние сутки три человека, которые стояли во главе дела. Подполковник Серов, следователь прокуратуры Фирсов и майор Гуров ждали, у них портились характеры и взаимоотношения. Обращались друг к другу то преувеличенно вежливо, по имени-отчеству либо полностью называя должность и звание, то неожиданно на «ты» с употреблением слов базарного происхождения.

Прокуратура, как ей и положено, взяла себя в руки первой.

– Вот что, коллеги… – Следователь, употребив любимое выражение Гурова, мягко улыбнулся ему. – Если мы окончательно разругаемся, даже перегрызем друг другу горло, положение не изменится.

Они, как обычно, собрались в кабинете Серова, который, ссутулившись, занимал свое кресло. Следователь сидел сбоку у стены. Лева без пиджака и галстука бесцельно болтался по кабинету.

– Нельзя ли без вступлений, уважаемый Николай Олегович, – елейным голосом произнес Серов.

– Борис, я сказал без вступлений. Хватит! Подведем итоги, какие есть.

Гуров сел в дальнем углу, стал изучать покрытый лаком паркет.

– Мы остановились на Усольцеве. Может, мы ошибаемся, но другого у нас нет. – Фирсов вздохнул. – Имеем: ужинал в ресторане, имел ключи от машины. В двадцать два часа в трехстах метрах от места преступления стояли голубые «Жигули», третья модель, под зеркалом висела игрушка – якобы плюшевая обезьянка. Похожая машина, я подчеркиваю, только похожая, принадлежит гражданину Гутлину. Из машины вышел мужчина спортивного телосложения в возрасте примерно тридцати лет. На нем светлый пиджак с двумя разрезами. Похожий пиджак был в тот вечер на Усольцеве.

– Спасибо за информацию, – пробормотал Серов.

Фирсов не обратил на бормотание внимания.

– Располагая такими фактами, мне бессмысленно, точнее, нельзя вызывать и передопрашивать подозреваемого. Я ничего не добьюсь, а он поймет, убедится окончательно, что мы безоружны. Ваши люди ищут свидетелей. Каких? Свидетелей чего? Допустим, неожиданно найдется человек, который видел Усольцева рядом с домом, допустим, видел, как Усольцев вошел в подъезд. Свидетель скажет «да», Усольцев скажет «нет», и я протоколы подошью в дело. Прямых, да и косвенных доказательств вины подозреваемого не существует в природе. Мы заставляем людей искать несуществующее.

– У них такая работа, – не выдержал Серов.

– Когда доказательств нет, их необходимо создать, – сказал Гуров.

– Не понял! – Следователь даже встал, смотрел возмущенно. – Я вас не понял, товарищ майор. Как создать то, чего нет?

– Путь у нас один. Необходимо добиться признания Усольцева. Я слышал, – Гуров поклонился следователю, – что признание вины не является ее доказательством. Мне об этом бабушка рассказывала.

Серов быстро взглянул на Фирсова, сделал знак: мол, молчи, дорогой, терпи.

– Преступление сложно сконструировано. Получив признание Усольцева, мы пройдем с ним по всей конструкции, зафиксируем факты, которые, кроме преступника, знать никто не может. Таким образом, сделав полный круг, мы получим неопровержимые доказательства. И если в суде Усольцев свои показания возьмет назад, никакого значения это иметь не будет. Пустячный вопрос: как получить признание подозреваемого? Пытки, арест и содержание в холодной, темной камере я сегодня не предлагаю.

Гуров взглянул на следователя. Неожиданно Николай Олегович, серьезный сухой человек, приложил большой палец к кончику носа, растопырил пальцы и сделал Гурову такой «нос», что все рассмеялись. Атмосфера окончательно разрядилась.

– У меня есть идея, – сказал Гуров. – Вы, конечно, давно заметили, что я немного фантазер и авантюрист?

– Заметили. – Фирсов кивнул.

– Ну, Лева, – Серов махнул рукой, – вперед!

Глаза у Анатолия Петровича Кепко светло-серые, с крохотными снайперскими зрачками. Гуров видел тренера третий раз, а его пронзительно-неприязненный взгляд почувствовал впервые.

– Почему вы его не посадите? Заприте его в камеру, – говорил Кепко, тыкая пальцем за свою спину, где, ссутулившись, сидел Краев.

Разговор происходил на стадиончике детской спортивной школы, где Кепко проводил занятия. Гурову понадобилась помощь Кепко и Краева, и он привез последнего сюда и теперь ждал, пока Анатолий Петрович «отстреляется».

Лева не любил обращаться за помощью к штатским, считая, что каждым делом должен заниматься профессионал.

Оперативные отряды, студенты, рабочие, крепкие ловкие ребята, готовые прийти на помощь милиции. Кто от такой помощи откажется? Но почему у самого хорошего дела так быстро образуется теневая сторона?

Женщины среднего возраста с повязками на руках, прогуливающиеся по станциям метро или на самых освещенных улицах, вызывали у Гурова, мягко выражаясь, недоумение. За свое бессмысленное гуляние они получают дополнительные дни к отпуску. И люди, составляющие отчеты, и начальники, предоставляющие за «дежурства» отпуска, знали, что все это фикция и разбазаривание денег. Однако положено, чтобы общественность принимала участие в борьбе, и чем больше участвующих, тем вроде бы лучше, и женщины – наверно, им больше нужны отпуска, – прижимая к животам сумочки, взявшись под руки, прогуливаются под фонарями, сторонясь темных дворов и скверов. Гуров не раз думал: если посчитать – в какую сумму стране обходятся эти прогулки? На такие деньги наверняка можно открыть еще одну школу милиции.

Идею Льва Ивановича Гурова без помощи Кепко, Краева, их друзей и знакомых осуществить было невозможно. Ни один режиссер не способен поставить спектакль без актеров. Гуров собирал команду. Начал с тренеров, привез одного к другому, ждал, слушал.

– Он же преступник! – продолжал возмущенно Кепко. – Он скрыл от следствия важные факты!

Глаза у Кепко почти белые, зрачки прицеливающиеся.

– Все, Анатолий Петрович, – перебил Гуров. – Я вас понял, поясняю. В действиях Олега Борисовича Краева состава преступления нет, его действия, точнее, молчание, относятся к области нравственности. Вы на тренерском совете и разбирайтесь. Я вам уже говорил, повторяю: вы эгоистично замкнуты на себе, Астахове, ваших взаимоотношениях.

– Ну хорошо, ты прав, парень. – Кепко похлопал Гурова по колену, в глазах тренера появилась синева. – Убит человек, мы тоже несем ответственность. Командуй.

– Во-первых, – Гуров поднялся и пересел на скамейке таким образом, что Кепко и Краев оказались рядом, а он сбоку, – завтра вечером вы должны быть едины, как никогда в жизни.

– И я говорю…

– Заткнись! – перебил друга Кепко. – Хорошо. Обещаю.

– В вечер убийства в ресторане гостиницы «Центральная» гуляла молодежная свадьба. Завтра вечером необходимо всех этих людей снова собрать, реставрировать свадьбу с максимальной точностью. Дело это сугубо добровольное, милиция не имеет права даже настаивать. Вы известные в Городе люди, используйте свое влияние. Устроим камуфляж под съемку киносюжета. Вот фамилии и адрес молодоженов. – Гуров передал тренерам лист бумаги, и Краев вцепился в него, как в якорь спасения.

– Пусть они назовут своих гостей, всех надо повидать сегодня, – продолжал Гуров. – Необходимо, чтобы все оделись так, как были одеты в тот вечер.

– Сделаем. – Кепко кивнул, хотел отобрать у друга записку, но Краев быстро убрал ее в карман.

– Вопрос. – Гуров сдержал улыбку. – Что будет на столах? Какие-то деньги я из финотдела выбью…

– Не твоя головная боль, – перебил Кепко. – Мы тебе за Пашу не столы, памятник в центре города поставим. Извини.

Он встал, свистнул, затем крикнул:

– Павел! – и махнул рукой.

Подбежал юноша лет пятнадцати. Кепко внимательно оглядел его, провел ладонью по его лбу, показал сухие пальцы, тихо спросил:

– Любишь себя? Очень любишь? Жалеешь? – Он смотрел на потупившегося юношу сочувственно. – Имя у тебя – Павел? Иди, люби и жалей.

Юноша убежал, Кепко вздохнул.

– А потом они уходят. – Он взглянул на Гурова, подмигнул: – Договорились. Попробуем.

– Простите, Анатолий Петрович, мы пробовать не можем. У нас только одна попытка. Первая, она же последняя.

– Понял. Людей мы соберем. Что должен делать я и этот? – Кепко кивнул на Краева.

Гуров долго и подробно объяснял тренерам их роли, затем, попрощавшись, вышел со стадиона. Здесь его ждали голубые «Жигули», за рулем Арнольд Гутлин, на заднем сиденье Кахи Ходжава и Игорь Белан.

– Здравствуйте, друзья! – Гуров сел рядом с водителем. – Поехали.

Конец

Он, как обычно, проснулся около четырех утра. Поел, перестелил кровать, принял снотворное и лег. После убийства Усольцев все время находился во вздернутом состоянии, следил за развивающимися событиями. Он взорвал этот тихий, благополучный мир, в котором так незаметно существует. Усольцев несколько раз в день слышал: Астахов… Астахов… Паша. Говорили, что у подъезда дома покойника остались следы машины, обуви и пальцевые отпечатки. Утверждали: мол, совершенно точно, разговор Астахова с Игорем Лозянко записан на магнитофон, даже предсмертный стон слышен. Усольцев посмеивался и торжествовал. Город одевался в траур, уверенность в виновности Астахова росла. Слухи о чем-то хорошем, радостном воспринимаются насмешливо, критически: «Держи карман шире». Дурные слухи мгновенно превращаются в общеизвестный факт, сомневаться даже неприлично: «Слышал… Знаю… А что сделаешь?»

В Илье Ильиче Леонидове Сергей Усольцев узнал родное, близкое. Обостренное чутье убийцы не обманули напускное безразличие, показной объективизм карьериста. «А ты Паше завидуешь, родной, – понял Усольцев, глядя на холодные пальцы следователя, которыми он укладывал в папочку протокол допроса. – Завидуй, миленький, ты прав, надо все делить поровну. Наш час настал, я камень с горки толкнул, ты лавину направь точненько на цель».

Все развивалось по плану. Сергей Усольцев торжествовал. И вдруг вчера как обухом. Два дегенерата с идиотскими расспросами, недоумением и страшноватым рассказом о смене следователя, неожиданном повороте событий. Астахов из петли выскакивал, освобождал место под перекладиной. Усольцев должен был испугаться, но не испугался. Почему он сорвал плюшевую обезьянку, он не знал, пробормотал невнятно о делах, расстался с Гутлиным и Ходжавой, зашел в магазин, вернулся домой, отключил телефон и пил в одиночку.

«Пашка из петли выскочил. Как они разобрались и почему уперлись в меня? Доказательств у них никаких, но Пашка выскочил, вот беда».

Разбудил Усольцева настойчивый звонок в дверь, кто-то нажал на кнопку и не отпускал.

Он взглянул на часы, половина двенадцатого. С работы? Из милиции? Надев халат, Усольцев театральным жестом распахнул дверь.

На пороге стояли Кепко и Краев.

– Боже ты мой! – Сергей схватился за голову. – Отцы родные, проходите! Какими судьбами?

Кепко только кивнул, Краев прогудел:

– Привет, парнишка. – Прошел в квартиру, огляделся. – Среда, полдень, а ты почивать изволишь. – Он покосился на друга. Кепко лишь зевнул и отвернулся. – Телефончик, значит, отключаешь? – продолжал Краев. – Старикам ехать пришлось.

– Радость большая и честь! – Усольцев следил взглядом за Кепко, не будь его, то Краева бы послал одномоментно.

– Ты мне нужен, Сергей, – сказал Кепко, резко развернулся, встал перед Усольцевым. – Сегодня вечером в девятнадцать часов. Трезвый. Ты меня понял?

– О чем вы говорите, Петрович? – Усольцев взмахнул руками. – Где прикажете быть?

– Ресторан гостиницы «Центральная». – Кепко пошел к двери, задержался, спросил, не оборачиваясь: – Ты меня хорошо понял?

Усольцев обдумывал ответ. Кепко стоял лицом к двери, Краев поднес к лицу Сергея огромный кулак. Усольцев кулак небрежно отодвинул и, глядя завороженно на неподвижную фигуру в дверях, сказал:

– Я вас понял, Анатолий Петрович…

Тренеры вышли, щелкнул замок.

…Вечером в ресторане «Центральный» вновь гуляла молодежная свадьба. Так же, как неделю назад, за отдельным столиком сидела пожилая пара, за вторым столом расположились Усольцев, Ходжава и Гутлин.

Чуть в стороне электрики устанавливали диги, у кинокамеры возился Игорь Белан.

За свадебным столом чувствовалось напряжение, скованность, чего-то ждали.

Кахи Ходжава сделал официанту заказ, сказал:

– Сегодня все поровну платим, я не райсобес.

Усольцев взглянул на него презрительно:

– Тяжело достаются? – И, не ожидая ответа, продолжал: – Не понимаю, что за цирк здесь происходит.

Гутлин лишь втянул голову в плечи. Кахи махнул широко рукой:

– Зачем понимать, дорогой? Люди попросили: сделайте все, как было двадцатого. Нам нетрудно. Слушай, не землю копать!

Гутлин кашлянул и смущенно сказал:

– Тут еще один человек сидел. – И, как всякий не умеющий лгать, начал смотреть в сторону с фальшивым любопытством.

К ним подошел Гуров, кивнул, сел на свое место.

– Кино. – Он подмигнул Усольцеву. – Социалистический реализм.

Отошел от кинокамеры Игорь Белан и хорошо поставленным голосом, который так не вязался с его внешностью, сказал:

– Дорогие друзья! Для документального фильма, который готовит наша студия, необходима сцена молодежной свадьбы. Мы не хотели мешать вашему празднику двадцатого. Снимем ее сегодня. Спасибо, что вы пришли. Друзья, так как вы не профессиональные актеры и можете перед камерой оказаться скованными, я попрошу вас восстановить в точности обстановку прошлого. Сесть, как вы сидели, танцевать, как вы танцевали, выходить в вестибюль, если вы выходили. Прошу!

С шутками и смехом за столом стали пересаживаться.

– А я в другом платье.

– Петенька, – шептала невеста. – У нас на столе икры не было.

– Дура, это же кино.

Усольцев оглядел шумный зал, повернулся к Гурову и сказал:

– И все это для того, чтобы доказать, что Павел Астахов не убийца, а бог, а Сергей Усольцев – черт с рогами.

Гуров взглянул на часы, раздумывая: принять предложение Усольцева открыть карты или уклониться.

– А почему вы решили, что все происходящее имеет отношение к убийству Лозянко? – Гуров не смотрел Усольцеву в лицо – рано, они еще наглядятся друг на друга. – И почему решили, что происходящее имеет отношение к вам?

– Потому как не идиот. – Усольцев опрокинул в себя изрядную порцию. – Знаю, кто вы есть и чем занимаетесь. Известно, какие вопросы вы задавали моим бывшим, – он неумело рассмеялся, – приятелям. Я еще способен сложить два и два и удивляюсь одному…

Гуров никак не реагировал, словно не слышал. Ходжава хотел вмешаться, Гутлин ударил его по ноге.

– Я удивляюсь, – Усольцев снова наполнил рюмку, – почему я здесь сижу и принимаю участие в непристойном фарсе.

Самое страшное, если он встанет и уйдет, это конец, но Гуров подготовил ответ заранее:

– Ничего удивительного, вы, как всякий невиновный человек, не хотите, чтобы на вашем имени осталось пятно подозрения. Верно, Кахи?

– О чем говорить? – Кахи пожал плечами. – Я что угодно могу повторить, ничего не боюсь.

Подошла официантка, неловко улыбнулась, молча взяла бутылку со спиртным и так же молча ушла.

Гуров понял, что в игру включился Серов. Молодец, умница: это одновременно и удар, и перекрывает Усольцеву возможность напиться и начать бутафорить.

В глазах Усольцева мелькнуло недоумение.

– Положим, такого фортеля в прошлый раз не было.

– Арнольд, – обратился Гуров к Гутлину. – А куда из вашей машины подевалась игрушка?

– Понятия не имею, – пробормотал Гутлин. – Вчера была.

– Машину не взламывали? Больше ничего не пропало? – спросил Гуров.

– Нет. Ничего.

– Кахи, вы не брали обезьянку?

– Зачем обижаешь? – Ходжава даже привстал. – Зачем мне?

– Вам, – Гуров перевел взгляд на Усольцева, – незачем.

– Не смотрите в камеру, – крикнул Белан. – Расслабьтесь. Горько!

– Горько! Горько!

– Да они уже нацеловались за неделю.

– Хорошо, не развелись.

– Не дави на мозоль. Шампанское можно.

– Пойдем! – Девушка дернула своего соседа за рукав. – Тебе же необходимо позвонить маме.

Парень и девушка направились к выходу из зала.

«Пора, – понял Гуров, – теперь необходимо создать непрерывный темп движения, не останавливаться, не давать ему времени на обдумывание».

– Как вы тогда сказали?

Гутлин, предупрежденный заранее, ждал этого вопроса, как начинающий актер реплики, после которой должен из небытия шагнуть в историю. Не узнавая собственного голоса, сказал:

– Пойду звякну, у всех женщины…

Усольцев не почувствовал заготовки, решил, что Арнольд ляпнул от бесхитростности, просто так, но разозлился и подумал: мол, неплохо было бы врезать умнику по очкам. Но не врезал, даже не взглянул.

Гуров подхватил пас и повел игру дальше.

– Идите звякайте. – Он встал, невольно поднялся и Усольцев.

В вестибюле их ждали. Чуть в стороне стояли Кепко и Краев, эксперт с портативным киноаппаратом пятился, начал съемку.

Усольцев, увидев наведенный на него киноаппарат, остановился, заметил тренеров, театрально поднял руку.

«Действительно кино, – рассуждал он. – Интересно, что это им может дать? Звонил я, звонил, что дальше? Вот, черт, надо бы махнуть не рюмку, а стакан, не успел, горючее убрали».

Молодой человек крутил диск автомата, совсем молоденькая девушка стояла рядом, нетерпеливо постукивала туфелькой.

«Есть у них что-либо конкретное или нет, надо проверить», – решил Усольцев, равнодушно взглянул на автомат, на Гурова, зевнул и сказал:

– Подустал я сегодня, пойду-ка я домой, баиньки.

Гуров вздохнул, развел руками:

– Вольному воля. – Он увидел себя со стороны, никчемного, безоружного.

Принудить Усольцева участвовать в эксперименте Гуров не мог, так как все происходящее не являлось юридическим действием, а было самодеятельностью, то есть делом абсолютно добровольным. В данной ситуации закон защищал не его – майора милиции, а этого человека, который почти наверняка убийца. И хотя такой поворот событий Гуров, естественно, предвидел и ответный ход заготовил, он вдруг потерял веру в себя, в возможность успеха. Сколько людей поднял, шум, гам, прожекторы. «Фантазер ты, майор Гуров, и авантюрист».

И Усольцев почувствовал растерянность, слабость противника. Улыбнулся естественно, даже обаятельно.

– Спасибо за внимание. – Он поклонился и пошел к выходу.

Как и было оговорено, на первый план вышли тренеры.

– Сергей! – Краев взял его под руку. – Ты куда?

– Сережа, я же просил тебя. – Кепко заглянул ему в лицо.

– А я не желаю! – Усольцев хотел вырваться, но Краев тяжело навалился на него.

– Почему, Сережа? – ласково спросил Кепко. – Или ты мне не должен ничего?

– А что, собственно, происходит? – Усольцев несколько сник. – Объясните.

– Хорошо, Сережа, мы тебе все объясним, – сказал Кепко.

Этим «Сережей» старый тренер схватил Усольцева намертво и тянул туда, в голенастое прошлое, обезоруживал, возвращал свою былую власть.

– Объясни, Олег! – Кепко кивнул Краеву, так как сам врать еще не научился.

Краев был мужик многоопытный, тертый, в разных водах прополосканный. Он и не считал, что говорит неправду. Он осуществлял задачу и, легко, даже задушевно прижимая локоть Усольцева к своему объемному животу, заговорил:

– Я, Сергей, против анонимок. Однако, – он шмыгнул носом, – на тебя страшненький натюрморт нарисовали и мне, как старшему тренеру, подсунули. Некто полагает, что Игоря Лозянко порешил ты.

– Что? – Усольцев рванулся, а Краев его отпустил, и Усольцев, отлетев на несколько метров, сел на пол. Быстро поднявшись, он бросился к Краеву.

– Как смеете? Клевета! Беззаконие!

– А мы, Сережа, не закон, – тихо сказал Кепко. – Мы родители твои. И нам необходимо знать, виновно наше дитя или нет.

– Мы обратились к властям, – вступил Краев и указал на Гурова. – А они ответили: мол, мы против гражданина Усольцева никакими материалами…

– Уликами, – подсказал Кепко.

– Вот-вот, – Краев закивал, – не располагаем. Гражданин Усольцев в вечер убийства находился в общественном месте и у него, таким образом, алиби.

– Так и было! – обрадовался Усольцев. – Так чего вам надобно, отцы?

– А мы попросили проверить, – ответил Краев, – есть у тебя это самое алиби или так, липа одна. Сам знаешь: случается, парень в деревне карасей ловит, а в протоколах – на соревнованиях участвует.

«Лишнее, лишнее говорят, – думал Гуров. – Заигрываются, сейчас все развалится. Его надо в непрерывном движении держать, не давать думать».

Гуров терял уверенность, словно кончился в механизме завод и пружина ослабла и повисла.

Краев вновь взял Усольцева под руку, прогуливался с ним по вестибюлю и что-то шептал.

Неожиданно Гуров услышал:

– Вы вроде бы говорили, что борьба предстоит. – Кепко стоял рядом и улыбался недобро. – А сами со старта рванули и к бровке валитесь. Победителей только финиш определяет. Короткое у вас дыхание, – и быстро зашагал к Краеву и Усольцеву.

Гурову показалось, что этот маленький, плешивый, с глазами-льдинками взял его за шиворот, приподнял и отшлепал по голому заду при всем честном народе.

А Кепко подошел к Краеву и жестко сказал:

– Ты, Сережа, можешь домой отправляться и водку лакать. Это как твоей душеньке угодно. Только с этого момента ты не наш, ребята тебя не поймут. Тебя о малом просят: проживи сегодняшний вечер, как ты его прожил двадцатого. Ну?

«Действительно, не поймут, – понял Усольцев. – Видимо, правду говорят, и у них ничего конкретного нет. Иначе со мной разговаривали бы не здесь и не так. А может, у них что-то имеется, но мало, а если я откажусь и уйду, так будет достаточно? Провоцируют? Допустим, уйду и не арестуют, куда я пойду? В Городе мне оставаться нельзя, я уеду, сопьюсь в одночасье, впереди психушник».

– Ну вот что, товарищи. – Гуров подошел, решительно отстранил Краева и Кепко. – Вы мне работать не мешайте. – Он повернулся к Усольцеву. – Вы ведь невиновны?

– Естественно.

– Я рад за вас. – Гуров говорил быстро, решительно, без пауз. – Успокоим тренерский совет и спортивную общественность и закончим. Установлено, что вы в тот вечер звонили по телефону. Звоните.

Гуров вернулся к телефону-автомату, у которого продолжали стоять парень и девушка. Усольцев тоже подошел.

Вновь застрекотал киноаппарат.

Усольцев взглянул на молодую пару. «Точно, они и стояли», – вспомнил он и остановился. Любопытные взгляды и стрекот киноаппарата подталкивали. «Мне потом каждую заминку в ребра воткнут», – подумал он и заставил себя подойти к автомату ближе.

– Он был, был! – воскликнула девушка.

– Занято. – Парень повесил трубку.

Вспоминая, девушка слегка запнулась, затем радостно, чудовищно наигрывая, продекламировала:

– Твоя мамаша говорит часами. Мы так и будем здесь торчать? – Не зная, что находится за кадром, жеманно улыбнулась.

Гуров и эксперт с микрофоном приблизились, за их спинами вновь появились Краев и Кепко.

– Звоните, – сказал Гуров.

Усольцев усмехнулся и начал набирать номер, камера вплотную снимала его руку. Он растерялся, повесил трубку:

– Занято.

– В Городе шестизначные номера, а вы набрали только пять. Звоните, – быстро сказал Гуров.

Все происходило так, словно брали у знаменитости интервью. Микрофон оказался около губ Усольцева, кинокамера с пристрастием рассматривала его.

«И зачем я опять втянулся в эту идиотскую игру? А сейчас вновь отказываться – все равно что признаться». Усольцев напрягся, вспоминая номер телефона какой-нибудь девушки. Мозги словно прополоскали, там не то что номера, там ничего не осталось.

А микрофон стоял у губ, и камера стрекотала. «На дерьме ловят-то, на дерьме, – суетился Усольцев. Он думал, возникла короткая пауза, но ему казалось, что он стоит на всеобщем обозрении несколько минут. – Если я сейчас позвоню какой-нибудь девке, то они спросят ее и выяснят, что двадцатого я ей не звонил».

– Мне никто не ответил, и я повесил трубку, – наконец произнес он.

Гуров предвидел такой ответ, контрудар был готов.

Лева посторонился, девушка выступила вперед:

– Неправда, – сказала она кинокамере. – Вы разговаривали. Я помню, вы сказали: «Я сейчас заскочу на минутку».

Усольцев вытер ладонью лицо, представил, как выглядит на экране, пробормотал:

– Дозвонился я одной… Было…

– Так звоните, – быстро сказал Гуров, неинтеллигентно оттеснив девушку.

Появившийся из ниоткуда Серов увел девушку и парня в ресторан.

– Звоните, – торопил Гуров, пытаясь перехватить взгляд Усольцева.

Усольцев взгляда избежал, сказал прямо в камеру:

– Не желаю. Я не желаю втягивать порядочную женщину в эту грязную историю.

«Из телефонного звонка больше не выжать, – решил Гуров, – надо слегка отпустить».

– Ну хорошо, оставим телефонный звонок, – сказал он миролюбиво, – пойдем дальше. Вы повесили трубку и вернулись в зал? – Гуров взял Усольцева под руку, и они, словно двое закадычных друзей, вошли в ресторан.

– Молодцы, – сказал Серов, подходя к Краеву и Кепко. – Вы сработали как надо.

– И что это даст? – спросил Краев.

– Неужели действительно Сережа убил Игоря? – Кепко поморщился, казалось, он может заплакать. – Он хотел убить Пашу?

– Как дела? – Краев теребил Серова за рукав.

– Лева посадил его на крюк, теперь будет водить, – ответил Серов. – До подсадчика очень далеко, Усольцев способен сорваться в любой момент. – Он оглядел тренеров и, горько улыбнувшись, добавил: – Мне никогда в жизни не придумать такого, я уж не говорю организовать.

– А ваш парень, – Кепко кивнул на дверь ресторана, – в порядке. У него кислород кончился, а он вытерпел, удержался на дистанции.

А свадьба гуляла. Молодежь развеселилась, забыла про киносъемки. Лишь иногда раздавались реплики:

– Я с тобой не танцевала…

– Мало ли, что ты тогда меня целовал…

Никто, естественно, не подозревал, что Игорь Белан снимает лишь Усольцева.

Вернувшись в зал, он направился было к столу, вспомнил, что спиртное убрали, остановился, спросил:

– Я не арестован?

– Не говорите глупости, – ответил Гуров.

– Так я отойду на минуточку. – Усольцев решительно зашагал в сторону кухни.

Там находился ресторанный буфет.

– Клава, привет! – он пришлепнул на стойку десять рублей. – Стакан коньяку. Сдачу оставь себе.

– Не могу, Сережа, – зашептала буфетчица. – Видит Бог, не могу.

– Почему здесь посторонние? – За спиной Усольцева появился метрдотель.

– Ты что, Сашка, ошалел? – Усольцев схватил мэтра за атласный лацкан. – Ты пьян!

– Выйди, Сергей, отсюда, – отвернулся мэтр. – Ты ни за какие деньги не получишь ни капли.

Проходя мимо свадебного стола, Усольцев решил спиртное украсть. «Подойду, налью стакан и выпью, пусть думают, что хотят», – решил он. В бокалах поблескивало шампанское, остатки. Ни одной серьезной бутылки он на столах не увидел. «Ах так?» Он разозлился – не так слаб Сергей Усольцев!

Он занял за столом свое место, глотнул минеральной, вызывающе спросил:

– Следующим номером вашей программы?

Последовал выход Ходжавы.

– Блондинка! – сказал Кахи. – Какая блондинка! – В его черных глазах было недоумение. – Иди! Танцуй!

Усольцева одолевали два желания: выпить стакан и материться, кричать до хрипоты, до потери голоса. Бешенство в нем вызывал не милиционер, который, конечно, все и организовал – он зарплату получает. Все эти! Тренеры – «отцы родные», ресторанные холуи, еврейчик, служивший у него, Сергея Усольцева, шофером, наконец, чучмек рот разинул.

– Иди танцуй, – повторил Кахи.

Усольцев тяжело поднялся, пошел танцевать. Высокая девушка, действительно блондинка, уже ждала его. Неестественно приподняв руки, она походила на манекен. Усольцев вошел в ее объятия, танцевал, старался расслабиться, отключиться, думать о постороннем. Когда они все успели? Как разгадали? Чем конкретно располагают? Что произойдет дальше? Как себя вести?

– Скажите. – Гутлин тронул Гурова за плечо. – Неужели? И я как шофер…

– Год человека кормлю. – Кахи махнул рукой. – Слушай, начальник, людям надо верить?

Гуров на риторический вопрос не ответил, лишь вздохнул. И каждый только о себе. Никто не возмутился и не закричал: «Человека убили! За что?»

Оркестр замолк, блондинка выскользнула из рук Усольцева.

– В прошлый раз вы танцевали великолепно. Сегодня вы словно оловянный солдатик. И руки у вас холодные… Пошли. – Она направилась к выходу.

Усольцев шел следом, у двери девушка остановилась, обернулась:

– Что же вы? Открывайте!

– Да-да, конечно. – Он распахнул перед девушкой дверь, увидел киноаппарат, микрофон, но уже не реагировал.

Девушка чуть замялась, затем улыбнулась.

– Здорово! – Она повернулась к Усольцеву, который пытался вернуть на место соскользнувшую улыбку. – Ваша реплика, – шепнула девушка.

– Телефончик разрешите? – выговорил Усольцев.

– Не разрешу. – Блондинка улыбнулась в камеру и направилась в туалет.

Усольцев стоял в одиночестве, оператор снимал, со стороны за происходящим наблюдали Краев, Кепко и Серов. Все молчали.

Швейцар мялся у дверей, на которых висела табличка: «Ресторан закрыт».

Усольцев не знал, что секунды способны растягиваться в бесконечность. Он хотел вернуться в ресторан, дорогу ему преградил Гуров.

– Через тридцать минут, – сказал он. – Где вы были эти полчаса?

– Сергей! – позвал швейцар. – Ты вышел, – и открыл дверь.

Гуров выходил из ресторана последним, ноги слегка дрожали, в голове пусто и звонко, ладони вспотели, и он незаметно вытер их о пиджак. Лева готовился к сегодняшнему вечеру, как спортсмен к соревнованиям. Он выспался, поел не очень плотно, мало пил воды – знал, будет трудно. Однако, если бы не старый тренер, Гуров мог сорваться в самом начале. Почему? Он играл в игру, не имея никаких прав, не чувствовал за спиной державшей мощи. Он оправился, взял себя в руки, снова обрел зоркость. Сейчас он видел, что Усольцев плохо себя чувствует не только психологически, но и чисто физически, и не мог понять, что происходит. Гуров перекрыл ему спиртное, не давая возможности Усольцеву использовать коньяк как защиту: мол, я пьян и серьезных разговоров не способен вести. Можете меня оштрафовать, а пока я пошел спать.

Гуров передохнул за спинами товарищей. Выйдя на улицу, быстро, но как бы между прочим сказал:

– Итак, вы вышли на улицу.

Усольцев подготовился и ответил:

– Я пошел гулять.

– Встретили кого-нибудь из знакомых? – Гуров чуть повернулся, искал взглядом Кепко.

– Нет. – Усольцев почувствовал облегчение.

Все, тут они упрутся. Он гулял и никого не встретил. Все. Больше он не скажет ничего, пусть попробуют доказать обратное. Презумпция невиновности. Человек невиновен, пока его вина не доказана. Так записано в законе. Он даже улыбнулся Гурову, взглянул открыто.

«Вот он, второй серьезный барьер», – понял Гуров и задал заготовленный, казалось бы, беспомощный вопрос:

– Вы тридцать минут гуляли, когда вас ждали друзья, накрытый стол, очаровательная девушка?

– Да, гулял. – Усольцев развеселился.

– Интересно. – Гуров кивнул. – Сегодня вы сядете в машину. У вас ведь есть ключи? В тот вечер они у вас были, и мне кажется, что гуляли вы не пешком, а катались на машине. Прогулка на машине отнюдь не криминал. Разве не так?

Анатолий Петрович Кепко появился перед Усольцевым мгновенно, поднял голову, глянул в глаза:

– Сережа, мы же вроде договорились, или у тебя со слухом плохо? Садись за руль. Ну?

– Ради бога, Петрович, без мелодрам. – Усольцев пожал плечами, открыл машину, сел за руль.

– Прямо, пожалуйста, – сказал Гуров, усаживаясь на переднее сиденье. Кепко и Краев сели сзади.

«Зря я согласился, – понял Усольцев, – пусть и нет свидетелей, но они меня везут под ручку прямо к месту, ни к чему мне, надо кончать. Уберусь я из Города, останусь – время покажет, а сейчас надо сорваться, уйти. – Как только он призвал себя к активным действиям, его прошиб пот, руки задрожали сильней. – Стакан бы мне сейчас, только стакан, я бы им показал, где кто зимует».

«Если не доведу до конца и он начнет вырываться, все равно повезу в прокуратуру, – решил Гуров. – Конечно, он далеко не в кондиции, однако лучшей ситуации для официального допроса не добиться. Ему плохо, явно плохо, он на грани истерики. Странно, он выпил лишь две рюмки, что же его так трясет?»

– Здесь направо, пожалуйста, – сказал Гуров, – и остановите.

«Точно, здесь я оставил машину, – вспомнил Усольцев, повернул ключ зажигания, выключил мотор. – Значит, знают, суки».

– Утопить Усольцева, спасти Павла Астахова! – неожиданно закричал он. – Вы оба меня всегда не любили! Но мы еще поборемся!

Усольцев задыхался: «Что я говорю? Зачем? Стриптиз. Идиот. Кретин».

– Выйдем на воздух, – спокойно сказал Гуров, будто ничего не слышал.

Тренеры выскользнули из машины и тихонько отошли в сторону. И то, что «отцы родные» оставили его один на один с майором, и то, что милиционер не воспользовался его срывом, доконало Усольцева.

Он было напрягся, приготовился к бешеному сопротивлению. «Сейчас отшвырну их и побегу, имеют право ловить, пусть ловят. Кабинет. Протокол. Допрос». Но покосился на Гурова, который зевнул, потянулся устало, как бы говоря: вот чертова работа, всякие глупости приходится делать, – и шумно выдохнул, расслабился.

На противоположной стороне остановилась «Волга». Серов и два эксперта вылезли из машины. Вспыхнул свет, застрекотал аппарат.

Усольцев стоял у машины и понимал, что опять ошибся. «Рвать надо все, кончать. Заигрывает меня сыщик, затягивает».

Скрипнула дверь соседнего дома, две пожилые женщины в черных платках, надвинутых на брови, крестясь, вышли на крыльцо.

– Надо же… Бог дал, Бог и взял.

– Успокой, Боже, душу грешницы.

Женщины, оглядываясь на машины и людей, крестясь, засеменили по переулку.

– Никак у вас лжесвидетель помер? – усмехнулся Усольцев и вздрогнул.

В пустом переулке раздался стук каблуков, прижимаясь друг к другу, подходили девушка и парень.

«Влюбленные шизофреники меня сегодня доконают», – подумал Усольцев, отвернулся и пошел от машины к перекрестку.

– Правильно, Усольцев, – похвалил Гуров. – Только вы здесь оглянулись.

Усольцев опешил, споткнулся.

– Оглянулись! Оглянулись! – радостно сообщила девушка, подошла к Усольцеву, указала на разрезы его пиджака: – Вот эти разрезы называются шлицы.

Как и большинству женщин, ей нравились и киносъемка, и внимание окружающих. Она подошла к «Жигулям».

– Я же сказала, голубая. – Она замолчала. – Это не та машина. У той под зеркалом висела белая обезьянка!

– Большое вам спасибо, – остановил девушку Гуров.

Усольцев рванулся к ним:

– Рот затыкаете! – Микрофон выскочил перед ним, застыл у рта. – Раз не то свидетель говорит, так спасибо и адью?

Гуров встал перед Усольцевым, разглядывал внимательно, будто на лице у того появилось что-то необычайно интересное.

– А вы, Усольцев, глупы. Обезьянка висела в этой машине до вчерашнего дня. Свидетелей тому… – Гуров сжал ладонями виски, покачал головой. – Вы ее сорвали неизвестно зачем. Впрочем, понятно – нервы. Убить человека – не рюмку выпить.

Сказано! Существовал лишь подтекст, теперь сказано!

«Ну теперь вперед, не дай ему перестроиться», – подстегнул себя Гуров и быстро спросил:

– Двадцатого около двадцати двух часов вы находились на этом месте? – Он придвинул микрофон.

Усольцев молчал. Хотел сказать: «Дайте стакан, поговорим, как люди», понял весь идиотизм своих желаний и молчал.

– Оператор, крупный план, – скомандовал Гуров. – Усольцев, повторяю вопрос. Двадцатого июля около двадцати двух часов вы находились в этом месте?

– Нет! – сказал Усольцев.

Девушка, которая не могла опознать его в лицо, ее свидетельские показания сводились к шлицам и обезьянке, следовательно, равнялись нулю, искренне воскликнула:

– Ну и лгун!

«Милая, дай я тебе ручку поцелую», – чуть не крикнул Гуров, взял Усольцева под руку, повел к перекрестку – за углом находился тот дом.

– Усольцев, поймите, – доверительно говорил Гуров. – Мы боремся не против вас, а за вас. Убийство с заранее обдуманным намерением с целью компрометации третьего лица тянет на высшую меру.

– Сначала надо доказать. – Голос Усольцева терял живые интонации.

– Верно, – легко согласился Гуров. – Вы уже не отрицаете сам факт, лишь апеллируете к закону. Вы теряете позиции, Усольцев. Вы будете отступать и отступать, пока не упретесь спиной в стенку.

– Вы эту стенку сначала сложите. – Усольцев сопротивлялся уже по инерции. Расходуя нервную энергию, он терял силы, хлебнуть их было не из чего. «Геракл оторвал Антея от земли и удавил, – почему-то вспомнил он. – Так я не Антей, а ты милиционер, а не Геракл!» Усольцев разозлился, ощутил прилив энергии.

Гуров почувствовал это, отпустил руку Усольцева, остановился у подъезда Лозянко. Подошли тренеры, Серов с экспертами.

– Усольцев, когда в последний раз вы были в этом доме? – безразлично спросил Гуров.

– Не помню, – мгновенно ответил Усольцев, демонстративно отвернувшись от камеры.

– Интересно. – Гуров взял Усольцева за плечо, повернул лицом. – С вами разговаривают, Усольцев. – И обратился к Кепко: – Анатолий Петрович, задай я вам такой вопрос, вы ведь задумались бы, стали вспоминать. Так?

– Конечно.

– Потом бы вы говорили: «примерно», «видимо», только запутавшись, сказали бы «не помню». – Гуров изобразил недоумение. – А тут сразу: «Не помню».

Серов стоял позади всех, аплодировал Гурову.

Усольцев не реагировал – сил не осталось, вытекли. «Признаюсь, и конец, – думал он. – Раз признаюсь, вышку не дадут. Лет двенадцать вмажут точно. Так ведь вылечат. Отсижу десять, выйду на волю молодым и здоровым. Тюрьма? А сейчас я свободный? Водка лучше тюрьмы?»

– Подонок! – воскликнул Краев. – Убийца!

Гуров застонал, громко застонал, словно его ранили. Усольцев вздохнул, выпрямился, замахнулся на оператора, тот шарахнулся, едва не выронил аппарат.

Гуров понял, что не дошел до финиша одного шага, струна, натянутая между ним и Усольцевым, лопнула. Тренеры, которые весь вечер как бы призывали Усольцева рассеять абсурдные подозрения, не давали ему занять сугубо официальную позицию, превратились в обвинителей. Если до последнего момента он стремился оставаться для них, а следовательно, и для всего Города, Сережей Усольцевым, то теперь ему терять уже нечего. Убийца! Ну что же, на войне как на войне! Теперь он будет защищать не честь, а жизнь.

– Финита! – театрально воскликнул Усольцев. – Вы, гражданин милиционер, не режиссер-постановщик. Задерживайте, допрашивайте, проводите очные ставки, в законе все сказано. Действуйте.

– Как желаете, – сказал Гуров. – Едем в прокуратуру, следователь вас ждет.

– Едем! – Усольцев смотрел вызывающе.

«Я сделал все, что мог», – попытался оправдать себя Гуров, даже пожал плечами, взглянул на Кепко, который стоял, опустив голову, и предпринял последнюю попытку.

– В конце концов, Усольцев, от вас требуется совсем немного, – как можно мягче сказал он. – Назовите человека, с которым вы разговаривали по телефону двадцатого вечером. Мы проверим, никого не компрометируя. Помните, ваш отказ наводит на серьезные размышления.

– Нет! – выпалил Усольцев, не задумываясь. – Я в ваши игры больше не играю, а размышления – не доказательства! Сначала назовите, потом ответьте на последний вопрос…

– Вы совершаете ошибку, – сказал Гуров, повернулся к Усольцеву спиной и понял, что его маневр разгадан. Если бы в данной ситуации Усольцев заговорил, то обязательно запутался бы и в конце концов признался.

Не успел никто сделать и шага, как дверь подъезда распахнулась и на улицу с радостным визгом выскочила немецкая овчарка, а следом вышел мужчина.

Пес, не обращая внимания на людей, бросился справлять свои собачьи надобности. Мужчина, увидев Усольцева, сказал:

– Сергей, здравствуй!

Усольцев сорвался. Весь вечер милиционер играл по правилам. В кабаке все тютелька в тютельку, в вестибюле тоже. Машина, переулок, пара влюбленных дегенератов. Все точно. Этого кретина с собакой не было!

– Ты меня двадцатого тоже видел? – Он схватил мужчину за грудки. – Ты тоже, сука, свидетель?

– Отпусти! Пан порвет тебя! – крикнул мужчина.

Что-то серо-рыжее, ушастое и клыкастое уже летело по переулку. Все попятились. Хозяин оттолкнул Усольцева, шагнул вперед. Пес, утробно рыкнув, хотел его обежать.

– Стоять! Сидеть! – Мужчина погладил пса. – Гулять! – и повернулся к Усольцеву. – В чем дело, Сергей? Разве мы с тобой не встречались?

Дорогу осилит идущий!

Гуров шел, полз, карабкался, Краев подставил ему ножку, а неизвестный мужчина, как позже выяснилось, два часа назад вернувшийся из отпуска, вышел гулять с собакой и восстановил равновесие.

Человек удивился: «Разве мы с тобой не встречались?» Они действительно неоднократно встречались. Но для Усольцева в данный момент существовал лишь тот вечер, который столь тщательно реставрировался. И непонимание превратилось для Усольцева в катастрофу.

– Не было тебя здесь! Не было! – кричал он.

Мужчина, ничего не понимая, – он и о смерти своего соседа еще не слышал, – махнул на Усольцева рукой, пробормотал:

– Опять пьяный, – и пошел за своим остроухим другом.

Присутствующие смотрели на Усольцева без гнева или ненависти, устало, даже равнодушно. Он увидел отворачивающиеся от него лица, застонал.

– Мне надо заглянуть в ресторан.

