Арабески

Тщательный и добросовестный разбор в критическую минуту. Придурковатым просьба отойти в сторону, никого не беспокоя. Стоит разобраться с суховеем, господа! Ей-богу, стоит! Кто веет, почему веет, как веет. Двадцать лет нам было все по херу, но ничто не стоит на месте, все развивается специальным развивом, после чего возникает потребность в изучении обстоятельств, и надо установить, не откладывая, что или кто стоит за наступившей засухой.

Подозреваю, что за засухой стоит ум, вернее, его частичное, если не полное, отсутствие.

Ну да это ничего. Справимся. Не впервой. Главное, это дело человеку поручить, и чтоб он был с пониманием. Вы уже видели этого человека? Нет? А я видел. Одного взгляда на него мельком брошенного вполне достаточно, чтобы заметить – кремень. Кремень, потому что таким родился – кремнем, что сродни песку, пустыне и самому суховею. Этот разберется, откуда и что там дует. Этот не даст сдуть. Этот знает, почем у нас Воловья пустошь. Этот…

Вы не видели косого? Нет? Никто не видел косого? Косенького такого, лысенького, глазки в кучку? Необъяснимая случайность, свойственная людям, терять косого именно в тот момент, когда он всем необходим. Ясно же, как день-деньской, – если прогремел взрыв, то давайте косого, и пусть он на все посмотрит свежим взглядом.

А то так и будет греметь и восстанавливаться, греметь и восстанавливаться.

То, что у нас километр обычного шоссе стоит дороже километра адронного коллайдера, этим никого не удивишь, потому что у нас все стоит в два-три раза дороже, чем оно бы стоило, захвати нас немецкие оккупанты. У немецких оккупантов сейчас дороги, теплотрассы, кабельные трассы, газопроводы, олимпийские деревни и все такое прочее стоит в два-три раза дешевле. О чем это говорит? Это говорит о том, что бабушка в избушке на курьих ножках – это не сказка. Это наше сегодня, завтра и послезавтра.

Хочется освятить всю нашу черную металлургию. Пригласить батюшку, и чтоб он кадилом очень серьезно поработал, а то ведь – не приведи господь!

Соображения в пользу этой затеи я долго взвешивал во всяких чувствах и условиях. Я провел много мучительных часов в глубочайших и отвлеченнейших размышлениях. И вот вам результат – лучше освятить.

Особенно перед тем как премьер приедет в Челябинск вместе со всей антимонопольной командой, которая уже, похоже, выяснила, что там у нас происходит с офшорами.

Лишь тот, кто сам ее испытал, способен понять, какая это невыносимая мука, когда ум человека раздирается между двумя проектами равной силы – собственным обогащением и интересами общества и государства, которые упрямо тащат его в разные стороны. Ведь, не говоря уже об опустошении, которые они неизбежно производят в нашей деликатно устроенной нервной системе, переправляющей