«Алкоголик», – понял Гуров. И вспомнил, как двадцатого Усольцев за столом сначала нервничал, затем вышел в буфет и вернулся веселым и насмешливым. И на улице, у прокуратуры, он достал из кармана повестку и тут же убрал – так тряслись у него руки.

– Нет, Усольцев, вам не надо в ресторан. – Гуров нашел взглядом Серова: – Борис Петрович, позвоните дежурному, в прокуратуру срочно требуется врач.

Гуров и Серов брели по ночной улице. Убийца, эксперты и тренеры остались в прокуратуре, а розыскники ушли. Со следователем Лева попрощался взглядом, Николай Олегович рассеянно улыбнулся и кивнул, он уже был там, в борьбе, которая для розыскника закончилась, а для следователя только начинается. Гуров не обиделся, он понимал и, кивнув остальным, вышел на улицу. Здесь его и догнал подполковник, и они побрели по плохо освещенным улицам.

– Город ваш я так и не видел, – сказал Лева. – Станут расспрашивать, а я ни гугу. Сколько людей у вас?

– За миллион.

– Подходяще. – Гуров помолчал. – Театры, музей, архитектура старинная.

– Доктор здоровых людей только в гостях встречает. Ты работал.

– Это конечно.

Они остановились у гостиницы. Скрипнув тормозами, к тротуару подкатила «Волга».

– В шесть я за тобой заеду, попытайся заснуть. – Серов протянул руку. – Да, ты как-то трепался: мол, Земля круглая, да еще и вертится. Может, она еще повернется так, что я тебе пригожусь.

– Может, и повернется. – Гуров пожал подполковнику руку и пошел к запертым дверям объясняться со швейцаром.

Серов вернулся домой, заглянул в холодильник, обнаружил пакет молока, зубами оторвал жесткий, с привкусом воска уголок, хлебнул.

Только он сел на постель, как зазвонил телефон.

– Ну? – сказал Серов безразлично. – Группу выслали? Кто за старшего? Нет… Он улетел домой, оставил для тебя слюнявчик. Наши деды, светлая им память, собирались покончить с преступностью завтра. А мы покончим послезавтра. И не вздумай мне звонить! Меня нет!

Он положил трубку, выключил бра, лег.

Телефон тут же зазвонил вновь. Серов перевернулся на другой бок. Аппарат не унимался, казалось, он начал подпрыгивать от усердия. Серов пробормотал слова, которые сотрудник милиции употреблять не должен, снял трубку:

– Ну? Кто? Паша, ты? Извиняю. В шесть утра. – Он взглянул на часы. – Через пять часов. Ладно, ладно… Не за что. Спокойной ночи.

Совершенно невероятно, но Гуров заснул мгновенно, снов не смотрел, а когда дежурная разбудила, встал свежий и в отличном настроении. Серов вошел, не постучав, положил на стол пистолет в оперативной кобуре и билет на самолет.

– Ваше личное оружие, майор. – Он легко обнял Гурова. – Тебя проводят, а я, извини, спешу. – Серов подмигнул и вышел не оглянувшись.

Гуров несколько растерялся, пристегнул пистолет, начал было обижаться, когда в дверь постучали.

– Открыто! – крикнул Гуров.

– Доброе утро. – В номер вошел Павел Астахов.

– Доброе, – ответил Гуров, разглядывая Астахова, который в шесть утра был в вечернем костюме и при орденах…

Павел вел «Волгу» неторопливо, притормаживая на поворотах. Выкатившись из Города, скорость не прибавил. Инспектор ГАИ весело козырнул, Астахов помахал рукой.

И хотя было во всей этой ситуации нечто театральное, у Гурова в горле першило, и он молчал.

– Думаю, год я еще продержусь, – сказал Астахов. – Проиграю и отправлюсь раздавать долги. Многие считают, надо уходить чемпионом, непобежденным. Я считаю, мужчина должен дойти до конца. Ни Валерий Борзов, ни Виктор Санеев, никто из проигравших чемпионов не ушел побежденным.

Гуров был признателен Астахову, что тот не заговорил об убийстве, не благодарит и не заверяет в вечной дружбе.

В аэропорту Гуров отозвал в сторону лейтенанта милиции, предъявил удостоверение и вместе с лейтенантом и Астаховым, минуя спецконтроль, вышел на летное поле.

– Я скоро буду в Москве и позвоню. – Астахов пожал Гурову руку и, сопровождаемый любопытными взглядами, ушел.

На Гурова, который направился к самолету, никто не обращал внимания.

Накануне

Подполковник милиции Лев Иванович Гуров стоял на берегу Черного моря и швырял камешки в мутные невысокие волны, которые равнодушно и вяло взбегали на берег, шуршали галькой и отступали для нового разбега. Бросать камешки было неинтересно – и всплеска не видно, и звука не слышно, но Гуров занятие свое не прекращал и, отбросав пригоршню, наклонялся за новой порцией гальки.

– Здравствуйте, – сказала, подходя к Гурову, стройная девушка. – Наконец вы нашли себе подходящее занятие. – И опустила на землю сумку и одеяло.

– Здравствуйте, Таня, – ответил Гуров, отряхнул ладонь и присел на шершавый валун.

Они познакомились несколько дней назад, на этом же месте, когда Лева пытался загорать. Она подошла и поздоровалась, спросила, как его зовут, не скрывая насмешки, оглядела с ног до головы. Гуров, представляясь, замялся. Лев Иванович звучит претенциозно, Лев – смешно. Лева – вообще не звучит.

– Гуров, – буркнул он.

В день знакомства Гуров узнал, что Таня местная, живет с мамой в собственном доме, окончила курсы медсестер, работает в санатории, сейчас в отпуске. Слушая ее неторопливую речь, Гуров, полузакрыв глаза, разглядывал новую знакомую и думал о том, что такие девушки встречаются на Кавказе, возможно, в Ростове или Краснодаре, и очень редко в Москве и Ленинграде. Смешение рас, то самое, о чем булгаковский Воланд говорил: «Причудливо тасуется колода». Женщина, на которую любой мужчина обратит внимание. Сильное смуглое тело, она не чувствует его, не демонстрирует, как животные не ощущают свою естественную красоту: они такими родились, такими и живут.

– Странный вы, непонятный. – Таня расстелила одеяло и легла, не раздеваясь. – Вы, кажется, мужчина сильный, самостоятельный, с другой стороны потерянный какой-то, одинокий.

– Так оно и есть, – Гуров рассмеялся.

– Вы очень хорошо слушаете, с интересом, но без любопытства. А о себе ни слова… – Таня, видимо, пригрелась, стянула с себя кофточку. – А мне интересно. Можно, я вас порасспрашиваю?

– Зачем? – Гуров пожал плечами. – Я сам признаюсь. – Верный своему принципу врать лишь в крайнем случае, сообщил. – Тридцать семь, женат, дочь, юрист. Выгнали из дома, приказали отдыхать, мол, нервное истощение у меня.

– А жена не ревнует? Отпустила на юг, одного.

– Ревнует, однако, гордая, – ответил Гуров, подумал и добавил: – И умная – мужчину нельзя удержать силой. Он либо любит, либо не любит.

– А вы всегда говорите правду? – Таня лукаво улыбнулась.

– Стараюсь, – Гуров пожал плечами. – Не всегда получается.

– Потрясающе! – Таня села и уставилась на него, словно увидела что-то ей совершенно незнакомое.

– А как у вас, Таня, с правдой и ложью?

– У меня? – Таня почему-то удивилась, затем захохотала, свалилась на землю. – Умереть можно! Я же баба! Для меня правду сказать – что уксусу выпить.

Она явно валяла дурака, говорила чушь, желая отгородиться, спрятаться. Гуров невольно насторожился, придавая голосу серьезность, сказал:

– Зачем женщин обижать? Думаю, вы разные.

– Думаешь. – Таня вновь села, взглянула на Гурова уже без любопытства, оценивающе, словно прикидывая, с какого боку ударить.

Он взгляда не отвел, не улыбнулся. «Ох, и непроста ты, девушка, что-то ты мне голову морочишь».

– Я согласен, – миролюбиво заявил Гуров. – Вы врушка. Данное качество свойственно вашему очаровательному полу. Оставим это. Поговорим о вас лично. Вы ведь живете на холме? – Гуров указал направление.

– И это правда, – обрадовано согласилась Таня.

– У вас пляж лучше, галька мельче, и идти вам в два раза ближе. А вы сюда приходите. Почему? Соврите что-нибудь оригинальное.

– Вы мне нравитесь.

– Интересно. – Гуров кивнул. – Вы меня в бинокль разглядывали?

Таня два дня прогуливалась у гостиницы, поджидая Гурова, но сказать об этом по известным причинам не могла, а быстрого ответа, похожего на правду, не находила. Поэтому отделалась немудреной шуточкой.

– В программе «Время» передавали, что Лев Иванович Гуров прибыл на наш курорт, остановился в гостинице «Приморская», страдает нервным истощением, требуется развлечь.

– Здорово! – Гуров захлопал. – Развлекайте! Хорошо, что в программе «Время» назвали мое имя и отчество. А то как бы вы узнали, что я Лев Иванович?

– Ой! – Таня схватилась за голову. – Это у вас в Москве никто никого не знает. У нас проще. В гостинице две мои подружки работают. Я такое о вас знаю… Закачаетесь!

– Поделитесь! Может, я и закачаюсь?

– Нет! У вас своя компания, у меня – своя.

– Тогда не смею мешать, – Гуров церемонно поклонился. – Всего наилучшего. – И, стараясь не оступиться на осыпающейся под ногами гальке, поднялся на набережную.

Таня смотрела ему вслед и думала, что напрасно приходит сюда. Этот человек ей не по зубам, можно обжечься.

Гуров тоже был недоволен собой: решил отдыхать, так и отдыхай, а не придумывай себе заботы, которых тебе на службе хватает. Гуров ощущал какой-то дискомфорт, что-то фальшивое в своем, казалось бы, беззаботном, курортном житье-бытье.

Был март, погода не устанавливалась, дождь, ветер, солнце вперемежку. Гурову такая погода нравилась, даже думать не хотелось, что творится на этой театрально-декоративной набережной в разгар сезона. Он сел на скамейку неподалеку от статуи, глянув на нее с умилением и благодарностью. Эта гипсовая промокшая и озябшая девушка возвращала на землю, к жизненным реалиям, так как окружающий ландшафт был настолько неестественно красив и гармоничен, что человек рисковал воспарить или поверить, что оказался в краю нездешнем. А взглянешь на тяжеловесное творение в гипсе и поймешь: все нормально, ты на земле, дома.

«Давай разбираться, Гуров, отчего тебе неуютно».

Прошлой весной Гурова вызвали к генералу. Когда Гуров вошел, генерал кивнул на присутствующего в кабинете мужчину и коротко сказал:

– Лев Иванович, познакомьтесь с гостем и окажите помощь.

Отари Георгиевич Антадзе, майор милиции, начальник уголовного розыска курортного города, приехал в столицу за «своим» жуликом, не желая отвлекать коллег от работы.

– Вы за каждым «своим» лично вылетаете? – спросил Гуров.

Отари улыбнулся, пожал плечами, отвернулся. Гуров понял, раз начальник розыска прилетел, значит, ему этот преступник очень нужен.

Помощь Отари понадобилась минимальная, «своего» мошенника майор разыскал на третий день. Гуров вскоре эту историю забыл, а месяц назад, когда его начали «выгонять» в отпуск, жена сказала:

– Рекомендую. Черноморское побережье. Там сейчас тихо, безлюдно. Я взять отпуск не могу, знаешь мою ситуацию, а тебе необходимо проветриться.

В аэропорту его встретил Отари, отобрал чемодан, усадил в машину, привез в гостиницу, где его ждали. Гуров поселился в двухкомнатном люксе, с балконом и окном на море и только к вечеру понял, как устал. «Наверное, я в последние дни совсем плохо выглядел, раз они все так на меня накинулись». Отпуск так отпуск. Первые сутки Гуров выходил из номера только в кафе, потом начал спускаться к морю, гулять по набережной. На третий день он надел костюм, белую рубашку и спустился на второй этаж, в ресторан, который только открылся после перерыва.

Он сел у окна за большой стол. Как обычно, на Гурова просто не обращали внимания. Он сидел тихо, ничего не требуя, официантки расположились в другом конце зала, тоже не шумели, обсуждали свои проблемы. Таким образом, установилось равновесие.

Гуров поглядывал в дальний угол ресторана на невозмутимо беседующих женщин. «Культура обслуживания давно утеряна, экономически я им не нужен, можно говорить и писать ежедневно, ничего не изменится. Когда официантка, наконец, подойдет, я встану и поздороваюсь, – решил Гуров. – Какой получу ответ?»

Его размышления прервала девушка.

– Здравствуйте, – сказала она, занимая место напротив Гурова. – Давно ждете?

«Удивился я тогда или нет? – Гуров провел рукой по шершавой скамейке, взглянул на грязную ладонь и подумал, что его фирменный костюм вскоре станет нормальной рабочей одеждой. – Почему она подошла ко мне, хотя в зале было полно свободных столов? Я тогда подумал, мол, не любит красивая женщина одиночества, ведь актер не может играть перед пустым залом».

Гуров запоздало поднялся, поклонился.

– Здравствуйте.

– Майя.

– Гуров… Лев Иванович.

– На Иваныча вы пока не тянете, – рассмеялась Майя. – Вы всегда такой скромный? Приходите, садитесь и молча ждете! А если фужер разбить! Громко! Потом сказать, что случайно. Два рубля, а сколько удовольствия! Начнут ругаться, осколки собирать. А завтра подойдут мгновенно.

– Завтра работает другая смена, – ответил Гуров.

– Ни полета, ни фантазии!

– Мне уйти?

– Сидите. – Майя махнула рукой, вздохнула. – Летишь на этот курорт, надеешься на что-то новое, неожиданное. Только спокойно, Левушка, я женихов не ищу, хватает.

– Не сомневаюсь, – искренне ответил Гуров. Майя была девушкой эффектной: не красивой, не хорошенькой, а именно эффектной, рекламной. Рыжеватые явно крашеные волосы обрамляли лицо правильного овала, коротковатый нос, полные губы, подведенные к вискам глаза, косметики в меру.

– Ну и как! – спросила она, нисколько не смущаясь под внимательным взглядом Гурова.

– Неплохо. Даже отлично, – ответил Гуров. – Вас спасают глаза. Содержание. Иначе при такой внешности и манере себя вести вы походили бы на куртизанку.

– Проститутку! Кстати как вы относитесь к проблеме? Модная сейчас тема.

Гуров не успел сформулировать свое отношение к модной теме, к ним подошел элегантно одетый мужчина.

– Добрый день, Майечка, собираете отряд волонтеров? – Он подмигнул Гурову. – Артеменко. Зачислен вчера. На правах старослужащего должен вас предупредить…

– Володя! – перебила Майя. – Кончай трепаться. Распорядись! Мы с Левой сидим с утра.

– Разрешите? – Артеменко взглянул на Гурова вопросительно.

Официантка не подошла, подбежала.

– Здравствуйте, здравствуйте! Обед на три персоны! Зелень! – Она уже быстро писала в блокноте. – Лаваш подогреем. Сыр, есть язычок…

Артеменко не обращал на официантку внимания сел, взял стоявшую на столе бутылку минеральной. Официантка тут же открыла ее, продолжая говорить и записывать.

– Горячим нас сегодня шеф не балует. Цыплят не рекомендую, шашлыки тоже, но голодными не отпустим.

– Лед пожалуйста, – прерывая ее монолог, сказал Артеменко.

После этого обеда, который незаметно перешел в ужин, жизнь Гурова изменилась.

В ресторане или буфете встречали улыбками, здоровались и выяснилось, что для него всегда есть холодный боржоми. В компании появилось еще двое мужчин. На следующее утро у моря он познакомился с Таней.

«Так, все сначала», – скомандовал Гуров, встал со скамейки и пошел от гостиницы в сторону порта. Эмоции отдельно, факты отдельно.

«Спокойно, подполковник. Спокойно. Кому и зачем ты можешь быть нужен? Делами о хищениях ты не занимаешься, пропиской в Москве не командуешь, к поступлениям в вузы отношения не имеешь. Никаких громких дел сейчас твое подразделение не ведет. Никому ты, подполковник, не нужен. Таковы факты.

Но к тебе же явно пристают, знакомства с тобой ищут. Причем люди совершенно разные, казалось бы, никак друг с другом не связанные».

Владимир Никитович Артеменко порой выглядел пятидесятилетним, но случалось, когда задумывался или считал, что на него никто не смотрит, выглядел на все шестьдесят. Он очень следил за собой, кажется, брился дважды в день, его костюмы всегда отутюжены, рубашки свежи. От вопроса, где и кем он работает, Артеменко не уклонился, просто свел ответ к шутке. Мол, администратор, руководитель среднего масштаба, которому жить не стыдно, но и хвастать нечем. В гостинице, да и в других ресторанах и кафе, куда Гуров с ним заходил, Артеменко знали, встречали наилучшим образом. С первого дня Гуров установил с ним немецкий счет – каждый платит за себя, и Артеменко отнесся к этому просто. Деньгами не сорил, непомерных чаевых не давал и причина его авторитета у обслуживающего персонала оставалась для Гурова неизвестной. Несколько раз Гурову приходилось видеть гуляющих «цеховиков» – подпольных миллионеров. Артеменко никак не походил на них. Он, видимо, достаточно много и часто пил, но пьяным ни разу не был, похмельем не страдал и руки у него никогда не тряслись. Неумеренность не бросалась в глаза.

Сейчас Гуров все это вспомнил, попытался как-то систематизировать, понять Артеменко, однако цельного образа не получилось. И еще, пустяк, казалось бы, задумываться не стоит, однако чем скромный «юрисконсульт» Лев Гуров мог заинтересовать этого странного человека?

Майя. Фамилии ее Гуров не знал. Инструктор физкультуры на каком-то предприятии. Лет около тридцати.

Гуров задумался. Кургузая обрывочная информация, собранная из случайно оброненных фраз. В прошлом Майя была в большом спорте, как она выразилась: «Я лишь бронзовая, до золота силенок не хватило». «Ходила» замуж, не понравилось, скучно.

У гостиницы стояла ее сверкающая «Волга», которой Майя почти не пользовалась «И зачем я велела сюда ее пригнать, сама не пойму, – сказала она. – Надо позвонить, чтобы прилетели и забрали».

Кажется, ничего в Майе загадочного, но чем дольше он думал, тем больше в нем росла уверенность: эффектная, остроумная, казалось бы открытая Майя в чем-то, причем в главном, лжет. Как лжет и Артеменко, которого все зовут по имени, что так же противоестественно, как гладить хищника, хотя он и из породы кошачьих.

– Лев Иванович, разрешите нарушить ваше уединение?

Гуров повернулся и увидел еще одного лгуна, самого неумелого в их компании.

Леонид Тимофеевич Кружнев был среднего роста, болезненно худой с темными кругами под глазами, тонкими поджатыми губами, он не вызывал к себе симпатии. Мягкий тембр голоса и постоянный вопрос, как бы застывший в глазах, придавали Кружневу такой беззащитный вид, что отказать ему в общении было невозможно. Он пытался держаться развязно и беззаботно, это получалось у него плохо, и, словно понимая свою актерскую бездарность, постоянно смущенно улыбался, как бы извиняясь.

Два дня назад утром он подошел в кафе гостиницы к столику Гурова и сказал:

– Приветствую, уважаемый, не выпить ли нам по стаканчику вина? По случаю знакомства так сказать. – Он прищелкнул каблуками, поклонился. – Кружнев Леонид Тимофеевич. Москвич. Бухгалтер. Нахожусь в очередном отпуске.

Гуров взглянул на пустые столики, пожал плечами, вздохнул.

– С утра не пью, поручик. А вы никак ночью проигрались? – Гуров копировал тон и лексикон Кружнева, надеясь, что тот обидится и отойдет.

– Не судите да не судимы будете, Лев Иванович. – Кружнев расставил принесенную на подносе закуску, вынул из кармана пиджака бутылку сухого вина, сходил за стаканами, налил. – Не извольте удивляться. Вчера слышал, как к вам обратилась дежурная. А нахальство мое исключительно от стеснительности.

Он чокнулся со стаканом Гурова и выпил одним духом.

– Знаете, пятый десяток разменял, Черное море впервые вижу. Один. Супруга недавно умерла, погибла, так сказать, в автомобильной катастрофе. Я и решил гульнуть, оказалось, не умею.

Молчать становилось неприличным и Гуров сказал:

– Я по части отдыха тоже не мастак.

– Вижу, но вчера вечером вы находились в развеселой компании – светская львица и преуспевающий современный бизнесмен. Еще с вами был эдакий плейбой, как я понял, из местных.

– Толик? – Гуров усмехнулся. – Действительно из местных. Работает физкультурником в санатории. Ну, какой он плейбой?

Вечером Кружнев сидел с ними за столиком и рассказывал древние анекдоты. Никакой настороженности он у Гурова не вызывал, разве что жалость и раздражение. Неудачник, слабый поверхностный человек…

С физруком Толиком Гуров познакомился элементарно – парень просто преградил ему дорогу и сказал:

– Привет, старик. Меня зовут Толик. Какие проблемы? Чем могу?

Гуров ответил мол, проблем никаких, и попытался обойти улыбающегося атлета. Но не тут-то было.

– А у меня есть. – Толик широко улыбнулся. – Твоя жена? – Он кивнул в сторону стоявшей неподалеку Майи.

Гуров неожиданно для себя разозлился и заговорил певуче на блатной манер:

– Не жена, парень. И мальчик, что стоит с ней рядом, – он взглянул на Артеменко, – не ейный муж. Я твоего имени не называл, катись. Счастливой охоты!

– Во дает! – Толик хлопнул его по плечу. – Ты мне сразу понравился, хоть и выглядишь интеллигентом.

Он взял Гурова за локоть подвел к Майе и Артеменко.

– Честной компании салют! Даме персонально! – Он поклонился. – Вот друга встретил, а он жалуется, мол, некуда в вашем городишке девать время и деньги. Да, – он хлопнул себя по широкой гулкой груди, – меня Толик зовут. Человек я в плохую погоду незаменимый. Все знаю, везде мне рады, за мной как за каменной стеной.

Так в их компанию ворвался непрестанно улыбающийся Толик.

Итак, за несколько дней с Гуровым познакомились: Майя, Артеменко, физкультурник Толик, бухгалтер Кружнев, а на пляж стала приходить Таня. И чем дальше вспоминал, тем ему больше случайные знакомства не нравились.

– Не помешал? – Кружнев, склонив голову набок, заглядывал Гурову в глаза и виновато улыбался. Он был не один. За его щуплой фигуркой громоздился атлет Толик.

– Извините, занят, – сухо сказал Гуров и зашагал прочь от гостиницы.

– Лев Иванович, – бормотал за спиной Кружнев. – У нас предложение…

– Бухгалтер, – перебил Толик, – оставь человека в покое.

Гуров поднялся в город, долго бродил под накрапывающим дождем, потом пообедал в столовой, зашел в кинотеатр, через полчаса сбежал. Вернувшись в гостиницу, прокрался в номер, заперся, не подходил к телефону, не отвечал на стук в дверь. Вечером стучали особенно настойчиво.

– Лева, ты жив? Отзовись! – громко требовала Майя.

Пришлось подойти к двери.

– Жив, но болен и лег спать, – сердито сказал Гуров.

На следующее утро ему пришлось горько пожалеть о своем поведении. Столько дней терпел, мог бы потерпеть еще один.

Таким образом, непосредственно перед катастрофой он никого из компании не видел.

Артеменко Владимир Никитович

Он родился сыном «врага народа». Отца арестовали, когда мать была на седьмом месяце. От потрясения она заболела, родила преждевременно. Потом рассказывала, что Володя глаз два месяца не открывал. Врачи сказали, ребенок жить не будет. Но он, не открывая глаз, ел непрестанно, окреп и занял местечко под солнцем.

В войну мать и сын жили как все, впроголодь. В детстве Володя ни разу не почувствовал, что он сын врага. Отцов в те годы почти ни у кого из ребят дома не было, борьба за жизнь отнимала столько времени и сил, что на раздумья ничего не оставалось, а мать помалкивала.

Война кончилась, отец умер в лагере. К последнему событию Володя отнесся равнодушно, никогда человека не видел, а сообщения о смерти в те годы поступали ежедневно, среди сверстников говорили о ней обыденно. К Сталину Володя Артеменко относился, как и подавляющее большинство окружающих, с восторженным благоговением. Он кое-как окончил десятилетку, перебиваясь случайными заработками, зимой помогал в котельной своего дома, летом работал в ЦПКиО имени Горького на аттракционах, катал отдыхающих. Поступил на юридический факультет Университета. В метрике в графе «отец» у него стоял прочерк, но к этому времени мать уже получила бумажку, в которой фиолетовыми чернилами было написано, что Артеменко Никита Иванович реабилитирован за отсутствием состава преступления. Володя уже знал, что слова эти означают: никакого преступления отец не совершал.

Что теперь поделаешь, убили и убили. Паспорт у тебя, парень, есть, метрику с позорным прочерком никому показывать не надо, тебе еще вместо отца и справку, написанную фиолетовыми чернилами с гербовой печатью выдали, дорога перед тобой светлая, шагай, человек – сам творец своего счастья.

Володя Артеменко зашагал. С товарищами-студентами поехал на целину. И сегодня, спустя больше тридцати лет, он порой вспоминает энтузиазм той «компании», сутки без сна, непроходящую усталость, костры и песни. А вот чего он никогда не сможет забыть, так это ту осень, когда они, молодые и гордые, увидели, как гибнет выращенный ими хлеб.

Целина была их Великой Отечественной, проверкой молодого поколения. Казалось, они достойны отцов, выстояли и победили. Хлеб, убранный бригадой Артеменко, не вывезли. И ему долго виделись горы гниющего зерна, за которое заплачено щедро, не торгуясь.

Володя вернулся в Москву, узнал, что мать похоронили два месяца назад, телеграммы его не нашли. А может, телеграммы потеряли, а то и вовсе забыли передать. Так он остался один в двенадцатиметровой комнате, девять семей в квартире со всеми удобствами.

Культ личности был всенародно развенчан. Сталина заклеймили. Володя Артеменко помалкивал, наблюдал. Отметил без любопытства, что шумят и воинствуют люди, которых культ напрямую, непосредственно, не коснулся.

В семьях, обезглавленных культом, только вздыхали, заглядывали в семейные альбомы, доставали и рассматривали потускневшие фотографии. И будто успокоились, отцов не воскресить, детям жить надо. Как фронтовики говорят о войне лишь друг с другом, так и родственники погибших в лагерях не ведут бесед с посторонними. Обмолвятся несколькими словами и замолчат, раньше разговаривать страх мешал, а теперь бессмысленно.

Артеменко получил диплом, стал работать следователем в районной прокуратуре, оклад получал небольшой, жил бедно и однообразно. Скучно женился и скучно развелся, детей, слава богу, не нажили.

Сейчас, вспоминая свою молодость, время, когда жизнь вокруг бурлила, все призывали к свободе и обновлению, он удивлялся себе: почему он тогда будто задремал?

У женщин Артеменко всегда имел успех, но ему нравились женщины праздничные, шикарные. Чтобы обладать ими, требовались либо деньги, либо талант. Ни тем, ни другим следователь Артеменко не располагал и обходился кратковременными равнодушными связями. Вино он почти не пил, отчего близких друзей не имел, известно, мужчин объединяют работа, семьи или застолье.

Работал он много, пользовался авторитетом, засиживался в кабинете порой допоздна – торопиться-то некуда. Взяток не брал, с подследственными держался довольно мягко, получавшие срок зла на Артеменко не держали.

Так он жил-поживал, добра не наживал и уже смирился с мыслью, что жизнь не удалась. Взрыв произошел неожиданно и разнес его сонное существование в клочья.

Он вернулся с работы около восьми часов и обнаружил в своей квартире сверток, в котором находилось двадцать тысяч рублей. Входная дверь в квартиру открывалась копейкой, войти мог всякий, кто хотел. Записки не было, лежали двадцать тысяч и вся недолга.

Он отлично понимал, что его покупают, не знал только, по какому конкретному делу и что попросят взамен. Заявить о происшедшем прокурору Артеменко даже в голову не пришло. Он появился на работе к семи утра, вынул из сейфа дела, которые находились в производстве, и очень быстро установил, какое из них могло стоить такой суммы. Начальник некоего управления, находясь за рулем личного автомобиля марки ГАЗ 21 в нетрезвом виде врезался в «Жигули», и находившаяся за рулем молодая женщина не приходя в сознание скончалась.

Он убрал остальные дела в сейф, оставив на столе тоненькую папочку. Наезд, точнее – убийство, так как водитель был пьян и значительно превысил скорость, произошел третьего дня.

Артеменко, перечитывая материалы, думал о том, что водитель машины срок получит внушительный. Одновременно в голове вертелась и другая мысль, совершенно противоположная, следователь прикидывал, правда, пока теоретически, что можно предпринять для спасения водителя, какие документы следует из дела убрать, а какие изменить и вытянуть преступника на условную меру наказания.

«Сегодня податели денег не объявятся, – рассуждал он, – бросили кость и ждут, схвачу я ее или отнесу хозяину. Они не пошли со мной на прямой контакт, знают, я не беру, значит, имеют обо мне информацию. От кого? Прокурор отпадает, скорее всего, кто-то из коллег. Если я пойду к прокурору?»

Артеменко сам с собой играл в прятки, отлично понимая, что к прокурору не пойдет, будет ждать, как развернутся события.

Через пять лет Владимир Никитович Артеменко жил в двухкомнатной квартире улучшенной планировки, ездил на собственной машине, работал директором дома отдыха под Москвой. Он искренне удивился, как легко и безболезненно произошла перемена, словно он не перебежал в лагерь своих противников, а зашел в магазин, сбросил с себя все, начиная с белья и носков и надел новое. И ничего, оказывается, не жмет, все подогнано точно по фигуре. Надо отдать должное, занимались его экипировкой профессионалы.

Тогда, в далеком прошлом, его остановили на улице, пригласили в машину – никакого принуждения, все с улыбкой, даже с юмором. В кабинете загородного ресторана его ждал мужчина лет сорока со скучным, невыразительным лицом.

– Здравствуйте, Владимир, садитесь, будем ужинать. Вы не пьете, а я рюмку себе позволю. – Он налил и выпил, подвинул гостю салатницу.

Стол не ломился от яств: салат из овощей, язык, графинчик водки и минеральная вода. Хозяин начал разговор без предисловий.

– Как вы относитесь к моему предложению? Вы знаете, о чем идет речь? Хотите помочь? И возможно ли?

– Не знаю, – ответил Артеменко, – я думаю, третьи сутки решить не могу.

– Вас смущает сторона этическая или правовая?

– Не знаю.

Хозяин отложил вилку, взглянул на Артеменко внимательно, прищурился, словно прицеливаясь.

– Вы мне нравитесь. Женщина погибла, мой приятель оказался подонком. Говоря «оказался» я себя обманываю, давно знал, что он дерьмо. Но я в таком возрасте, Владимир, когда друзей не выбирают, как и не меняют коней на переправе. Девочку не вернешь, и за десять лет моего дружка не исправишь. Возмездие? Чтобы другим неповадно было? Давайте не будем переделывать человечество! Вопрос идет, как я понимаю, о вашей совести. Вы член партии?

– Естественно.

– Да, на вашей работе естественно. – Хозяин вздохнул. – Проблема взаимоотношения человека с самим собой сугубо личная, помочь со стороны невозможно. Конечно, я могу сказать вещи хорошо известные. Ваш лидер награждает сам себя и, видимо, спит спокойно. Как ведут себя его дочь и зять, вы тоже знаете. Я могу привести вам примеры, десятки, сотни примеров безнравственности и откровенной уголовщины среди лиц неприкасаемых. Вы возразите: мол, пусть так, они такие, а я иной. Вы правы, Володя, абсолютно правы. Чем я могу вам помочь? – Он развел руками. – Вы отлично понимаете, соверши аварию кто-то из неприкасаемых, у вас и материала в сейфе не было бы. И ваш прокурор, мужественный фронтовик и честнейший человек, о данном факте просто ничего бы не знал. Если вы откажетесь, претензий никаких, угроз тем более, за деньгами заедут, и мы с вами никогда не встречались.

Хозяин выпил еще рюмку и стал аппетитно, неторопливо закусывать. Артеменко пил минеральную воду, что-то жевал, но вкуса еды не ощущал. В голове лишь гулкая пустота, обрывки мыслей. Он отлично понимал, его покупают, но раньше ему казалось, что делается это как-то совсем иначе, более цинично, что ли.

Человек, сидящий напротив, говорил правду – все так и есть, существуют неприкасаемые. Он, Артеменко, доказывает вину только тех, кого ему разрешают отдавать под суд.

Он не заметил, как подали шашлык. С трудом прожевав кусок, налил себе в рюмку водки.

– Кофе, пожалуйста, – сказал хозяин официанту. – Вы мне нравитесь, Володя. Не люблю болтунов и людей, принимающих решения быстро. Скоро соглашаться, легко отказаться. Если вы решите служить у меня, официальное место работы придется сменить. Согласитесь, располагать деньгами и жить в коммуналке не имеет смысла.

Артеменко вывел подследственного из-под прямого удара. Передопросив свидетелей, он одни документы фальсифицировал, другие уничтожил. И друг хозяина получил три года, условно. Врач с косящими, видимо, от постоянного вранья глазами обнаружил у Артеменко какое-то заболевание, объяснил симптомы, научил, на что следует жаловаться, и вскоре он из прокуратуры уволился и стал директором дома отдыха.

Год Артеменко не беспокоили, анонимно помогая со вступлением в кооператив, с покупкой машины, организацией быта. Затем в доме отдыха появился Пискунов, тот самый спасенный им от тюрьмы выпивоха-автолюбитель. Борис Юрьевич, так звали этого деятеля, передал Артеменко поклон от общих знакомых и просьбу отвезти в Ригу черный увесистый кейс. Так началась его служба в подпольном синдикате, размах деятельности которого Артеменко не представлял. И сегодня, спустя более чем двадцать лет, он знал об этой корпорации только в общих чертах, что спекулируют валютой, квартирами, машинами. Но какие суммы оседают в руках хозяина, сколько людей на него работает, кто и сколько получает – оставалось неясно. Его это вполне устраивало, опыт прежней работы подсказывал, что чем меньше контактов и информации, тем меньше риск, а в случае провала короче срок.

Хозяина звали Юрий Петрович. Сегодня он пенсионер, а где работал раньше – не говорит. И Артеменко не интересовался. Эта его манера никогда ничего не спрашивать, брать деньги и не торговаться крайне импонировала Юрию Петровичу. Он приехал в дом отдыха год назад и сказал:

– Володя, все меняется, надо и нам перестраиваться, иначе посадят. Уже арестовали две группы, выхода они на меня не имеют, но треть «империи», – он криво улыбнулся по-старчески бескровными губами, – я потерял.

– А может, самораспуститься? – спросил Артеменко. – Мне лично денег до конца жизни хватит.

– Деньги, Володя, лишь бумажки. Я без дела и власти жить не могу, помру.

– А так помрем в тюрьме, в одной камере.

– Чушь! По моим подсчетам новые начинания, по вашей терминологии, среднее звено похоронят. Чиновники пригрелись, работать не хотят, да и не умеют.

– На нас умельцы найдутся.

– Возможно. А что делать? Ну, уйдем мы с тобой в сторону. Думаешь, все наши враз успокоятся? Никогда, будут продолжать, сядут и заговорят. А без меня они очень быстро сядут.

– А что делать?

– Надо бы двух, лучше трех убрать, похоронить, чтобы на нас не могли выйти.

– Я на убийство не пойду.

– А куда ты денешься, Володя?

Разговор на этом прервался, но Артеменко знал: шеф никогда ничего не говорит просто так, надо ждать продолжения.

В последнее время Артеменко покупал множество центральных газет, читал и радовался, когда находил статью с очередным разоблачением или фельетон о «подпольщиках». Ему бы следовало пугаться, а он восторгался, смаковал подробности, и чем выше пост занимал «герой», тем больше Артеменко получал удовольствия. Ведь министры, замы-взяточники и воры – самим фактом существования реабилитировали Артеменко в собственных глазах.

Раньше, защищаясь, пытаясь спрятаться от самого себя, он создал такую конструкцию. «Отца моего ни за что ни про что арестовали, посмертно реабилитировали, так это лишь бумажка. Хорошо, я стерпел, встал под новые знамена. И что? Я верил, голосовал, поддерживал, шагал в ногу со всеми. Оказалось, что подняли не то знамя и в ногу я маршировал не в ту сторону. Снова заиграли марши и начали бить барабаны. Я не так уж ретиво, но зашагал. Сколько можно верить? Возможно, я человек слабый, вышел из колонны, начал думать о благе личном, нарушать закон, „тянуть одеяло на себя“. Ну, слаб человек, а искушение велико. Так мне высокое звание Героя и не присваивают, на орден я сам не претендую, и вообще, если от многого взять немножко, то это не кража…»

Но как он себя ни уговаривал, а спустя годы цинично признавал ты, Владимир Никитович Артеменко стал вором. Так и есть, и не крути, живи пока живется. Сегодня же, когда на свет божий вытащили фигуры – не тебе ровня, людей, воровавших так, что по сравнению с ними ты просто агнец, ликуй, Артеменко, и пой, чист ты перед совестью и перед людьми, хотя с ворованного партвзносы и не платишь.

Шло время. Петрович не появлялся, мрачные мысли начали отступать, тускнеть.

Майя приехала в дом отдыха на неделю. Артеменко сразу определил в ней профессионалку, послал в номер цветы, ужинали они в ресторане. Начало «романа» походило на все предыдущие, но уже в первый вечер Майя внесла значительные коррективы.

– Мои номер – «люкс», на ночь не сдается, минимум месяц. Стоимость – тысяча, оплата перед въездом. Естественно, клиент может заплатить, переночевать и не возвращаться.

– Считаю, что вы мотовка, подобные апартаменты не встречал, но уверен, они стоят значительно дороже, – ответил Артеменко.

– Дороже можно, – милостиво согласилась Майя.

Через неделю Артеменко влюбился. Он не почувствовал, в какой момент превратился из квартиросъемщика в постояльца, с которого плату берут вперед, а ночевать пускают по настроению из милости. К материальной стороне Артеменко относился просто, наворовал достаточно, наследников нет, в крематории деньги не требуются. Зависимость, в которую попал, он недооценивал. «Станет невмоготу – сорвусь, от любви в моем возрасте еще никто не умирал».

В течение года Артеменко пытался порвать с Майей дважды. Когда она рядом – плохо, когда далеко – еще хуже. Преследовал ее запах, голос, порой он вздрагивал, слышал стук ее каблуков, но Майя не появлялась.

Вернувшись после второго побега, Артеменко сделал предложение.

– Зачем? – Майя взглянула удивленно. – Разве нам плохо? Ты старше меня почти на тридцать лет, над нами смеяться будут. Мужик, мол, из ума выжил, а девка – хищница.

– А ты не хищница?

Майя иронически улыбнулась и не ответила. Артеменко подарил ей свою старую «Волгу». Так как дарить машину непрямому родственнику не разрешается, он продал ее через комиссионный, оплатив стоимость расходов. Майя погладила Артеменко по щеке, сказала:

– Спасибо, – и укатила на собственной машине домой, ночевать не осталась.

Артеменко так запутался в своих отношениях с Майей, так устал от круглосуточной борьбы с ней и собственным самолюбием, что на время забыл о последнем разговоре с Юрием Петровичем, о той угрозе, что нависла над ними.

Шеф явился к нему в служебный кабинет без звонка, не подчеркивал своего старшинства, занял стул для посетителей.

– Ты был следователем по уголовным делам, – начал он без предисловий. – Одного человека требуется срочно убрать. Думай.

– Хорошо, обмозгуем, – согласился Артеменко и посмотрел на Петровича с благодарностью.

«Как мне самому в голову не пришло? Если Майи не станет, я буду свободен! Когда начинается гангрена и процесс ее необратим, ногу отрезают».

Катастрофа

Проснулся Гуров от телефонного звонка и молниеносно вскочил – сработал выработанный годами рефлекс. «Начало восьмого, совсем сбрендили от безделья друзья, – подумал он и трубку не снял. – Соскучились, понимаю, но ничего, позавтракаете без меня, я еще сплю». Он не спеша отправился в ванную, спокойно брился, полоскался под душем, слушал трезвон и отчего-то злорадствовал: «Звони-звони, торопиться некуда, здесь не Москва».

Гуров надел костюм и не спеша выбирал галстук, когда в дверь постучали.

– Я сплю!

В дверь снова постучали. Гуров поправил галстук, одернул пиджак открыл дверь театрально поклонился:

– С добрым утром!

– Гражданин Гуров? – В номер вошел сержант милиции.

Гуров отметил настороженный блеск его агатовых глаз. Черные усики сержанта воинственно топорщились, юношеское лицо своей строгостью рассмешило Гурова.

– Уже и гражданин? – Он некстати хихикнул. – Но и с гражданами полагается здороваться, товарищ сержант.

– Почему вы не снимали трубку, Лев Иванович? – Сержант быстро прошел в номер, заглянул в ванную, хотел открыть шкаф, но не открыл. – Почему отвечаете, что спите?

– Долго объяснять, товарищ сержант, – серьезно ответил Гуров. – Сначала связывал простыни, все-таки третий этаж, а дама испугалась. Потом возился с наркотиками, тайника нет, пока спрячешь. Вы завтракали? – Он шагнул через порог, вынул из двери ключ, вставил с обратной стороны. – Пошли, выпьем по чашке кофе и спокойно обсудим ваши проблемы. А то вы от неопытности и служебного рвения начинаете нарушать закон.

Сержант растерялся, усики у него поникли и, хотя ему явно хотелось внимательно осмотреть номер, стоял в нерешительности.

Гуров почувствовал себя неловко «Мальчику максимум двадцать два, наверное, только в армии отслужил, опыта ни жизненного, ни милицейского, а я старый волк, над ним подшучиваю. А чего он явился? Может, Отари не мог дозвониться и послал за мной? Глупости, сержант бы вел себя иначе».

Они так и стояли – хозяин в коридоре, а гость в номере. Гуров оценил нелепость ситуации и миролюбиво спросил:

– У вас ко мне дело? – И почему-то усмехнулся. – Идемте, идемте, выпьем по чашке кофе и потолкуем.

– Вы где работаете, гражданин? – Сержант полагал, что такое обращение должно подействовать на человека. – В вашей гостиничной карточке написано, что юрисконсульт. В каком учреждении, министерстве?

Гурову надоело. «Стоим как сопляки и препираемся».

– Все! Выходите из номера. – Он кивнул сержанту. Когда тот нерешительно шагнул, поторопил его, подтолкнув под локоть.

– Идемте к администратору, там объяснимся!

– Но-но, только без рук! – вспылил сержант.

Гуров не ответил, запер номер и быстро пошел по коридору.

Начальник уголовного розыска майор милиции Отари Георгиевич Антадзе сидел в холле первого этажа и, поглаживая бритую голову, беседовал с Артеменко и Майей. Майор видел спускающегося по лестнице Гурова, не улыбнулся, даже не поздоровался, глянул безразлично и продолжал разговор. Четвертым за их столом сидел старший лейтенант милиции. Следователь, понял Гуров, но не прокуратуры, значит, никого не убили. Видно, обворовали моих приятелей.

Подполковник Гуров ошибся. За соседним столом сидели двое в штатском, оба с чемоданчиками. Один из них – эксперт, другой – врач. А почему врач? И почему Отари хочет, чтобы о нашем знакомстве не знали? Здесь что-то не так. Гуров тяжело вздохнул, как дремлющий в гамаке человек, услышав, что его зовут окучивать картошку. Подите вы все от меня! Ничего не сделал, никому ничего не должен, я отдыхаю! Это ваши грядки! Ничего подобного Гуров вслух не произнес, злость свою опять же сорвал на незадачливом сержанте.

– Да не дышите мне в ухо, не сбегу!

Отари на них не посмотрел, но улыбки не сдержал. Тихо беседовал, записей не вел. Следователь, отложив официальные допросы, делал какие-то пометки в блокноте.

Чертыхаясь, покряхтывая, Гуров словно распрямил затекшую поясницу, и совершенно не желая того, начал работать. Все небритые, у эксперта ботинки в грязи, брюки мокрые. Врач читает и правит свое заключение. Труп, либо тяжкие телесные. И не в гостинице, оперативники на улице лазили, у кресел, где их мокрые плащи брошены, уже лужа натекла. Подняли группу ночью, сюда они прямо с осмотра, работали часа три-четыре, значит, дело дерьмо. «Отари определенно имеет на меня виды». Гуров подошел к столу, за которым Отари и следователь беседовали с Майей и Артеменко, и сказал:

– Здравствуйте. Извините, что прерываю. Моя фамилия Гуров, живу в триста двенадцатом, доставлен под конвоем.

Артеменко рассеянно улыбнулся и кивнул, Майя взглянула на Гурова неприязненно:

– Мою «Волгу» угнали.

– Черт побери, – пробормотал Гуров. – Приношу свои…

– Кажется, Лев Иванович? – перебил Отари. – У нас к вам несколько вопросов. Зайдите в отделение, скажем, часов в двенадцать.

– Майя, я не умею утешать, да и бессмысленно. – Гуров перевел взгляд на Отари. – Не знаю, где здесь милиция. Если я вам нужен, пришлите за мной машину. – Он сделал общий поклон и ушел.

«По угону не выезжают бригадой во главе с начальником розыска, – рассуждал Гуров, доедая яичницу и прихлебывая теплый прозрачный кофе без вкуса и запаха. – Так почему такой аврал? Не буду гадать, скоро все выяснится».

Когда он спустился на первый этаж, группа уже уехала. Артеменко прохаживался у гостиницы. Гуров взглянул на его сверкающие туфли, безукоризненно отутюженный костюм и спросил:

– Владимир Никитович, вы словно сошли с рекламного проспекта, как вам удается быть постоянно в форме?

Артеменко вздохнул, оглядел Гурова с головы до ног, не удостоил ответом, спросил:

– А что, по каждому угону выезжает такая группа?

– А кто его знает.

– Конечно, вы юрисконсульт и не в курсе милицейских порядков.

Артеменко знал, где и кем работает Гуров. Поэтому усмехнулся, а потом не выдержал и рассмеялся.

Гуров случайным знакомым представлялся как юрист, либо юрисконсульт по причине простой. Дело в том, что к сотрудникам уголовного розыска люди относятся с нездоровым любопытством и делятся, грубо говоря, на две категории. Одни начинают расспрашивать о погонях и перестрелках, своими назойливыми вопросами не давая житья. Другие мучают бесконечными рассказами о кошмарных преступлениях, которые произошли «на соседней улице».

Несколько раз Гуров срывался и таким знатокам хамил. А с годами решил, простите, мол, мою невинную ложь, но я юрисконсульт, дела мои вам абсолютно неинтересны, поговорим о погоде.

Артеменко хоть и знал, кем работает Гуров, но все вытекающие отсюда последствия не учел. Его насторожил выезд опергруппы на элементарный угон, он задал Гурову вопрос, рассчитывая, что «юрисконсульт» может проговориться. Тот не проговорился, а вот сам Артеменко сболтнул лишнее.

Гуров, поддерживая разговор, согласно кивал, беспечно улыбался и напряженно просчитывал ситуацию. Точнее, не просчитывал, лишь выстраивал вопросы, на которые впоследствии он постарается найти ответы. Например, почему Артеменко обратил внимание на количество и состав приехавших сотрудников?

Веранда в доме Отари была большая, деревянные столбы обвиты плющом. Хозяин сидел в торце длинного стола, ел яичницу с помидорами и изредка поглядывал на Гурова из-под припухших после дневного сна век. Отари не пользовался ни вилкой, ни ложкой. Взяв кусок хлеба, он ловко собирал еду с тарелки и, не уронив ни крошки, не пачкая ни губ, ни своих коротких, толстых пальцев, отправлял еду в рот.

Гуров следил за ним заворожено, он и не представлял, что можно есть так аккуратно и аппетитно без помощи привычных приборов. Обнаженный торс Отари бугрился мышцами. В одежде майор производил впечатление нескладного толстого увальня, а обнаженный походил на Геркулеса. Он вытер рот и руки полотенцем и сказал:

– Как выражаетесь вы, русские, вот такие пироги.

Гурова привезли в дом полчаса назад, он и понятия не имел о «пирогах», тем не менее, согласно кивнул.

– Машину нашли в ущелье около трех утра. В лепешку, водитель тоже. Семь километров от города, думаю, угнали «Волгу» примерно в два. Лепешка-картошка. – Отари потер свою голову, вздохнул. – Не нравится мне все это, плохое дело, грязное. Воняет. – Он поднес к носу пальцы, сложенные щепотью. – Хозяйка машины плохая, мужчина ее плохой, все пахнет. Понимаешь?

– Нет, не понимаю, – признался Гуров. – Вокруг Майи много мужчин. И я.

Отари прервал его жестом.

– Перестань. Вы все так. Зелень вокруг мяса. Артеменко. Плохой человек.

– Оставим вопрос, кто с кем спит, – Гуров рассердился. – Дороги у вас, известно. Гнал ночью, не вписался в поворот.

– Не сказал я тебе главного, Лев Иванович, виноват. Угонщик наш местный ас. Ночью с завязанными глазами самосвал прогонит. Да и сорвался он совсем не в опасном месте. Такие пироги. Облазили мы все, смотрели хорошо. У него переднее колесо отлетело, на дороге осталось. Кто-то ему машину приготовил. Понимаешь?

– Пустое, не те люди. – Гуров сорвал с вьюна лист, прикусил и тут же выплюнул. – Кофе свари, хозяин называется. Гостеприимство! Ты почему жуликов в гостинице расплодил? Ты там кофе пил?

– Сердитый какой! Нехорошо, товарищ подполковник, на младших по званию так шуметь. – Отари побежал в дальний угол веранды, где стояли газовая плита и кухонные шкафы. – Кто говорил мне: Отари, я прилечу к тебе, если обещаешь, что не будет ни одного застолья. Кто честное слово с меня брал? Я жуликов не развожу. Они сами размножаются.

Отари поставил перед Гуровым чашку ароматного кофе и стакан холодной воды. Гуров осторожно пригубил горячий кофе запил водой. Он знал, что у Отари трое сыновей и спросил:

– Семья где? На курорт отдыхать уехали? – Гуров улыбнулся, пытаясь шуткой развеселить хмурого хозяина.

– У отца в горах работают. – Отари оглядел пустую веранду, словно прислушиваясь к тишине пустого дома и ударил кулаком по столу: – Я им устрою отдых!

Гуров понял, что коснулся больной темы, вида не подал, кивнул, отхлебнул кофе и обжегся.

– Человек что ищет, то находит. Ты думал, как люди живут в нашем городе? Тысячи и тысячи приезжают сюда отдыхать, год работают, три недели отдыхают. Ты, Лев Иванович, заметил, что для тебя рубль в Москве есть рубль, а здесь? – Отари дунул на открытую ладонь. – Наш город завален дешевыми деньгами. Нет, вы их честно заработали, но здесь они теряют цену. Дед, отец и я этот дом построили. Зачем? Чтобы мальчики в нашем доме выросли уродами?

Отари говорил путано, сбиваясь, но Гуров понимал. Проблема соблазнов в больших городах давно признана, а проблема курортного городка?

– Родственники, их друзья, соседи друзей, знакомые соседей! – Отари снова хлопнул по столу. – Здесь дом – не турбаза! Я жене сказал, второй раз повторил! Утром пьют, днем опохмеляются, вечером опять пьют! Деньги ползут, бегут, летят, все отравили, девки голые ходят. Я взял шланг, из которого сад поливаю, здесь встал и как пожарник! – Отари махнул рукой.

Гуров даже пригнулся, представив, как Отари поливает веранду, смывая со стола посуду, захлебывающихся гостей. Сам выпил воды и серьезно спросил:

– Наверное, шумно было?

– Шумно! – согласился Отари. – Семья на трудовом воспитании, дом пустой, я один. – Он вздохнул. – Ты меня, Лев Иванович, не отвлекай. Начинай думать, работать тебе надо.

– Мне? – удивился Гуров.

– Перестань! – Отари широко взмахнул рукой. – Ты мужчина! Гордый! Отказаться не можешь! Шары-мары, слова-молва, брось, пожалуйста!

– Да, Отари, ты не дипломат.

– С врагом или с чужим я могу крутить. – Отари толстыми пальцами повернул невидимый шар. – Я о тебе много знаю, Лев Иванович, уважаю, обижать не могу.

– Черт бы тебя побрал! – Гуров допил кофе. – Одевайся, поедем в твою контору, мне надо поговорить с Москвой.

– Зачем Москва? – Отари нахмурился.

– Товарищ майор, старшим вопросы не задают.

Отари пригласил Гурова в кабинет якобы для беседы и, дав ознакомиться с материалами, вышел.

Эксперт, осматривавший разбившуюся машину, не сомневался: гайки крепления правого переднего колеса были ослаблены, свинчены до последнего витка. Следовательно, катастрофу подготовили. Кто? И для кого? В показаниях Артеменко и Майи Степановой существовали противоречия. Артеменко утверждал, что утром он собирался ехать в совхоз за бараниной. Майя дала показания, что Артеменко от этой поездки отказался, они поссорились, и она сама хотела днем, одна (было подчеркнуто) ехать в санаторий, где отдыхает ее подруга. В каком санатории, как зовут подругу, следователь не уточнил. «Необходимо выяснить, – думал Гуров. – Но как? Если произошел угон и несчастный случай, такой вопрос покажется странным».

Угонщик находился в средней степени опьянения. В машине обнаружены бутылка коньяка и букет цветов. Коньяк еще как-то понятен, хотя угонять машину пьяным, с запасом спиртного? Ну, а цветы? Гуров позвонил следователю.

– Где техпаспорт?

– У хозяйки, естественно. – Следователя раздражало, что к работе привлекли чужака.

Гуров, почувствовав недовольство следователя, сказал:

– Если свободны, зайдите, – и положил трубку. Логика следователя Гурову была известна. Произошел угон и несчастный случай. Завинчены гайки, не завинчены – гори они голубым огнем. Работы хватает. А что брошенный с горы камень, если его не остановить, может вызвать лавину, ему плевать. И вообще, пусть думает начальство, мы люди маленькие, прикажут – выполним.

В кабинет зашел Отари, посмотрел на Гурова виновато.

– Лев Иванович прошу, не звони этому. – Он кивнул на дверь. – Совсем плохой, уже жалуется. Не могу понять, слушай! Начальник меня голосом давит. Я тебя что? Сарай в моем саду попросил сделать? Виноград подвязать попросил? А?

– Честь мундира, – улыбнулся Гуров. – Значит, техпаспорт у Майи.

– Может, они правы! – Отари вновь кивнул на дверь. – Бумаги в папку, папку в архив и все! Парень, что разбился, неплохой был, но время от времени попадал к нам – то да се, по-вашему, двести шестая. У него дядя, – он указал толстым пальцем в потолок. – Нам указание, мол, просто шалит мальчик, а наше общество гуманное. Теперь дядя успокоится. Как и кто, с кем договаривался, кто гайки крутил? Мне надо? Тебе надо?

– Отари, дед и отец у тебя в торговле работают, а ты милиционер. Почему?

– Из упрямства, – Отари нахмурился.

– Извини. – Гуров закрыл папку с документами, отодвинул. – Сговор между владельцем и угонщиком я отметаю. – Он провел ладонью по столу. – Коньяк, цветы, отсутствие техпаспорта. В случае сговора Майя бы заявила, что техпаспорт оставила в машине, такое случается. Вы работайте, установите куда опаздывал погибший. Предполагаю, что он под этим делом, – Гуров щелкнул пальцем по горлу, – торопился к женщине, сел в машину, а угодил в ловушку.

– Я так думал, потому и прошу помощи. – Отари шумно вздохнул, опустил голову. – Если ставят капкан на одного зверя, а убивают другого, то ставят другой капкан. И надо этого охотника взять!

Дождь не шел мельчайшими капельками, висел в воздухе, асфальт, листва деревьев блестели, тенты тяжело провисли.

Гуров шел по набережной, кроссовки хлюпали, костюм прилипал к плечам и бедрам. Время от времени он ладонью проводил по лицу, словно умывался.

Если машина была, как выразился Отари, капканом, то убийство заранее готовилось. Чтобы найти убийцу, следует сначала определить жертву. Ведь за что-то с ней хотят расправиться. И это что-то существует в биографии жертвы. Выбор невелик. Охотятся либо за Майей, либо за Артеменко. Только они могли сесть за руль «Волги». Каждый из них утверждает, что ехать утром собирался именно он. Возможно, каждый хочет выглядеть в глазах следствия жертвой? Значит, один из них убийца, другой – жертва. Надо определить, кто лжет. Кто лжет, тот и убийца. Сообщники? Существуют ли в подготовке преступления сообщники? Если да, то только в единственном числе. Сообщник. Кандидатуры тоже две: Толик и бухгалтер. Если Кружнев действительно бухгалтер. Что ответит Москва? Стоп! А Татьяна? Прелестная пляжная знакомая? Гуров вспомнил, позавчера Татьяна с Майей шли вдвоем и, увидев Гурова, свернули на другую аллею. Возможно, они дружат давно? Знакомство Татьяны с ним, Гуровым, не что иное, как объяснение своего интереса в гостинице. Девушка знает мое имя и отчество. Есть у нее подруги среди обслуживающего персонала или нет?

Обсуждая с Отари очередность необходимых мероприятий, Гуров сказал, что перво-наперво подозреваемых – каждого в отдельности – надо поставить в известность, что машина разбилась не случайно. Но сделать это не напрямую, а якобы по недомыслию.

Майя

Она родилась в интеллигентной семье среднего достатка, отец – кандидат технических наук, мать – художник-декоратор. Родители были людьми спокойными, уравновешенными, дочь особо не баловали, не требовали непременных пятерок, не заставляли играть на пианино и декламировать стихи, когда собирались гости. Вообще воспитанием ее не мучили, полагая, что в здоровой семье вырастет здоровый ребенок и станет хорошим нравственным человеком. Все к этому и шло. Майя росла девочкой самостоятельной, искренней, в классе ее любили, училась она легко, не надрываясь и числилась хорошисткой. Круглой отличницей она была в спортзале и на стадионе, где превосходила не только подруг, но и мальчишек. Она бегала быстрее всех, прыгала дальше всех, ходила на лыжах, прекрасно плавала.

Однажды физрук оставил Майю после урока и спросил:

– Ты знаешь, что природа порой бывает несправедлива? – И не ожидая ответа, задумчиво разглядывая девочку, продолжал. – Крайне несправедлива. Тебе она выделила лишнее, кому-то недодала.

– Я виновата? – Майя растерялась.

– В школе создается спортивный класс. Как ты к этому относишься?

– У меня химия и физика хромают, трешки стала получать.

– Тебе бегать надо, а с физикой и химией мы договоримся.

– А после школы? – рассудительно спросила она. – Все бегать буду?

– У меня впечатление, что ты, девочка, способна убежать очень далеко. Загадывать трудно, жизнь рассудит, все зависит от того, как ты покажешь себя в работе. Сегодня ножками можно на такую высоту подняться, на которую иной физик-химик взглянет – шея переломится.

Когда Майя рассказала о предложении физрука дома, отец рассмеялся и сказал:

– Бегай, дочка, на то юность человеку дана, только не забывай, аттестат зрелости должен выглядеть достойно.

В пятнадцать лет Майя получила первый разряд. В спортобществе, куда ее определил физрук, она не выделялась, часто смотрела соперницам в затылок, не знала, что тренер, который, как говорится, в спорте собаку съел, сразу углядел в ней незаурядные способности и, уберегая от зазнайства и лени, ставил ее на дорожку с мастерами.

Однажды тренер задержал Майю после тренировки и сказал:

– Кстати, пусть отец на тренировку зайдет. Просто рок какой-то. Как посредственность, так ее предки чуть ли не ночуют на стадионе. А вот твоих я не видел.

– Они не придут, если только на соревнования…

– Это почему же?

– Считают, что я самостоятельной должна расти.

В семье Майи к слабостям и недостаткам друг друга и окружающих относились терпимо, не прощалась только ложь. Если отец хотел человека заклеймить, что случалось крайне редко, он говорил сухо и коротко:

– Этот человек лгун.

Что лгать не то чтобы нехорошо, а просто нельзя, абсолютно недопустимо, Майя усвоила с детства, с молоком матери.

– Ты, дочка, коли не можешь или не хочешь сказать правду, молчи, – говорил отец. – Все зло на земле от лжи, мягкой, удобной и многоликой.

В семнадцать Майя стала кандидатом, в восемнадцать – мастером спорта. После школы она поступила в инфизкульт, но ей не понравилось, и Майя, не окончив даже первого курса, ушла, решила готовиться в университет на филфак. Основные соперницы выступали за рубежом, Майя выиграла первенство Москвы, завоевала серебро на первенстве Союза. О ней заговорили серьезно, включили в списки предолимпийской подготовки.

Теперь она имела собственные деньги, а в перерывах между сборами талоны на питание плюс дорогостоящее спортивное обмундирование. С ростом результатов взаимоотношения с подругами-соперницами усложнялись и портились. Она давно уже не бегала по дорожке, а работала, или, как выражаются в спорте, «пахала». Составленный тренером и утвержденный индивидуальный план подготовки требовал от нее порой невозможного.

– Девочка, тебе придется принять кое-какие таблетки, – сказал однажды тренер. – При таких нагрузках организм требует.

– Допинг? – спросила Майя.

– Ты что, рехнулась? – Глаза тренера округлились, изображая возмущение. – Подколем тебе витаминчики, таблеточек тонизирующих покушаешь.

– Не надо песен на болоте, – Майя рассмеялась. – Вы подколете мне мужской гормон, и голос у меня будет как у мужика оттягивать в хрип. Никогда!

– Дело твое. – Он пожал плечами и отвернулся. – Впереди Европа.

В соревнованиях на первенство Европы Майя была третьей. Руководитель, бывший комсомольский работник, человек лет сорока с лишним, в легкой атлетике разбирался, знал, что бегать надо быстрее, прыгать дальше и выше, что золотая медаль хорошо, а бронзовая значительно хуже. Когда Майя закончила дистанцию, он, страдая одышкой, подбежал, обнял за мокрые плечи, полез целоваться.

– Молодец! Но! – Он поднял пухлый палец. – Надеюсь, понимаешь? На Олимпиаде бронза нам не нужна. А так молодец!

У Майи кружилась голова, ноги мелко дрожали, она бездумно кивала, вяло отпихивая навалившегося на нее руководителя.

Майе исполнилось двадцать два, она утвердилась в первом резерве сборной. Мужчины в ее жизни, не как начальники, а как существа другого пола, значили крайне мало. Они улыбались, заискивали, ухаживали, с одним она время от времени нехотя ложилась в постель. До Олимпиады оставалось два года. Майя хотела быть золотой – какие уж тут мужики, успеется. Это ее первая и последняя Олимпиада.

Майе дали однокомнатную квартиру, отношения с родителями разладились, «старики» не понимали, почему она не учится. Сборы, поездки на соревнования, каждодневные тренировки, после которых не то, что учиться, жить не хочется. Подруги по команде недолюбливали ее, сторонились. Во-первых, конечно, мужики, которые вертелись вокруг «бронзовой» красотки, вызывали у соперниц здоровое чувство зависти. Потом, находясь за рубежом, Майя не очень экономила скудную валюту, вещи покупала только себе и родителям, а не для продажи, в общем, не как люди. Странная жизнь шла своим чередом, Майя «пахала» не за страх, время показывала не рекордное, но на уровне, взаимоотношения с тренером нормализовались. Он даже с гордостью поговаривал за ее спиной, мол, иные, некоторые, со своими ученицами химичат, а его девочка чисто бронзовая, не подкопаешься, в любой стране, при любом контроле свои секунды обеспечит. Уже составлялся план непосредственной подготовки, когда разразился скандал.

Отвечая на вопросы иностранных журналистов, Майя сказала, что сейчас не работает и не учится, лишь тренируется. Сенсационного сообщения, появившегося в зарубежной газете, Майя не видела. Запыхавшийся тренер не дал ей переодеться, прямо в тренировочном костюме усадил в машину и привез в кабинет. Начальник, которого Майя никогда не видела, возможно, его перебросили на спорт за ошибки, допущенные на другой руководящей работе, тыкая пальцем в иностранную газету, спросил.

– Что ты говоришь? Ты понимаешь, что говоришь? Ты что, профессиональная спортсменка? Миллионы занимаются спортом, а ты одна профессионалка?

– А кто же я? – Майя понимала, что подходит к краю, и сейчас шагнет в пустоту, только остановиться не могла. – Во-первых, разговаривайте со мной на «вы»! Я сказала, как есть, меня с детства учили говорить правду!

– Спокойно, Майечка, спокойно, – быстро заговорил тренер, – не надо волноваться, пригласим журналистов, ты расскажешь, как училась в инфизкульте, сейчас готовишься поступать в университет, и про все остальное в том же духе, хорошо?

– Вот вы собирайте журналистов, а я скажу! – Майя вышла из кабинета.

Когда она перешагнула порог здания и вышла на улицу, то оказалась в безвоздушном пространстве.

Она еще бегала, даже выступала, тренер порой подходил, говорил равнодушные слова… На очередной сбор ее не взяли, как не берут в дорогу ненужный чемодан.

– А чего ты ждала? – спросил тренер. – Характер хорош на дорожке, а в кабинете?… – Он присвистнул. – Потом, тебе уже двадцать три. Какие у тебя перспективы? Со сборной тебе придется расстаться, а в спортобществе поговорим, как-то поддержим – молодая, здоровая, у тебя вся жизнь впереди.

Она пришла домой, к папе с мамой, все рассказала и, не обратив внимания, что отец лицом осунулся и взглядом посуровел, начала философствовать:

– Цапля голову под крыло прячет, думает, ее вообще не видно. Любители, профессионалы – все чушь непроходимая. Солист Большого театра в свободное от репетиции и спектаклей время где-то еще работает?

Мать рассмеялась, отец тоже не сдержал улыбку.

– Кого обманывают и ради чего? – Майя повысила голос. – Почему они противопоставляют чемпиону мира значкиста ГТО? Почему нельзя все сделать по-человечески, честно?

– И что же ты решила? – спросил отец.

– Решили за меня, я лишь правду сказала.

– Ты почему не училась? Большинство же учится.

– Ну, не нашла себя! – вспылила Майя. – Упорства, силенок не хватило. Свое-то дело я делала честно! А теперь меня на помойку?

– Дочка, тебе только двадцать три, – вмешалась в разговор мать.

– Мне опять к вам на шею? А если бы у меня вас не было? Ты думаешь, прежде чем отчислить, меня спросили, какая семья, кто содержать будет? И за что отчислили? За правду!

– Да. – Отец снял очки, потер переносицу. – Значит, ты так все и сказала?

– В принципе, конечно, долго мне говорить не дали.

– И что же, ты и в будущем будешь такую правду начальству выкладывать?

– Отец, ты же сам мне всегда внушал. И потом, правда – она что, разная бывает?

– Ты дура! Мать, мы вырастили идиотку! Иисус Христос за правду на крест пошел, так ему уже два тысячелетия свечки ставят. Да, правда правде рознь! Это ты здесь, – он постучал пальцем по столу, – должна говорить правду. А там следует говорить то, что от тебя хотят услышать. Играть по установленным правилам. Ты что же думаешь, я директору института могу правду на совете сказать?

Неожиданно ноги у Майи ослабли и задрожали, ее начало тошнить, словно она только закончила дистанцию. Девушка смотрела на отца и не узнавала.

– Ты всегда меня учил… – Она с трудом, совершенно больная, поднялась со стула, пошла к двери.

– Дочка! – Мать вскочила.

– Сиди, – хлопнул отец по столу. – Жрать захочет – придет! Правдолюбка!

Тренироваться Майя перестала, гимнастику по утрам делала автоматически, по привычке. Подруги звонили несколько раз, затем разъехались по сборам и соревнованиям. Через два месяца деньги кончились, она продала японскую радиоаппаратуру. Спустя полгода опять осталась без денег.

Майю никто не совращал, не спаивал, не втягивал, она начала заниматься древнейшей профессией добровольно и осознанно, все просчитав и взвесив. «Ты, папочка, хочешь, чтобы я жила по правилам, согласна, только я буду жить по своим правилам».

Она завела палехскую шкатулку, куда бросала визитные карточки тяжело вздыхающих мужиков, отбирая, с ее точки зрения, денежных. «Я не стану сидеть в баре и ловить иностранцев, установим простой порядок: один основной и двое на скамейке запасных. Для поддержания спортивной формы им будет разрешено делать подарки, вывозить меня в свет и никаких глупостей».

И мужчины соглашались, строптивых из команды исключали. С родителями Майя встречалась редко, рассказывала, что работает в «Интуристе» гидом.

Через год она стала своих попечителей недолюбливать, через два – не выносить.

Встретив Артеменко, она возненавидела его с первого взгляда. «Гладкий, ухоженный, самодовольный победитель, ты мне заплатишь за все», – решила Майя, почувствовав, что платить этому человеку есть чем. Она долго не понимала причину своей ненависти. Спустя полгода догадалась. Артеменко ассоциировался с тем спортивным боссом, который вышвырнул ее из жизни.

Однажды Майя услышала по телефону девичий возмущенный голос:

– Майя Борисовна? Говорит секретарь комсомольской организации. Вам надлежит немедленно погасить задолженности по взносам и сняться с учета. – Девочка торопилась, боялась, что перебьют, и она запутается, не договорит. – В противном случае мы вынуждены будем исключить вас из наших рядов.

– Вы кто такая? – бархатным голосом спросила Майя. – Чем занимаетесь? Бегаете, прыгаете?

– Я кандидат в мастера…

– Понятно, – перебила Майя. – Ты, милочка, бегай и прыгай, занятых людей не беспокой. Раньше надо было звонить, значительно раньше. Мастер спорта международного класса Майя Степанова померла.

Разговор в кабинете

Первой в кабинете Отари появилась Майя. Она села, непринужденно закинула ногу за ногу, взглянула с любопытством.

– Я вас слушаю, товарищ майор. Я не ошиблась, вы майор?

– Майя Борисовна, меня зовут Отари Георгиевич. – Он наклонился над столом и быстро продолжал: – Беспокою вас, стыдно. Хотел приехать, но телефон здесь держит.

– Короче, пожалуйста. – Майя вынула из сумочки сигареты, но не закуривала.

– Короче. Быстрее. Москва. – Отари умышленно тянул, говорил лишнее, наблюдал. Женщина не изображала спокойствие, была действительно абсолютно спокойна. – Кто сегодня утром должен был сесть за руль вашей «Волги»?

– Уже спрашивали. И какое это имеет значение?

Раздразнить, вывести из равновесия, решил Отари и, причмокивая полными губами, слащавым голосом уличного приставалы, растягивая гласные, сказал:

– Красавица. Дорогая моя, договоримся. Я спрашиваю – ты отвечаешь. Потом ты спрашиваешь – я отвечаю. Договорились?

Майя не отреагировала ни на «ты», ни на «дорогую», глядя перед собой, почти без паузы, ответила:

– В десять утра я собиралась ехать в санаторий к подруге.

– Имя, фамилия, адрес.

– Вас это не касается, к делу отношения не имеет.

– Я знаю: ты не знаешь. Прошу ответить. – Отари чуть хлопнул ладонью по столу.

– Я сейчас встану и уйду.

– Почему твой мужчина говорит, что ехать должен был он?

– Тяжелый случай. – Майя поднялась со стула, сунула сигареты в сумочку.

– Майя Борисовна, дорогая, зачем так? – Отари растопырил руки, преграждая дорогу. – Мне это надо? Не могу вам говорить. Должность. Поверьте, о вас беспокоюсь! Мне что! Машину – нашли, угонщик погиб. Бумажки сложили, убрали, забыли! О вас беспокоюсь. Имею маленький секрет.

Равнодушие с лица Майи исчезло, взглянула заинтересованно.

– Ехать собиралась я, почему Владимир Никитович утверждает обратное, не знаю.

– Не допрос – беседа. – Отари погладил лысину, выглянул из кабинета, сказал: – Товарищ Артеменко.

Он вошел, как всегда элегантный, благородная седина в тон с серыми, чуть насмешливыми глазами.

– Слышал, слышал, – рассмеялся Артеменко. – Как вы работаете, товарищ майор, если у вас в коридоре слышно каждое произнесенное здесь слово?

Данный факт Отари был, конечно, известен и учитывался. Уплотнить стену и дверь намечалось каждый год. Не хватало то материалов, то рабочих. А пока недостатки строителей и хозяйственников. Отари использовал в своих оперативных целях.

– О чем идет спор? – поддернув брючину, Артеменко сел на диван. – Майя, ты вчера сказала, что хочешь настоящих шашлыков. Давала мне ключи, мол, съезди за бараниной?

– Ты отказался.

– Верно. А вечером, в ресторане, я согласился. Желания женщины. – Артеменко улыбнулся, подмигнул Отари.

– Не было этого, – Майя на мужчин не смотрела.

– Согласен, – Артеменко рассмеялся. – Вечер выпал довольно хмельной, может, хотел сказать, да забыл. Что вас смущает, товарищ майор?

– Вы мужчина, должны понимать, дорогой, – Отари похлопал себя по широкой груди. – Мы, оперативники, свои секреты имеем. Все не могу сказать, – он шумно вздохнул и пустился в пространные рассуждения. – Почему машина с шоссе вниз упала? Зачем упала? Непонятно.

– Дороги у вас, сами знаете, – сказал Артеменко. – Угонщик, я слышал, пьяный был.

– Я знаю, вы знаете, он знал наши дороги, дорогой, все знают. Ночью ехал, никто не мешал, зачем упал?

Отари нагнулся, вынул из-под стола загодя приготовленный баллонный ключ, вертел в руке, разглядывал. Майя никак не реагировала, ждала, скучая, когда бессмысленный разговор окончится. Артеменко взглянул с любопытством, хотел задать вопрос, Отари жестом остановил его, спросил:

– Майя Борисовна, скажите, что это такое? – и протянул ключ.

Майя ключ не взяла, пожала плечами.

– Железка.

– И вы ее раньше никогда не видели? Возьмите, посмотрите.

Майя на ключ не смотрела, разглядывала свои холеные руки.

– Я устала от вас. Скажите, у меня угнали машину или я угнала?

– Понимаете, такая железка есть в багажнике каждой машины. Каждой! А в багажнике вашей машины ее не оказалось.

– Не может быть, – быстро сказал Артеменко, – две недели назад я менял у машины колесо.

– Две недели? – Отари причмокнул. – Вы приехали шесть дней назад.

Майя встала, вынула сигареты, прикурила от протянутой Артеменко зажигалки.

– Мы знакомы давно, любовники. Идите оба к черту! – Она вышла из кабинета.

– Странно, что баллонного ключа не оказалось, – Артеменко помолчал. – Очень странно. С колесами у «Волги» был непорядок?

– Красивая у вас женщина. Очень. Много хлопот, нервов, денег много. Ничего не давать, ничего не иметь. Жизнь одна!

– Не крутите со мной, майор, – Артеменко разозлился. – Я не мальчик. Какое значение имеет, кто сегодня утром должен был ехать? Что вы размахиваете баллонным ключом?

– Я не размахиваю. – Отари убрал ключ, сунув его под стол.

– Простите, Отари Георгиевич. – Артеменко обаятельно улыбнулся. – Нервы. Годы сказываются. Женщина у меня молодая, красивая, с характером.

– Да, дорогой. Как русские говорят, жизнь прожить – не поле перейти. Верно?

– Верно, Отари, верно. Стареть не хочется, дорогой. Очень.

Отари понял, что Артеменко открылся, говорит правду.

– Любишь?

Артеменко махнул рукой, подошел к окну. Во дворе Кружнев с милицейским сержантом менял у машины колесо. «А они нашего бухгалтера проверяют. Ох, не простые работают ребята. Гуров – подполковник МУРа. Они успели с ним переговорить. Возможно, в этом кабинете театр. И меня этот бритоголовый сыщик просто разматывает. Зачем? Почему? За всем этим стоит мощный талантливый режиссер, вот так, спонтанно, не разобраться. Не показать, что догадываюсь, уйти интеллигентно, и думать, думать…»

Отари знал, что именно видит Артеменко во дворе. Если ты, москвич, в деле замазан, то догадаешься и испугаешься. А испугаешься – начнешь защищаться, действовать. Ты только человек, можешь и ошибиться. Отари рассуждал правильно, но не знал, что подполковник Гуров известен, открыт, и факт этот сильно менял позицию, соотношение сил.

– Отари Георгиевич, пойду я, не торопясь, в гостиницу, – сказал Артеменко. – Поразмыслю дорогой, как Майю умилостивить.

– Если бы вы знали, Владимир Никитович, как много в моем кабинете врут.

– В чем я вру? – искренне удивился Артеменко.

– Скажу. – Отари взял Артеменко за локоть, подвел к двери. – Тебе не надо улаживать с этой женщиной. Она из твоих рук ест и пьет. Скажи, у нее деньги на билет до Москвы есть? Скажи. Быстро скажи.

Артеменко, поморщившись, освободил затекшую под железными пальцами майора руку.

– Ты упрощаешь, Отари. Я не знаю, сколько у Майи денег. Если она позвонит в Москву, то через несколько часов у нее будут деньги, и серьезные.

– Значит, умеешь говорить правду? Хорошо. А вчера вечером, в ресторане?

– Я сказал.

– Не знаю. Верю, не верю, не знаю. Но ты на всякий случай береги себя, дорогой. Гостиница. Ресторан. Набережная. В горы не ходи, там и сорваться можно. Случается. А сейчас попроси своего бухгалтера подняться. Он гайки крутить умеет, мы видели.

– До встречи. – Артеменко поклонился и вышел. «Прав Гуров. Я тоже прав. – Отари вернулся к столу. – Плохо. Пахнет совсем плохо. Смертью. Кто? И кого? Пустяка не знаем. Главного пустяка. Если бы этот человек был чистый, никогда бы не разрешил разговаривать с собой на „ты“. Никогда».

Когда Кружнев, тихо постучав, вошел, Отари вяло сказал:

– Садитесь, пожалуйста. Спасибо, что пришли, Леонид Тимофеевич, – он потер свою голову. – Ох, так зачем же я вас пригласил?

Кружнев взглянул виновато, пожал плечами, еще больше ссутулился.

– Не знаю, но я чем могу.

– Так, дорогой. – Отари сосредоточился. – Вы вчера ужинали в ресторане гостиницы. Кто находился за столом?

– Ужинали. – Кружнев виновато кивнул. – За столом? Майя, был, естественно, и Владимир Никитович, ну и Толик, куда от него денешься.

– А Лев Иванович?

– Отсутствовали.

– А что он за человек, этот Лев Иванович? Куда подевался дорогой? Все вместе были, а вчера пропал?

– Этого не знаю. – Кружнев смущенно улыбнулся, старался не рассмеяться, так как тоже знал, где и кем работает Лев Иванович Гуров.

Вчера вечером Артеменко, слегка захмелев, рассказывал о Гурове, его профессии и непонятной конспирации.

Отари об этом не догадывался, но почувствовал, что начал беседу неправильно, и круто свернул.

– Между Майей и Артеменко был разговор, мол, утром вместе ехать на машине?

– Вместе? Нет. Днем они о какой-то поездке спорили. А вечером Владимир Никитович сказал, мол, утром поеду, привезу все в лучшем виде.

– Точно?

– Абсолютно.

– Значит, ехать должен был Артеменко?

– Он хотел ехать, а поехал бы я, – ответил Кружнев. – Понимаете, чуть позже Майя пригласила меня танцевать. Я смутился, она красавица, высокая, статная, а я вот, – он повел плечами, для большей убедительности встал. – Понимаете? Танцуем, она мне шепчет «Ленечка, миленький… – она так меня порой называет, – давай этого самодовольного типа разыграем. Я тебе дам ключи от машины и деньги, смотайся на базар, купи огромный букет роз».

Отари поднес к лицу растопыренную пятерню и сказал:

– Вах! – И почему-то добавил: – Мама мия!

Кружнев Леонид Тимофеевич

Когда первого сентября Леню Кружнева привели к празднично украшенной школе, его не хотели пускать.

– Мамаша, не морочьте мне голову, мальчику от силы пять лет, – шипела директорша, одновременно улыбаясь другим детям и родителям. – Все желают вырастить вундеркиндов, не калечьте ребенка!

– Но мы же подали документы, прошли собеседование, – шептала Ленина мама.

Тщедушный Леня, придавленный огромным ранцем, крутил стриженой головой, уши у него торчали прозрачными розовыми лопухами.

– Не знаю, кто у вас принял документы! Мамаша, отойдите! Здравствуйте, ребята, поздравляю…

– Мама! – тонким звенящим голосом сказал Леня. – За мной не приходи, я вернусь сам! – Он подошел к директрисе, запрокинул голову так, что затылок уперся в ранец: – Мне восемь лет, я умею читать и писать! Вы не имеете права… – и прошел мимо растерявшейся руководительницы.

Дети, как известно, бывают жестоки, и одноклассники попытались над Леней подшучивать и издеваться. Но быстро отказались от своей затеи. Леня был мал и тщедушен, но отважен и неукротим, как дикий звереныш. Стоило ему почувствовать опасность, он бросался в атаку, не думая о соотношении сил и последствиях, вцеплялся в волосы, впивался в лицо ногтями, хватал зубами, стремясь причинить обидчику боль.

Леню не любили и одноклассники, и преподаватели, однако все признавали его незаурядность.

И в десятом он походил на семиклассника, но учился, как бог, дрался, как дьявол, первым никого не трогал, на девчонок не обращал внимания, но при необходимости защищал их. Разговаривал с ними сухо, покровительственно, называл всех одинаково «Дульсинеями», будто не знал имен и фамилий.

Никто не догадывался, какие страсти бушевали в этом маленьком человеке, о чем он думал, о чем мечтал. С пятого класса Леня ежедневно делал гимнастику. И хотя плечи у него не раздались, но тело стало твердым.

В десятом, на уроке физкультуры, признанные богатыри класса затеяли соревнования по подтягиванию на кольцах. Девчонки, естественно, болели, а Леня молча стоял в стороне. Когда чемпиону победно подняли руку, Леня принес табурет – иначе он достать кольца не мог – и подтянулся на одной руке больше, чем чемпион на двух.

– Он и весит в два раза меньше меня! – ломающимся голосом воскликнул чемпион. – Элементарно! Закон земного тяготения.

Леня пальцем поманил его, сел за стол, упер в него локоть, вызывая на борьбу.

– Леня, я тебя и так уважаю, не надо. – Мальчик был великодушен и не хотел унижать товарища. – Ты мне дашь сто очков в математике, физике – тут не надо.

Класс притих, Леня сидел и ждал, смотрел на противника, не мигая, черными злыми глазами. Соревнования не получилось. Леня припечатал руку соперника сразу.

– Вот так! – Он встал. – Лучше меня ты лижешься с Дульсинеями, все остальное ты делаешь хуже.

Он не только унизил парня, но и наплевал в романтические души девчонок, большинство из которых были открыто или тайно влюблены в поверженного кумира.

Школу Леня Кружнев окончил с золотой медалью. Считая себя личностью неординарной, подал документы в МГИМО. Он не знал, что соревнования на вступительных экзаменах иногда проходят не между ребятами, а среди их родителей, знания же, как таковые, имеют значение весьма относительное. Леня не готовился со специальными преподавателями, по-английски говорил лучше всех в школе, только здесь говорили на другом английском. Леня не мог соревноваться с оксфордским произношением, тем более с произношением сыновей посла или министра. Его вычеркнули из списков легко, без эксцессов и каких-либо осложнений.

Леня пропустил, но не потерял год, усиленно занимался, и следующей весной блестяще сдал экзамены на физмат университета.

Он быстро стал лидером в группе, затем и на курсе. Завистники, наверное, существовали, но Леня их не чувствовал. Он стал доброжелательнее к окружающим, разговаривая с девушками, даже шутил, ходил в кино и на вечера.

Можно было ожидать счастливого и долгого жизненного пути, но произошел неприятный инцидент, закончившийся в народном суде.

Леня влюбился, остановив свой выбор на хрупкой девушке, поглядывавшей на него. Они встречались и, хотя девушка училась на филфаке, часто вместе готовились к экзаменам. Леня уже собирался сделать предложение, когда произошла самая заурядная история, девушке понравился другой.

Подобные конфликты – явление обычное, погорюет «потерпевшая сторона», забудет и снова влюбится. Леня был не из таких, к тому же соперник оказался рослым красавцем с бархатным голосом. Самим фактом своего существования он наступил Лене на, казалось бы, зажившую мозоль.

Когда Кружнев убедился, что отвергнут окончательно, он на ближайшем студенческом вечере выплеснул в лицо красавца стакан воды и добился, чтобы счастливый соперник ударил первым. На глазах у растерявшихся студентов буквально за несколько секунд Леня этого парня изувечил. Происшествие поначалу хотели спустить на тормозах, мол, молодежь дралась и дерется, пострадал обидчик, Леонид Кружнев – субтильный юноша, лучший студент курса. Но из больницы сообщили в милицию, что доставлен человек с переломом ребер, челюсти и тяжелым сотрясением мозга, да и многие студенты были изумлены, увидев, как Кружнев первым же ударом сбил соперника с ног, а потом добивал уже лежачего.

Состоялось следствие и суд, Кружнев получил три года условно, был исключен из комсомола и отчислен из университета.

На следствии и суде Леня твердо и последовательно повторял, что ничего не помнит. Его ударили по лицу, он бросился на обидчика, очнулся, когда его держали товарищи. Это и спасло его от тюрьмы.

«Дурак и неврастеник, – рассуждал он, вернувшись из суда. – И чего ты добился?» Парня, который лишь недавно вышел из больницы, он не жалел. Просто о нем не думал, а вот комсомольское собрание вспоминал. Где они, комсомольцы-добровольцы, которых показывают в кино? Робкие голоса, прозвучавшие в его защиту, потонули в шквале негодования. Кружнев обнажил свою звериную, антигуманную сущность, чуждую социалистическому обществу. Кружневу не место в рядах. Леня все время помалкивал, думал, обойдется, но когда с трибуны сформулировали мысль о его чуждой сущности, да еще добавили что-то о разлагающей идеологии Запада, и какая-то комсомолка-двоечница накляузничала, что видела, как Кружнев читает Ницше, он понял – это конец. В своем последнем слове Леня сказал:

– Это вы антигуманны, мозги ваши заштампованы, в Ницше вы ничего не понимаете, так как не читали. И возмущение ваше насквозь лживое, в деканате сказали исключить, вы и стараетесь.

Он подошел к столу, за которым сидело бюро, положил комсомольский билет и прошел через примолкнувшую аудиторию. Получилось красиво, но совершенно бессмысленно. И девчонку, из-за которой все произошло, он давно разлюбил, и диплом накрылся, а его надо бы иметь. Физику, математику, да и гуманитарные науки Леня не любил, но учился отлично, так как обладал феноменальной памятью и упорством, мог заниматься восемь-десять часов в сутки. Он стремился быть первым, иначе затолкают, упрячут в толпу, которую он презирал. Понимание толпы как однородной серой человеческой массы у него ассоциировалось с собственными родителями. Мама с папой были людьми из длинной покорной очереди, что вьется порой у магазина.

Отец работал бухгалтером, всю жизнь просидел за одним и тем же столом и поднимется из-за него, лишь когда соберется на пенсию. Мать служила в канцелярии министерства, перекладывала со стола на стол бумажки, подшивала их в папочки. Оба они были маленькие и тихие, носили огромные очки, за которыми стеснительно прятались добрые, ласковые глаза. Вечерами они пили чай с сушками и вареньем, смущенно, словно вчера познакомились, улыбались друг другу и восторженно встречали сына, когда он выходил из своей комнаты к столу.

Леня не любил смотреть на родителей, понимая, что он их копия. Однажды в припадке злобы подумал: таких следует кастрировать, чтобы не было потомства. Два серых мышонка влюбились и произвели на свет, естественно, мышонка, но с волей, душой и сердцем другого существа.

Дома Леня никогда ничего не рассказывал, промолчал и о суде, и об исключении. «Надо искать выход», – думал он, укрывшись в своей комнате. Все в их квартире было маленькое, затертое, тесное, как и положено в мышиной норке. Правда, какой-нибудь чудак мог бы назвать его прелестным гнездышком, согретым любовью и семейным уютом.

«Подведем итоги: без диплома, исключен из комсомола, имею условное осуждение. С таким набором меня в нашем сверхгуманном и сверхдемократическом обществе допустят сторожить лишь черный ход».

Делать изнурительную гимнастику, сидеть бесконечными часами за письменным столом – к этому он принуждал себя силой. Но любил только стругать и резать деревяшки. Взяв причудливый корень, Леня вглядывался в него, словно угадывал знакомые, но забытые черты, потом острым ножичком удалял лишнее, выявляя пригрезившийся образ. В основном у него получались горбуны-уроды, змеи-горынычи, страшные доисторические ящеры.

Оказавшись выкинутым из привычной жизни, подыскивая для себя новые пути, Леня выгреб из стола свои поделки. Стоит попробовать, решил он, и со свойственным ему упорством и фанатизмом начал работать.

За два-три года Кружнев нашел единомышленников – каких только чудаков и сумасшедших нет в столице! – обнаружил выставки-продажи, обзавелся специальным инструментом, начал гулять по паркам и лесам Подмосковья в поисках натуры.

На выставках Леню Кружнева обвиняли в бездуховности, но его страшноватые творения пользовались успехом у детей и богомольных старух. Одни видели в них любимых сказочных героев, другие – исчадия ада, которые грядут в наказание за все грехи человеческие. Он создавал то, что хотел, именно так, как чувствовал, заботился о своем гардеробе, содержал в порядке «Жигули», стал поглядывать на женщин.

Маше, она называла себя Марией, только исполнилось двадцать. Она приехала со Смоленщины якобы поступать в институт, на самом деле мечтала выйти замуж за москвича и жить, как подобает красавице.

Маша работала штукатуром на стройке, жила в общежитии, все деньги тратила на косметику и наряды, разыскивала сначала принцев, затем по нисходящей – завмагов, продавцов комиссионок, грузчиков мебельных магазинов. Мужчины знакомились охотно, с готовностью кормили в ресторанах, оставляли ночевать, но жениться не торопились.

Леня Кружнев подвез как-то Машу от проспекта Калинина до Белорусского вокзала, а через два месяца они поженились.

Надо отдать Кружневу должное: он не обманывался, в чувства Маши не верил, знал цену уму и духовному содержанию своей избранницы – нужна квартира, московская прописка и машина? Имеется. Ты тоже меня устраиваешь. Так состоялась сделка.

Лене нравилось, что жена будет полностью от него зависеть. Казалось, он все учел и взвесил. Но вся немудреная конструкция Лени Кружнева через полгода рассыпалась. Он влюбился в собственную жену.

Женщины – существа чуткие. Маша не была исключением. Она ощутила перемену в отношении к ней мужа и методично, неторопливо повела захватническую войну. Сначала молодые поменялись с родителями комнатами, переселились в большую. Маша ушла с работы – непристойно жене художника штукатурить стены, – получила права и стала «одалживать» машину сначала на час-два, потом на полдня.

Леня сдавался без борьбы, с юношеским восторгом, потакал капризам, дарил цветы, покупал кофточки и платьица. Он никогда не подозревал, что отдавать и дарить значительно приятнее, чем требовать и получать. Глупость и женское коварство Маши он отлично понимал, но и они приводили Леню в неописуемый восторг.

Но Маша погибла в автомобильной катастрофе. Кружнев впал в бешенство. Не жалко было человека, женщину, возможно, мать его будущих детей. Как только исчез пьянящий азарт обладания ее телом, Леня трезво осознал обстановку. Пошлая, алчная девка! Но он любил ее такую, она дарила ему счастье! Отняли, надругались над его чувствами! За что?

Кружнев заперся дома, перестал бриться и даже умываться, почти не ел – вспоминал. Всю жизнь он, надрываясь, боролся за существование. Рожденный мышонком, он ежедневно истязал себя, харкал кровью в буквальном смысле, закаливая тело. Его никогда не любили. Из университета вышвырнули на помойку. Но он не позволил себе опуститься: не спился, не начал воровать, восстал, можно сказать, из пепла и захватил место под солнцем. Теперь убили любовь, эту глупую девку, которая никому, кроме него, зла не делала. «Вы меня всегда унижали, теперь отняли самое дорогое, ну я вам отомщу!» Кому конкретно и за что собирался он мстить, Кружнев не задумывался.

Он похоронил Машу, получил страховку за машину, жил рядом с родителями, сутками не выходил из дома. Постепенно вялость и сонливость проходили. Снова занялся гимнастикой. Но к резьбе по дереву не вернулся – былое увлечение угасло.

Однажды поздно вечером Кружнев, выходя из кафе, где был завсегдатаем, столкнулся с подвыпившим верзилой. Пока парень собирался отшвырнуть замухрышку, Леня ткнул его железным кулаком в горло, ударил носком ботинка ниже живота, хотел наступить упавшему на лицо, но увидел мужчину, который, сидя в машине, наблюдал за происходящим, и, перешагнув через тело, скрылся в темноте.

Босс подпольного синдиката Юрий Петрович, а именно он оказался случайным свидетелем «подвига» Кружнева, вышел из машины, помог подняться изувеченному парню, спросил.

– За что он вас?

– Поймаю – убью!

От Юрия Петровича, человека весьма наблюдательного, не ускользнуло намерение Кружнева добить упавшего, и он подумал, что скрывшемуся человеку просто цены нет.

– Знакомый?

– Знакомые у него в психушке, – просипел парень, покачиваясь. – Ну, поймаю…

– Вы уж его лучше не ловите, – перебил Юрий Петрович и вошел в кафе.

Выпив рюмку коньяку и чашку кофе, поболтав с официанткой, он без труда узнал, что интересующий его человек – художник, заходит сюда почти ежедневно, недавно потерял в автомобильной катастрофе жену.

Юрию Петровичу очень понравился пока еще незнакомый художник. «Цены ему нет», – думал старый делец. Зачем конкретно ему нужен потенциальный убийца, Юрий Петрович не знал, но, что художник убьет не задумываясь, не сомневался.

На следующий день Юрий Петрович прогуливался у входа в кафе.

Леня пришел около семи и занял столик в углу, усевшись лицом к залу. Как зверек, отметил Юрий Петрович, подходя к нему. Отодвигая стул вежливым, но не терпящим возражения тоном сказал:

– Извините, молодой человек я ненадолго, – и сел.

Леня не ответил, держался замкнуто, но через полчаса они уже пили коньяк и мирно беседовали. Опытный старый волк ненавязчиво упомянул о своем одиночестве, жестокости сегодняшнего дня, инфантильности окружающих и пошлости выбравшихся наверх. Как талантливый гитарист он перебрал все струны человеческих слабостей, и Лене Кружневу показалось, что он знает соседа всю жизнь.

Юрий Петрович устроил Кружнева на работу, не связанную с нелегальной деятельностью. «Воров я всегда найду, а убийцу встретил впервые, такого следует беречь», – рассудил Юрий Петрович. Чтобы заинтересовать и связать Кружнева материально, он посылал его иногда с пустяковыми поручениями на дачу к своей любовнице и платил пятьдесят или сто рублей.

Юрий Петрович подогревал в Кружневе ненависть к людям, всячески выпячивал их ничтожество и подлость и время от времени проверял своего подопечного в действии. Как-то, гуляя по пустынной аллее парка, они увидели двух подвыпивших парней и Юрий Петрович сказал:

– Вот подонок и суда на него нет.

Кружнев не поинтересовался подробностями, спросил деловито:

– Который?

– Что повыше.

Расправа была молниеносной и жестокой.

Юрий Петрович был доволен собой, отмечая, что он человек незаурядных способностей, можно сказать, талантливый. Казалось бы, с чего началось. Подрались два парня у кафе. Другой бы и внимания не обратил, а он, Юрий Петрович, и оскал Кружнева заметил, и ногу поднятую над лицом лежавшего. И теперь у него есть Кружнев. В большом хозяйстве все пригодится. Долго держал он Леню в тени, используя по мелочам, и вот пришло время.

Роли и исполнители

Отари дал задание установить, куда мог торопиться погибший в катастрофе Важа Бахтадзе. Распорядившись, выглянул в окно позвал водителя машины. Накануне шофер в присутствии Кружнева попытался открутить до упора завинченную гайку. Но безуспешно. Кружнев смущенно улыбаясь, отстранил водителя и быстрым рывком ключа легко провернул ее.

– Товарищ майор, у гражданина руки просто железные. Такой худой, немолодой, мне стало стыдно, – закончил доклад водитель. – Он мне понравился, молчаливый, скромный. Неужели он…

– Спасибо, Гурам, – перебил Отари. – Ступай, работай.

Оставшись один, майор набрал номер гостиничного телефона Гурова. Номер молчал. А известить подполковника о новостях было необходимо.

Гуров не предполагал, что физрук санатория, красавец и атлет Толик Зинич, – существо мыслящее. Сейчас сидя с ним в кафе Гуров понял свою ошибку. Толик смотрел остро, явно искал какое-то решение. Молчали.

«Ну, узнал ты, колесо у машины отвернули, катастрофу подстроили. Что тебя беспокоит, корежит? Почему не расскажешь? Ведь такое интересное потрясающее событие в скучной монотонной жизни курортного межсезонья. Давай красавец не медли», – подталкивал Толика мысленно Гуров.

– Да жизнь черт бы ее побрал, – Толик допил кофе, взял пустые коньячные рюмки. – Повторим?

– Я пас, ты же, Толик, знаешь, у меня… – И Гуров ткнул себя пальцем в живот.

– Ну а я извините. – Толик отошел к стоике, вернулся не с рюмкой со стаканом.

– Зачем? Вроде за тобой не водилось.

– Сегодня надо, нервы, мозги набекрень. Неприятности у меня, Лев Иванович.

– До сегодняшнего дня ты меня Левой звал, – усмехнулся Гуров.

– Так извините, – Толик отхлебнул, взглянул затравленно. – Посоветоваться хочу, а когда в человеке заинтересован, надо к нему обращаться с поклоном и уважением.

– Еще раз здравствуйте. – В кафе вошел Артеменко. – Не говорю «день добрый», так как день сегодняшний добрым не назовешь.

Толик, увидев Артеменко, втянул голову в плечи, проглотил остатки коньяка и встал.

– Ну, желаю, дела у меня.

– Минуточку, – остановил Толика Артеменко. – В милиции были?

– Когда паспорт получал.

– Повторяю вопрос для дураков. Вы сегодня в милиции были?

– Я без приглашения только в кабак хожу.

– Советую зайти к начальнику розыска и рассказать, чем вы вчера занимались около девяти вечера, – холодно произнес Артеменко.

– Ничего не понял! – Толик отсалютовал и вышел.

– Имеющий уши да услышит. К вечеру его найдут. – Артеменко взял пустую рюмку Гурова. – Ну что? По пятнадцать капель?

– Владимир Никитович, для вас лично могут сварить чашку кофе? – спросил Гуров, отметив что сегодня все перешли на вы.

– Коньяк не будете, понимаю, вам надо иметь свежую голову, – сказал Артеменко, усмехнулся. – Кофе вам, лично, сейчас приготовят.

Он подошел к стойке, что-то сказал, буфетчица кивнула, налила рюмку коньяку и исчезла в подсобке.

– Сейчас сварят. – Артеменко поставил рюмку, поддернул штанины своих кремовых, безукоризненно отутюженных брюк, сел, качнув покрытый пластиком стол, неуверенно стоявший на хлипких алюминиевых ножках. – Интурист, первый класс! Бедная Россия! – Он тяжело вздохнул. – Получить нормальный кофе можно лишь по блату, на стуле чувствуешь себя, словно эквилибрист на проволоке.

– Вы поссорились с Майей, в милиции узнали неприятную новость, взвинчены… И беспокоят вас не вопросы глобальные, а бытие дня сегодняшнего, – сказал Гуров.

– Устал я, Лев Иванович. На людях я ни минуты не бываю самим собой, играю, – усмехнулся Артеменко.

– Кто заставляет?

– Жизнь.

– Пожалуйста. – Буфетчица поставила на стол две чашки кофе.

Аромат и коричневая пенка неопровержимо доказывали – в чашках именно кофе.

– Так что случилось с нашим обаятельным Толиком? – спросил Гуров.

– Надеюсь, кофе вам понравится. – Артеменко поднялся из-за стола. – Пойду к нашей красавице замаливать грехи.

Одну чашку кофе Гуров выпил, вторую взял с собой в номер.

На письменном столе лежал конверт. Вскрыв его, Гуров прочитал записку Отари. Вот тебе и хиленький Кружнев с постоянно заискивающими и виноватыми глазами. «А ведь я однажды обратил внимание на его ловкость и силу. Когда?» И Гуров вспомнил, как стоял на набережной, у парапета, смотрел на прибой. На пляж вела крутая, длинная лестница. По ней поднимался человек. Гуров еще отметил, что с такой легкостью ступеньки может перепрыгивать лишь спортсмен, и удивился, узнав Кружнева. «Молодец, – подумал тогда Гуров, – мне так не подняться», – но значения увиденному не придал.

Кружнев. Растерянный, узкоплечий, пришибленный, тихий пьяница. Оказалось, он сильный и ловкий. Зачем бухгалтер пытается выглядеть не тем, кто он есть? А возможно, он и не бухгалтер, и не пьяница, и даже не Леонид Тимофеевич Кружнев?

Гуров набрал номер горотдела, соединился с дежурным.

– Здравствуйте. Передайте Отари Георгиевичу, – необходимо срочно допросить Анатолия Зинича.

– Понял. Кто такой Зинич?

– Майор знает. Выяснить, чем Зинич занимался вчера, около девяти вечера. – Гуров положил трубку.

Толик Зинич пил молоко на кухне своей двухкомнатной квартиры. Мать с отцом на работе, и Толик был, слава богу, один, никто не приставал с расспросами.

– Надо быть трезвым абсолютно! – вслух сказал он, выпил еще молока.

В это время зазвонил телефон. Толик схватил трубку.

– Да!

– Добрый день!

– Так дело не пойдет! – выпалил Толик. – Я в дерьмо вляпаться не желаю!

– Не бренчи нервами, истеричка. Выходи из дома и шагай в сторону рынка, я тебя встречу.

Толик положил трубку и выскочил на улицу. Вскоре он сидел на мокрой лавочке в серой от дождя, совершенно пустынной аллее. Рядом с Толиком, опираясь на тяжелую палку и сильно сутулясь, сидел седой мужчина.

– Нет, Иван Иванович, так дело не пойдет, – шептал Толик, хотя вокруг не было ни души. – Что там в «заповеднике» произошло – еще вилами на воде писано, а тут – тюрьма.

– Чего пылишь? Молодой здоровый, а нервы как струны у старой балалайки. – Иван Иванович говорил спокойно, на блатной манер растягивая гласные. – Ну, чего такого стряслось, не ведаю, рассказывай.

Майя сидела в люксе Артеменко, смотрелась в маленькое круглое зеркальце, внимательно изучала свое лицо.

Артеменко медленно прохаживался по номеру, пригубливал из бокала, изредка поглядывал на девушку, помалкивал.

– Ну что, дорогой? Свадебного путешествия не получилось, теперь эта идиотская история.

Артеменко подумал, что происшедшее «идиотской историей» назвать нельзя, в уголовном кодексе данные действия квалифицируются как попытка к убийству. Коньяк не пьянил, не поднимал настроения, Артеменко с тоской посмотрел на красивую, вконец поработившую его женщину, не понимая, обожает он ее или ненавидит.

– Ты меня очень не любишь, – угадав его мысли, сказала Майя. – Зачем усложняешь, расстанемся интеллигентно.

«Села бы утром за руль и теперь тихая холодная лежала бы в морге, а не мучила меня», – подумал отрешенно Артеменко и залпом допил коньяк.

– Ничего не понимаю, – сказал он. – Кто-то хотел убить либо тебя, либо меня. Этот придурок менял вчера колесо. Ты стояла рядом, не обратила внимания, он затянул гайки крепления?

– Затянул, – уверенно ответила Майя. – Я, глядя на его ручищи, еще подумала: кто будет отворачивать – надорвется.

– Если не врешь, значит, ты их свинтить не могла, – сказал Артеменко, получая удовольствие от возможности вывести любовницу из равновесия.

Майя действительно оторопела, но тут же взяла себя в руки.

– Ты мужик, хоть и не первой, даже и не второй молодости, но здоровый. Мне тебя укокошивать ни к чему, жить не мешаешь. Любовь твоя надоела? Так за это не убивают.

– Как знать.

– А вот ты меня от чрезмерной любви можешь отправить к праотцам запросто. Не моя, так и ничья: машину подарил, в ней и захоронил! – Она рассмеялась. – Даже в рифму складывается.

– Ну, хватит глупостей! – Артеменко повысил голос. – Если милиция не ошибается, то повторяю, пытались убить либо тебя, либо меня. Не удалось, попытаются снова. Тебя не за что, кроме меня ты никому зла не причинила. Или я ошибаюсь – чего-то о тебе не знаю.

– Ты ночью куда из номера выходил? – неожиданно спросила Майя.

– Я? – Артеменко схватился за грудь, поняв театральность жеста, налил в бокал коньяку выпил. – Дура. Сейчас не время болтать чепуху, тебе лишь бы уколоть, сделать больно. Ты понимаешь, вопрос идет о наших жизнях. Точнее, о моей, ты ни у кого на дороге не стоишь.

– Ты выходил, – упрямо повторила Майя.

– Да я в эту ночь впервые спал как сурок, крепко-крепко! – ответил искренне Артеменко, увидел насмешливое лицо Майи и неожиданно подумал: «А с чего это я так крепко спал?»

Он заглянул в бокал с коньяком, словно пытался найти ответ. И Майя вчера перед сном вела себя непривычно, нежная была, даже страстная. Может, она со мной прощалась? Артеменко почувствовал в груди резкую боль, она захватила плечо, потекла по руке.

Толик Зинич

Родился Толик крепким, здоровеньким, рос ласковым, жизнерадостным ребенком, любил маму с папой. Они тоже любили Толика, особо не баловали, да и возможности такой не имели. Мама работала в гостинице. Это сейчас она администратор, человек значительный, порой всесильный, а тогда – молоденькая уборщица, на этаже подмела, перестелила, подала чай, получила двугривенный. Отец, нынче заведующий гаражом, работал в те годы на рейсовом автобусе, получал зарплату, имел, конечно и «левые», но не рвал, подвозил бесплатно, как он выражался – «за здрасьте и улыбку». Толик учился хорошо, много читал, помогал маме в домашних делах.

У Зиничей было полдома – две комнаты, веранда и кухня. Когда мама работала, Толик крутился в гостинице с удовольствием, разносил по номерам чай и вафли, отвечал на вопросы постояльцев, сколько они должны, неизменной фразой:

– Сколько дадите, но чем больше, тем лучше, – и, зажав деньги, бежал к матери.

Веселый, ловкий, услужливый мальчишка вызывал у людей симпатию. Они одаривали его всякими лакомствами, совали в ладошку серебро. В двенадцать-тринадцать лет у Толика уже водились деньжата, тем более и тратить-то их было не на что. Конфеты, мороженое, соки и кино парнишка получал бесплатно, кругом все свои, все его отлично знали.

То была присказка, сказка Толика ждала впереди.

Неподалеку от гостиницы поднималась стена старых сосен, в нее врезалось асфальтированное шоссе, по которому, как казалось Толику, никто не ездил. Как-то парнишка стоял между сосен, смотрел на тихое, уходившее в сумеречную тень шоссе и думал, что там, в неизвестности, находится секретный объект.

Мимо прошелестели тугими шинами две длинные черные, словно лакированные, машины. Таких машин в их городе не было. Мальчишка заинтересовался и, изображая разведчика, начал красться вдоль асфальтированной дороги, которая уползала все дальше и дальше. Через полчаса он оказался около высокого зеленого забора. Ворота еще не закрыли, и он, никем не замеченный, проскользнул на запретную территорию, которую впоследствии окрестил «заповедником». Мальчишку больше всего интересовали машины. Подкравшись, он прочитал никелированную надпись «Чайка» и вспомнил, что видел такие по телевизору.

– Что толкаешься без дела? – спросил мужчина, открывая багажник. – Тащи в дом.

И Толик начал носить ящики с бутылками боржоми, картонные коробки, тяжелые кожаные сумки.

На огромной веранде накрывали длинный стол. Толик по привычке стал помогать, расставлял тарелки, приборы (он уже знал, что нож надо класть справа, а вилку слева), открывал бутылки. Из глубины дома доносились голоса, смех, вскоре зазвучала музыка. Толик управлялся ловко и быстро, два шофера охотно уступили ему эту честь и вернулись к своим машинам. Когда приехавшие спустились на веранду, Толик, босой, в одних шортах, дочерна загоревший, встретил их, не стесняясь – в гостинице он привык разговаривать с гостями:

– Прошу к нашему шалашу! Чем богаты, тем и рады!

Первым вошел старый седой мужчина, сверкнув золотыми зубами, рассмеялся.

– Ты кто такой? Абориген?

– Точно! – Толик не знал этого слова, но привык с гостями во всем соглашаться.

– Тебя наняли, ты здесь работаешь?

– Нет, я на общественных началах.

На пороге стоял мужчина помоложе, смотрел внимательно и, как почувствовал Толик, враждебно.

– Давай, общественник, ноги в руки и на выход!

– Подожди, – остановил уже собравшегося смотаться Толика седой.

Он подошел к перилам и громко сказал:

– Степаныч, ты что же человека к работе привлек и устранился? Накорми парня и поработай с ним.

Толик насчет работы ничего не понял, а есть никогда не отказывался. Водители уже поставили на траве столик и встретили Толика как старого знакомого.

Вскоре, уплетая ужасно вкусные бутерброды, он взахлеб рассказывал о городе, курортниках, гостинице, родителях и своем интересном житье-бытье. Шофер Степаныч кивал и подбадривал, намазывая на хлеб икру. Он служил в ведомстве, где вопросы задавать умеют, поэтому Толик, не подозревая, что с ним «работают», рассказывал красочно, вставал, изображая смешных курортников.

– Ты здорово рассказываешь, – смеялся Степаныч, – наверно, и в школе тебя любят и с интересом слушают?

Толик хотел согласиться, но задумался и после паузы сказал:

– Нет, в школе я помалкиваю. Это моя работа, мне платят, а люди не любят трепачей. Я сказал, второй передал, четвертый повторил, дойдет до гостей – меня звать перестанут.

Степаныч взглянул внимательно, налил ему сухого белого вина.

– За знакомство, Толик.

– Не употребляем, – по-взрослому ответил Толик, чем и решил свою дальнейшую судьбу.

Работал Толик в «заповеднике» много лет, всякое повидал, но даже дома никогда ничего не рассказывал. Служба была непостоянная, то сутки в неделю, то неделю в месяц, никакого соглашения, деньги получал в конверте солидные.

Чаще других в «заповедник» приезжал тот старый, седой с золотыми зубами. Иногда с семьей, чаще с приятелями. Собирались компании и без него, иногда с девчонками. Толик быстро научился отличать жен от девочек, последние пили и шумели, первые приказывали и упрекали, да и возраст и внешность у них были совершенно различные.

Годам к семнадцати Толик уже составил для себя своеобразную табель о рангах. Хозяева и гости. Кто из хозяев поважнее, отличить было просто. Один говорит, другой слушает, один перебивает, другой при этом замолкает. Да и за стол садились по-особенному, кто-то уже расположился, а кто-то оглядывается, выжидает. Очень Толик любил за всем этим наблюдать, большое удовольствие он получал, когда ритуал по чьей-либо вине нарушался, возникали пауза и замешательство.

Гости вели себя совсем иначе. Приехав, пытались свою машину загнать в укромное место. Старые и не очень, толстые и худые, они все без исключения обладали одинаковыми походками и голосами. Приближались к особняку шаркая, непрестанно кивая, хотя у них еще никто ничего не спрашивал, говорили тихо, пришептывая.

Толик, в белом джинсовом костюме, пробковом шлеме африканского колонизатора (подарок золотозубого хозяина) с коричневым непроницаемым лицом (взгляд чуть выше головы пришельца) встречал вежливым поклоном молча, зная, что такая манера хозяину нравится.

С годами к Толику настолько привыкли, что на него не обращали никакого внимания, вели деловые разговоры, кого-то снимали, кого-то назначали. Иногда, убирая посуду, Толик видел пухлые конверты, о содержимом которых догадывался. Подарки привозили в багажниках и контейнерах, ящиках, банках, коробках, свертках. Командовал разгрузкой и погрузкой Степаныч, к Толику он благоволил, называл крестником, однако держал в строгости.

Здесь, в «заповеднике», Толик прошел высшую школу, научился отвечать, угадывая, что спрашивающий желает услышать, молчать, ничего не видеть, все мгновенно забывать, лгать, улыбаясь, лгать с непроницаемым выражением лица, без разрешения Степаныча не прикасаться к голым девкам, даже когда зовут и грозят наябедничать.

Здесь он встретил немолодую, некогда красивую женщину. От нее пахло дорогими духами и коньяком, она годилась ему в матери, даже в бабушки, и была женой лица очень важного.

– Ты, мальчик, можешь пойти далеко, – сказала она, – только худощав больно, займись своим телом.

Толик приобрел гантели, штангу, в сарае организовал спортзал.

Через год «учительница» вновь пригласила его к себе, оглядела, довольно улыбаясь ощупала наливающиеся мышцы, сказала:

– Каждому свое. Будешь слушаться, сделаю человеком.

Толик слушался, жил красиво. Степаныч перестал разговаривать с ним покровительственно, в его голосе зазвучали нотки уважительные. Несмотря на холуйский и паразитический образ жизни, Толик вырос парнем не злым, страстью к вещам и накопительству не страдал, охотно ссужал пятерки менее удачливым сверстникам. Его нельзя было назвать галантным кавалером, но девушек он никогда не обижал, прощал пьяные истерики профессионалкам, относился к ним с искренним сочувствием, зная, что жизнь их тяжела, унизительна.

Толик начал задумываться над своей жизнью. Двадцать два года – немного, но уже и немало, надо как-то определяться. Газет он не читал, программу «Время» не смотрел, не знал, что надвигается гроза. Толик обратил внимание, что седой и золотозубый хозяин в «заповеднике» появляться стал реже, но не придал этому значения.

Наступил май, Толик убирал дорожки парка, думая о том, что проводит здесь последний сезон, а потом…

За воротами раздался низкий автомобильный гудок, Толик бросился открывать, «Чайка» подплыла к вилле из машины вышел Степаныч.

– Все, парень. Праздники кончились, начинаются серые будни, – сказал он.

– Случилось что?

Степаныч тяжело вздохнул, оглядел Толика с ног до головы, словно впервые увидел, и, неизвестно почему, запел:

– Дан приказ ему на запад, ей в другую сторону. Помоги мне, Толик, кое-что забрать-упаковать, да собирай свои манатки, я тебя подброшу. Ты здесь никогда не был, никого не видел, ничего не знаешь. Что не воровал, Толик, одобряю, да иначе и выгнал бы давно. Деньжат хоть немного скопил?

– Не знаю, – искренне ответил Толик, – рублей триста, наверное.

Степаныч снова вздохнул, пошел в дом. Толик вернулся к родителям. Вечером за ужином отец долго молчал, поглядывая на сына.

– Прикрыли твою кормушку. – Он закурил. – И правильно. Да, а как у нас теперь будет?

– Да что случилось? – не выдержал Толик.

Отец махнул на него рукой.

– Москва, конечно, далеко. Но первая волна докатилась, боюсь, дальше хуже будет.

Так Толик Зинич узнал о том, что в жизни страны начались серьезные перемены.

Толик тоже изменил свою жизнь, мама помогла. Он оформился физруком в санатории. У человека с такой фигурой спрашивать документ о специальном образовании просто неприлично, его и не спросили.

В новой ипостаси Толик акклиматизировался быстро – заповедник не только его развратил, но и научил многому. Он хорошо усвоил, что командуют в жизни мужчины, а правят женщины. Но определенной категорией женщин Толик управлять умел.

Через месяц работать в санатории ему уже больше нравилось, чем в заповеднике. Там, конечно, богаче, жирнее, но за забором здесь же беднее, зато простор, аудитория признание.

Когда он появлялся на спортивной площадке или пляже, многие дамы украдкой вздыхали и отворачивались от своих супругов. Мужчины, завидев Толика, втягивали животы, переставали временно дышать, выпячивали грудь напрягали атрофированные дряблые мышцы. Он быстро усвоил: не следует лезть к женщинам, которые взглядом не зовут, необходимо аккуратно держаться со спортсменами – их рельефными мышцами не обманешь, станешь «надуваться», тут же вызовут на какие-нибудь соревнования, позора не оберешься.

Толик честно работал в своем санатории, но чтобы ему особенно не досаждали, он создал определенную систему. Когда происходил очередной заезд отдыхающих, он садился в радиорубке у микрофона и начинал уговаривать вновь прибывших не увлекаться едой и врачами, посвятить весь отпущенный срок физической культуре.

На следующий день утром Толик собирал откликнувшихся энтузиастов, демонстрировал свое тело, выводил группу на пробежку и, как он выражался, легкую разминку. На третий день не только в спортзал или на площадку, но и к завтраку выходили немногие. Толик специального образования, как известно, не имел, но, занимаясь сам, давно выяснил, какие с виду легкие упражнения впоследствии вызывают у нетренированного человека сильную мышечную крепатуру.

На данный заезд работа Толика заканчивалась, он лишь натягивал волейбольную сетку, изредка подметал площадку и был свободен.

Закон Толик чтил и по возможности старался его не преступать. Однажды он столкнулся с майором Антадзе, когда позволил себе демонстрировать физическое превосходство перед двумя парами измученных тяжелой сессией студентов. Бахвалясь перед напуганными девчонками, Толик взял одного из кавалеров, поднял над головой и тряс, приговаривая, что вытряхнет из него все формулы. Зрители и возмущались, и восхищались одновременно, разделившись на два лагеря болельщиков.

Отари подошел, раздвинул зрителей и сказал:

– Поставь мальчика на место.

Толик опустил будущего ученого на землю, взглянул на низкорослую округлую фигуру Отари, усмехнулся.

– Иди, отец, кушай, иначе похудеешь.

Болельщики довольно хохотнули.

– Ты сильный парень. Уважаю, – сказал Отари, подхватил Толика за плечи, раскрутил, швырнул в кусты и уже милицейским голосом сказал:

– Пойди сюда!

Толик вылез из кустов оглушенный, покачиваясь.

– Ты, Толик Зинич, – Отари ткнул его коротким пальцем в грудь, – запомни, в следующий раз я тебя зашвырну в камеру. Ты понял. – И в голосе его звучал не вопрос, а утверждение. – Громко скажи, чтобы люди слышали: я все понял, Отари Георгиевич, больше не буду.

Толик слово данное держал, никогда ни при каких обстоятельствах силу молодецкую больше не демонстрировал. С женщинами – дело другое, так то было не хулиганство, а услуги, можно сказать, работа. А за работу полагается платить. Попадались недогадливые либо стеснительные, у таких он деньги «занимал», зная, что такого рода деятельность Уголовным кодексом не предусмотрена.

За два года Толик забыл особняк, огороженный высоким забором, узнал, что золотозубого седого хозяина выгнали из партии, и в бывшем «заповеднике» теперь какая-то школа по усовершенствованию. Ностальгия не мучила, жил днем сегодняшним.

Зимой дни были скучнее и беднее. Отдыхающие, в основном люди пожилые и серьезные, на Толика внимания почти не обращали. Женщины приезжали и в подходящем возрасте, лет сорока с небольшим, и развлечься были не прочь, одно плохо – деньги у зимнего контингента отсутствовали. Толик убедился, можно какие угодно порядки заводить, менять начальников, тасовать подчиненных, а человек с деньгами получит номер в гостинице или путевку в санатории и поздней весной, и ранней осенью, а безденежный прибудет с декабря по март.

В феврале, когда Толик изнывал от тоски и безденежья (откладывать на черный день он так и не научился, все заработанное в сезон он спускал с дружками), в кафе к нему за столик подсел незнакомый пожилой мужчина.

– Здравствуй Толик, – сказал он, осторожно слизывая с ложки жидкую сметану, – как живешь?

Толик взглянул на незнакомца безразлично, даже не пытаясь его вспомнить. Какой прок от человека, прихлебывающего кислую разбавленную сметану в дрянном кафе?

– Спасибо.

Незнакомец согласно кивнул, будто получил подробный исчерпывающий ответ, сказал:

– Пройдем в ресторан, пообедаем.

Толик не шелохнулся, случай, когда у приглашающего в конце обеда не оказывается денег, не так уж редок. Со старого прилизанного хмыря, которому, возможно, опохмелиться не на что, взятки гладки, а с него, Толика Зинича, официантка всегда получит.

– Выиграли, отец, по лотерее?

– Занял в кассе взаимопомощи. – Незнакомец достал из кармана несколько мятых сторублевок. – Меня зовут Иваном Ивановичем.

Через час Толик ел настоящий шашлык по-карски, обсасывая нежные ребрышки, запивал марочным коньяком. Он поглядывал на пожилого гостя с любопытством, пытался его вспомнить, однако безуспешно, понял лишь: не курортник, а из прошлого «заповедника». Иван Иванович был невысок, сутул, в массивных очках, седые волосы почти прикрывали невысокий лоб. Ходил тяжело, опираясь на дорогую инкрустированную палку.

«Как же я его с такой приметной внешностью не запомнил?» – удивлялся Толик, не подозревая, что ни внешность, ни имя в данной ситуации не играют никакой роли.

Иван Иванович молчал пил боржоми, а когда Толик принялся за кофе, сказал:

– Знаешь, Толик, какова первейшая заповедь там? – Он махнул рукой, и Толик заметил на его запястье бледную татуировку. – Не у капиталистов, упаси меня боже, а в зоне, где тоже люди живут. Она проста: никого не бойся, ни у кого не проси и никому не верь.

Одновременно с татуировкой Толик отметил и тягучую блатную манеру говорить. Он ответил:

– Не ведаю, та жизнь ко мне никаким краем.

– Степаныч – помнишь его, – тоже так полагал, так он уже год под следствием, скоро суд. Если под вышку не подведут, у него «в особо крупных размерах» и иные дела, срок определят предельный. Там родного и захоронят: возраст, здоровье – пятнадцать лет не вытянет. Ты, Толик, молодой, крепкий, тебе куда как легче.

Толик, хотя и не знал за собой ничего, вдруг вспотел.

– Жаль Степаныча, по мне он вполне приличный мужик.

– Считалось приличный, но по старым правилам, а судить его станут по новым.

– Жаль, – повторил Толик. – Только мне это ни к чему.

– Думаешь? – Иван Иванович снял очки, потер переносицу. – А девочка, что три года тому назад из чердачного окна выбросилась? Уголовное дело в сейфе прокуратуры пылится, так папку достанут, пыль отряхнут.

– Я при чем? С девчонкой один из гостей занимался. – Толик облегченно вздохнул, выпил коньяку.

– А привез девочку кто? Опять же, Толик, и на второй этаж ты ее пьяную отнес, и дверь комнаты снаружи запер. Содельник ты, Толик, годов так от пяти до десяти определят.

– Слушай, папаша, чего ты хочешь? С меня взять нечего, нету у меня ничего!

– Две руки, две ноги, мозги починим, человек получится. А человек в нашем многотрудном деле всегда сгодится.

Иван Иванович подозвал официантку, заказал еще коньяку, пока не принесли – молчал, давая Толику до конца осознать ситуацию.

– Ну, со знакомством, Толик. – Он разлил по рюмкам, чокнулся и выпил. – Я тебе буду на время заместо Степаныча, только строже.

– У тебя особняк, «Чайка»?

– У меня, Толик, голова, – ответил очень серьезно новый хозяин. – Дом, машину, золотишко отобрать можно, голову – нельзя. Жизнь отнять можно, но я ее буду защищать.

Деловое спокойствие и равнодушие Ивана Ивановича добили Толика окончательно, будто говорит человек не о себе и не о жизни, а толкует о соседе, который поутру на рыбалку собрался, сейчас снасть готовит.

– И что я? – обреченно спросил Толик.

– Пока малое, – Иван Иванович протянул конверт. – В марте в «Приморской» пара влюбленных поселится, к ним еще один подгребет, пригляди за ними, познакомься. Я тебе звонить буду. – Он встал и, тяжело опираясь на массивную палку, двинулся к выходу.

«Телефон даже не спросил», – отрешенно подумал Толик. Открыл конверт, вынул из него фотографии Майи, Артеменко, Кружнева и тысячу рублей.

Ожидание

Около восьми вечера Гуров лежал в своем номере, мучился головной болью, жалел себя и по привычке философствовал. В оправдание своей бездеятельности он вспомнил слышанную давным-давно фразу: сыщик, который не умеет ждать, может спокойно переквалифицироваться в велосипедиста. Почему именно в велосипедиста, он не помнил, какие-то объяснения тогда приводились.

«Я начал работать в розыске сразу после университета, в неполных двадцать три, сейчас мне тридцать семь, прошло почти пятнадцать лет. Много это или мало? Я был худ, голубоглаз, восторженно-наивен, краснел в самые неподходящие моменты, любил задавать простенький вопрос: „А это хорошо или плохо?“ Отец учил, мол, если отбросить словесную шелуху о многосложности нашей жизни, то всегда остается ядрышко, имеющее либо положительный заряд, либо отрицательный. И я принял рассуждения отца за чистую монету. Мой папа – большой мудрец, он, конечно, предвидел, что с возрастом я от упрощенного подхода откажусь. А хорошо это или плохо?

Сегодня у меня уже начали серебриться виски, появился опыт, научился терпеть и ждать, но зачастую понятия не имею, что в конкретной ситуации хорошо, а что плохо. Сколько я раскрыл и не раскрыл убийств? Не раскрыл два, – одно за меня раскрыли коллеги, другое, как мы выражаемся, „висит“. Из задержанных мною убийц никого не расстреляли, а личной ненависти ни к одному из них не испытывал. Я ни разу не стрелял в человека, не вступал в рукопашную, пару раз мне, правда, перепадало, лечился. Романтическая у меня профессия: ложь, грязь, кровь, слезы, горе».

«А ведь мне однажды хотели руку поцеловать», – вспомнил Гуров и почувствовал, что краснеет.

То ли головная боль прошла, то ли Гуров забыл о ней, но жалеть он себя перестал, смотрел на струящийся по оконному стеклу дождь, думал. Кто из моих новых знакомых наиболее подходит на роль убийцы?

Майя? Бронзовая, как она себя называет, до золотой не дотянула. Торгует собой? Судя по всему, девица сильная, не то что своего, чужого не упустит. Считает, мол, обижают, недодают? Возможно. Убийц-женщин я не встречал. В прошлом году был случай, жена вытолкнула мужа-алкоголика из окна. Но она к этому не готовилась, просто жила, ненавидела. И когда он, в очередной раз, куражась, уселся на подоконник, она в слепом гневе толкнула его в грудь – и конец.

Артеменко? У него биография длинная, сложная, с завихрениями. Внешне он абсолютно благополучен, а может, слишком благополучен? Умен, холоден, отлично собой владеет, способен к расчету, думаю, чужая жизнь для него ничто. Он очень любит себя, ценит покой и комфорт, поэтому должен беречь приобретенное. Не станет он рисковать, уж только если совсем у стенки окажется.

Толик? Сегодня в нем что-то приоткрылось новенькое. Циник, живет днем сегодняшним. Толик, возможно и способен убить, только он колесо свинчивать не станет – кирпич с земли поднимет и встанет за углом. Но может годиться как исполнитель чужой воли, чужого замысла.

Стало быть, кто-то находится в тени и главного героя он, Гуров, не видит?

Кружнев? Самый непонятный, фальшивый, противоречивый и изломанный. Если убийца среди этой известной Гурову компании, то Кружнев теоретически наиболее вероятен. А в принципе чертовски мало информации.

Гуров поднялся, сделал несколько приседаний, сбегал в ванну, умылся. Никакого шампанского, коньяка, хмельного кайфа, как ныне выражаются. Отдых кончился, ты, Лев Иванович, на работе, изволь соответствовать.

Татьяна? Он швырнул махровое полотенце на кровать. На роль дамы в черном она совершенно не годится. Однако крутится рядом слишком навязчиво, познакомилась с Майей. Чего девица тут делает, какую преследует цель?

Отари старался на своего начальника не смотреть, стыдно было – не за себя, а за этого седого красавца, дед которого был одним из самых почитаемых старейшин и другом старейшего из рода Антадзе.

Кабинет полковника недавно переоборудовали: с пола убрали старинный ковер, заменили огромное резное кресло с высоченной спинкой и массивными, как у трона, подлокотниками, из угла исчезла бронзовая ваза, в любое время года полная фруктов, и сервант, за стеклами которого отливали золотом этикетки бутылок самых выдержанных коньяков. Внешне кабинет преобразился, стал похож на служебное помещение, и хозяин сменил белоснежный костюм иностранного производства на скромный серый, а сейчас вообще был в форме, что, видимо, подчеркивало официальность разговора.

– Я не понимаю вас, товарищ майор. – Мягкий баритон начальника не обманывал Отари, да и «товарищ майор» хозяин жирно подчеркнул. – Произошел угон и несчастный случай, дело не имеет отношения к уголовному розыску. У вас мало работы? Люди приезжают сюда отдыхать, мы виноваты, допустили такое безобразие, надо извиниться, а вы их таскаете на допросы. Не понимаю. Зачем вы разрешаете постороннему человеку, отдыхающему, читать служебные документы?

Полковник произносил речь – выступать он любил, – в ответе не нуждался, и Отари молчал. Он недолюбливал начальника за велеречивость, за страсть к дорогим вещам, всяким цацкам, и его раздражало, что полковник распространяет слухи, мол, дед его потомственный князь, хотя все в округе знали, что седой, опирающийся на корявую, отполированную годами палку старик всю жизнь обрабатывал землю и выращивал виноград. Но дело милицейское полковник знал отлично, лет тридцать назад сам задерживал карманников в толчее базаров и снимал мошенников с проходивших поездов, прошел всю служебную лестницу от и до, никто его не тянул и под локоток не поддерживал. Полковник прекрасно разобрался в рапорте майора Антадзе и, тем не менее, держал речь. Почему? Кто-нибудь позвонил, пытался «нажать»? Но тогда, как опытный оперативник, полковник должен понимать, что звонок раздался неспроста, значит, майор Антадзе прав и ему следует помогать, а не мешать.

– Я категорически требую этого курортника к материалам дела не допускать. Да и дела никакого уже нет, следствие закончено. Надеюсь, вам все ясно, и мы к данному вопросу возвращаться не будем.

Полковник брезгливо провел ладонями по крашеной крышке стола – еще недавно здесь красовалось зеленое теплое сукно, поднялся, прошелся по кабинету. Пол раздражающе скрипел, словно напоминал, что привык укрываться ковром. Выпить бы сейчас рюмку ароматного коньяку, закусить персиком, выгнать этого пастуха и уехать до утра… Эх, есть куда уехать, вернее, было, все было. И коньяк в столе имеется, но пить можно лишь одному, заперев дверь, а потом жевать горькие кофейные зерна либо сосать противный леденец. Разве это жизнь? Нельзя ни коньяка выпить, ни подчиненного прогнать, плохая жизнь настала, на пенсию пора. Сейчас он – начальник УВД, третий человек в районе. А станет пенсионером – и будет сидеть на веранде и слушать болтливых стариков.

Отари все понимал, о коньяке в столе знал, и куда полковник сейчас с удовольствием уехал бы, догадывался. Майор не мог только понять: кто позвонил и почему позвонил? Кого они с Львом Ивановичем задели, какой камешек толкнули, что тот, сорвавшись, ударил по начальству?

Полковник сел не за свой стол, а напротив Отари, давая понять, что официальная часть закончена, и сейчас прозвучит несколько задушевных слов.

– Дорогой Отари, предстоит внеочередная аттестация. Скоро министерство пришлет комиссию, проведут комплексную проверку. Тебе не надо объяснять, в большом хозяйстве, особенно в твоем, не может все блестеть. Что комиссия ищет, то и найдет. Пыль ищет – пыль найдет, грязь ищет – грязь найдет.

– Грязи в моем отделе нет, товарищ полковник, – не выдержал Отари.

– Ты мальчик? Тебе что, погоны жмут или партбилет мешает? Твой отец и дед, кажется, торгуют?

– Не надо меня пугать, товарищ полковник! – Отари встал, и начальник, чтобы не смотреть снизу вверх, тоже поднялся. – Я в рапорте все изложил, если не ошибаюсь, и готовится убийство, то мы обязаны…

– Замолчи! – полковник хотел крикнуть, но голос сорвался, жалобно взвизгнув.

– Слушай, Гиви, мы с тобой не друзья, но мы люди, мужчины, в конце концов. Было время, и ты прятался, и я отступал, загораживался, на больничный уходил. Может, хватит? – Отари снова сел.

– Как ни перестраивайся, на яблоне не вырастут груши. – Полковник вернулся за свой стол. – Дерево долго растет, корней много имеет, с соседними переплетается, если их рубить и из-под земли вытащить, дерево умрет.

– Мы с тобой на земле живем, – ответил Отари, – не могу больше прятаться, устал, пойму, что силы кончились, – уйду.

– Ты мальчик. – Полковник вздохнул. – Думаешь, мы с тобой уйдем, на наше место стерильные придут? Глупости все, – он вяло махнул рукой. – У дерева не только корни, у него и ветви, я их вырастил, обязан беречь. Я исповедоваться не могу, да и желания не имею. Оставь угон, занимайся делом.

– Извини, Гиви, не могу, – ответил Отари. – После нашего разговора тем более не могу.

Полковник, скорее по инерции, безнадежным голосом продолжил:

– Сейчас в Верховном суде процесс идет, многое вытащили, но и осталось порядочно, скамейки там длинные, свободное место всегда найдется.

– Я в жизни ни рубля не взял! За моим столом только друзья сидят. Лишнее говоришь! – Отари ударил кулаком по приставному столику, и крышка треснула по всей длине.

– Видишь, все целое, пока не ударить как следует. Иди, живи, как знаешь.

– Хорошо, – Отари поднялся, хотел расколовшийся стол сложить, но он распался.

– Заменим, старый совсем, – сказал полковник. – Иди, – в голосе его звучала не угроза, усталость.

– Результаты буду докладывать немедленно, – Отари пошел к дверям.

– Стой! Три года назад с чердака загородного дома девушка выбросилась. Помнишь?

– Дело вела прокуратура, меня даже за ворота не пустили, – быстро ответил Отари.

– Тогда не пустили, сегодня спросят, почему там не был. Иди.

Отари не хотелось рассказывать Гурову о столкновении с начальством. Какой бы полковник ни был, а он его, Отари Антадзе, начальник, их внутренние дела москвича не касаются. Но и промолчать о разговоре Отари не мог, так как полковник сообщил оперативную информацию, которая Гурову была необходима.

В девять часов вечера Гуров сидел на веранде в доме Отари и смотрел, как тот ужинает. Чувствуя, что произошли какие-то неприятности и Отари трудно начать разговор, Гуров спросил:

– Когда время быстрее бежит – когда тебе скучно или весело? Не думал? Я думал и запутался. С одной стороны, если занят, – время бежит. Когда ничего не делаешь, оно еле ползет. Так?

– Ну! – Отари потер макушку, взглянул недоуменно. – Дело известное.

– Уверен? – Гуров хитро улыбнулся. – Мы сегодня с тобой встречаемся третий раз. Утром в гостинице, днем здесь, когда ты обедал, событий много, минут не чувствуешь, а день все не заканчивается, и помнить его будешь долго-долго…

– Верно, – согласился Отари. – Я на происшествие около пяти утра выехал, суток еще не прошло, а кажется, давным-давно это было. Фокус. Ты умный, – Отари взглянул Гурову в глаза. – И очень хитрый. Отвлекаешь, чувствуешь, что я что-то горькое проглотить не могу, хочешь помочь. Ладно, мы мужчины.

Отари, опуская подробности, рассказал о стычке с полковником, о некогда функционировавшем особняке и проходящем сейчас судебном процессе.

Молчали долго, наконец Гуров сказал:

– Это нам не по зубам. Сколько человек идет по делу?

– Восемь. Ими занималась прокуратура и «соседи».

– Безнадежно, нам не разобраться, – Гуров махнул рукой. – Нужны люди, техника и много времени.

– Валюта, золото, камни меня не интересуют, дорогой, – Отари упрямо наклонил голову. – В моем городе хотят убить человека, я, начальник уголовного розыска, совесть иметь должен. Мой начальник полагает, Отари Антадзе на волне перестройки и гласности смелым стал, а я, дорогой, трусом никогда не был. Ты мне не веришь? – большие агатовые глаза Отари смотрели сердито.

– Покушались, скорее всего, на Артеменко. Майя не может быть ни объектом, ни исполнителем, она отпадает совсем. Татьяна, думаю, тоже, женщин в такой истории использовать не будут.

– Какая Татьяна? – удивился Отари. – Загорелая, спортивная девушка, волосы темно-русые?

– Да. Крутится около меня. Хотел выяснить, кто такая, теперь ни к чему. А ты ее знаешь? – Он вспоминал свой последний разговор с Зиничем.

– Знаю, – Отари рассмеялся.

Гуров продолжал рассуждать:

– Толик может быть лишь исполнителем, оказывать давление на твоего начальника он совершенно не способен. Существует фигура в тени. Если это не плод моей разбушевавшейся фантазии, то Зиничем руководят. Именно Зинич сообщил своему шефу о направлении твоей работы. Возможно?

– Только возможно, не больше, – ответил Отари.

– Прикажи за ним присмотреть, Зинич может вывести тебя на фигуранта. А я займусь Кружневым. Он мне в принципе не нравится, но я с ним поработаю. Его якобы видели в два часа ночи у машины?

– Медсестра санатория Вера Матюшева, – улыбнулся Отари. – Уже допрошена.

– Знаешь? – удивился Гуров.

– Я кто? – Отари поднял к лицу толстый палец. – Отари Антадзе! Начальник! Я все знаю. Шучу, дорогой, шучу, не все, далеко не все, кое-что немножко знаю. Валя видела мужчину, похожего на Кружнева, мочился за машиной.

– Из гостиницы не выходят по нужде на улицу.

– И я говорю.

– Ты считаешь, что показания медсестры защищают Кружнева, я предполагаю, что они могут Кружнева полностью изобличить.

– Извини, глупости говоришь, сам сказал, из гостиницы для этого дела на улицу не выходят.

– Не выходят. Следовательно, если докажем, что у машины был Кружнев, то и гайки свинтил Кружнев.

Отари молчал, он просчитывал варианты медленнее Гурова, опаздывал.

– Подожди, Матюшева не говорит определенно. Ты на меня не похож, но многих людей легко с тобой спутать. Кружнев – человек неприметный, среднего роста, худощавый, таких много.

– Попробуй доказать. В случае удачи ты выходишь напрямую, – быстро ответил Гуров.

– Как докажешь? Один свидетель, и тот сомневается, может, Кружнев, а может, и нет.

– Раздели задачу пополам, – Гуров говорил быстро, азартно. – Сначала убедись сам. Если ты лично, майор Антадзе, будешь уверен, что в два часа ночи у «Волги» находился Кружнев, тебе станет легко работать, и ты найдешь доказательства и следователю и суду.

– Как? Как убедиться? – спросил Отари раздраженно.

– Это сделать нетрудно.

– Извини, подполковник, за грубость, ты мой гость, но сейчас ты говоришь неправду.

– Человек, который может оказывать давление на твоего начальника, медсестру и подавно запугает, купит, съест живьем, костей не выплюнет. Ты сказал, Татьяну знаешь, вызови утром, допроси поподробней, когда, где, при каких обстоятельствах конкретно, какими словами медсестра рассказывала о ночной сцене. Сравни показания Татьяны с официальным допросом медсестры.

– Товарищ подполковник!

– Подожди! – перебил Гуров. – Вновь вызови медсестру и передопроси. Если она от своего первого рассказа станет уходить все дальше и дальше, значит, она попала под пресс, на нее давят, и с Кружневым ясно. Возможно, медсестра сегодня вечером уехала к родственникам, тогда ты, майор, на коне. Никого за ней не посылай, выезжай сам, получи подробные официальные показания.

Отари лишь кивал и без зависти и обиды думал, что против Гурова он, майор Антадзе, вроде как второразрядник против мастера, может на равных лишь на ковер выйти да руку пожать.

– Утра я ждать не стану, поеду сейчас, – сказал Отари и пошел к телефону. – Главное – медсестра, остальное подождет.

«Волнуется, – понял Гуров, – и голову мне морочит, сбивает неожиданными вопросами, хочет от меня что-то скрыть».

– Отари! – Гуров вошел в комнату. – Ты чего так торопишься? Утром можно все сделать, сейчас уже одиннадцать.

– Ты сам сказал, девочка может уехать, – Отари прятал глаза, начал без надобности переобуваться.

– Уедет, даст тебе лишний козырь.

– Лев Иванович, ты меня не учи, – рассердился Отари. – Мне могут не сказать, куда она уехала. Девочка вздумает подняться в горы, там есть и ущелья.

– Даже так? – Гуров потер подбородок, вздохнул: – Извини, тебе виднее. Так мне тоже поберечься?

– Тебе дать пистолет?

– А у тебя есть лишний?

– Слушай, Лев Иванович, ты мне в душу не лезь, – Отари услышал стук мотора приближающейся машины. – Так дать?

– Спасибо, я оружия не люблю.

В ресторане оркестранты начали неторопливо собирать инструменты, что означало, без наличных они больше играть не станут. Кто-то из посетителей, видимо, завсегдатай, махнул рукой.

– По просьбе наших дорогих гостей… – слащаво улыбаясь, прошептал саксофонист.

Компания занимала все тот же столик, Гуров молча поклонился, перекричать музыку не представлялось возможным. Артеменко наклонился и в самое ухо прокричал:

– Горячее? Иначе кухня закроется!

Гуров кивнул, отстранил руку Кружнева, пытавшегося налить ему коньяку, выпил минеральной и занялся салатом. Толик танцевал с Майей, Артеменко холодно, как всегда безразлично, смотрел в зал, Таня о чем-то переговаривалась с Кружневым, который казался пьяным.

«Я нормальный человек, не ханжа, не моралист, – рассуждал Гуров, наблюдая за окружающими, – не считаю ресторан притоном, отрыжкой чуждого нам мира, но ведь скучно же, однообразно, здесь можно свихнуться от тоски».

Оркестр взял тайм-аут, наступившая было тишина заполнилась ровным шумом зала, прерываемая пьяными выкриками.

– Надо шевелить мозгами, – сказал Артеменко, – и как-то разнообразить наше времяпрепровождение, иначе мы покроемся волосами и отрастим хвосты.

К столу вернулись Майя и Толик. Майя обняла Гурова и громко сказала:

– Где ты шлялся? Такие женщины пропадают, – от нее пахло коньяком. – Ты, Лева, законченный эгоист.

– Может, вам все надоело, скучно, а мне так распрекрасно! – Кружнев поднял бокал. – У вас – будни, а у нас – праздник!

– Мы, Николай Второй, – усмехнулся Артеменко, увидел кого-то у входных дверей, хлопнул Кружнева по плечу. – На выход, тебя Дульсинея кличет.

– Да! – Кружнев допил бокал и поднялся. – Никитович, расплатись за меня. – Он пошел к дверям.

«Кажется, – глядя ему вслед, подумал Гуров, – он не так пьян, как изображает», – а вслух спросил:

– Куда он заторопился, кто его кличет!

– Лева, ты приехал из Могилева! – Майя не актерствовала, была пьяна. – У Ленечки жуткий роман с горничной второго этажа. Знают все, объявляли по радио. Стихи слагают. Лева, все утки парами… – она махнула рукой. – Только ты один.

Казалось, Таня не слушает, однако громко ответила:

– Мы с Толиком – друзья с детства, а влюблена я в Льва Ивановича. А он на меня – ноль внимания! – она обняла Толика за шею и шепнула: – Ты лишь пикнешь, я из тебя клоуна сделаю. Ты Отари Георгиевича не забыл?

– Татьяна, я в твои дела никогда, – Толик галантно поцеловал ей руку и добавил: – Желания женщины – закон!

– Где нахватался! – рассмеялась Майя. – Сенека.

Официантка принесла цыпленка. Гуров отложил бесполезный нож и взялся за цыпленка руками.

Артеменко с Майей поднялись на этаж, а Таня, Гуров и Толик вышли на улицу.

– Разрешите вас проводить? – спросил Гуров.

– Это после моего объяснения в любви? – Таня взяла Толика под руку. – Лев Иванович, я девушка строгих правил. За мной следует ухаживать с утра.

– Извини, старик. – Толик пожал мощными плечами.

Открывая дверь своего номера, Гуров услышал телефонный звонок, вбежал и снял трубку.

– Гуров!

– Ты в служебном кабинете? – скрывая волнение, спросил Отари. – Второй час, я уже ехать к тебе собрался.

– Девушка не ушла в горы, не сорвалась в ущелье, но, к сожалению, не помнит, как выглядел мужчина, которого она видела ночью, – сказал Гуров, – так?

– Хуже, – ответил Отари. – Она абсолютно уверена, что ночью видела мужчину высокого и полного.

– Прекрасно. Раз Кружнев небольшого роста и худощавый, значит, она видела высокого и полного. Великолепно! А как она тебе объясняет свой первый разговор с Татьяной?

– Говорит, напутала Таня, сплетница.

– Давай вздремнем, утром начнем думать. Спокойной ночи. – Гуров положил трубку.

Он знал, что заснуть не удастся, и не принуждал себя. Любые логические построения не математическая формула, возможны ошибки, причем грубейшие. Когда собственной логикой подменяешь логику совершенно отличного от тебя человека. Особенно такое случается при попытке моделировать поведение женщин. «Я считаю, – думал Гуров, – что медсестра изменила свои показания под чьим-то давлением. А если неверно было ее первое заявление? Сказала и сказала, а сейчас испугалась. А если сболтнула Татьяна! Нет, Татьяна болтать не станет, она способна сказать неправду умышленно, преследуя определенные цели. Жаль, не удалось ее проводить. А почему она отказалась? Толика она не стесняется, значит, существует иная причина. Какая? Но оставим. Вернемся к Кружневу. Кружнев, Кружнев… Что-то я в тебе не разберусь. Хватаю, удержать не удается…» Гуров заснул.

Утром в гостинице появились Отари и следователь, расположились в кабинете директора, пригласили Кружнева.

Директор был в отпуске, кабинет пустовал. Отари, решив проводить допросы в гостинице, стремился создать ситуацию, которая позволяла бы заинтересованным лицам быть все время в курсе происходящего. Это вызовет толки, обсуждения, и, возможно Гуров сумеет получить дополнительную информацию.

– Здравствуйте, Леонид Тимофеевич, – сказал Отари. – Садитесь пожалуйста, мы вынуждены вас официально допросить.

Следователь знал о негативном отношении полковника к пустяковому делу и выполнял свои обязанности формально, полагая, что майор Антадзе выслуживается перед москвичом.

– Кружнев Леонид Тимофеевич, – следователь быстро заполнил страницу со всеми анкетными данными Кружнева. Предупредил об ответственности за дачу ложных показаний, попросил подписать, задал вопрос:

– Расскажите, пожалуйста, где вы находились и чем занимались с двадцати трех часов восьмого марта до восьми часов девятого марта этого года?

Сегодня Кружнев не походил на съежившегося несчастного человека, смущенная улыбка с лица исчезла, он сидел, гордо подняв голову, сжав тонкие сухие губы и, хотя вопросы задавал следователь, смотрел на Отари прямо и неприязненно.

– Я не буду отвечать на ваш вопрос.

– За отказ от дачи показаний вы будете привлечены к уголовной ответственности, – сказал следователь.

– Это ваша работа, привлекайте.

– И привлечем, – неуверенно произнес следователь и покосился на Отари, давая понять, что пора вмешаться, иначе допрос, и без того бессмысленный, окончательно зайдет в тупик.

Прямая атака, предпринятая майором Антадзе, была вызвана следующими обстоятельствами. В семь утра к дежурному по отделению пришли две женщины и потребовали встречи с самым большим милицейским начальником.

Через полчаса Екатерина Иванова и Вера Матюшева, перебивая друг друга, признавались майору Антадзе в своих грехах. Иванова работала горничной в «Приморской», а ее подруга Матюшева медсестрой в ближайшем санатории. Именно у Матюшевой майор был накануне вечером.

Если убрать восклицания, междометия и сетования на судьбу, то история, которую они поведали Антадзе, оказалась довольно простой, у Кати Ивановой с Леонидом Кружневым роман, не курортная интрижка, а настоящая любовь и планы на совместную жизнь. Начальство в любовь не верит, за связь горничной с постояльцем может выгнать с работы, потому любовь тщательно скрывали. Ту проклятую ночь Кружнев провел у Ивановой, и она клянется здоровьем сына, что Леня как пришел после одиннадцати, так до утра и не выходил. Однокомнатная квартира Ивановой находится во флигеле гостиницы, пятилетний сын Колька сейчас у бабушки.

Вера Матюшева живет при санатории в одной комнате с двумя подругами. У Веры есть жених, свадьба через месяц, вечером восьмого девушка с парнем загуляли, на дворе непогода, укрыться негде, и они решили зайти к Ивановой согреться. Но Иванова их в дом не пустила, и они допивали бутылку сухого под «грибком» неподалеку. Именно тогда Матюшева и увидела мужчину, который подошел к «Волге» по нужде. Зная, кто ночует у подруги, Матюшева и решила, что это Кружнев. Со зла, что Екатерина не пустила в дом, а на улице мокро и холодрыга, Вера трепанула про бухгалтера. Тут пошло-поехало, Матюшеву вызвали, потом товарищ майор сам приехал, она, Вера Матюшева, испугалась, что наклепала на невинного человека и счастье Екатерины нарушила, и бросилась к подруге.

Отари выслушал девушек, не перебивая, вспомнил логические построения Гурова, его опасения, что неизвестные черные силы могут убрать опасную свидетельницу, и злорадствовал. Ну, он лишь провинциальный второразрядник, а ты, столичный мастер, чего нагородил? «Попала под пресс, съедят, костей не выплюнут!» Отари совершенно не к месту рассмеялся. Девушки сразу замолчали, глядели испуганно.

– Спасибо, красавицы, за доверие, – сказал он. – Разговор останется между нами, трудитесь, любитесь, рожайте детей, в общем, живите. И меньше болтайте, – закончил Отари сурово, встал, давая понять, что разговор окончен.

– Вы Леню не трогайте, он хороший, – сказала на прощание Катя Иванова.

Сначала Отари хотел позвонить Гурову, затем решил самолюбие товарища поберечь, Кружнева официально допросить. Ведь кто-то гайки открутил, факт, так пусть преступник узнает, что его видели. Может, начнет дергаться, глупостей наделает.

Кружнев, выпятив острый подбородок, смотрел на Отари воинственно. «Сильный мужчина, – уважительно подумал Отари. – Не хочет женщину пачкать».

– Почему вы не хотите ответить на простой вопрос? – миролюбиво спросил Отари.

– Не вижу смысла.

– Раз спрашиваем, значит, смысл есть, – вспылил следователь.

– Подожди, Степан Прокофьевич, – сказал Отари. – Товарищ не понимает, надо объяснить. Вы знаете, Леонид Тимофеевич, в ту ночь угнали от гостиницы машину. Она сорвалась в ущелье и разбилась. Эксперты утверждают, что крепежные гайки правого переднего колеса «Волги» были свинчены. Вы не знаете, кто их открутил?

– Не знаю. – Кружнев удивился откровенности милиционера.

Следователь взглянул на майора, как на тяжелобольного, и решил о «заболевании» Антадзе доложить полковнику.

– И мы не знаем, – тяжело вздохнул Отари. – Вас видели той ночью у машины.

Откровенность майора преследовала две цели, дать пищу для разговоров, напугать преступника и выяснить, до каких пор станет молчать Кружнев.

– Глупости, – Кружнев сухо рассмеялся. – Я спал в своем номере и на улицу не выходил.

– Кто может подтвердить? – спросил следователь.

– Одеяло и подушка.

– Подпишите протокол. Вы свободны, – сказал Отари. – Попросите сюда ваших приятелей Степанову и Артеменко.

– Вы что делаете, товарищ майор? – спросил следователь, когда Кружнев вышел. – Теперь о ваших предположениях заговорит вся гостиница.

– Говорить станет не вся гостиница, а пять человек, которые и так суть дела знают либо догадываются.

Майю и Артеменко допросили. Эти двое дали одинаковые показания: восьмого после ужина в ресторане ночевали в номере Артеменко и утром поднялись вместе, когда их разбудил телефонный звонок. Формально алиби у них существовало.

Под предлогом допроса пригласили в кабинет и Гурова. Он просмотрел протоколы и сказал следователю:

– Плохо работаете, капитан. Если вы не принимаете версию всерьез, не соглашаетесь с начальством, – подайте рапорт, устранитесь от ведения дела.

– Гражданин Гуров.

– Не будем препираться, капитан, – перебил Гуров. – Я высказал личную точку зрения, вам только кажется, что Москва далеко, а вы здесь большой начальник. – И голос его звучал так неприязненно, что следователь замолчал. – Если у вас есть свободное время, выясните, пожалуйста, у гражданина Зинича, когда он вечером восьмого заменил на «Волге» колесо, кто запер багажник на ключ. И место нахождения Зинича в ночь с восьмого на девятое.

Капитан покраснел, собрал документы, кивнул майору Антадзе и вышел.

– Почему раньше не сказал? – Отари тоже смутился. – Это и моя ошибка.

Гуров решил отвлечь приятеля и сказал:

– Все не мог понять, что меня так в Кружневе настораживает. Такой несчастненький, забитый, самоунижается, заискивает. На самом деле – сильный, тренированный мужик и с женщинами, как выяснилось, ловок. Если бы Кружнев действительно хотел скрыть свои физические возможности, он никогда не помог бы твоему шоферу, не отворачивал зажатые до предела гайки. Кружнев не мистифицирует окружающих, он в разладе сам с собой, действует импульсивно. Я ехал, как паровоз, куда рельсы ведут, и уперся в тупик. Кружнев первым привлек внимание, я бросился на дешевую приманку.

Зазвонил телефон. Отари помедлил и снял трубку.

– Слушаю, – он долго молчал, поблагодарил, сказал, что едет, положил трубку. – На имя подполковника Гурова из Москвы передали материал, почему-то поставили гриф «Секретно. Лично».

Режиссер-постановщик

Сегодня Юрию Петровичу исполнилось шестьдесят четыре года. Известно, возраст человека определяет не количество прожитых лет, а его самочувствие и мироощущение. Здоровьем он отличался отменным, его наблюдал личный врач, должность и звания которого умещались на визитной карточке в три строки. Он небрежно брал пятьдесят рублей за визит, изрекая: «Медицина у нас бесплатная, но лечиться даром, это даром лечиться. Вам, батенька, я практически пока не нужен, но душевное спокойствие денежными знаками не измеришь».

Шестидесятилетие Юрий Петрович отмечал в загородной резиденции под Таллинном, в кругу людей светских, не деловых, гуляли красиво, пристойно. Юбиляр был представлен гостям как лицо, причастное к отечественным успехам в космосе. Костюм, сшитый у лучшего модельера, сидел на Юрии Петровиче безукоризненно, благородная седина лишь подчеркивала моложавость загорелого лица. Загар был естественный, не паршивый кварц, солнце ласкало его ранней весной в горах, осенью на Черноморском побережье.

А сегодня Юрий Петрович находился хоть и у Черного моря, но не развлекался, а работал, пытаясь вырваться из капкана, готового захлопнуться в любую минуту. Чужие документы, поношенный костюм, парик, нарисованная татуировка на кисти руки, ненужные очки и палка, выработанная привычка сутулиться и шаркать растоптанными ботинками, изменили Юрия Петровича не только внешне, но и внутренне. Он хуже себя чувствовал, плохо спал, по утрам разминал ступни, которые начали отекать, появилась головная боль.

Он был вынужден прибегнуть к маскараду, встречаясь с Толиком Зиничем, чтобы в случае задержания парня милиция разыскивала человека из другой социальной среды.

В этот пасмурный дождливый день, всего в нескольких кварталах от гостиницы «Приморская», Юрий Петрович пил горячий чай с медом и писал фамилии. Артеменко, Кружнев, Зинич. Поставил знак вопроса, задумался и дописал: девушки, москвич. Присутствие в гостинице подполковника из МУРа беспокоило Юрия Петровича, но отказаться от задуманного уже не было возможности. Если не хватает денег, их всегда можно взять взаймы, но времени никто не одолжит ни дня, ни часа. Юрий Петрович находился в жесточайшем цейтноте.

Родился он в двадцать четвертом в Москве. Отец погиб в сорок первом, через год Юрий ушел на фронт, мать с тех пор не видел, даже не узнал обстоятельства ее смерти.

Служил Юрий по хозяйственной части, был исполнительным служакой, с начальством ладил. Его сверстники совершали подвиги, мерзли в окопах, умирали, становились героями, а он просто служил, разве что был одет в военную форму, писал каллиграфическим почерком хозяйственные ведомости, принимал, отпускал товар.

Начальство его ценило. Бытовала шутка, что Юрка Лебедев так быстро считает, пишет столь безукоризненно, что зам по тылу не обменяет его на целый хозвзвод.

В Москву он вернулся летом сорок пятого, особых ценностей не привез, но и не с пустыми руками прибыл, все-таки сопровождал вагон с личным имуществом генерала.

Юрий Петрович свою деятельность никогда за воровство не считал. Прямым воровством никогда и не занимался, чужого, тем более государственного, имущества не брал, в закрома не тащил. Он обладал талантом посредника.

И если начинал Лебедев с обмена муки и картошки на чулки и отрез габардина, то через двадцать лет помогал получать взамен квартир, машин, дачных участков дипломы, звания и повышения по службе. Юрий Петрович и себя не обошел, приобрел диплом о высшем образовании, медали Великой Отечественной войны у него были настоящие, анкета выглядела безупречно.

Очень быстро он сообразил, что главная ценность в жизни не деньги, брильянты и золото, а человек. Преданный, а главное, управляемый. И Юрий Петрович, словно талантливый селекционер, выращивал и, как фанатик-нумизмат, коллекционировал нужных ему людей. Он обладал незаурядными способностями психолога, тактика и стратега.

Вербовал людей, играя не только на их слабостях и страстях, но и на сильных чертах характера, на искренних и честных увлечениях. Он слыл, да и являлся на самом деле, человеком слова, и, если считал людей перспективными, помогал им бескорыстно. Правда, без принуждения и шантажа тоже не обходилось, ведь жизнь – штука сложная, противоречивая.

Он, конечно, работал. Не часто, но систематически менял вывески. Всегда числился у кого-то замом по хозяйственной или административной части.

Деньги, как таковые, не интересовали Юрия Петровича уже давно. Как магнат в капиталистическом обществе сражался не за лишний миллион, а за власть, за укрепление завоеванного и за расширение сферы влияния.

Юрий Петрович не женился, девушки появлялись, исчезали; в личной жизни был нетребователен, удобная, отнюдь не шикарная, двухкомнатная квартира, «Жигули», никаких дач, тем более вилл на побережье. Работал по пятнадцать-восемнадцать часов в сутки. Ради чего он поднимался ежедневно, не исключая субботу и воскресенье, около семи, ложился после полуночи?

Юрия Петровича сжигала жажда власти. Ему не требовалось признания, удовлетворяла уверенность, что он «может». Может наградить и наказать, помочь и отвернуться. И это делало его счастливым. Преступления и безнаказанность определенной категории власть имущих породили в нем, «сером кардинале», уверенность, что он принадлежит к категории неприкасаемых.

И вдруг все кончилось. Сначала он отнесся к перестройке и гласности насмешливо. Ну, еще одна кампания, ну, пошумят, повоинствуют и успокоятся. Когда начались судебные процессы и на газетных полосах замелькали знакомые имена, он насторожился. Еще теплилась надежда, выпустят лишнюю кровь и тут же перетянут вену потуже, наложат повязку, залечат. Потом понял, надо уходить; кто не успел, тот пропал. Вскоре донеслась весть, что арестован человек – крупный функционер, который лично скупал у него антиквариат и валюту.

Два месяца Юрий Петрович конструировал, строил планы, но решения не находил. Перевалить через Урал и податься в нелегалы? Оформиться туристом и остаться в капстране? Пустому туда ехать – безумие, а везти валюту и камни – риск не меньший, чем сидеть дома и ждать. В эти дни он проклял перестройщиков, обвиняя их во всех смертных грехах. В цивилизованном мире не начинают бомбежку без объявления войны.

«Так нельзя, – думал он, – это безнравственно, надо предупреждать». Он не лукавил, не лицемерил, был в своем гневе совершенно искренен.

Товарищи с холодными глазами и бесстрастными лицами, именно такими представлял он страшных гостей из милиции, не появлялись. Значит, южанин молчит, ему невыгодно говорить. Незваный гость появился под вечер, один, и понятых не приглашал, и лицо у него было не бесстрастное, а обиженное. Верительных грамот Юрий Петрович у него не спрашивал, даже имени не узнал, ни к чему, по нескольким фразам понял безошибочно – гость в курсе дел.

Новости тот сообщил удручающие: у южанина конфисковали все имущество, семья осталась без средств к существованию, а работать никто не умеет, да никогда и не пробовали. Сам герой о длине срока уже не думал, боролся за жизнь. Юрия Петровича пока не назвал, но за свое молчание просит многое. Гость употребил именно это слово «просит» – и посмотрел на хозяина так грустно, что стало ясно: он в случае невыполнения просьбы никакой ответственности не несет.

Во-первых, передать семье пятьсот тысяч, чтобы не померли с голода. Юрий Петрович отдал бы миллион, только бы не существовало во-вторых. Но оно существовало. Необходимо ликвидировать Володю Артеменко и некоего Толика Зинича, так как в случае их ареста южанину высшей меры не избежать. Основной эпизод обвинения – пока не доказали – шкатулка с иностранной валютой и брильянтами. Она найдена в подвале, и арестованный божится, что ничего о ней не знал, не ведал и понятия не имел. На шкатулке обнаружены отпечатки пальцев. Один из сотрудников следствия сообщил, что шкатулку держали в руках несколько лиц. Если их выявят и они дадут показания, что шкатулка принадлежит арестованному, круг замкнется.

Артеменко действительно в свое время передавал злосчастную шкатулку по назначению, уж кто-кто, а Юрий Петрович об этом знал. Каким образом ларчик попал потом в руки Зинича, Юрия Петровича не интересовало, эту фигуру высчитали другие. А вот ликвидацию пытаются взвалить на его плечи.

– Я подобными делами не занимаюсь, – выслушав повествование, ответил Юрий Петрович. – Деньги семье, конечно, дам, остальное не мое.

Гость согласно кивнул, приложил к глазам платок, затем вытер им руки.

– Мой друг вас любит, как брата, и не хочет видеть рядом в зале суда.

И вот сегодня он отмечает день рождения один, с рисованной татуировкой на руке в паричке и с палочкой – дешевый маскарад, но куда денешься. Все он просчитал и организовал. Убить Артеменко и Зинича трудно, но возможно. Так надо же было здесь появиться парню из МУРа! Дьявол его принес к Черному морю в такую непогоду. Эти нищие борцы за идею не могут отдыхать, как люди, в бархатный сезон, ищут трудностей.

Именинник допил сладкий чай, тяжело заворочался в кресле, вздохнул. Удалось организовать звонок начальнику местной милиции, он из старой гвардии, ему есть что вспомнить. Но милиционер мечтает сегодня только бы унести свою старую шкуру на пенсию, обещал лишь посильную помощь. Посмел бы он так ответить вчера!

Кто мог предположить, что мир перевернется? Кого они судят и как смеют? Безобразие. Этих огнеметчиков самих судить следует. Вчера жили по одним правилам, сегодня по другим. Неизвестно, до чего докатиться можно, до действительного равенства. Полный абсурд, люди не равны, и все об этом знают.

Юрий Петрович свою линию поведения определил правильно. Главное – убрать из гостиницы московского сыщика. Через час полетела телеграмма «Москва, Петровка 38 Управление кадров. Находясь в отпуске Лев Иванович Гуров получил подарок десять тысяч. Иванов».

Очень довольный собой, Юрий Петрович решил загулять, как-никак праздник. Зашел в скромный ресторанчик, попросил коньяк. Меры по борьбе с пьянством усилили, но деньги не отменили, и, несмотря на ранний час, коньяк подали, правда, в стакане, с прозрачной долькой лимона и ложечкой, да какое это имеет значение. Юрий Петрович маленькими глоточками прихлебывал «чай» и вспоминал одну мудрость. «Лучше прятаться в тени, чем греться у костра».

Он взглянул на часы и неторопливо отправился на встречу с Толиком Зиничем. Уныло моросил дождь. Юрий Петрович представил себе пустынную аллею, две одинокие фигуры на мокрой лавочке и поежился. Что двум мужчинам делать под дождем? Они будут смотреться со стороны как заговорщики. Он решил изменить маршрут и перехватить Толика у санатория.

Невысокий, ссутулившийся, опираясь на толстую палку, под большим черным зонтом, он походил на гриб. Брел по мелким рябым лужам, смотрел на раскисшие хлюпающие ботинки и, свернув за угол, налетел на какого-то человека.

– Отец, в такую погоду дома надо сидеть, чай пить! – произнес голос с сильным грузинским акцентом.

Юрий Петрович головы не поднял, смотрел на ноги незнакомца. «Ботинки форменные, а брюки штатские», – безразлично подумал он и остановился. Надо взглянуть на парня, но оборачиваться не хотелось, и Юрий Петрович свернул во двор, встал за дощатым забором у щели.

Парень был явно из местных, мусолил намокшую сигарету, болтался без дела, поглядывал в сторону санатория, где работал Зинич.

Толик появился через несколько минут, прыгая через лужи, поднимая фонтаны брызг, побежал в сторону аллеи, где была назначена встреча. Парень в милицейских ботинках, подняв воротничок нейлоновой куртки, затрусил следом. Юрий Петрович не знал, радоваться ему или огорчаться. С одной стороны, что за физкультурником наблюдают – факт пренеприятный, даже пугающий, с другой – сам Юрий Петрович на глаза милиции не попал, и это прекрасно.

Вновь открывшиеся обстоятельства

– Отари, тебе необходимо переходить в наступление, – сказал Гуров. – Тактика выжидания в лучшем случае не дает никаких результатов, в худшем, ты выедешь со следователем прокуратуры на осмотр трупа.

Гуров закрыл папку с материалами.

– Кружнев как центральная фигура отпал. Где сейчас Зинич?

Промокший, изрядно замерзший оперативник, казалось, стоял под дверью.

– Разрешите, товарищ майор? – он перешагнул порог.

– Заходи, Рамиз, – Отари сдернул с подчиненного липкую куртку. – Сейчас чай попрошу.

Худой, загорелый оперативник вытерся брошенным ему Отари полотенцем, вытянулся и доложил:

– Ночью объект из дома не выходил. В восемь утра он явился в санаторий. Как вы приказали, я туда не пошел. В одиннадцать часов восемь минут объект вышел из санатория, тридцать четыре минуты ходил по городу, ни с кем в контакты не вступал и вернулся в свой дом. Меня сменил лейтенант Топадзе.

«Я опять ошибся, – подумал Гуров, – Зинич тоже пустышка, и я его выдумал. Будь у него хозяин, встреча бы обязательно состоялась и именно сегодня утром».

Из дежурной части принесли чай, Отари поставил на стол тарелку с сухим виноградом и спросил:

– Тридцать четыре минуты гулял по городу? В такую погоду? Где гулял?

– В приморской аллее, – оперативник прихлебывал горячий чай. – В один конец прошел, постоял, в другой конец прошел, снова постоял. Мне кажется, ждал или искал кого-то, но никто не пришел. Клянусь, ни одной души. Погода!

– А тебя засечь не могли? – спросил Отари.

– Товарищ майор! Обижаете! Тофика Кудашвили знаете?

Гуров был убежден, если встреча должна была состояться, то оперативника засекли перед самым выходом Зинича. Физкультурник ничего не заметил, иначе не болтался бы под дождем. Кто увидел оперативника и когда?

Товарищи по работе, особенно подчиненные, знали о манере Гурова расспрашивать до бесконечности. Многих людей он довел своей занудливостью и повторами одних и тех же вопросов чуть не до истерики.

Через полчаса Отари решил, что его московский друг над бедным парнем просто издевается.

– Машина проехала в эту сторону? – Гуров провел пальцем по чертежу.

– Я уже говорил, товарищ…

– А ты повтори, – Гуров обнял парня за худые плечи. – Повторение – мать учения. Значит, проехало такси, не останавливалось, огонек горел?

– Горел, – обречено согласился Рамиз.

– Огонек горел, а на заднем сиденье мог находиться пассажир?

– Не было пассажира, – парень взглянул на Отари, но тот отвернулся.

– На улице дождь, стекла мокрые, в машине темно. Почему ты уверен, что в такси никого не было?

Оперативник вырвался из-под руки Гурова, вскочил:

– Зачем из меня душу вынимать? Из моей души преступника не сделать, да?

Гуров жестом остановил пытавшегося вмешаться Отари, на оперативника взглянул строго:

– Здесь не театр. Сядь на место.

– Не сяду, – Рамиз опустил голову.

– Сядешь, – миролюбиво сказал Гуров. – Ты сказал, что такси проехало в десять тридцать. А объект, – повторяя выражение молодого оперативника, он улыбнулся, – вышел в одиннадцать ноль восемь, у нас остается почти сорок минут. За такое время бог знает что могло произойти.

Гуров подмигнул Отари и, передразнивая его, махнул расслабленной рукой перед лицом.

– Ва! Сорок минут! Давай рассказывай, дорогой!

– Ничего не произошло, – Рамиз тоже махнул рукой, но все-таки сел рядом.

– Да нет, произошло, ты только внимания не обратил, – Гуров вновь обнял парня за плечи. – Я тебя немножко рассержу, ты все вспомнишь.

Гуров не раскрывал секрета своих занудных и бесконечных бесед. Он добивался не подробностей и воссоздания зачастую совершенно ненужной обстановки, стремился довести собеседника до такого нервного возбуждения, чтобы он мог вспомнить каждую секунду исследуемого времени.

Оперативник устал, и опытный сыщик это отлично видел. Худой парень еще больше осунулся, на виске у него пульсировала жилка, как бы подавая сигнал тревоги. Но Гуров неустанно двигался к своей цели, и Отари перестал на друга злиться, начал слушать с интересом.

Час назад лейтенант категорически утверждал, что с десяти до одиннадцати на улице не было ни души, а теперь выяснилось, что проехало три машины и велосипедист, прошел почтальон, пробежали две девушки из санатория и проковылял какой-то старик под огромным черным зонтом.

Гуров тоже устал и вытер лицо ладонью.

– Зонт был большой?

– Большой, – лейтенант вздохнул.

– И лица ты этого человека не видел?

– Не видел.

– А почему ты решил, что это старик?

– Сутулый, шаркает.

– Значит, ты его ноги видел, а лицо нет?

– Так точно.

– А он твои ноги, значит, тоже мог видеть, – Гуров отметил форменные ботинки оперуполномоченного, как только тот вошел.

– Мог и видеть.

– А куда старик пошел, вниз по переулку? – Гуров провел пальцем по чертежу.

– Нет, в этот дом зашел, – Рамиз ткнул пальцем в нарисованный им план.

– В дом или во двор?

– Сначала за забор, а потом во двор.

– Значит, ты видел, как человек вошел во двор, входил он в дом или нет, ты видеть не мог. Так?

Отари вскочил, пробежался по кабинету. Гуров тяжело вздохнул и тоже встал.

– Поехали, взглянем на место.

Щель в заборе нашли сразу, следы в раскисшей земле ничего дать не могли.

– Идите в дом, лейтенант, ищите своего старика с большим черным зонтом, – Гуров перешел на «вы» и смотреть в лицо оперативника перестал.

– Я его убью, – сказал Отари, – или он приведет мне этого старика.

– Никого он не приведет, – перебил Гуров. – У человека был складной, скорее всего японский, зонт. Курортники здесь не живут, местные с такими зонтами не ходят. Он постоял здесь. Увидел, как прошел Зинич, как двинулся следом твой парень, и пошел в другую сторону.

Конечно, никакого старика с зонтом в доме не оказалось. Гуров, чтобы как-то смягчить ситуацию, напросился к Отари в гости. Майор всю дорогу молчал. Накрывал на стол, готовил еду, делал кофе, тоже молчал, поставил перед Гуровым тарелку с горячей картошкой и овощами, сел за стол.

Лицо у майора было как у ребенка, которого поставили в угол.

– Я говорил, – Гуров ел, обжигаясь, – предположений у нас много, фактов мало, сегодня очень серьезный факт прибавился. Человек ниоткуда взяться не может и исчезнуть в никуда не может. Утром этот человек был лишь плодом нашей фантазии.

– Твоей фантазии, – поправил Отари. – Я тебе не верил.

– Сейчас мы имеем реальную фигуру. Вяжется цепь: особняк, Зинич, неизвестный, звонок твоему начальству. Значит, мы ничего не придумываем, мы пока не можем что-либо доказать.

– Ты говорил, надо переходить в наступление. На кого наступать?

– Розыскник идет по следу, – ответил Гуров. – Такая наша профессия. Сейчас необходимо определить, куда направляется преступник, и встать на пути. Выжидая, мы можем наткнуться на труп.

Отари долго молчал.

– Я не знаю, за кем бегу, как могу пересечь дорогу?

– Необходимо найти человека с зонтом.

– Смеешься? Как русские говорят? Иголка в стоге сена?

– Для розыскников это плохой пример. Надо, и я найду иголку в стоге сена. Нужны люди, которые не боятся работать и уколоться, перебирая стог руками, иголка никуда не денется, она стальная и острая.

– Кого искать? Где? Ты фанатик! Я много спрашиваю, мало предлагаю. Слушай меня. В республике идет следствие по делу наших бывших «князей». Они у нас жили, отдыхали, безобразничали. Верно? – Отари пожал широкими плечами. – Видно в твоей гостинице живет свидетель, которого он боится. Этому, с зонтом, сказали, убери свидетеля, он людям спать мешает. Человек себя любит, руки пачкать не хочет, боится. Правильно рассуждаю, а? Пусть они убивают друг друга, нам меньше работы.

«Что я здесь делаю? – думал Гуров. – Не Москва, здесь свои обычаи… Вчера майор Антадзе говорил, что он начальник уголовного розыска и обязан. Сегодня передумал. Какое мне дело? Ну, не получился отпуск, улечу в Москву, пойду с женой в планетарий».

– Слушай, – сказал Отари, – а если дать в прокуратуру телеграмму с указанием примет Зинича и Артеменко и спросить, не разыскивается ли такой человек?

– А что сделает с тобой за это начальство?

– Слушай, моя шкура, моя забота! – вспылил Отари.

– Как говорит мой любимый начальник: прыгай, здесь неглубоко. Подойдем к вопросу с другой стороны. Необходимо найти человека с зонтом.

– Ты уже подходил с другой стороны, – угрюмо ответил Отари. – Я могу дать телефонограмму, взять людей из других служб я не могу.

– Десять человек у тебя есть, розыскники подчиняются тебе непосредственно, – начал Гуров. – Конечно, нужно человек сто, но когда нет гербовой бумаги, пишут на простой. Я, фантазируя, могу и ошибиться, но работу надо выполнить. Запоминай. Москвич, лет шестидесяти, одинокий, живет не в гостинице и не в пансионате, снимает либо комнату с отдельным входом, либо, скорее всего, изолированную квартиру. Приехал в город в одно время с Артеменко, днем раньше или позже. Живет под легендой человека, приехавшего с Дальнего Востока или Севера, возможно, выдает себя за золотоискателя. Среднего роста, среднего телосложения, возможно, носит дымчатые очки и золотой перстень. Квартира находится от «Приморской» в трех – десяти кварталах. Ищите.

– Откуда все придумал?

– Долго объяснять, это моя кухня. С Зиничем москвич контакт прервал, из города не уехал, будет искать связи с Артеменко. Надо узнать у администратора, интересовался ли кто, в каком номере живет Артеменко и номером его телефона.

Гуров встал, пошел с веранды, остановился, взглянул на Отари.

– Быстро – хорошо не бывает, – и я упустил: он должен где-то есть и пить. Пошли двух человек в кафе и рестораны. Их в данном районе не так много…

Дождь иссяк, его сменил холодный ветер. Гуров застегнул куртку, сунул руки в карманы. «Отари обиделся, ну и пусть, отойдет, не красная девица», – рассуждал он, направляясь к центру. И увидел Таню, которая в плаще с капюшоном, с гвоздиками в руках шла по другой стороне улицы. «Вот напасть, – подумал Гуров, – этой девчонке вообще нет места в моей схеме».

На главной улице было немноголюдно. Гуров пошел быстрее, Таня не отставала. Он зашел в книжный магазин, взглянул на противоположную сторону через витрину, – девушка стояла у телефона-автомата. Неужели она следит за ним? Тоже Пинкертон нашелся в ярко-голубом плаще и с красными гвоздиками в руках! Флаг бы еще взяла, а лучше транспарант.

Гуров пересек улицу, подошел к Тане, спросил:

– Вы звонить?

– Нет, жду, пока вы выйдете из магазина, – без тени смущения ответила девушка. – Десять минут иду за вами по улице, думаю, соизволит заметить или не соизволит?

– Если хотите чтобы вас видели, держитесь не за спиной, а перед глазами, – без всякого юмора сказал Гуров. – Проще и быстрее.

– Скучный вы, Лев Иванович. Ну, чего мы стоим? Вам звонить некуда, мне не надо, пригласите на чашку кофе.

– Приглашаю. – Гуров взял девушку под руку и случайно зацепил сумочку. Она оказалась неестественно тяжелой.

Таня заметила взгляд Гурова, щелкнула замочком:

– Не пистолет, бутылка.

– Уверен, с минеральной водой. – «Нет, не проста девушка, – подумал Гуров. – Сумочку открыть-то открыла, а содержимое прикрыто носовым платком. И почему тебе пришла мысль об оружии? И „пистолет“ – не женское слово»…

Однажды Артеменко вышел из «Националя» с приятелем, и тот, указав на высокого парня в нейлоновой куртке, который стоял на улице Горького и кого-то ждал, спросил:

– Как ты думаешь кто этот молодой мужик?

– Я не гадалка, – Артеменко взглянул на мужчину безразлично, отметил скромную курточку, непритязательный шарф, туфли нефирменные. – Денег и вкуса у него точно нет.

– Но с головой все в порядке, – рассмеялся приятель. – Подполковник из МУРа, один из лучших сыщиков современности. Последнее, конечно, треп, но на прошлой неделе он выступал в университете. Мы были поражены его отличной реакцией, чувством юмора. Нашего записного острослова подрезал влет, мы обхохотались.

Увидев Гурова в гостинице, Артеменко узнал его сразу и решил познакомиться. Скука, а тут интересный человек. И потом вообще смешно, он, Артеменко, и подполковник милиции за одним столом сидят и пьют, гуляют по набережной, философствуют о добре и зле. При ближайшем знакомстве милиционер разочаровал: неглупый, но вялый, рассеянный, как говорится, человек без изюминки. Молодой, уже подполковник, а волевого напора не чувствуется, предложи ему сидеть – сядет, позови гулять – пойдет, все ему безразлично. Мужики на Майю реагируют остро, а он ухаживает, улыбается, слова говорит – и все без души и азарта, будто по обязанности.

Когда произошла история с угоном и катастрофой, Гуров неуловимо изменился, лицо его стало твердым, взгляд не скользил, а упирался в каждого. Артеменко ни разу не заметил, чтобы Гуров за ним наблюдал, следил или подсматривал, но чувствовал – его изучают. «Совсем он мне не нужен, – подумал Артеменко. – Иметь по соседству пусть и не лучшего сыщика вселенной, но человека в розыске профессионального и обученного ни к чему». Сегодня после звонка шефа Артеменко думал о Гурове уже с открытой неприязнью и страхом. Правда, Юрий Петрович сказал, что приятель из МУРа уберется из гостиницы если не сегодня вечером, то завтра утром. Но это еще вилами по воде писано…

Артеменко заказал обед, слушал Майю, отвечал на ее вопросы, шутил и думал, думал.

Петровичу из Москвы хорошо командовать, распоряжаться и убеждать. Слово-то какое придумал – ликвидировать. Что ни говори, а Петрович – гений, сидит в Москве и знает, чем местная прокуратура располагает, а чем – нет. И что подполковник Гуров живет в гостинице, тоже знает. А откуда? Артеменко хоть и двадцать с лишним лет назад, а в следствии работал, понимал – информация ниоткуда не поступает, всегда есть источник. Какой источник? О подполковнике знает он, Майя, бухгалтер и физкультурник. Ну, естественно, местная милиция. Но даже если там и приятель Петровича служит, какой ему резон рассказывать, что сотрудник МУРа живет в гостинице, и даже называть номер? Где связь?

– Володя, ты можешь не слушать меня, но человек, который вошел в ресторан, поймет тебя неправильно, – сказала Майя. – Даже я вижу, у тебя серьезные неприятности. Лев Иванович увидит значительно больше.

К их столику подходили Таня и Гуров.

– Здравствуйте, – сказала Таня. – Лев Иванович решил угостить меня чашкой кофе.

Артеменко подозвал официантку, распорядился и решал, каким образом сообщить Гурову, что его профессия не секрет. Ведь Кружнев или Зинич могут проболтаться, розыскник начнет анализировать поведение Артеменко, а это совсем лишнее.

Девушки разговаривали между собой – рассуждали о том, что раньше поклонники дарили брильянты, рысаков, стрелялись и из-за несчастной любви удалялись в кельи.

– Милые дамы, – сказал Артеменко, – можно подумать, вам лет эдак по сто. Лучше отправьте нас, несчастных, на поиски Грааля. Только учтите, леди, вам в этом случае должно еще не исполниться осьмнадцати.

Гуров отключился. Необходимо, как выражаются шахматисты, идти на материальные потери и организовать атаку на королевском фланге. Несколько минут назад королем стал Артеменко.

Придя в гостиницу, промокшие и озябшие, Таня и Гуров зашли к Леве в номер. Девушка сняла плащ, Гуров переодевался, когда зазвонил телефон.

– Ты прав, – сказал Отари, – сегодня около пятнадцати мужчина, русский, позвонил администратору и спросил, в каком номере живет Владимир Никитович Артеменко и как ему позвонить.

– Находись все время у телефона, буду думать, – ответил Гуров.

– Рыцарей, которые в присутствии своих прекрасных дам мечтали неизвестно о чем, закалывали в постели! – сказала Таня.

– Легче отравить, – поддержала Майя.

– И не цианином, а мышьяком, чтобы помучился!

– Так у вас в сумочке бутылка с мышьяком? – спросил Гуров. – Доставайте, разольем на всех.

Таня смутилась. «Ну куда я лезу, ведь решила, что его трогать нельзя, он бьет всегда неожиданно и больно».

– Ладно, живите, – Таня покраснела.

Официантка принесла закуску, коньяк.

– Владимир Никитович, – начал Гуров, – ходят кошмарные слухи, что вас утром официально допрашивали. Якобы машина была испорчена и катастрофа запланирована. Это правда?

«Сейчас. Лучшего момента не представится», – решил Артеменко.

– Товарищ подполковник, – он смотрел Гурову прямо в глаза, – погиб человек, готовилось покушение, вы знаете об этом значительно больше, чем мы.

Гуров опешил.

– Я в нокауте, не бейте лежачего, дайте встать на ноги.

– Лев Иванович, я случайно тебя знаю по Москве, присутствовал на твоем творческом вечере в университете.

– Было, – признался Гуров.

– Мы тебя разыгрывали, – Артеменко обаятельно улыбнулся. – Интересно взглянуть на известного сыщика в домашней обстановке.

– Лева, хоть ты и подполковник, должна тебе честно сказать, что ты личность довольно заурядная, – сказала Майя.

– Подожди, Майя, сейчас не до шуток, – Артеменко довольный, что так легко разрешил щекотливую ситуацию, понял – теперь можно не оправдываться, а атаковать. – Лев Иванович, ты, конечно, разговаривал с местными властями. Что несекретного ты можешь рассказать нам? Согласись, история не из приятных.

– Милиционеры, как все нормальные люди, лишней работы не любят. Уголовное дело возбудили по факту угона, – ответил Гуров.

– А правое переднее колесо? – вмешалась Майя.

– Открученные гайки к делу не подошьешь, – ответил Гуров. – Появилась мысль, что вы, Майя Борисовна решили страховочку за старую машину получить.

– Вы что там, совсем? – Майя покрутила пальцем у виска. – Я решила за страховочкой в ущелье нырнуть или туда своего мужа будущего отправить?

– А вы тем утром Кружнева за цветами налаживали, – гнул свое Гуров.

– Леня псих, факт очевидный, – вспыхнула Майя. – Я очень похожа на женщину-вамп?

– Не знаю, – Гуров отвечал Майе, а смотрел на Артеменко. – На Красную шапочку ты точно не похожа.

– Подполковник, а дурак!

– Майя!

– Я не у него в кабинете! – Майя махнула на Артеменко рукой. – Это он за моим столом сидит.

– Извините, мне нужно сходить в номер. – Гуров встал. – А ты, девушка, остынь, не плюй в колодец, может, еще захочешь напиться.

– Майя! – донесся окрик Артеменко, дальнейшего Гуров не слышал. Он торопился в номер позвонить Отари, сообщить вновь открывшиеся обстоятельства и согласовать план оперативных действий.

«Не стрелять!»

Гуров закончил разговор с Отари, положил трубку и остался сидеть в кресле, поглаживая мягкие плюшевые подлокотники.

«Артеменко изначально знал о моей профессии. В университете я выступал, но как туда мог попасть Артеменко? Трудно представить, но допустим, всякое случается, так почему он в первый день не сказал, а признался сегодня? Не размениваться на мелочи, сосредоточиться на главном», – приказал себе Гуров, оттолкнул плюшевое кресло и направился в ресторан. Приказы отдавать легко, да сознание не всегда подчиняется. И выскочил совершенно никчемный вопрос: что находится в сумочке у Тани? Если она ушла, значит, я прошляпил и вообще напрасно отодвигаю девушку на второй план.

Таня не ушла, за столом появились Зинич и Кружнев, команда оказалась в полном составе.

– Здравия желаю! – Толик встал, щелкнул каблуками.

– Можете сидеть, – серьезно ответил Гуров, увидел, что сумка Тани висит на спинке стула и, занимая свое место, отстранил сумку, якобы она ему помешала.

Таня подняла на него спокойный взгляд, укоризненно покачала головой, как бы говоря: кончайте ваши штучки, ничего в моей сумке интересного нет.

– Ну, ошибся, ведь живой человек, – ответил Гуров вслух, кроме Тани никто ничего не понял.

– На твоей работе ошибаться нельзя, – сказала Майя.

– Оставь меня в покое, я в отпуске, – миролюбиво ответил Гуров.

– Вы-то в отпуске, – Кружнев смотрел воинственно, – а милиция творит безобразия. Зачем ни в чем неповинную девушку допрашивали? Вчера ночью к ней домой приезжали.

Гуров услышал какой-то звонок, напрягся, но не понял, что так насторожило, – мешало общее внимание. Артеменко, Майя и Кружнев наблюдали за ним открыто, Таня и Зинич смотрели исподволь, все чего-то ждали.

– Будете приставать, я уйду, – раздраженно ответил Гуров. – Я потому и не признавался, где работаю, чтобы не отвечать за все грехи человеческие.

К столу подошла женщина и тихо сказала:

– Владимир Никитович, вас междугородная, на первом этаже, у администратора.

– Прошу прощения, – Артеменко поднялся и быстро пошел к выходу.

«Не вовремя Петрович позвонил, но, слава богу. Междугородная, значит, он в Москве, а то мне уж невесть что мерещится», – подумал Артеменко, подходя к стойке администратора, и взял лежавшую трубку.

– Слушаю! – и услышал частые гудки. – А вам этот человек днем не звонил, мой номер не узнавал? – спросил Артеменко, опуская трубку на аппарат.

– Сейчас женщина звонила по междугородному, – ответила администратор. – А после четырнадцати вами интересовался мужчина по местному.

– Точно?

– Я работаю двенадцать лет, междугородный звонок от местного отличаю.

– Извините. Если дама снова будет звонить, пожалуйста, попросите ее позвонить мне в номер после двенадцати или завтра утром.

Администратор кивнула и сделала запись. Артеменко не торопился вернуться к столу и увидеть умные, с легкой смешинкой глаза Гурова, облокотился на стойку. «Так, значит, я непуганая ворона, Петрович здесь. Он сказал, что подполковник сегодня вечером, самое позднее завтра утром, уберется в Москву. Так ли это? Какую игру ведет Петрович за моей спиной и с кем он связан? Кружнев или Зинич? Не может же он получать информацию от парня и требовать, чтобы его и убили. Таня? Кто такая, почему от нас не отходит?»

Гуров стоял в двух шагах, любовался Артеменко. Задумчивость пожилого героя-любовника очень нравилась подполковнику. Для того и провел он простенькую комбинацию с вызовом Артеменко, чтобы тот призадумался. Никакая женщина ему не звонила, а организовал все Отари по просьбе Гурова.

– Поговорили? – Гуров подошел вплотную. – Успех у женщин – дело опасное.

Артеменко внимательно изучал рисунок на ковре, боялся поднять взгляд и выдать свое смятение. Сколько времени сыщик стоит за его спиной, слышал ли разговор с администратором? Гуров тут же развеял его сомнения, сказав:

– Шучу, знаю, поговорить не удалось. А днем мужчина разыскивал вас, дозвонился?

– Нет, – солгал Артеменко.

– А-яй-яй, – Гуров рассмеялся. – Дозвонится обязательно, кто ищет, тот всегда найдет. Вы вроде из гостиницы не уходили, что же он не дозвонился?

– Да откуда я знаю? – вспылил Артеменко. – Сюда позвонил, а в номер нет. Я понятия не имею кому понадобился. У меня и знакомых в городе нет.

– Все-то вы врете. – Гуров обнял Артеменко за плечи, повел к лестнице. – И дозвонился, и поговорили, и знаете с кем. Ох, Владимир Никитович, а еще следователем в прокуратуре работали.

– Откуда знаете? – Артеменко остановился, хотел убрать с плеча руку Гурова.

– Вы обо мне все знаете, а я о вас ничего? – Гуров обнял Артеменко крепче. – Ладно, будет время – побеседуем. А сейчас вперед, дамы ждут.

В зале накурили, появился оркестр. Начав работать, Гуров не позволял себе и рюмки спиртного, пил минеральную воду, на еду смотрел с отвращением. Он когда-то часами болтался на вокзалах и рынках, простаивал в подворотнях, зачастую ожидая неизвестно чего, мок под дождем, дрог на ветру, плавился под солнцем, но никогда не представлял себе, что сидение в ресторане такая пытка, раздражающая буквально всем: и сексуальным разговором за спиной, и визжащим оркестром, и доверительным шепотом в микрофон певицы, разукрашенной, как индеец, вышедший на тропу войны. Оказаться бы сейчас в полутемном сыром подъезде, пусть пахнет кошками, и ты не веришь, что засада поставлена верно и, скорее всего, никто не придет. Но ты не должен взвешивать каждое слово и пытаться удержать на лице резиновую улыбку, а можешь, сидя на ребристой батарее отопления, молчать и думать, о чем пожелаешь.

Толик Зинич выпил порядочно, но не опьянел, поглядывал на чуть склоненную голову милиционера, который сидел напротив и думал: «Шарахнуть бы по слишком умной башке кирпичом и выбить из нее лишнее».

Кружнев взглянул на Артеменко с симпатией. «Я тебя, старый потаскун, приберу, через твой труп из благодетеля хорошие деньги вытряхну, упакуюсь до конца жизни, лучших девок накуплю».

На Гурова Кружнев взгляда не поднял, лишь подумал о нем, и захлестнула жаркая злоба, и почувствовал: сейчас при всех может броситься, и убивать, убивать, убивать… «Позади у меня чисто, в ажуре, а перед носом шлагбаум, пока сыщик тут, я будто в наручниках».

Ни Майя, ни тем более Таня убивать Гурова не собирались.

Майя сидела опустошенная, вялая. Надоело все, выпить бы сейчас, включить тихую музыку, лечь в прохладную постель, заснуть и не просыпаться.

Таня мечтала лишь об одном: чтобы не было никогда подполковника Гурова, и не ходила она на пляж, не искала знакомства, не любопытничала. Но подполковник рядом, на спинке ее стула висит сумка, в которой не бутылка коньяка и даже не мышьяк, и впереди у Тани наверняка неприятности.

В общем, компания за столом собралась, можно сказать, задушевная.

Полковник уехал домой, а майор Антадзе остался в отделе за старшего. Пять часов назад, как и договаривались с Гуровым, Отари передал в прокуратуру телефонограмму с указанием примет Артеменко, Кружнева и Зинича, ответа не последовало. Тогда он позвонил, долго разыскивал старшего следователя по особо важным делам, который ведет дело, наконец, соединился, представился и попросил следователя перезвонить в дежурную часть, так как разговор предстоит серьезный.

– Товарищ майор, – ответил следователь. – Я серьезных разговоров по телефону не веду. А если вас интересует дело, которым я сейчас занимаюсь, то и личная наша встреча может состояться только в кабинете прокурора. Не хочу вас обидеть, но порядок для всех один, извините.

– Подожди, дорогой! – закричал Отари. – Не вешай трубку! Ничего не спрашиваю, ты умный, думай, нужны мои слова или нет.

Отари казалось, что он сможет сложившуюся ситуацию коротко и толково объяснить, но, начав рассказывать, быстро запутался так, что, в конце концов, сам не понял, зачем позвонил и что конкретно просил. Следователь выслушал терпеливо, затем сказал:

– Помочь ничем не могу. Информация ваша слишком расплывчата. Сами посудите, майор. Неизвестно кому из подследственных угрожает неизвестный свидетель.

– Главарю банды угрожает.

Следователь рассмеялся.

– Я утром доложу прокурору. Возможно, он захочет с вами встретиться.

– Хорошо, жду. – Отари хоть и не получил конкретной помощи, но повеселел.

А настроение следователя после разговора испортилось. Вина каждого из группы доказана полностью. Эпизодом больше или меньше – не имеет значения. Следователь позвонил прокурору домой и попросил принять его в восемь утра.

– Вы можете меня не беспокоить хотя бы на ночь глядя? – раздраженно спросил прокурор. – Это что, так срочно и серьезно?

– Если бы я мог ответить на любой вопрос, то работал бы не следователем, а прокурором. Спокойной ночи.

Прокурор боясь, что сорвет свою злость на домашних, заперся в кабинете, звонок следователя оказался той каплей, которая переполнила чашу терпения.

С момента возбуждения уголовного дела прокурор не имел ни часа покоя. Звонили из горкома, приходили герои и депутаты, в изобилии сыпались советы, высказывались одобрения и порицания. Прокурор все выслушивал и молчал. Он оберегал своих следователей, принимал на себя советы друзей и клевету врагов. Сейчас он взорвался из-за пустяка, почему надо приезжать в восемь, когда рабочий день начинается в девять?

Начальник уголовного розыска, старший следователь по особо важным делам и прокурор волновались и сердились, а в ресторане гостиницы «Приморская» беспечно танцевали и слушали охрипшую певицу, которая в микрофон докладывала, что «листья желтые над городом кружатся».

Официантка, проходя мимо столика, легко тронула Таню за плечо, подмигнула и кивнула на дверь. Таня встала, взяла сумочку, тут же поднялся и Гуров.

– Я вас провожу.

Когда Таня вышла из туалетной комнаты, Гуров отметил, что она подмазала губы и причесалась. Проходя сквозь танцующих, Таня остановилась, положила руку ему на плечо.

– Я вас приглашаю.

– Сумочку-то повесьте, тяжело, – сказал Гуров.

– Вам просили передать, что разговор состоялся, приметы не работают.

– Когда кто-то не работает, всегда плохо, – Гуров растерялся.

– Я перед вами виновата, Лев Иванович. – Таня приподнялась на цыпочки и коснулась губами его щеки. – Проводите меня сегодня, хорошо?

Они вернулись к столу. Гуров сказал:

– Друзья, у меня к вам маленькая просьба, сделаю необходимые распоряжения, вернусь и объясню, в чем дело.

Он запомнил официантку, которая вошла в туалет следом за Таней.

– Вас как зовут? – спросил Гуров отведя девушку в сторону.

– Галя.

– Галя. Вы знаете Отари Георгиевича?

– Да, он помог моему брату…

– Отлично, – перебил Гуров. – Отари просил передать фразу мне или Тане?

– Вам лично и так, чтобы никто не слышал, – быстро заговорила девушка. – Но неудобно отзывать мужчину, а Таня…

– Понятно. Забудем. Вы сейчас позвоните Отари Георгиевичу и скажете, чтобы он немедленно приехал сюда вместе с экспертом. Слово «эксперт» запомните?

– Что я, совсем стоеросовая? – обиделась Галя.

– Возьмите ключ от моего номера, накройте стол, шесть фужеров и бутылку шампанского. Фужеры тщательно протрите до блеска и, придерживая салфеткой, расставьте на столе. Скажите Отари Георгиевичу, чтобы он ровно в одиннадцать тридцать позвонил мне в номер. Все запомнили? – Гуров взглянул на часы, было без пятнадцати одиннадцать.

Он боялся, что кто-нибудь в номер к нему не пойдет, но все согласились с радостью, ресторан изрядно надоел, а легенда Гурова звучала естественно. Гуров сказал, что сегодня у жены день рождения, он послал телеграмму, звонил днем и поздравил. Но супруга в шутку ли, всерьез, неизвестно, заверила, мол, проверит его поведение и позвонит в половине двенадцатого в номер. Давайте, друзья, выпьем за здоровье именинницы, и мужчины прокричат в трубку троекратное «ура».

Шампанское разлили, все приготовили, Майя не удержалась и спросила:

– Лева, можно я одна крикну?

– Можно, – отшутился Гуров. – Но уж лучше ты в меня выстрели.

– Эх, был бы пистолет, – вздохнула Майя.

– У Льва Ивановича наверняка имеется, – сказал Толик.

– В Москве, в сейфе, – Гуров взглянул на часы и подошел к телефону, поднял трубку, прервав первый звонок. – Дорогая, я стою по стойке «смирно», рядом три мушкетера, они пьют за тебя!

Приветствие прозвучало дружно, Артеменко поставил бокал, протянул руку.

– Как зовут супругу? Дайте, я скажу ей несколько слов.

Гурова выручила Майя, она тоже рванулась к телефону.

– И я скажу!

Гуров зажал трубку ладонью, прошептал:

– Целую, жди, – и разъединился.

– Трус! – заявила Майя. – Все вы одинаковые! Володя, проводи, – и вышла из номера.

Толик с Кружневым взглянули на Таню, многозначительно переглянулись и тоже направились к выходу.

– Молодые люди, ведите себя прилично. – Таня догнала их, обернулась. – Лев Иванович, вы напрашивались в провожатые, жду на улице.

Оставшись один, Гуров вырвал из блокнота листок, разрезал на пять частей, написал имена, бросил в фужеры, свой убрал в туалет, черкнул записку: «Отари, следователю не годятся приметы, может, заработают пальчики?»

Когда он вышел из гостиницы, на улице его ждали Таня и Толик Зинич.

– Леня ушел, – сообщил Зинич, – спокойной ночи, товарищ подполковник.

– До свидания, товарищ Зинич, – в тон ему ответил Гуров. – Не забывайте нас.

Дождь прекратился, но лужи не высохли. Таня взяла Гурова под руку.

– Лев Иванович, я вела себя несерьезно, но повинную голову меч не сечет? – Таня заглянула ему в лицо. – Я работаю в отделе майора Антадзе.

– Интересно, – сказал Гуров, останавливаясь неподалеку от фонарного столба. – В сумке у вас пистолет, наверное, и удостоверение имеется?

– Вы проверять станете?

– Обязательно.

Гуров сердился на Таню, больше на себя, взял милицейское удостоверение, внимательно изучил.

– Увлекаетесь театром, старший лейтенант? Почему не представились раньше?

Таня смутилась, пошла рядом с Гуровым, не решаясь взять его снова под руку.

– Черт знает что, – Гуров, смягчая резкость своих слов, обнял девушку за плечи. – Себя ставите в идиотское положение, меня отвлекаете, мешаете работать.

– Кто мог предположить? Я была в отпуске, сейчас меня отозвали. Увидела вас с Отари Георгиевичем в аэропорту – я провожала подругу, а вы прилетели. А в прошлом году я слушала вашу лекцию в Москве, на курсах…

– Понятно, Таня, – перебил Гуров. – Женское любопытство. Вы мне мешали, теперь будете помогать. Зачем вы носите оружие?

– Вчера Отари Георгиевич сказал, чтобы я вошла в компанию плотнее. Между прочим, он еще сказал… – Таня остановилась. – Вам не нужно меня провожать.

– Ты что же, меня охраняешь?

– С младшим по званию можно разговаривать на «ты»? – Таня попыталась увести разговор в сторону.

– Я поговорю с майором. У него неправильное представление о гостеприимстве.

– Не надо, – быстро сказала Таня. – Вы уедете, я останусь.

– Хорошо. – Гуров снова рассмеялся, вспоминая свои предположения относительно Тани и ее роли в происходящем.

– А вы меня принимали за проститутку?

Гуров не ответил, они долго шли молча, начали подниматься к дому Тани. Асфальт и фонари кончились, идти по осклизлой темной тропинке стало трудно, Гуров пропустил девушку вперед.

– У вас большая семья? – спросила Таня, останавливаясь у калитки.

– Мама и папа работают за рубежом. Я живу с дочерью, женой и ее младшей сестрой, которая для меня и товарищ, и головная боль.

– Такой человек, как вы, и называет родителей папа и мама. – Таня повесила сумку на штакетник и обняла Гурова. – Счастлив человек, который может быть вашим товарищем и головной болью, – она поцеловала его в губы и отстранилась. – Я влюблена в тебя, подполковник.

– Это приятно и больно, – ответил Гуров.

– Понимаю. Считаете, пальцевые отпечатки могут что-либо дать.

– Черт его знает. Возможно.

– Когда мне завтра появиться и как себя вести?

– Утром зайди в отдел, положи пистолет в сейф, в гостиницу приходи часам к двенадцати, найди Майю, старайся проводить с ней как можно больше времени.

– Понятно. – Таня скользнула в калитку и скрылась за черными стволами деревьев.

Гуров спускался осторожно, боялся поскользнуться и упасть. Тропинка, кое-где усыпанная мелким белым камнем, вилась между заборами, из-за которых свешивались темные, еще голые ветви деревьев. «Надо было надеть кроссовки, изгваздаю парадные туфли», – подумал Гуров.

Звезды проглядывали сквозь редкие расползающиеся облака, он поднял голову, в который раз подумал, что над Черным морем звезды больше и ярче, чем над Москвой, и поскользнулся. Сучковатая палка, которая должна была размозжить ему затылок, скользнула по волосам и плечу. Гуров покатился по острым камням, прикрывая руками голову и ожидая нового удара, когда за спиной громыхнул пистолетный выстрел. Кто-то перепрыгнул через Гурова и, срываясь на крутизне, понесся вниз.

– Не стрелять! – громко сказал Гуров, оперся коленями об острые камни и поднялся.

– Я догоню его! – Таня, тяжело дыша, взмахнула пистолетом.

– Не догонишь! – Гуров отобрал у девушки пистолет, поставил на предохранитель, сунул в карман брюк. – Надо же такому случиться? Парадные брюки и туфли французские, только купил. Бандиты, а не люди.

Он достал носовой платок, вытер ободранные ладони, взглянул на Таню.

– Да, видик у меня, надо сказать, не героический, – он поднял с земли здоровенную палку, взмахнул. – Ты его видела?

– Невысокий, одет в темное, – Таня провела ладонью по голове Гурова. – Кровь. Вы ранены.

– Как и положено герою, отвечаю: пустяки, царапина. Где живет Зинич? Мы шли медленно. Он мог успеть заскочить домой и переодеться?

– Мог, но напавший был невысокого роста.

Они вышли на асфальт, при свете фонаря Гуров оглядел грязные, порванные на колене брюки, покачал головой, словно именно потеря штанов больше всего его огорчала в данный момент.

– Девочка, когда смотришь сверху вниз, любой человек видится маленьким. Конечно, ботинки у него сейчас тоже не начищены до зеркального блеска. Но зачем ему возвращаться домой? Он может переночевать у приятеля или приятельницы.

Гуров сел на грязную сырую скамейку, платком протер место рядом.

– Садись. Ты спасла мне жизнь, я твой должник до гробовой доски.

– Все шутите?

– Человек в моем положении может либо шутить, либо плакать. Артеменко в гору не полезет, палкой размахивать не будет, не его стиль. Да и бегать и прыгать ему уже поздно. Палочка тяжеловата, Кружнев мужик жилистый, сильный, но он бы выбрал камень поувесистее. Длинная палка ему не по руке. – Гуров поднялся со скамейки. – Я хочу принять душ и вздремнуть. Что мне с тобой делать, снова провожать?

– Ни в коем случае!

– Конечно, – сказал Гуров и поплелся провожать Таню.

Отари сидел в кресле гуровского номера и дремал, увидев Леву, вскочил, забегал по комнате, принес из ванной мокрое полотенце.

– В тумбочке кофе и кипятильник, приготовь. – Гуров стянул с себя мокрую грязную одежду и пошел мыться.

Ссадина за ухом и плечо вспухли и болели, Гуров знал, через несколько часов станет еще хуже. Он тщательно вымылся теплой водой с мылом, принял контрастный душ, надел чистое белье и тренировочный костюм, выпил приготовленный майором кофе, достал из пиджака сигареты и закурил.

Отари молчал, гладил пятерней бритую голову и терпеливо ждал.

– Выдохни, – Гуров улыбнулся. – А то у тебя все предохранители перегорят. Я, Отари, очень способный сыщик, почти гениальный. Практически на пустом месте я заставил преступника сорваться.

Отари поднялся, провел ладонью по шее Гурова, на ладони была кровь.

– Это не пустое место, твоя голова, дорогой.

Гуров коротко рассказал о случившемся.

– О твоем и Татьяны поведении поговорим позже, – Гуров налил себе вторую чашку кофе, взглянул на часы. – Без пяти три. Отпечатки получились?

– Исключительно. Утром я пошлю отпечатки в прокуратуру. Почему ты думаешь, что они могут сработать?

– Не знаю. Так, на всякий случай, – ответил Гуров.

– Ты не видел нападавшего, кто мог быть? – спросил Отари.

– Полагаю, Зинич. Наверное, он уйдет в бега, – Гуров закашлялся и погасил сигарету. – Инициативу мы с тобой перехватили. Конечно, доказательств у нас никаких.

Гурова прервал телефонный звонок.

– Слушаю.

– Здравствуй, Лева. Три часа ночи, а ты не спишь, – Гуров узнал спокойный, немного ленивый голос своего начальника полковника Орлова.

– С добрым утром, Петр Николаевич. Я в загуле, а вы все еще в кабинете? Срочно понадобилась консультация профессионала?

– Пока человек шутит – он живет.

Гуров тронул кончиками пальцев вздувшуюся шишку.

– Как с погодой, Лева?

– Великолепно, – Гуров прикрыл мембрану ладонью, подмигнул Отари. – Начальство, – и уже в трубку продолжал. – Петр Николаевич, пропусти двадцать страниц текста, объясни, чего тебе не спится?

– На тебя пришла анонимка. И не мне, не генералу Турилину, а в кадры. Константина Константиновича вчера вечером не было, я сначала хотел переговорить с ним, потом позвонить тебе, да не спится. Куда ты там вляпался?

– И что нового обо мне сообщили?

– Взял десять тысяч.

– И десять бы не помешали, но уверен, что дадут и сто! – рассмеялся Гуров.

– Тебе сколько лет? – вспылил Орлов. – Ты что, все еще Лева из Могилева? Жена Цезаря должна быть вне подозрений! Ты куда лезешь?

– В цвет, полковник, иначе бы не тратили денег на телеграмму. Из какого отделения отправили?

– Мальчишка! Ты понимаешь, что эта телеграмма будет храниться в твоем личном деле вечно?

– Ничего, скоро следователь приобщит ее к уголовному делу, – Гуров начинал сердиться.

– Дурак и мальчишка, – перебил Орлов. – Утром доложу генералу, он решит. А ты собирай вещички, до одиннадцати из номера не выходи.

– Из какого отделения отправлена телеграмма? – повторил свой вопрос Гуров.

– Она что, у меня под подушкой лежит? Спокойной ночи! Если в одиннадцать не будешь у телефона, – я тебе не завидую!

– Угрозами, Петр Николаевич, – начал было Гуров, но услышал гудки и положил трубку.

– Твой генерал очень умный, – сказал Отари, – он поймет правильно.

– Ни один генерал, Отари, даже сверхумный, не хочет лишних забот.

– Это точно, – Отари кивнул. – С чего начнем утром?

– Я буду спать, ты отправишь дактокарты в прокуратуру и найдешь человека с зонтом. Ничего не знаю, и слушать не хочу! Ты его найдешь, потому что он здесь и нам необходим.

На всех фронтах

Выяснив, что за Толиком Зиничем наблюдают, Юрий Петрович, переполненный негодованием и жалостью к себе, некоторое время находился в прострации. Он был умен, осторожен и расчетлив. Понимал, что операция, которую он проводит с Володей, Леней и дебилом-физкультурником, не более чем самодеятельность. А что прикажете делать, если его, образно говоря, композитора и дирижера, заставляют исполнять роль Яго в драмкружке? Юрий Петрович никогда даже не помышлял об убийстве.

Однажды, много лет назад, судьба свела его с профессиональным убийцей. Мужчина средних лет, прилично одетый, изъяснялся литературным языком, внешне не имел никакого отношения к теории Ломброзо. Звали его незатейливо – Иван. Он ликвидировал бухгалтера известного Юрию Петровичу синдиката. Вскоре после этого без приглашения и предварительной договоренности Иван явился к Юрию Петровичу и, демонстрируя свою квалификацию, звонком не воспользовался, вошел тихо и спокойно, словно дверь забыли запереть. Юрий Петрович поначалу и испугался, и растерялся. Иван неторопливо снял плащ, поздоровался, передал привет от общего знакомого и заверил, что без крайней необходимости оружия с собой не носит и к хозяину испытывает глубочайшее уважение.

Юрий Петрович воспринял визит философски – пришел человек, за дверь сразу не выставишь, придется потерпеть. Он открыл бар, жестом предложил гостю угощаться и сел в кресло. Иван церемонно поклонился, налил в стакан немного коньяку, сел рядом.

– Профессии у нас разные, – начал Иван и повел беседу культурно, явно пытаясь произвести впечатление. – Мы оба медики, лечим общество от ожирения, вы, так сказать, терапевт, я хирург. Так что делать? Иной раз требуется отрезать, даже отпилить, порой и оторвать.

Медленно прихлебывая коньяк, Иван говорил долго, витиевато, приводил примеры из хирургической практики, заверял, что фирма гарантирует качество и абсолютное молчание.

«Я тебе верю, – думал Юрий Петрович и согласно кивал. – Когда тебя возьмут и пообещают сохранить жизнь, ты расскажешь то, чего даже и не знаешь».

Когда Иван замолчал и поставил пустой стакан на инкрустированный столик, Юрий Петрович сказал:

– Выслушал все с большим вниманием и интересом и ничего не понял. Вас кто-то разыграл, уважаемый, я человек, далекий от медицины.

– Ясно, – Иван поднялся, глухим, без всякой интонации голосом произнес. – Возьми ручку и запиши.

Юрий Петрович не понял и замешкался, но, увидев, как у гостя скривились в улыбке губы, а глаза – белые, без зрачков, пустые, смотрят на него и не видят, почувствовал, что до небытия всего один шаг, открыл блокнот и схватил ручку. Иван продиктовал номер телефона.

– Сегодня не знаешь, как карта ляжет завтра. Надумаешь, позвонишь и назовешь себя. На прощанье подкинь штучку. Ехал к тебе, на такси потратился.

Юрий Петрович знал, что «штука» означает тысячу и благодарил судьбу, что деньги у него в доме были, большей частью он держал в кармане всего пятьсот – шестьсот рублей на мелкие расходы. Он достал пачку десяток в банковской упаковке, Иван сунул деньги в карман и молча пошел к выходу. Надев плащ, он задержался у двери и, не оборачиваясь, сказал:

– Ты мне понравился. Звони.

Тогда, много лет назад, он страшно рассердился, пытался выяснить, кто навел Ивана, но соратники открещивались. Через два года грошовая лавочка, где Иван убрал бухгалтера, сгорела дотла, всех пересажали, но убийцу, как слышал Юрий Петрович, не нашли.

Когда явился посланец от южанина, и Юрию Петровичу передали совершенно непристойную просьбу, он сразу вспомнил своего давешнего гостя, отыскал телефон, позвонил, но какая-то женщина раздраженно ответила, что живет в квартире сто лет и ни о каком Иване сроду не слышала. «Эх, знать бы, где упадешь, соломки бы подстелил», – сетовал деловой человек. Передал бы сейчас Ивану деньги, объяснил задачу и жил бы спокойно. Так нет, осторожничал, брезговал, а теперь самому приходится велосипед изобретать и порох придумывать.

Все это вспоминал Юрий Петрович, попивая чай с медом, жалея себя, кляня несправедливость, слепую судьбу-злодейку. Кружка была большая, но чай и время, отпущенное на пустую философию, кончились. Он собрал чемоданчик, оставил записку хозяину – деньги были уплачены вперед, – и с квартиры съехал. Взяв в камере хранения большой, из натуральной кожи, чемодан, Юрий Петрович без парика, очков и зонтика, со смытой с кисти татуировкой, одетый, как человек, прибывший из столицы, где занимает солидный пост, явился в гостиницу и предъявил подлинный паспорт.

Он принял душ, чисто выбрился, протер лицо французским одеколоном. «Теперь, – думал он, – если Толика Зинича и возьмут, то искать начнут старого поношенного уголовника, а отнюдь не респектабельного молодящегося чиновника, который приехал из Москвы лишь сегодня». Администратору, которой он преподнес коробку дорогих конфет и передал привет от Зинаиды Васильевны из «Космоса», Юрий Петрович вскользь сообщил, что приехал поездом, а не прилетел. В общем, он не опасался, что уголовный розыск может выйти на его след, и занялся решением неотложных дел.

Володя Артеменко, как Юрий Петрович и ожидал, выслушал его молча, заверив, что серьезно подумает. «Ловчит, – понял старый бизнесмен, – тянет время, ищет лазейку». Он умышленно сказал Артеменко, что конкретные инструкции поступят позже. Пусть человек обдумает происходящее, поймет безвыходность своего положения.

К убийству Юрий Петрович был готов давно, и вся операция в гостинице «Приморская» уже продумана до мельчайших деталей. Еще лет десять назад через одного шустрого дипломата, сегодня он работает в фирме «Заря», Юрий Петрович приобрел пять капсул с ядом. Как он называется, тем более химический состав его, Юрия Петровича не интересовало. Получив заверение, что на Западе фуфло не изготовляют, не Одесса, и одна капля убивает быка, он заплатил деньги и коробочку с ампулами убрал. Однажды, пожертвовав одной ампулой, он проверил яд на собаке. Проглотив брошенный ему кусок колбасы, пес моментально издох. Штука отменная, решил Юрий Петрович, только слишком быстрая, использовать следует с большой осторожностью.

Он позаботился буквально обо всем. Сначала обработал Артеменко, разъяснил, что если следствие найдет неизвестного физкультурника, то выйдет персонально на него. Володя долго упирался, но в конце концов капсулу взял и сказал, что если Петрович сумеет создать ситуацию, при которой физкультурник сам найдет Артеменко, сам пойдет на сближение, то тогда, возможно, и представится удобный случай.

С Леней Кружневым все произошло значительно проще. Он подбросил на ладони прозрачную капсулу, заверил, что все будет в порядке, и полетел к Черному морю. Сговорились, что Леня сам познакомится с Артеменко, но решающего шага без команды Юрия Петровича предпринимать не станет.

Найти Толика Зинича, напугать прошлым и заставить его сблизиться с Артеменко и компанией тоже большого труда не составило.

Все было готово, когда произошла эта дурацкая история с машиной. Какой-то идиот, либо Леня, либо Володя, а может и его девка, отвинтил гайки, другой идиот попал в ловушку, и произошло крушение его гениального плана. Да еще сыскарь из МУРа объявился, нет ему другого места и времени передохнуть от уголовщины. В эмведевском санатории надо отпуск проводить, лечить надорванное в бессмысленной борьбе сердечко, проверять пульс, давление. И вернуться обновленным к своему любимому труду, получать мизерную зарплату и радоваться, когда поймал карманника или дебила-уголовника.

В общем, весь день Юрий Петрович пребывал в гневе и решал, как встретиться с Володей, который явно выходил из-под контроля. Необходимо его успокоить, снять мандраж и предложить конкретный ход. Ясно, что, будь яд не мгновенного действия, Володя уже угостил бы парня и не мучился угрызениями совести. Артеменко боится оказаться рядом с трупом и попасть в поле зрения милиции, и правильно боится. Однако необходимо историю кончать. Володя и Толик должны исчезнуть. В живых останется лишь психопат Леня. Замаранный в убийстве, он будет молчать, как рыба. Ему надо дать денег, но не единовременно, а определить содержание, хоть Леня и законченный псих, а сообразит, что лично заинтересован в здоровье Юрия Петровича.

Спал он прекрасно, поднялся бодрым жизнерадостным и тут же позвонил Зиничу.

– Слушаю, – глухим голосом откликнулся Толик.

– И прекрасно, мальчик, – сказал Юрий Петрович, – станешь слушаться, будешь жить на свободе долго и красиво. Я говорю из Москвы.

– И черт с тобой, старый хрен, я уматываю, – зашептал Толик. – Тут совсем плохо стало, твой земляк копает, мне ждать нечего.

– У тебя здоровые инстинкты, мальчик, кому в зону хочется? Ты будешь сидеть тихо, кушать и пить в «Приморской», в той же компании и получишь за это деньги. Завтра в восемь утра я тебе позвоню. Если телефон не ответит, отобью соответствующую телеграмму, – пока в уголовном розыске товарищи зарплату получают, мне самому тебя искать недосуг. Ты меня понял?

– Ну? – прошептал Толик.

– Не слышу?

– Понял! Шучу я, нервы.

– У всех нервы, будь здоров. – Юрий Петрович положил трубку тут же набрал номер Артеменко и, когда тот ответил, сказал коротко: – Володя жду тебя у входа на центральный рынок.

Ветер погнал тучи, выглянуло солнце. Люди высыпали из гостиниц и санаториев, как по команде.

Юрия Петровича хорошая погода устраивала. Хотя он, как и легендарный предок, «не любил большие скопления честных людей в одном месте», тем не менее, лучше затеряться в толпе, чем наслаждаться опасным одиночеством. Он перекинул пиджак через руку, ослабил узел галстука и прогуливался у «Приморской» поджидая своего лучшего ученика.

Юрий Петрович не проходил специальной подготовки и не был знаком с работой спецслужб, однако не желал встречаться с Володей, если последний прибудет в сопровождении. За физкультурником наблюдали, могут интересоваться и Артеменко.

Володя вышел из гостиницы, был, как всегда элегантен, кремовые брюки, ботинки в тон, фирменная белоснежная рубашка. Юрий Петрович смотрел на ученика с легкой завистью. Умен, осторожен, не жаден, жить умеет, очень жаль, что ему придется умереть так рано. Когда Артеменко, обогнув здание гостиницы, направился к центру, Юрий Петрович следом не пошел, а внимательно присматривался к окружающим. Ему повезло, к гостинице подъехало такси, высадило пассажиров. Юрий Петрович сел в машину, обогнал Артеменко на несколько кварталов, дал шоферу десятку и попросил подъехать через час. Он не подошел к Володе ни у входа, ни на самом рынке, выжидал. Лишь когда Артеменко, купив цветы, направился назад, к гостинице, Юрий Петрович пересек ему дорогу, сел за столик открытого кафе и заказал мороженое.

Володя сел рядом, тоже заказал мороженое, молчал, разглядывал проходивших мимо женщин.

– Наконец-то погода наладилась. – Юрий Петрович отметил, что ученик осунулся, под глазами тени, пальцы слегка дрожат. – Тебе надо позагорать, возраст проступает, пьешь наверняка.

Артеменко достал из заднего кармана фляжку, сделал несколько глотков.

– Сердишься. Я же тебя не контролирую, помочь хочу, потому и болтаюсь в городишке вторую неделю. Кто машину испортил?

– Раньше не знал, теперь думаю, что ты, – ответил Артеменко. – Сдается, я тебе больше мешаю, чем этот придурок.

– Ясное дело, я тебя в Москве не мог достать, надо за тысячу с лишним верст вывезти. Ты из-за своей девки по фазе двинулся. Не можешь сообразить, как заставить Зинича лекарство принять не в гостинице, а у себя дома, так и скажи. Спроси у старших, они тебе разумным советом помогут.

Гуров заснул, когда уже начало светать. А в семь его уже разбудил телефонный звонок.

– Нет, – сказал Отари. – Люди работали вечер и всю ночь, твой с зонтиком, видно, улетел. Зинич никуда не бегал, к восьми отправился в санаторий.

– Собери ребят у себя дома, я приеду, – Гуров сел, ему казалось, что за левым ухом прилепили нечто тяжелое, плечо ныло.

– Ты мне не веришь?

Гуров услышал в голосе майора обиду и разозлился.

– Как оперативника я тебя мало знаю. То, что могу сделать я, ты сделать не можешь.

– Нехорошо говоришь.

– Да, дорогой, я умру не от скромности. Ты втянул меня в историю, терпи, собери людей, приготовь мне кофе и жди.

Гуров брился, рассматривая себя в зеркале. «Что со мной? – рассуждал он. – Совести меньше стало, а наглости прибавилось? Переродился в максималиста. Кратчайший путь к цели есть прямая, укладывай рельсы, катись, и не важно, если раздавил чье-то самолюбие. Ты стремишься совершить большое добро, и маленькое зло тебе простят?» Он критиковал себя, урезонивал и стыдил и не замечал, что не становится добрее и снисходительнее, а наливается упрямством и злостью. – «Почему Отари думает только о себе? Веришь – не веришь, что за детские игры? Пока мы выясняем отношения, прикончат человека».

Гуров надел костюм, белую рубашку с галстуком: для выполнения задуманного требовалось выглядеть парадно, раздражать не только содержанием, но и внешним видом. Чиновник из Москвы, заскорузлая душа, чистенький, самовлюбленный.

Он вошел на веранду дома Отари, поздоровался кивком, занял место во главе стола.

– Прошу садиться, – Гуров придвинул чашку кофе. Семь оперативников, трое совсем мальчики, разноголосо поздоровались. Отари взглянул на Гурова удивленно, поглаживая голову, вздохнул и подумал, что подполковник человек умный и опытный, но повел себя неправильно, следовало с каждым за руку поздороваться.

Гуров молчал, лицо у него было надменное, уголки губ брезгливо опустились, он допил кофе.

– Работаем плохо, лениво, словно из-под палки. Человека в вашей дыре найти не можете. В Москве, – Гуров поднял палец, – находим! Мне ваш майор ночью одну завиральную идею изложил, – он наступил Отари на ногу. – Я не верю, но попробуйте… Ваш начальник, – Гуров покосился на опешившего Отари, – думает, что человек, которого вы разыскиваете, перекрасился, съехал с частной квартиры и живет сейчас в гостинице.

Оперативники заговорили на непонятном языке, затем старший по возрасту сказал:

– Может, Отари Георгиевич правильно думает.

– Начальник всегда прав! – Гуров рассмеялся, кивнул на пустую чашку. – Кофе, пожалуйста. Если вам хочется своего начальника защитить, действуйте. Я не верю, но не возражаю. Вчера около четырнадцати часов в гостиницу – не интурист, но солидную гостиницу – поселился одинокий мужчина. Приметы: лет шестидесяти, среднего роста, среднего телосложения, одет хорошо. Москвич. Даю вам три часа, выполняйте.

Оперативники нерешительно поднялись, смотрели на майора Антадзе.

– Прошу, ребята, – сказал он, опасливо покосившись на Гурова, – я жду вас в кабинете.

– Если все это не бред, и вы человека найдете, наблюдение не вести, только сообщить и вновь собраться у товарища майора. Выполняйте!

– Да, да, – Отари, провожая товарищей, спустился с крыльца.

Гуров снял пиджак и галстук, потер шею и плечо.

– Очень злые ушли, – сказал Отари. – Ты очень хитрый.

– Все повторяем: человеческий фактор, личная заинтересованность. Людей подхлестывает не только лишний рубль, но и злость, обида за товарищей, стремление доказать плохому человеку, что он плохой.

– Ой, Лева, – Отари покачал головой. – Обидел людей, найдут – не найдут, о тебе все равно плохо будут думать.

– Мне нужен главарь, организатор, остальное стерплю, – сказал Гуров. – Вызови машину, мне нужно скорее вернуться в гостиницу.

Гуров лежал в своем номере, вытянувшись на спине, запрокинув голову, и думал. «Мне в высшей степени наплевать, – рассуждал он, – что обо мне думают местные оперативники. Я заставил их расстараться, доказать, что их любимый начальник очень умный, а это и есть главное. Почему людей хорошо работать необходимо всегда заставлять, отчего не по доброй воле»? Человек не машина, кнопку нажал и она поехала. Каждому необходима вера, убежденность, что твой труд необходим, иначе человек не работает, а служит, а порой и того не делает, лишь изображает. Оперативника не проконтролируешь, труд его не взвесишь и на штуки не пересчитаешь. Ведь как они, замученные текучкой, бесконечными кражами из гостиниц, драками, проезжими мошенниками, относятся к данному делу? Угнали машину, угонщик разбился, ну и с плеч долой. А тут какой-то приезжий из Москвы с их начальником встречается, майор лицом потемнел, сам не свои ходит. Человека приказали найти? Нужно этому визитеру, пусть сам ищет, мы своими делами займемся, позже рапорт отпишем мол, все проверено, мин нет.

Гуров самодовольно улыбнулся: ничего, голубчики, поноситесь как наскипидаренные.

В том, что Гуров разгадал маневр Юрия Петровича, не было ничего удивительного.

Никто из арестованных по громкому делу не мог обратиться за помощью к рядовому уголовнику. Это должен быть человек их круга – головастый, осторожный и хитрый. Видимо, его из тюрьмы за горло держат, и не выполнить просьбу, уехать он не может. Наблюдение за Зиничем он засек, и на случай его ареста должен дислокацию сменить. Начнут искать задрипанного старикашку, проживающего на частной квартире, поэтому нужно объявиться респектабельным, молодящимся и в гостинице.

В сознании Гурова кружился калейдоскоп не связанных между собой фактов и событий. Так образ разыскиваемого никак не сочетался с отвернутыми гайками и ночным нападением. В обоих случаях действовал дилетант. Подпольные финансисты и «цеховики» лично такими делами не занимаются. Если бы он нанял профессионалов, меня бы элементарно застрелили либо зарезали. Толик Зинич? Ну, какой головастый человек обратится за помощью к Толику? Он не может быть исполнителем. Если не исполнитель, значит, жертва.

Гуров сел, сонливость пропала, он прошел к письменному столу, позвонил в отдел, когда Отари снял трубку, сказал:

– Немедленно арестуй Зинича.

– Что? Ты не заболел, дорогой? Я не прокурор, да и за какие дела?

– Извини, неточно выразился, – Гуров смутился, действительно, брякнул спросонья черт знает что. – Задержи его под любым предлогом и не отпускай.

В номер постучали, Гуров обернулся и увидел Толика Зинича.

– Здравствуйте товарищ начальник! – Толик шутовски поклонился. – Разрешите войти?

– Хорошо, дорогая, я перезвоню. – Гуров положил трубку. – Здравствуй Толик. Ну-ка, подойди, покажи свои ладони. Меня гадать учили, дай потренируюсь.

Он осмотрел руки Зинича, который глядел на Гурова глупо улыбаясь. «Если шарахнул меня он, то мог ошкарябаться, дубина была уж больно сучковата», – думал Гуров. Ладони оказались гладкие, без единой царапины.

– Так, у меня к тебе дело, сиди в номере, не рыпайся, скоро вернусь. – Гуров вышел запер дверь, ключ положил в карман.

От дежурной по этажу позвонил Отари.

– Он пришел ко мне, я запер его в номере. Что у тебя?

– Лебедев Юрий Петрович, поселился в гостинице «Южная» вчера около пятнадцати часов, занимает двести восемнадцатый номер, сейчас отсутствует.

– Мне нужно время. Соскучился по Тане, не знаешь, где она? – Гуров видел, что дежурная с таким вниманием читает журнал, что можно не сомневаться, – не пропускает ни одного его слова. – Позвоню.

Гуров направился к своему номеру. «В моем распоряжении всего несколько часов, – думал он, перешагивая через пылесос, который горничная установила посреди ковровой дорожки. – Постояльца гостиницы „Южная“ временно забыть. Быстро думать, быстро».

Зинич не может быть помощником человека умного. Почему между ним и Лебедевым существует контакт? Зинич работал в загородной резиденции, мог что-то видеть. Он через меня познакомился с Майей и Артеменко. Это была его инициатива, знакомства с ним никто не искал. Испортил машину и напал на меня дилетант. Скоре всего это один и тот же человек. Артеменко не подходит, Лебедев, если он тот, кого я ищу, глупостями заниматься не станет. В случае с машиной алиби Кружнева сомнений не вызывает. Если я рассуждаю правильно, Кружнев из действующих лиц исключается. Но он здесь, и в случайное совпадение не верится.

Гуров подошел к своему номеру открыл дверь и громко сказал:

– Толик, у меня к тебе есть вопрос.

Никто не ответил. Гуров вышел на балкон.

Отари ликовал. Его ребята за несколько часов нашли приезжего, установили, где Лебедев жил раньше, в каком кафе завтракал и обедал. Отари был тщеславен, но не чрезмерно, чужие успехи никогда себе не приписывал. Однако сейчас у него как-то выпало из сознания, что не он, майор Антадзе, высказал предположение, что Лебедев существует, а Гуров.

Когда первая волна ликования прошла, Отари начал прикидывать, а что конкретно они имеют против этого загадочного человека. Ничего. Снимал квартиру под чужим именем, так документов фальшивых не предъявлял, сказал, что он Иван Иванович Иванов. Шутка. И попробуй доказать обратное. Парик, палка, ношеный костюм? Ну и что?

– Орех, в котором нет ядра, пустой орех, – сказал майор, хмуро глядя на своих товарищей.

Оперативники принесли свои рапорты, словно удачливые охотники добычу. Хвастались друг перед другом. Когда выяснилось, что вроде и стреляли метко, а ни мяса, ни шкуры не добыли, горячка прошла, все притихли. Звонил Гуров. Говорил коротко, непонятно. Отари хотел разделить с ним радость, посоветоваться, но, когда сообщил об успехе, Гуров не поздравил, положил трубку.

Зинича арестовать? За что? Таня ему срочно потребовалась. Зачем? И зачем сразу трубку бросать?! Почему не говорит, как мужчина, – спокойно и обстоятельно? За Лебедевым наблюдение не вести. Не верит он нам, снова не верит! Все ему сделали, как боги работали! А он не верит!

– Доброе утро, товарищ майор! Разрешите? – в кабинет вошел дежурный по отделу. – Телефонограмма из республиканской прокуратуры. И какое-то письмо вам, лично.

– Давайте, – Отари расписался в получении телефонограммы, дежурного офицера отпустил, письмо отложил в сторону.

«Пальцевые отпечатки, принадлежащие Артеменко Владимиру Никитовичу, присланные вами в наш адрес, являются серьезной уликой. Артеменко задержать, срочно этапировать в прокуратуру республики. Старший следователь по особо важным делам».

Наконец-то! Отари вскочил, пробежался по кабинету. Молодец Гуров, умница, мы победили, теперь дело пойдет. Отари рассеянно взял конверт, на котором было написано «Майору Антадзе. Лично». Почтовый штемпель на конверте отсутствовал. Он прочитал письмо мельком, сначала ничего не понял, перечитал раз, другой и опустился в кресло. Он работал в милиции давно и знал, подобные угрозы пустыми не бывают.

Зазвонил телефон.

– Я просил тебя до одиннадцати из номера не выходить, – не поздоровавшись, сказал Орлов. – Что с тобой, Лева? Я звонил тебе из кабинета Турилина. Ты не ответил, безобразие.

Гуров напрочь забыл, что должен звонить начальник. Оправдываться глупо и бессмысленно, решил он, и сухо ответил:

– Виноват, товарищ полковник. Обстоятельства. Не знаю, как вела себя жена Цезаря, но подполковник Гуров должен быть вне подозрений, он это заслужил.

Они работали вместе более десяти лет, отношения с годами переросли в дружбу, и то, что Лева назвал Петра Николаевича по званию, кольнуло Орлова. Утром, когда он докладывал историю с анонимкой генералу Турилину, тот рассмеялся.

– Гордись, Петр Николаевич, хорошего офицера воспитал. Лева, конечно, немного авантюрист, но честнейший парень и настоящий розыскник.

– Я о Гурове забочусь, – не сдавался Орлов. – Личное дело себе испачкает.

– Без сучка и задоринки личные дела только у карьеристов, людей холодных, с рыбьей кровью. Говоришь, сидит в номере и ждет звонка? Ну-ка, соедини меня с ним.

Орлов позвонил, но Гуров не ответил. Генерал не рассердился, взглянул озабоченно.

– Там грязное дело. Может, Гуров случайно залез?

– Случайно можно на дороге в коровью лепешку вляпаться! – горячился Орлов. – Вы же сами говорите, Гуров розыскник божьей милостью. Я ему приказал отдыхать, врачи им недовольны.

– Верно, – перебил генерал. – Дозвонись и реши, может, стоит к нему вылететь.

Орлов звонил Гурову каждые полчаса, наконец, соединился, а Лева не оценил, начал хамить.

– Товарищ подполковник, – чуть растягивая слова, волнуясь и потому еще более лениво, чем обычно, заговорил Орлов. – Подумай, может, тебе не очень помешает полковник Орлов? Я бы к вечеру появился.

– Петр Николаевич! – Гуров откашлялся. – Спасибо. К вечеру все, так или иначе, кончится. Да, если бы ты был здесь, – он чуть улыбнулся, прикрыл глаза, – мы бы с тобой их в целлофан завернули, розовой ленточкой перевязали и отнесли на стол прокуратуры.

– Тебе виднее, – Орлов чуть было не сказал, мол, береги себя, но лишь хмыкнул, удивляясь собственной сентиментальности. – Ладно, звони.

– Слушаюсь! – гаркнул Гуров, положил трубку и выскочил из номера.

Компания поджидала его у гостиницы. Все, кроме Кружнева, улыбались. Гуров взглянул на свой балкон и понял, что перебраться с него на открытую веранду ресторана не составляло никакого труда.

– Лев Иванович, – сказал Артеменко, – используешь служебное положение, арестовываешь соперников.

– Ох, Владимир Никитович, кто о чем, а вы все о женщинах, – отшутился Гуров. – Мы с Таней прошлой ночью отношения выяснили, и она мне даровала свободу.

– Сначала подвесила тебе дулю за левое ухо. – Кружнев указал пальцем. – Правильно сделала, чтобы руки не распускал.

– Ну-ка похвастайся! – Артеменко взял Гурова за плечи, повернул. – Ничего, раны украшают воинов, – и рассмеялся.

«Дорогой, ты совершил последнюю ошибку, теперь я тебя быстро спеленаю», – подумал Гуров.

Беззаботно перешучиваясь, они шли по набережной, решая наболевший вопрос, где обедать и клялись, что в ресторан гостиницы не пойдут никогда. Даже Кружнев томно улыбался, восхищаясь своей находчивостью, тем, как он подколол самоуверенного милиционера.

Майя думала о том, что жить дальше так нельзя, и не потому, что торговать красивым телом и бессмертной душой безнравственно и стыдно, просто однообразие и скука заели. Володьку увольняю, отправляю в глубокий запас. Никто еще от работы не умирал, и я не подохну. Не возьмут тренером – начну работать инструктором, поступлю в инфизкульт на заочный. Одета, обута, здоровье – слава богу, выберу мужика попроще, рожу сына. На стадионе не была тысячу лет. Как там мои подружки-старушки? Как живут, чем занимаются, о чем болтают? К отцу с матерью надо заглянуть, не по-людски живу. Сегодня прощальная гастроль завтра улетаю.

Танины мысли были о Гурове. Как убедить подполковника, что он ошибается: Толик никогда не нападет в темноте, не ударит человека по затылку. Все мужики – и знаменитый сыщик не исключение, – самоуверенные и самовлюбленные повелители. Он решил, что сказал, значит, тут и истина в последней инстанции. Артеменко, видите ли, ему не подходит. Староват бегать и прыгать. А этот старый козел еще молодому фору даст. Он – явный финансист и единственный из всех может иметь отношение к миллионным делам. И шишку на голове подполковника разглядывал с таким фальшивым интересом.

Майор с подполковником заумью страдают, женщин следует слушать. Они умнее. А этот… Таня взглянула на улыбающегося Гурова, весь из себя гордый и высоконравственный, ночью в лоб поцеловал, будто покойницу. Так ему и поверили, что кроме жены все остальные бабы для него лишь друзья-товарищи.

Когда Зинич разговаривал с «чертом из подземелья», так Толик называл про себя Юрия Петровича, то пугался. Ворошить связанные с «заповедником» старые дела совершенно ни к чему, ведь кроме девки психопатки, многое может выплыть. Молодой Толик был, неопытный, только следователь таких слов не знает, поинтересуется лишь, совершеннолетний или нет. И точка. Тоже закон придумали: ум человека годами измерять. Один сопли еще не подобрал, уже все соображает, другому жизнь плешь проест, а он внуков учит, что надо всегда говорить правду и жить гордо.

Сейчас Толику вроде бы бояться нечего, запер его в номере московский сыщик, так это шуточки. Когда у него будет что серьезное, Толика в другом месте запрут, где балконов нет, а на окнах железные намордники. Поскорее бы они все разъехались, а он своими дамами занялся. Противно, конечно, и не больно денежно, однако безопасно.

Кружнев шел в стороне от компании, поглядывал на всех с чувством превосходства, размышляя о смысле бытия. «Ну к чему мне убивать этого прибитого молью донжуана? Благодетеля я и так за горло возьму, за ним грехов на полный круг ада хватит. Меня на сегодняшний день в рай не пустят, а я и не рвусь, там скучно. Володьку Артеменко жизнь, как и меня, видно, не баловала, седой совсем, подсасывает втихую, словно грудняк соску. Можно вечером к нему в номер войти и в бутылку, что стоит у него на полочке в туалете, капнуть. Володя либо перед сном глотнет, либо утром во время бритья. А я тут при чем? У меня как всегда стопроцентное алиби».

Кружнев взглянул на Гурова с ненавистью, вот кого прибрать следует, тоже мне супермен-победитель, ни горя у него, ни забот.

Он вынул из кармана ватный шарик, в котором была спрятана капсула с ядом и осторожно подбросил. Чего стоит жизнь? И вспомнились слова известной песни, которую пел в кинофильме Олег Даль: «Есть только миг между прошлым и будущим…»

Артеменко шел между Майей и Таней, поддерживая светский разговор и вспоминал свою встречу с Юрием Петровичем.

– Держи, недоумок, – шеф протянул через стол стограммовый шкалик коньяку, – брось после ужина парню в карман. Вечером не заметит, утром найдет, думаешь, он с похмелья вспомнит, как у него шкалик оказался? Платком его протри, Володя. Достаточно того, что ты в одном месте свою визитную карточку оставил. Я такие дела проворачиваю, а ты один пустяк сделать не можешь, хочешь все иметь и ничем не рисковать.

Артеменко молча взял шкалик, завернул в платок, убрал в карман.

– Люблю я тебя, – Юрий Петрович вздохнул, – а может быть, просто привык. Так мы свои привычки любим больше всего на свете. Ты смотри, по ошибке сам не хлебни, отдашь богу душу раньше времени.

Артеменко понять последней фразы не мог, и Юрий Петрович рассмеялся.

– Я пошел. Хвоста за тобой нет, я уверен, что милицейский дружок твой Володю Артеменко ни в чем не подозревает, действуй спокойно. Да, капсулу, что у тебя осталась, в туалет выброси. Яд хранить опасно, не убьет сегодня, обязательно убьет завтра.

Артеменко не знал, что капсулы с ядом у него уже второй день нет. Так закончилась его встреча с Лебедевым, а сейчас Артеменко рассказывал девушкам давно забытый анекдот и нащупывал в кармане шкалик, как бы его вместе с платком не вытряхнуть. Толик шел чуть впереди, ни куртки, ни пиджака он не носил, брюки в обтяжку, в задний карман шкалик не сунешь. Хорошо Петровичу у пульта дистанционного управления сидеть и командовать.

– Володя. – Майя сжала ему локоть. – Когда рассказываешь анекдот, полагается не хмуриться, а смеяться.

«Я не справлюсь, – рассуждал тем временем подполковник Гуров, – точно не справлюсь, необходимо звонить в Москву, просить помощи. А сейчас – отменить выездной обед и вернуть всех в гостиницу».

Гуров догнал Толика Зинича и негромко, четко выговаривая слова, заговорил:

– Толик, мы нашли твоего пожилого приятеля, который тебя бросил. Не крути головой и закрой рот. Если тебя умный человек в номере запер, надо сидеть и терпеливо ждать, пока выпустят.

– Товарищ начальник, – пробормотал Толик, – Лев Иванович, я думал…

– Не надо, – перебил Гуров. – Я сейчас от тебя отойду, через несколько минут ты скажешь, что возвращаешься в гостиницу. Не объясняй почему, надо, и все, точка. Вся компания тоже вернется. И ты весь оставшийся день будешь ходить за мной как привязанный.

– А если все не вернутся? – Толик икнул.

– Вернутся. – Гуров остановился, подождал Артеменко и девушек. – Друзья, надо торопиться на пляж, хоть немножко загореть.

Таня чуть кивнула, Артеменко безразлично пожал плечами, окликнул Кружнева.

– Леня, ты что, словно принц датский, в уединении решаешь надоевший всем вопрос?

– Я уже решил, – ответил Кружнев.

Каждый в этой веселой и беззаботной компании принял решение, что он будет сегодня делать и чего не будет. Но все ошибались. Ошибался даже профессиональный сыщик, чего же ждать от остальных?

Последний вечер

«Я свое возвращение подготовил, Таня последует за мной. Как только Зинич повернет, за ним бросится и преступник», – рассуждал Гуров.

Так все и произошло. Поднимаясь по лестнице гостиницы, Майя сказала:

– Толик, зайди, ты мне нужен.

– Сей минут, госпожа, – ответил Толик и побрел за подполковником.

Гуров пропустил его в номер, запер дверь.

– Садись и рассказывай, времени выслушивать вранье у меня нет. Когда, где к тебе подошел невысокий плотный мужчина, лет шестидесяти, чем тебе пригрозил, что от тебя потребовал? Выкладывай, Зинич, быстро.

– Какой мужчина? – На Толика опять напала икота.

– Я ни разу в жизни не ударил допрашиваемого. – Гуров угрожающе двинулся на Зинича. – Мы не в служебном кабинете, сейчас не допрос, дружеская беседа.

– Прокурор! – прошептал Толик, втягивая голову в мощные плечи.

– Будет прокурор, обязательно! Говори!

– Все, все, гражданин начальник, я ни в чем не виноват. Девка выбросилась из окна сама.

– Я задал тебе вопросы, отвечай по порядку.

– Понял, сейчас, вот только соберусь с мыслями.

Зазвонил телефон. Гуров снял трубку, сказал:

– Слушаю.

– Артеменко говорит. Лев Иванович, вызовите милицию и срочно приходите в триста шестнадцатый.

Гуров положил на стол блокнот и шариковую ручку.

– Сиди и пиши! Из номера выберешься – посажу в изолятор!

Дверь номера, в котором жила Майя, была приоткрыта. Гуров вошел без стука.

Майя лежала на полу, запрокинув голову, оскалившись, смотрела в потолок. Подполковник Гуров покойников в своей жизни видел, и проверять пульс у Майи не стал.

Таня и Артеменко сидели в креслах, сложив руки на коленях, будто примерные ученики. Из прокушенной губы Тани стекала кровь, из широко открытых глаз Артеменко бежали слезы.

– Так и сидите, – устало сказал Гуров и позвонил в отдел. – Товарищ майор, приезжайте, возьмите с собой группу и следователя прокуратуры.

Артеменко медленно поднялся и начал двигаться вдоль стены, стараясь держаться от тела как можно дальше.

– Сядьте на место, – механически сказал Гуров.

– Мне надо в свой номер. – Артеменко опустился в кресло, удивляясь собственной наивности. Никуда его не выпустят.

Можно попроситься в туалет, но подполковник обязательно войдет за ним, и, кроме унизительной сцены, ничего не получится. Надо сидеть смирно, если он начнет дергаться, только привлечет к себе внимание.

В коридоре раздались голоса, шаги, первым к стоявшему в дверях Гурову подлетел Отари. Гуров дал возможность майору заглянуть в номер, обратился к следователю прокуратуры.

– Вот такие дела. Девушка, которая сидит в кресле, – офицер милиции, если вы разрешите, я ее заберу, вы сможете допросить ее чуть позже.

Следователь прокуратуры, худощавый немолодой человек, оглядел место происшествия, повернулся к стоявшему за его спиной врачу.

– Начинайте, – потом внимательно посмотрел на Гурова. – Старшего лейтенанта я знаю. Если она вам нужна… – Он пожал плечами. – А мне, Лев Иванович, вы ничего не хотите сказать? Вы, как мне успели сообщить, человек опытный.

– Пожарник, в присутствии которого спалили дом, должен заткнуться. – Гуров взглянул на Отари. – Где Екатерина Иванова?

– Дорогой, зачем нужна горничная? Сейчас до нее?

– Товарищ майор. – Гуров сдержал себя, вздохнул, повернулся к следователю. – Здесь яд, думаю, девочку убили по ошибке. Хотя и не поручусь. В номере находится человек опасный. Не выпускайте его из поля зрения, не разрешайте вынимать что-либо из карманов.

– Хочу официально заявить, – Артеменко, за которым Гуров продолжал следить неотрывно, подбежал к дверям. – Когда я вошел в номер, девушка уже была мертва! У меня есть свидетель! Задерживать меня вы не имеете никакого права!

– Владимир Никитович, умерла женщина, которую вы любили, – сказал Гуров. – Ведите себя достойно.

– Я не могу, не могу здесь находиться! – Артеменко почувствовал, что нашел выход из положения. В данной ситуации истерика не только допустима, но и естественна. – Хотите задерживать, задерживайте, приставьте охрану, заприте меня в моем номере! Только не здесь, будьте людьми!

Следователь увидел, как Гуров отрицательно покачал головой, и сказал:

– Я вас понимаю, однако порядок нарушить не могу. Доктор, помогите товарищу.

Врач сделал Артеменко укол, а Гуров жестом вызвал Таню.

– Отари, мне нужна машина. А сейчас пройдите оба ко мне в номер.

Толик, не знавший о случившемся, сидел за столом и сочинял.

Гуров бегло просмотрел его творчество, бросил листки на стол.

– Несколько минут назад убили человека, ты можешь оказаться соучастником.

По выражению лиц Тани и майора Антадзе Зинич понял: его не запугивают. И порвал свою исповедь на мелкие кусочки.

– Все, все! – Зинич схватился за грудь.

Гуров махнул на него рукой.

– Товарищ майор, потолкуйте с гражданином. Через десять минут я должен знать правду.

Когда майор вывел Зинича из номера и закрыл за собой дверь, Гуров указал Тане на кресло, сел сам, достал сигареты.

– Какой-то кошмар, так неожиданно. – Таня запнулась. – Извините, товарищ подполковник, вам нужны факты, а не эмоции.

– Давай подряд, с момента, как мы расстались в коридоре. – Гуров закурил. – Напоминаю, Майя позвала Зинича, вы пошли в номер.

– Мы вошли в номер, – повторила Таня. – Я зашла в ванную, дверь за собой не закрыла, причесывалась. Да, в номере, естественно, никого не было. Тут же зазвонил телефон. Майя сняла трубку и сказала: «Отстань, все ты врешь, мне надоело!» – и бросила трубку. На столе стояла бутылка коньяка. Майя налила в два стакана, сама выпила, мне не предложила, лишь кивнула. Затем она сказала: «Начинать новую жизнь пошло, но я попробую. Татьяна, я выйду замуж, рожу сына, растолстею. Представляешь? Начну жить скромно, от зарплаты до зарплаты, проживу долгую, скучную жизнь, и когда тихо умру, надо мной фальшиво поплачут».

– Потом она… – Таня задумалась. – Она открыла гардероб, что-то достала, кажется, из кармана своего голубого жакета. Знаете, у нее такой наимоднейший жакет, с подкладными плечами?

Гуров наимоднейшего жакета не помнил, но согласно кивнул.

– Майя держала в руках что-то очень маленькое, я не рассмотрела, честно сказать, я ее почти не слушала. «Вот яд смертельный! – Она театрально взмахнула рукой. – Я глотну – и все! Ни мужа, ни сына, ни скучной старости! Мой труп! А вы вечером в этом кошмарном ресторане устроите поминки». Все.

– Как все? – не понял Гуров.

– Майя что-то проглотила, сделала шаг и упала. – Таня расстегнула воротник блузки. – Я ничего не поняла, даже рассмеялась. Дверь открылась, вошел Артеменко и сказал: «Майя! О боже!» Я хотела подойти к ней, но Владимир Никитович меня не подпустил, нагнулся к ее лицу, словно хотел поцеловать, затем позвонил вам.

– Он не слушал сердце, не проверял пульс? – спросил Гуров.

– Нет, он вроде знал, что Майя мертва.

– Хорошо. – Гуров в сердцах ругнулся. – Что я говорю? Ладно. Слушай, Татьяна, внимательно. Ты срочно найдешь горничную Екатерину Иванову.

Гуров инструктировал Таню долго и тщательно, просил повторить свои вопросы, дважды поправлял ее, когда девушка нарушала их последовательность.

Зинич, естественно, рассказал все. Когда пришел Гуров, парень уже оправился от шока и мог свою историю повторить гладенько.

Отари смотрел на Зинича грустно, понимая, что парня использовали «втемную». Лебедев на очной ставке от всего откажется, его не взять. И прекрасно! Все изменилось, утром подполковник Гуров был его другом. Сейчас он главный враг. Он его не поймет, потому и знать ничего не должен.

Гуров почувствовал, сейчас Зинич говорит правду, значит, главаря не взять. Конечно, планы мы его рушим, но истину на свет не вытащим и виноватых не накажем. Ни Артеменко, ни Кружнев показаний не дадут, а с тем, что у меня есть, – все равно, что с мелкашкой на медведя.

Отари и Зинич о чем-то спорили, Гуров опустился в кресло и равнодушно, без всякой злости сказал:

– Заткнитесь.

«Еще недавно я не позволял себе так разговаривать ни с кем». Гуров взглянул на Отари, хотел извиниться, но лишь поморщился.

– Пустяки, дорогой. Ты просто устал, – сказал Отари и кивнул Зиничу на дверь. – Выйди, подожди в коридоре.

– Дайте минуту, майор. Если Татьяна добьется успеха, необходимо горничную Иванову официально допросить. Кружнева задержать в порядке сто двадцать второй, на семьдесят два часа. – Гуров встал.

– За что задержать? – Отари старался говорить спокойно и не размахивать руками. – Лев Иванович, почему ты не можешь мне все объяснить? Я не деревянная фигурка, которую на шахматной доске переставляют.

– Времени нет, – ответил Гуров.

– Я задержу! Ты не докажешь! Кто за незаконное задержание отвечать будет?

– Майор Антадзе, естественно. – Гуров даже пожал плечами. – Артеменко тоже задержать, и у обоих изъять все, вплоть до носовых платков, я уже не говорю об авторучках. Передай следователю, если не докажете вину Кружнева и Артеменко и через семьдесят два часа их отпустите, вас по головке не погладят. А если в гостинице еще одного человека убьют? Работай. Зинича со мной в машину.

Гуров уже открыл дверь, неожиданная мысль остановила его.

– Черт побери! Нельзя задерживать. Разведи их по номерам, посади с ними людей, пусть читают журналы и пьют чай. Спиртное у Артеменко отбери.

Отари подумал, что еще одного человека в гостинице сегодня убьют и никто этому не помешает, даже подполковник Гуров.

В этот день Юрий Петрович поднялся рано, пребывая в настроении противоречивом. Вчера Володю Артеменко удалось уговорить, однако парень он оказался хлипковатый. Леня Кружнев человечек железный, но неуправляемый, способен выкинуть любое коленце. Положение, казалось бы, дерьмовое, радоваться нечему. С другой стороны, ситуация за последнее время не ухудшалась. Половину требуемых денег он семье южанина передал, вторую половину обещал отдать после суда. Значит, о том, чтобы Юрий Петрович Лебедев находился на свободе, позаботятся.

Зазвонил телефон, звонок был междугородный. Лишь вчера Лебедев сообщил в Москву свой новый номер, кому-то уже неймется. Он снял трубку.

– Здравствуй.

Абонент не представился, но Лебедев сразу узнал его. Звонил тот самый человек с грустными глазами, что в Москве передал от «южанина» привет, «попросил» деньги и потребовал ликвидировать Артеменко и Зинича.

– Нужный тебе человек не местный, из Москвы, твой друг. Власти вышли на него, требуют к себе. Если он попадет в кабинет следователя, всем конец, тебе тоже. Я дал тебе документ на…

– Помню, – перебил Юрий Петрович.

– Действуй немедленно, твоя судьба в твоих руках. – Абонент положил трубку.

«И откуда он все знает? – думал Лебедев. – В тот раз о пальцевых отпечатках на шкатулке, теперь, что прокуратура вышла на Артеменко? Ну это дело не мое…» Лебедев написал майору Антадзе письмо и отнес в отдел.

В это время оперативники уже выходили на некого «Ивана Ивановича».

Он вернулся в гостиницу и начал анализировать ситуацию. Антадзе ослушаться не посмеет, не допустит, чтобы отец и дед сели в тюрьму, значит, часы Володи Артеменко сочтены. Сам он, Юрий Петрович Лебедев, вне опасности, и к происходящему, и к тому, что сегодня вечером должно случиться, никакого отношения не имеет.

Гуров вошел без стука, прервав размышления Юрия Петровича на самом интересном месте.

– Я не здороваюсь, так как здравствовать вам не желаю. – Гуров закрыл за собой дверь. – Вы Юрий Петрович Лебедев, я – Лев Иванович Гуров. Вы – преступник, я подполковник милиции, такие встречи время от времени происходят.

– У вас наверняка имеется документик, но не беспокоитесь, верю на слово. – Юрий Петрович опустился в кресло, жестом пригласил Гурова садиться. – А что человек преступник, устанавливает только суд. Вы это знаете не хуже меня, судя по возрасту и званию, оговориться не могли, значит, умышленно оскорбляете.

– Точно, – Гуров кивнул. – У меня с доказательствами дело обстоит плохо, решил обидеть, может, вы сгоряча подбросите в огонь дровишек.

– Это вряд ли, – ответил Юрий Петрович и подумал, что если бы у Гурова было плохо с доказательствами, то он бы так не говорил. – Думаю, вызывать милицию и выпроваживать вас бессмысленно?

– Правильно думаете. Я у вас пока, – Гуров сел в кресло, – как частное лицо, такой нахальный незваный гость. Можете не сомневаться, следователь прокуратуры, официальный допрос, очные ставки – все будет, не волнуйтесь. Давайте сначала мирно побеседуем.

– Нет. – Юрий Петрович поднялся. – Мирную беседу мы пропустим. Начнем с официального протокола.

«А чего я ждал? – подумал Гуров. – Такой человек на беседу не согласится. Позиция у меня слабенькая, если он это поймет, то обнаглеет, и следователю с ним не справиться».

– Имеете полное право, – Гуров тоже встал. – Я подумал, что разговаривать здесь приятнее, чем в милиции. Следователь прокуратуры проводит осмотр места происшествия. В «Приморской» от мгновенно действующего яда умер человек. Пока следователь осмотр не закончит и всех не допросит, вами заниматься не начнет, придется ждать.

– А я-то здесь при чем? – удивился Юрий Петрович и вновь сел в кресло. – Чушь какая-то!

– Действительно – согласился Гуров. – Серьезный человек, финансист, и вдруг какой-то яд, бессмысленные убийства. – Он сокрушенно вздохнул и развел руками. – Я здесь отдыхаю, вообще человек сторонний, но мне любопытно стало, я и согласился за вами подъехать.

«Быстрее надо говорить, больше информации, не дать ему времени на анализ, – думал Гуров. – Я сам себе противоречу, но он не должен успеть сориентироваться».

– Я розыскник, моя клиентура все больше кистенем да фомкой пользуется, ну сегодня уже пистолет и отмычку освоила. Вы ведь должны по республиканскому делу о хищениях и взятках в особо крупных размерах проходить, но вас пока подследственные с собой не берут. – Гуров говорил быстро, легко, перескакивая с одного на другое, словно речь шла о ерунде. – Я в вопросах хищений и взяток полный профан, вы же знаете, у нас узкая специализация. Убийствами я занимаюсь, в их раскрытии кое-какие заслуги имею. Я и говорю местным властям, крупный финансист перекраситься в убийцу не может.

– Я и в «Приморской» ни разу не был, – Юрий Петрович растерялся, – легко доказать.

– Они говорят, мол, незамедлительно задержать Лебедева Юрия Петровича. Он под чужим именем жил в городе, встречался тайком с Зиничем и Артеменко, наверняка… – Гуров спохватился, вроде бы сказал лишнее. – Я с вашего разрешения боржомчика выпью.

– Конечно, конечно. – Юрий Петрович открыл стоявшую на столике бутылку, наполнил бокал. – Прямо фантасмагория, – пробормотал он, пытаясь отгадать, кого же убили и что конкретно против него могут иметь. – Как это под чужим именем? Какой Зинич? Какой Артеменко? Вот мои документы, абсолютно подлинные.

Он вынул из кармана паспорт и бросил на стол. Гуров удобно расположился в кресле, пил боржоми, на паспорт даже не взглянул. «Надо подбросить ему мысль, что я с местными властями в конфликте. В мое стремление ему помочь он никогда не поверит, а в ведомственные распри поверить может вполне».

– Ребята из УБХСС и прокуратура гигантоманией страдают. Только у них дела миллионные, а в угро копеечные делишки. Лебедев, конечно, преступник, тут я с ними согласен. – Гуров взглянул на хозяина и развел руками, мол, извини, от истины не отступлюсь. – Так и берите Лебедева по его делу. А в мои кровные дела, на которых, фигурально выражаясь, я собаку съел, не лезьте.

Гурову не понравилось, что Юрий Петрович молчал, значит, думает, сопоставляет. Необходимо его огорошить, запутать.

– Я согласился за вами подъехать, интересно выяснить некоторые детали без протокола, может, вы сболтнете чего лишнего! – Гуров заразительно рассмеялся, словно приглашая хозяина поддержать забавную игру.

Подполковник не сомневался, что преступник ничего лишнего не скажет, добивался не дополнительной информации, а чтобы Юрий Петрович некоторые факты признал до встречи со следователем.

– Вы, я вижу человек веселый, – начал осторожно Юрий Петрович, контролируя каждое свое слово. – Только разделить вашего веселья не могу. Проживаю я по своим документам, ни с кем тайно не встречался, а уж к убийству в гостинице тем более никакого отношения не имею.

– Очевидные вещи отрицать неразумно! – Гуров вновь рассмеялся. – Как говорится, маленькая ложь рождает большие подозрения. Квартиру вашу на Фестивальной нашли, кафе «Красный мак», где вы пили коньяк из чайного стакана в своем более чем странном обличье, тоже установили. Зинич, как вы знаете, большим умом не отличается и встречи с вами не отрицает. Он лишь твердит, что никаких противозаконных просьб со стороны Ивана Ивановича то есть от вас, Юрий Петрович, не было. А ваше свидание с Владимиром Никитовичем, он еще держал в руке девять розовых махровых гвоздик, я собственными глазами видел.

Упоминание о чайном стакане и гвоздиках должно было добить Лебедева, такие детали всегда действуют безотказно. Он же не знает, что официант стакан с коньяком запомнил, а клиента опознать отказался категорически. Гвоздики Гуров видел, а о встрече лишь догадался. Даже признай эту встречу Артеменко, очная ставка один на один ничего не даст.

– Володя? – Юрий Петрович изобразил удивление. – Даже не знал, что он Никитович! Увидел случайно. Как выражаются в Одессе, поговорили за жизнь.

«Поплыл многоопытный проходимец, – подумал Гуров – теперь не остановишь. Разведем вас по кабинетам, зададим простые вопросы: где, когда, при каких обстоятельствах познакомились? И, простите, о чем при встрече разговаривали?»

– А кто такой Зинич? – Юрий Петрович всплеснул ручонками. – Уж не физрук ли Толик? Здоровенный балбес с голубыми глазами? Виделся, выпивали, так от дождя и смертной скуки к кому только не присоединишься. А что Иваном Ивановичем себя назвал – так шутки ради. И квартирку на Фестивальной снимал, хотелось отшельником по-простецки пожить, а затосковал в одиночестве – к цивилизации потянуло.

– Ясное дело. – Гуров согласно кивнул. – Коллеги мои столь невинные поступки неизвестно как расценили. Я что, убийц не видел? – Он пожал плечами. – Не будет серьезный делец организовывать мокрое дело.

– Конечно не будет! – воскликнул радостно Юрий Петрович, опомнился и добавил: – Только я не делец. Откровенно скажу, в наше время крупный хозяйственный работник монахом прожить не в состоянии. Но серьезный делец? Извините, к чужой славе не примазываюсь! – Он вскочил.

Гуров поднялся, легонько толкнул Лебедева ладонями в грудь словно в «ладушки» играл.

– А это не моя чужая головная боль. Я в ваших шурах-мурах ни бельмеса не смыслю. Заболтались мы с вами. Следователь, наверное, уже освободился. Поехали.

– Кого шлепнули в «Приморской»? – спросил Юрий Петрович. – Или секрет?

– Не секрет, – Гуров посерьезнел. – Но я лишнего никогда не болтаю. В каком порядке следователь станет вопросы задавать или начнет с опознания вами трупа, не мое дело.

– Понимаю, понимаю, – Юрий Петрович запер номер и они вышли на улицу чуть ли не друзьями.

Предстояло разрешить щекотливую ситуацию. На заднем сиденье милицейской машины сидел Зинич, Гуров не был уверен, что Толик опознает Лебедева в его новом обличье. Надо было создать обстановку, при которой они встретились бы как старые знакомые и чтобы инициатива исходила от Лебедева.

– Юрий Петрович, маленький сюрприз! – Гуров распахнул дверцу. – Ваш молодой друг, прошу любить и жаловать!

Как Гуров и предвидел, Зинич своего «старого черта» не узнал. Лебедев, не обратив внимания на недоумение Толика, усаживаясь рядом, сказал:

– Здравствуй, недоросль. Человек, понимаешь, тебя кормит и поит, а ты его грязью поливаешь.

Толик узнал сначала голос, а, приглядевшись, признал и человека.

– Иван Иванович, я ничего такого, – Толик хлопнул себя по груди. – Знакомы и знакомы, никакой уголовщины.

Главное было произнесено, они подтвердили факт знакомства, и Гуров начальственным тоном прикрикнул:

– Разговоры прекратить! Следователь разберется, что вы ели, пили, о чем договаривались.

Через несколько минут они подъехали к гостинице «Приморская». Юрий Петрович пребывал в состоянии зыбкого полусна-полуяви, когда не понимаешь – то ли просыпаешься, то ли засыпаешь. Всего час назад он был абсолютно уверен, что никакие его контакты с «Приморской» недоказуемы. И как же получилось, что он сам практически добровольно многое рассказал. И теперь поднимаясь по ступенькам вверх в состоянии обреченной эйфории, он понимал, что это путь вниз.

– Я побыл в гостях у вас, теперь вы погостите у меня. – Гуров открыл дверь своего номера.

Юрий Петрович, не заметив куда и в какой момент исчез Толик Зинич, вошел в номер, тупо оглядел кресло, письменный стол, телевизор. Никак не мог сосредоточиться, понять, куда явился и с какой целью. Наваждение. Почему он решил, что голубоглазый подполковник – хороший парень, никакой опасности не представляет, занимается лишь решением своих внутренних милицейских вопросов?

– И долго я буду у вас гостить? – Он попытался придать голосу непринужденность, повернулся и увидел в глазах подполковника иронию.

В номер бесшумно проскользнул парнишка лет двадцати, одетый в униформу студенческого стройотряда и молча сел у двери. Охрана, понял Юрий Петрович, начал подыскивать слова протеста, догадался, что именно этого и ждет подполковник, махнул рукой и опустился в плюшевое кресло.

– Тоже верно, – вздохнул Гуров и вышел в коридор.

Юрий Петрович поднялся, взглянул на молодого парня строго.

– Ваш начальник майор Антадзе? Я желаю немедленно говорить с ним.

Парень помялся в нерешительности, затем выглянул в коридор.

– Товарищ майор!

Отари уже сообщили, что подполковник из Москвы привез в гостиницу разыскиваемого. Антадзе вошел в номер, кивнул подчиненному на дверь.

– При печальных обстоятельствах встретились, – сказал Лебедев.

Отари молчал, проклиная тот день, когда попросил подполковника Гурова о помощи.

– Ознакомьтесь. – Юрий Петрович вынул из кармана конверт, протянул Отари. – Это лишь часть того, что мы знаем.

Отари прочитал копию допроса, содержащего прямые обвинения в адрес отца и деда в получении и даче взяток.

– Вам же самому и делать-то ничего не нужно, – начал было Юрий Петрович, но Отари молча вышел.

Тело уже увезли, следователь заканчивал писать протокол осмотра, увидев Гурова, сказал:

– Судя по всему, отравилась случайно. Непонятно, каким образом ей в руки попал цианит. Врач утверждает, запах настолько специфический, что спутать нельзя, он помнит его со студенческих лет. Лев Иванович, как вы думаете, с кого мне начать? – спросил он, словно знал Гурова много лет, и они десятки раз вместе выезжали на место преступления. – Меня зовут Ашот Нестерович. Вы предполагаете, что цианит в гостинице остался? Я попросил Отари Георгиевича и его ребят быть повнимательнее.

– Мало фактов, много предположений и фантазий, – ответил Гуров.

– А кто без фантазии? Чиновники.

– В моем номере находится организатор и вдохновитель происходящего. Допрашивать его рано, прежде я должен вам все рассказать.

– Он понимает, что задержан, не протестует?

– Приглашение в гостиницу трудно расценить как задержание, – сказал Гуров. – Кроме того, Юрий Петрович Лебедев человек умный.

– Я начну с допроса Артеменко, – сказал следователь. – На что мне опереться?

– Артеменко скрывает свое знакомство с Лебедевым. Утром у них состоялась встреча. Лебедев факт знакомства и встречи признал и на попятную не пойдет. Умершая яд получила от Артеменко, предполагаю, стащила, не ведая, что именно. Маловероятно, но возможно у Артеменко имеется вторая порция. Опять же предположительно, он должен был ликвидировать Зинича. Слабое место Артеменко – его знакомство с Лебедевым и утренняя встреча.

Кружнев лежал в своем номере на кровати и читал газету. У двери на стуле сидел сержант. Когда Гуров вошел, сержант встал.

– Здравствуй, – как можно дружелюбнее сказал Гуров. – Будь другом, погуляй в коридоре, – обратился он к сержанту.

– Я с вами ни на какие темы разговаривать не собираюсь! – Кружнев отбросил газету и сел. – Газеты пишут, телевизор вещает. Законность! Правопорядок! Болтовня! Произвол!

Номер был одноместный, маленький, и хотя Гуров сел в дальнем углу у окна, вскочивший Кружнев сразу оказался рядом. Отгораживаясь от воинственно настроенного хозяина, Гуров взял стул и поставил перед собой.

– Боитесь? – Кружнев расхохотался.

– Боюсь. – Гуров кивнул и погладил шишку за ухом. – Еще не прошло.

– Не понимаю, о чем вы! Убирайтесь! Вызывайте в милицию, допрашивайте, существует порядок!

Перед тем как прийти к Кружневу, Гуров нашел Отари и прочитал объяснение горничной Ивановой. Его предположения подтвердились. В ночь угона машины горничная выпила лишнего и крепко спала, алиби у Кружнева отсутствовало. В ночь, когда на Гурова было совершено нападение, Кружнев обещал к Ивановой прийти, но не пришел. И вообще Леня очень изменился, стал невнимателен, даже груб, и их роман пошел на убыль, можно сказать, иссяк. Отари рассказал, что во время беседы Кружнев беспричинно кричал, вынул все из карманов, даже вывернул их.

– Отари, зачем человеку выворачивать карманы, когда его никто об этом не просит? – задал вопрос Гуров.

– Я думал, товарищ подполковник, – сердито ответил майор. – Капсулу можно зажать в руке, оставить даже в вывернутом кармане. А что делать? У меня нет постановления на обыск. Я приказал его стеречь, что тоже незаконно.

Гуров посмотрел на Отари. Равнодушно, как о постороннем человеке подумал, что за последние часы майор сильно изменился. Улыбка, с которой он практически никогда не расставался, исчезла, глаза провалились, потухли, даже руки стали дрожать. Но Гуров не пожалел товарища, а подумал с раздражением, что держать человека всю ночь в милиции по причине неустановления личности – это они могут, а попросить из собственного номера не выходить два часа, когда рядом произошло убийство, у них язык не поворачивается. Если яд у Кружнева был, то он его теперь так запрятал, век не отыскать. Вслух Гуров ничего не сказал, лишь кивнул согласно.

– Хорошо, Отари. Все правильно, будем работать дальше.

Гуров ушел, а Отари сел на стул, обхватил голову и глухо застонал.

Сыщики несложный ход Кружнева отгадали правильно. Ватку с капсулой он закатал в верхнюю часть подкладки брючного кармана, а наружу вывернул нижнюю. Валяясь на кровати, он ватный шарик вытащил и спрятал под простыню. Тайник ему показался ненадежным, и он сунул шарик в носок. Теперь Кружневу казалось, что крохотный ватный шарик бугрится в носке, словно утюг и даже нестерпимо жжет.

– Леня, а чего ты, собственно, шумишь, бросаешься на меня? – миролюбиво спросил Гуров. – Почему мы не можем мирно побеседовать?

– Не называйте меня Леней и мне не о чем с вами беседовать.

«У него нервы ни к черту, психует, – понял Гуров. – Если я его в нормальное состояние не приведу, не заставлю мыслить логически, мне ничего ему не доказать. Ведь фактов, которыми можно было бы его припереть, у меня нет. А привести его в сознание можно только одним способом – он должен понять, что переигрывает».

– А чего ты актерствуешь? Ты во ВГИК в юности не поступал?

Кружнев сел к Гурову спиной.

– Ты со мной и разговаривать не желаешь, – Гуров рассмеялся, – а что собственно произошло? Ты мне ответь, Леня, кто к кому в буфете подошел? Я искал с тобой знакомства, предлагал тебе выпить? Это я жаловался, что отдыхать не умею и у меня недавно жена погибла в автомобильной катастрофе? Это я вокруг тебя кренделя выписывал, все услужить старался, а когда узнал, что ты в милиции работаешь, стал бросаться на тебя как лев рыкающий?

Кружнев тонко хихикнул и повернулся к Гурову.

– Ты за мной следить начал, ловушки расставлять, – ответил Кружнев решив изменить линию поведения. – Кто мне во дворе милиции баллонный ключ подсунул?

– Ну, а как ты думаешь? Местные товарищи тебя проверяли. Знаешь, не знаешь, что такое баллонный ключ и можешь ли гайку отвернуть? А ты сразу понял?

– Тоже мне, бином Ньютона! – фыркнул Кружнев. – Если бы гайки у «Волги» отвернул я, то прикинулся бы дурачком и нужный ключ среди инструментов не нашел и силенку свою не демонстрировал. Эх вы, сыщики, два и два сложить не можете.

– Это точно, – Гуров согласно кивнул. Да-а, Леонид Тимофеевич Кружнев, самонадеянный ты и самовлюбленный дурак. Ведь в тот момент кроме милиции только преступник знал, что колесо было свинчено. Невиновный человек никакой проверки заподозрить не мог.

– Хорошо, с ключом местные пинкертоны проверку затеяли и ты ни при чем, – милостиво согласился Кружнев. – А мое алиби? Я отказался назвать женщину у которой провел ночь. В это время ты к делу уже подключился. Так?

– Ну? – Гуров развел руками словно извиняясь. – Я сотрудник милиции и не имею права остаться в стороне. – И с наигранным пафосом добавил: – Каждое преступление должно быть раскрыто.

Улыбка тронула тонкие губы Кружнева, он как-то исхитрился посмотреть на Гурова сверху вниз.

– Ну, Лев Иванович, голубчик, – он вздохнул, – скажи, какой преступник станет оберегать честь женщины и подвергать себя опасности? Ну, имей я отношение к происшедшему так сказал бы: находился, мол, ночью у Екатерины Ивановой, и точка. А раз я молчу, честь женщины защищаю, значит не боюсь, потому как не виноват.

Гурову стало скучно. Кружнев, изображая из себя гроссмейстера, сам лез в матовую ситуацию. «Что же такое в твоей жизни было? – думал Гуров. – Что свело тебя с Лебедевым, почему ты людей ненавидишь и презираешь?»

– Конечно, не виноват, – повторил Гуров. – Задним умом все крепки.

– За столько лет работы, Лев Иванович, мог бы опыта поднабраться. – Кружнев казалось подрос раздался в плечах. – Прости меня, грешного, потому и сердился, что полагал, ты быстро разберешься.

«Был у тебя яд или не был? – думал Гуров. – Если был, то выбросил ты его или оставил? Если оставил, то где хранишь и как у тебя его отобрать? Как доказать твою вину – дело десятое, главное, чтобы ты больше ничего не натворил. Психопат-преступник. Человека в пропасть сбросил, мне чуть голову не проломил, – накручивал себя Гуров, но не только ненависти, даже злости к Кружневу не испытывал. – Чего же ты такой злой и глупый? Может, мне его пожалеть и по головке погладить? Но ведь если я его сейчас не приструню, придется отпускать. А если яд у него есть и спрятан? И он маленьким фюрером-победителем начнет по гостинице разгуливать? Очень не хочется раньше времени тебя в холодную воду окунать, замерзнуть можешь, да приходится».

Гуров знал, что при воссоздании событий преступления сильнее всего срабатывает какая-нибудь деталь, мелочь. Так Лебедева доконали розовые махровые гвоздики, да еще Гуров упомянул, что гвоздик было девять.

– Вот работенка! – Гуров встал, подошел к кровати, заглянул под нее, затем открыл шкаф. Кеды стояли за шкафом, в углу. Гуров поднял их, внимательно оглядел.

– Вымыл. – Он бросил кеды к ногам Кружнева. – Ты так сердился на мою глупость, что ночью чуть было мне голову не проломил.

– Что? – Кружнев вскочил.

– Только без рук! – Гуров открыл дверь. – Ночью не проломил, днем оставь мою голову в покое.

– Беззаконие! Произвол! – Кружнев упал на стул. Как все слабые люди, он впадал из одной крайности в другую. Только что он глумился и поучал, сейчас, безвольно опустив плечи, плакал.

– Да видел я тебя, Кружнев, и узнал. – Гуров понял, что опасность миновала, и дверь закрыл. – А вот Таня тебя не видела. Если бы мы творили беззаконие, то сговорились бы, дали на тебя прямые показания, и сидел бы ты сейчас не здесь, а в изоляторе. А так, я заявлю, что ты на меня напал, а ты ответишь, что мирно спал, очная ставка один на один, и ничего не доказывается. Потому я и молчу.

– Не мог ты меня видеть, не мог! Врешь! – бормотал Кружнев.

– Конечно, – согласился Гуров. – Ты напал сзади, я упал лицом вниз. Ты через меня перепрыгнул. Так?

Кружнев смотрел настороженно, понимая, что соглашаться нельзя, равносильно признанию. Гуров рассмеялся.

– Да не бойся ты, – Гуров по-простецки подмигнул. – Сейчас признаешься, у следователя отопрешься, какая разница? Ты, когда через меня перепрыгнул, поскользнулся. Звезды яркие твою повернувшуюся морду и осветили.

Гуров точно знал, Кружнев не сможет вспомнить, как именно он поскользнулся и в какую сторону было повернуто его лицо.

– Ну, что? Жалеешь, что промазал? Дурак – радоваться должен! И утром у гостиницы пошутил неудачно. Стоишь передо мной, а указываешь на шишку за моим ухом. Тебя, Кружнев, злость погубила.

Именно в тот момент, когда Кружнев злорадствовал, Гуров и понял, кто именно напал на него ночью. Кружнев придерживался последовательно одной и той же тактики, выпячивая себя, как бы подставляя, утверждал обратное: мол, раз я так открыто лезу на вас, значит, не виновен. Так он хвастался своей силой во дворе милиции, затем упирался на допросе, скрывая женщину, уверенный, что ее все равно найдут. И, наконец, утром указал на шишку Гурова, наивно полагая, что кто-кто, а преступник такой жест себе позволить не может. Утром Гуров взглянул на указующий перст Кружнева и неожиданно увидел его по-новому. Кружнев высветился полностью, в мельчайших деталях, и поступки его, казалось бы, непонятные и непредсказуемые, сразу уложились в логическую цепочку.

– Ладно, Кружнев, – Гуров посуровел. – О вашем ночном нападении я пока помолчу, а за разбившегося парня вы ответите.

– Не докажете, – Кружнев всхлипнул.

– Сами признаетесь, сами нам доказательства дадите. Катя Иванова поможет, вы рано ее списали, практически вы открылись перед ней. Но это дело следователя. У меня к вам вопрос.

– Ну? – Кружнев смотрел обреченно.

– Здесь, в гостиничном номере, лучше находиться, чем сидеть в камере?

– Лучше. – Кружнев согласно кивнул.

– Вот и ведите себя тихо, не вздумайте свою силу демонстрировать, – сказал Гуров и, не ожидая ответа, вышел в коридор.

– Товарищ подполковник, – к нему подошел сержант, – беда случилась.

– Что еще? – спросил раздраженно Гуров.

– У Отари Георгиевича отец умирает. Утром сообщили, а товарищ майор молчит, прикажите ему домой ехать.

Гуров вспомнил осунувшееся лицо Отари, черные провалы глаз, его апатию и замедленную речь.

– Я не могу приказывать, сержант, – Гуров помолчал. – Начальник отдела знает?

– Да наш… – Сержант сказал несколько непонятных слов.

– Я поговорю со следователем прокуратуры. Ты с этого, – Гуров кивнул на дверь номера, – глаз не спускай.

– Так точно, товарищ подполковник.

Гуров сделал несколько шагов и столкнулся с вышедшим из-за угла Отари.

– Что с отцом? – спросил Гуров. – Вызвали врача?

Отари поднял голову, посмотрел снизу вверх, и Гуров увидел в глазах майора не боль, а ненависть.

– У вас все в порядке, товарищ подполковник? Вы всех изобличили? Торопитесь, вас ждет прокуратура.

Гуров растерялся, неуверенно протянул руку, хотел обнять. Отари шагнул в сторону, словно шарахнулся от заразного.

Артеменко сидел в кресле и курил. За столом следователь писал протокол допроса. В номере находился незнакомый Гурову мужчина лет пятидесяти в хорошо сшитом костюме, белой рубашке с галстуком, смотрелся парадно. Увидев Гурова, он подошел, протянул руку.

– Лев Иванович? Очень приятно. Леднев Игорь Петрович. Из прокуратуры республики.

Следователь взглянул на Гурова и кивнул, как бы подтверждая полномочия незнакомца. На письменном столе перед Ашотом Нестеровичем лежали вещи, изъятые у Артеменко: документы, деньги, носовой платок, ключи, фляжка коньяка и стограммовый шкалик.

– Подпишите, пожалуйста, – сказал следователь.

Артеменко подписал страницы, не читая.

– Записано с моих слов верно, мной прочитано, – сказал он, ставя подпись на последней странице. – Когда я могу получить тело? – Он взял ключи, носовой платок, документы.

– Документы и коньяк оставьте, – сказал Ашот Нестерович.

– Я не буду на вас жаловаться, – Артеменко пожал плечами. – Но действия ваши, мягко выражаясь, вызывают недоумение.

– У Майи Борисовны, вашей знакомой, оказался яд. – Ашот Нестерович уложил протоколы в папочку, аккуратно завязал тесемки. – Вам, Владимир Никитович, в прошлом следователю, должно быть понятно, что коньяк мы должны отдать на экспертизу.

– Эксперты никогда ничего не возвращают, – усмехнулся Артеменко. – Давайте мы выпьем коньяк, помянем покойницу и одновременно проведем экспертизу.

«Откуда у него шкалик? – думал Гуров. – Я здесь ни разу не видел такой расфасовки. Наполовину пустая фляжка точно его, а шкалик? Если мое предположение верно, то Артеменко можно расколоть сразу, на месте. Но шкалик в руки ему давать нельзя, откроет и уронит. Эксперты, конечно, установят, но доказывай потом, что на ковер раньше ничего не проливали».

Гуров сжал стоявшему рядом Ледневу локоть, шагнул к столу и сказал:

– Ты прав. – Гуров взял со стола фляжку и шкалик. – Товарищам нельзя, они при исполнении, а мы с тобой помянем.

– Лев Иванович, я категорически…

– Ашот Нестерович, не будь формалистом, – перебил следователя Гуров. – У человека любимая женщина умерла. – Он протянул Артеменко одновременно и фляжку и шкалик.

Артеменко хотел взять шкалик, но Гуров вручил ему фляжку, а пробочку у шкалика отвернул сам.

– Ну, мир праху. – Гуров собрался выпить и одновременно сделал шаг назад.

Артеменко, пытаясь выбить у Гурова шкалик, махнул рукой, промахнулся, чуть не упал.

– Не понял. – Гуров спрятал шкалик в карман.

Артеменко сделал несколько глотков из фляжки, поперхнулся, сказал:

– Не желаю пить с тобой! Ты не любил ее!

– Слабовато! – Гуров отобрал у него коньяк, вернул фляжку и шкалик следователю. – Больше ничего не хочешь сказать? Будем ждать заключения экспертизы?

– Пошел ты, знаешь куда? Я этот шкалик в жизни не видел, кто сунул мне его в карман пиджака, не ведаю. Возможно, тот же человек, что и машину подготовил. За мной ведется охота. Ты что, не понимаешь?

– Разберемся, – вмешался молчавший до этого гость из республиканской прокуратуры. – Прошу, Владимир Никитович, вы пока не выходите из номера. Тем более, что, как вы выражаетесь, за вами идет охота.

– Утром я дал телефонограмму об аресте Артеменко и приказ этапировать его к нам, – сказал Леднев, когда они, забрав документы и коньяки, перешли в номер, который недавно занимала Майя. – Простите мои претензии, Лев Иванович, не в ваш адрес. – Леднев взглянул на часы. – Ответа я не получил, приехал – полковника нет, майора Антадзе нет, вы в этой гостинице, словно в осажденной крепости. Отпечатки пальцев организовали вы?

– В мыслях не было. – Гуров посмотрел в окно. «Откуда я знаю, что ты за человек. Еще притянешь за незаконные действия…»

– Лев Иванович! – Ашот Нестерович развел руками.

– Я уже сто лет Лев Иванович, – ответил Гуров. – Артеменко оставил в моем номере бутылку из-под коньяка. Я сказал майору Антадзе, что в связи с происходящими у нас малопонятными событиями и делом, которым занимается прокуратура, возможно, – он поднял указательный палец, – отпечатки Артеменко могут следователя прокуратуры заинтересовать.

– Хорошо, хорошо, ваша позиция ясна. Вы нам очень помогли…

– Прекрасно, – перебил Леднева Гуров. – Но почему вы не приехали вчера? Погиб человек.

– Я не собираюсь перед вами оправдываться! Не забывайтесь.

– Не трогайте майора Антадзе, – Гуров направился к двери. – У него отец умирает. И заберите из моего номера Лебедева, если он вам конечно нужен.

– Лев Иванович, – Ашот Нестерович взял Гурова под руку, вышел с ним в коридор. – Вы среди нас самый информированный человек. Леднева замордовали, вы профессионал, должны понять.

– Начальники! – По коридору быстро шел Отари. – Вашего Артеменко убили!

Это конец

Гуров в номер Артеменко не пошел, остался в коридоре.

Отари глядя в сторону, сказал:

– Мне дали двое суток отпуска, еду в горы. Извини, что втянул тебя в это дело, пусть прокуратура работает, ты не лезь, отдыхай.

– Яд? – спросил Гуров. – Не сам отравился?

– Его убили.

– Ты понимаешь, что смерть Артеменко все разрушает? Исчез свидетель по делу, уходит из-под удара Лебедев.

– Ну и что? – Отари пожал плечами. – Убили хорошего человека? Мерзавцу не смогут предъявить статью о взятках в особо крупных размерах, и суд не вынесет ему высшую меру? Ты переживаешь? Лебедев не пойдет по этому делу, так пойдет по следующему. Наплюй и отдыхай. Я через два дня вернусь.

Гуров проводил взглядом затрусившего по коридору Отари, зашел к себе в номер. Здесь ничего не изменилось. Юрий Петрович, сидя в кресле, читал Стругацких, паренек милиционер скучал у двери.

– Я у вас книжицу позаимствовал, извините. – Лебедев старался скрыть торжество, но голос его выдавал. – Следователь освободился?

Знает. Откуда? Гуров посмотрел на паренька, который встал со стула и переминался с ноги на ногу, какое мне, собственно, дело? Еще один из тысячи жуликов останется на свободе. Я неплохо поработал, все впустую. И ведь он смеется надо мной.

– Мне звонили?

– Никак нет, товарищ подполковник! – Паренек вытянулся.

– Заходил кто? – Гуров смотрел не на милиционера, а на Лебедева.

Юрий Петрович чуть заметно прикрыл глаза и отвернулся.

– Никак нет!

Парень врет, решил Гуров. И тут же вспомнил, что Отари в коридоре крикнул, и, значит, Лебедев просто услышал. Все просто, но какое ему, собственно, дело? Гуров вышел в коридор, хотел пройти мимо номера Артеменко, но следователь его окликнул:

– Лев Иванович, можно вас на минуточку?

Видимо, тело находилось в спальне, следователи сидели в гостиной, ждали врача, эксперта и понятых.

– Как же это могло произойти? – спросил возмущенно Леднев. – Мне этот человек был совершенно необходим, я искал его семь месяцев, наконец, нашел. Буквально под носом убирают неугодных свидетелей, мы где находимся, в Сицилии?

Гуров не выдержал.

– Я в Сицилии не бывал. Убили свидетеля непосредственно под вашим носом. Именно вы оставили Артеменко одного.

– Работай, Ашот Нестерович, мне здесь делать нечего. – Леднев взял портфель. – И не привлекай, пожалуйста, к работе людей посторонних.

Гурову было не смешно, но рассмеялся он искренне.

– Посторонний интересуется, некто Лебедев Юрий Петрович вам не нужен?

Леднев словно не слышал, пожал следователю руку и вышел.

– Ты не поверишь, Лев Иванович, но Игорь – отличный мужик и великолепный работник, – сказал следователь. – Выдохся он вконец. Признался, что вторую неделю почти не спит. Нервное истощение.

– В стране обновление идет, перестройка, а мы истощенные, нервные, друг на друга бросаемся.

– Взвод перестроить легко: подал команду и порядок, – ответил следователь. – Лебедев у тебя? Сейчас группа приедет, начнем работать, и я к нему пройду. Тебе не надо его видеть, позже меня просветишь, что к чему.

– Спасибо.

– Это тебе спасибо. И запомни, Леднев отличный мужик.

– Непременно зайду к нему на чашку чая. – В дверях Гуров столкнулся с экспертом и врачом.

– Охранять людей – одно, стеречь – совсем другое! – говорил Кружнев расхаживая по номеру. Увидев вошедшего Гурова, указал на него пальцем. – Вот подполковник людей ловит. Тоже благородная профессия.

Сержант не ответил, посторонился, пропуская Гурова, затем вышел из номера.

– Леонид Тимофеевич, ловят бабочек, преступников задерживают. Вижу, настроение у вас значительно улучшилось.

– Я лишь человек, Лев Иванович, значит, существо настроенческое, – ответил Кружнев. – Вы меня недавно напугали, я и сник, страх прошел – я возник, словно феникс.

– Признаться решили? Одобряю. И нам легче, и вам легче, и суду проще.

– Я бы с радостью, да признаваться не в чем! – Кружнев смеялся.

Гуров видел, что смеется он ненатужно, естественно. Весело человеку, он и смеется. С чего он так развеселился, что могло за час измениться?

Гуров сел к столу, позвонил в отдел милиции. Согласно договоренности, Таня ждала его звонка.

– Старший лейтенант Бондарчук, – ответила Таня.

– Очень приятно. Гуров. Я читал ваш рапорт, толково работаете, молодец. Иванову нужно доставить к следователю и официально допросить.

– Хорошо, Лев Иванович.

– Следователь сейчас занят. Вы пока девушку найдите, пригласите к себе, – Гуров взглянул на часы, – к девятнадцати.

– Хорошо, Лев Иванович, вы приедете?

– Спасибо, до свидания. – Гуров положил трубку.

– Голова не болит? – спросил Кружнев, достал из шкафа костюм, начал переодеваться.

Гуров подошел к окну и увидел, что от гостиницы уходит Лебедев. Он шел неторопливо, степенно не оглядываясь.

– Недолго музыка играла, – сказал Гуров.

– Проголодался, иду кушать. – Кружнев поправил галстук, взял со стола ключ с щербатой деревянной «грушей», открыл дверь. – Что, Лев Иванович, может, выпьем по стаканчику красненького?

Находившийся в коридоре сержант взглянул вопросительно.

– Пойдемте со мной, – сказал ему Гуров.

– Вы его отпустили?

– Отвечу тебе избитым афоризмом. – Гуров вздохнул. – Либо закон есть, либо его нет. Третьего не дано. Ты когда в последний раз ел?

– Недавно. Товарищ майор подменил меня, я пообедал в буфете.

– Хорошо. Ты здесь больше не нужен, иди в отдел.

У гостиницы было многолюдно.

– Лев Иванович!

Гуров увидел Таню и Катю Иванову.

– Товарищ подполковник, Иванова отказывается явиться к следователю, – сказала Таня.

– Являются черти во сне! – Иванова смотрела вызывающе. – Приглашают чай пить, лучше на рюмку водки. В милицию вызывают в установленном законом порядке.

«Правильно выражаешься, – подумал Гуров. – Кто тебя этим выражениям научил?»

Но так как вслух Гуров этого не сказал, Иванова еще больше осмелела.

– Поняла, подруга?

– Екатерина, мы же с тобой обо всем договорились…

– Я лично передоговорилась! – Иванова явно нервничала, но Гуров молчал, и горничная продолжала: – Татьяна, я обыкновенная баба. Одинокая и с дитем, потому злая. Не желает Ленька жениться, я со зла его оговорила. Теперь мне совестно стало. С тобой один разговор, бабьи сплетни, следователю под протокол я врать не стану. Так что и не вызывайте, не трожьте меня. Ночью, когда машину угнали, Леонид у меня был, мы с ним любовью занимались. Он до утра никуда не выходил. Вот и весь сказ!

– Не понимаю, – сказала Таня, глядя вслед удаляющейся подруге. – Здесь что-то не так.

– Здесь все как надо, Таня, – ответил Гуров. – Они нас оперативнее, и методы их порой действеннее.

– Не понимаю, – растерялась Таня.

– Случается, извини. – Гуров поклонился и пошел назад в гостиницу.

У следователя прокуратуры работы было немного, осмотр места происшествия, несколько коротких формальных допросов. Эксперт установил, что в изъятом у Артеменко шкалике с коньяком находился яд, но данный факт уже значения не имел. Предположение, что Артеменко отравился сам, отпадало. У него был разорван ворот рубашки, имелся свежий кровоподтек на голени правой ноги и вырван клок волос. Можно было почти с полной уверенностью сказать, что преступник напал сзади, одной рукой схватил Артеменко за волосы, ногой подсек его и второй рукой вложил в рот капсулу с ядом. Возможно, последовательность действий была несколько иная, но факт насильственной смерти сомнения не вызывал.

Лебедев и Кружнев в тот момент находились под охраной, Зинич, что не вызывало никаких сомнений, был в санатории. Следователь, закончив оформление документов, все пытался поговорить с Гуровым, который вел себя странно, непрестанно зевал, со всем, что ему говорили, соглашался, смотрел все время куда-то в сторону, в общем, недвусмысленно давал понять, что все ему изрядно надоели и он просит оставить его в покое.

– Ты уезжаешь? – спросил следователь, в третий раз зайдя в номер к Гурову.

– В данный момент я лежу, извини, – Гуров вытянулся на кровати, заложил руки за голову. – Очень люблю бездельничать. Многие люди, оказавшись одни, скучают, ищут компании, придумывают развлечения, мне же интересно со Львом Ивановичем Гуровым. Он мне чего-то говорит, я ему возражаю, мы долго спорим, пока не заснем.

– Я не уйду. – Следователь положил свой портфель на стол, развалился в кресле, вытянув ноги, и вздохнул. – Понимаешь, дорогой.

– Стоп! – резко перебил Гуров. – В виде личного одолжения не называй меня «дорогой». Мой начальник любит употреблять слово «коллега».

– Хорошо, коллега, не знаю, как начать.

– Не начинай, – снова перебил Гуров. – Если можешь молчать, всегда надо молчать.

– И молчать не могу. Я не хочу, чтобы ты плохо о нас думал. Я никого не оправдываю, я просто хочу, чтобы ты понял.

– Я понимаю, жизнь сложна, и его кто-то на чем-то взял за горло. – Гуров не назвал имени, не смог произнести. – Предатели во все времена пытались оправдаться, но оставались предателями.

– Выслушай меня.

– Зачем?

– Хочу, чтобы ты понял и стал добрым.

– Я добрый.

– Нет, коллега. Ты не добрый. И я тебе это говорю безотносительно к происшедшему.

– Что понимать? Я все знаю. Кроме меня, только один человек держал в руках все нити дела, и он их все перерубил. Меня не интересует, как заставили Отари Антадзе стать предателем. Он предал тебя, меня, людей, дело, которому служил. Во все времена любовь оправдывала все, но Андрей Бульба – предатель, и никакая страсть к паненке его не оправдала. Его осудил великий писатель и убил руками отца. И если бы я мог доказать вину Антадзе, то привел бы мерзавца в наручниках к тебе в кабинет.

Гуров сел и посмотрел на следователя с неприязнью.

– И если бы ты, человек, все пытающийся понять, начал в следствии крутить и путать, я бы обратился в Прокуратуру СССР и посадил бы в тюрьму и тебя. Да, я недобрый.

– Плохо. Причем плохо в первую очередь для тебя. – Следователь посмотрел на часы. – Ты можешь несколько минут меня не перебивать?

– Мне нужен билет на первый утренний рейс, – Гуров снова лег.

– Ты, наверное, любишь футбол, – начал следователь, – и не удивляешься, что люди гоняют мяч ногами, хотя схватить его руками удобнее. Ты понимаешь, люди договорились, и руками мяч не трогают. Тебя это не удивляет и не раздражает, ты даже с интересом смотришь, как у них порой ловко получается. Человек может привыкнуть к самому несуразному, даже преступному, если он знает, что таковы правила, люди так договорились. Здесь десятилетиями играли по определенным правилам. Человек ценился по занимаемой должности и насколько точно он соблюдал установленные правила. Я соблюдал, – следователь кивнул. – И ты соблюдал, но об этом позже, у нас нет понятия «взятка», есть слово «отблагодарить». Каждый хочет жить хорошо, живи и дай жить другому. В общем, как мы здесь жили, ты знаешь. Люди привыкли, всосали с молоком матери, что проситель не приходит с пустыми руками. Миллионы, миллиарды рублей к нам привозят со всех концов страны, деньги оседают и обесцениваются. Короче, Отари Антадзе был честным человеком, жил честно, выполнял свой долг, такие тоже были нужны, он не нарушал установленные правила. Но иногда, редко, ему говорили не надо, и он отступал, понимая: если его заменят, что сделать очень просто, людям станет хуже. Однажды весной объявили, что старые правила отменили и надо жить по новым. Отари все происходящее касалось мало, уголовники никому не нужны, они мешают жить и старым, и новым. Еще короче, человек, который сейчас сидит и ждет суда, борется за жизнь.

Он признает лишь то, что абсолютно доказано, но держит в своих руках десятки, не знаю, может, сотни судеб. Ему наплевать на этих людей, он молчит, пытаясь сохранить собственную жизнь. Как только Рубикон будет перейден и высшая мера наказания станет неотвратимой, человек потопит всех. И поверь мне, следователю прокуратуры, потонут виновные, почти невиновные и многие невинные тоже потонут. Слишком велика засасывающая воронка, уже не имеет значения, кто в центре, а кто с самого края. Окажись Артеменко в руках прокуратуры, участь главного преступника была бы решена. Люди, оставшиеся на свободе, не могли допустить этого. И ты прав, Отари Антадзе взяли за горло. Если бы это касалось лично его, Отари бы умер, но не стал предателем. Уверен. Посмотри мне в глаза. Я уверен. Отец Антадзе и дед Антадзе поступали, как все, жили по старым правилам. Уверен, старики и не догадываются, что поступали плохо и преступно, и сегодня погубили сына и внука. Неужели жизнь преступника Артеменко могла остановить Отари? Я не оправдываю его, пытаюсь понять, хочу, чтобы и ты понял. Ты мне скажи, в принципе это не имеет значения, но я хочу знать. Отари убил собственноручно?

– Нет, он выпустил Кружнева. У Антадзе не было яда, Антадзе не схватил бы за волосы, ударил бы кулаком по шее и вложил капсулу в открытый рот. Он убил не собственноручно, тебе легче?

– Что с людьми делает ложь? Ты, коллега, понимаешь, любого человека, тебя, меня можно превратить в нечеловека. Только не говори мне, что ты никогда ни при каких обстоятельствах… Ты человек с богатейшей фантазией, лучше меня можешь придумать обстоятельства, при которых Лев Иванович Гуров возьмет в руки молоток и размозжит затылок ближнему своему.

Гуров почти не слушал следователя, думал, реконструировал события, которые произошли в последние часы.

«В отдел милиции поступила телефонограмма об этапировании Артеменко в прокуратуру. И об этом сразу узнали люди, которые играли по старым правилам. Наверняка ход с дедом и отцом Антадзе был приготовлен заранее, наверное, завели папочку, подшили соответствующие документы, и когда Отари расписался в получении телефонограммы, его поставили перед выбором: либо Артеменко перестанет существовать, либо отец и дед пойдут в тюрьму. Точно, в одиннадцать утра Антадзе пропал, я не мог его найти, а когда он появился, это был другой человек. Он принял решение и начал готовиться. Он не изьял капсулу у Кружнева, решив его использовать. Он не хотел допрашивать горничную Иванову, ведь Кружневу надо было обещать свободу. Но Антадзе, – Гуров даже про себя не называл его ни по имени, ни по званию, – боялся меня насторожить. Я мешал, он меня возненавидел. Дальше все было сравнительно просто. Он переговорил с Лебедевым. Инструктировать Кружнева пришлось дольше, но и тот, в конце концов, сообразил. Горничную Иванову инструктировал не Антадзе, кто-то другой. Она – слабое звено, женщину можно было бы заставить рассказать правду, но на Антадзе она не выведет, ее показания ничего существенного не дадут. Кружнев и Лебедев замазаны в деле по самые уши, но сейчас, почувствовав силу, они не скажут ничего. Тот редчайший случай, все известно и ничего не доказуемо».

– Думаешь, загородные особняки, закрытые зоны личных владений появились в нашем районе в один день?

– Меня это не интересует!

– Почему? Ты же психолог, как же это может тебя не интересовать? Бытие определяет сознание. Если можно одному, то можно и другому. И ложь, ложь, ложь! Она стала естественной формой существования. Развратить можно всех и каждого. История нас учит – вседозволенность приводит к фашизму.

– Ашот, прекрати, я не мальчик, не объясняй мне таблицу умножения.

Но следователь был неумолим.

– Думаешь, сейчас все в порядке? Мы победили? Ложь выживает почти в любых условиях. Мамонты вымерли, а клопы остались и сосут нашу кровь. Простой пример. Смотрю недавно телевизор. В передаче обсуждается положение на ВАЗе и жизнь в городе Тольятти. Среди участников – солидный мужчина лет шестидесяти, ответственный работник. Какой-то юноша задал ему прямой вопрос: «А вы лично верите, что наш завод к двухтысячному году станет законодателем мод в Европе?» «Верю», – ответил ответственный работник.

Я выключил телевизор. Я никогда не был на ВАЗе, но на «Жигулях» ездил. Машина хорошая, однако образца шестидесятых годов. Ясно, что завод, отстающий на четверть века, за тринадцать лет никого не опередит. И руководящий товарищ это отлично знает, и парнишка знает, что начальник знает. Порочный круг замкнулся, одна ложь способна убить большую правду, заставить человека потерять веру. И он уже не поверит ничему. Раз врут в одном, значит, врут во всем. Отари Антадзе убил проходимца и спас от тюрьмы ни в чем не повинных отца и деда. А этот, ответственный товарищ, охраняя свой спецпокой, убил веру в десятках тысяч молодых душ?

– Ты демагог. – Гуров встал. – Существование одного преступления не оправдывает существования другого. Я прожил тридцать семь лет, пятнадцать работаю в розыске, никогда не совершал…

– Не совершал, – перебил следователь. – Ты молчал, и я молчал. И поэтому ты – подполковник, а я – старший следователь прокуратуры, мы соблюдали правила. И если бы три года назад ты эти правила нарушал, где бы ты сейчас был?

Гуров молча смотрел на следователя, сдерживав себя, не видя смысла в этом тяжелом разговоре.

– Не смотри на меня, как удав на кролика.

– Не знаешь, где сейчас Антадзе?

– Уехал в горы к отцу и деду. Болезнь отца, конечно, «липа». Уверен, через месяц-другой и Антадзе, и его начальник уволятся, они работать больше не будут.

– Жаль, что не удастся пожать столь мужественную руку. Ты мне билет на утро закажешь?

– Сейчас займусь.

– Вот и займись, провожать не надо, а теперь оставь меня.

– Когда увидимся? – Следователь протянул руку.

– Будешь в Москве, звони. Сюда в обозримом будущем не прилечу. И еще, – Гуров придержал руку следователя. – Не знаю, где и как, но я достану материал и докажу вину и Лебедева, и Кружнева. Они убийцы, и они ответят.

Следователь смотрел на Гурова и думал, что подполковник несколько напоминает робота, которого запрограммировали на решение задачи, и он будет биться над ней, пока не решит, либо у него сгорят предохранители.

Они молча вышли из гостиницы кивнули друг другу и разошлись в разные стороны. Гурова знобило, ему было стыдно за свои напыщенные слова.

Следователь беседовал сам с собой и время от времени пожимал плечами. Фанатик. Наказание должно быть неотвратимым? Справедливо и красиво сказано, но сегодня это лишь лозунг, слова. Однако Лебедеву и Кружневу не позавидуешь.

Гуров не хотел думать о происшедшем, он сейчас слишком был взвинчен, а поиск решения требовал холодного, спокойного расчета. Гуров пытался отвлечься, думать о завтрашнем дне, Москве, о встрече с женой, пытался представить себе насмешливое лицо полковника Орлова и его первую фразу, когда Гуров войдет в кабинет, – но ничего не получалось.

Когда Гуров вошел в кабинет начальника, Петр Николаевич Орлов взглянул не насмешливо-иронически, а очень серьезно.

– Здравствуй, – ответил он на приветствие Гурова, убрал документы в сейф, пошел к дверям, кивком пригласив следовать за собой.

У генерала Турилина была новая секретарша, она посмотрела на вошедших офицеров безразлично и сказала:

– Проходите.

Кабинет был все такой же большой и холодный. Генерал вышел из-за стола, пожал Орлову и Гурову руки, предложил сесть за стол для совещаний. Три человека за большим полированным столом смотрелись одиноко и неуютно. Гуров знал Константина Константиновича с первого дня своей работы в розыске, когда Турилин еще не был генералом, а он, Лева, в милиции еще вообще был никем. Константин Константинович на работе никогда ничего не делал просто так, и раз они втроем сели за стол для совещаний, значит, никаких тебе обращений по имени отчеству, воспоминаний и дружеских улыбок.

«Да не пугайте меня, товарищ генерал, – хотел сказать Гуров. – Может, для вас я все еще щенок, на самом деле у меня уже шкура дубленая, картечью не прошибешь».

– Ознакомьтесь, товарищ подполковник. – Генерал положил на стол конверт, подтолкнул кончиками пальцев. Пришедшая на Гурова «телега» скользнула по полированному столу.

Генерал и полковник вполголоса беседовали, а Лев Иванович Гуров знакомился с содержанием послания. Он знал, что ударят, но чтобы так нагло шарахнули, не ожидал.

«…Находясь в отпуске, козырял своим служебным положением и захватил „люкс“ в интуристовской гостинице… Поддерживал постоянную связь с преступным элементом, круглосуточно пьянствовал… Вступил в интимные отношения с сотрудницей уголовного розыска. Самовольно вмешался в ход расследования… Подмял своим авторитетом местных товарищей, вынудив их совершить ряд ошибок… Которые повлекли за собой смерть трех человек… В исторический период перестройки, гласности и полного обновления нашего общества считаем своим долгом…»

Бумага была не анонимная, под ней красовалась подпись начальника отдела, полковника, которого Гуров в глаза не видел. Внизу четким, острым почерком Турилина было написано «Тов. Кривенко, провести служебное расследование. Доложить». Хотя Гуров и не пытался встать, генерал сказал:

– Сидите, я вас не отпускал. У вас есть тридцать минут, рассказывайте.

Гуров говорил медленно, тщательно взвешивая каждое слово, избегал оценок, собственных выводов, строго придерживаясь фактов и хронологии событий. Он закончил свой рассказ через двадцать восемь минут.

– Ты и сейчас считаешь себя очень умным и опытным? – спросил Турилин.

– Не считаю, товарищ генерал! – Гуров встал. – Но если я второй раз попаду в схожую ситуацию, буду вести себя примерно так же.

Турилин повернулся к Орлову и спросил:

– Петр Николаевич, вам ясно? Этого человека, офицера и коммуниста, воспитали вы и я. Сопроводите его в Управление кадров, проследите, чтобы Лева не наломал дров. Свободны.

Они шли длинными коридорами молча, неторопливо, в ногу. Гуров отлично понимал, что генерал Турилин сделал все возможное: ознакомил с обвинением, дал в помощь Орлова.

– Ну, жизнь покажет, – прошептал Гуров.

– Что ты бормочешь? – Орлов положил руку ему на плечо.

– Я сказал, что еще не вечер! – ответил Гуров.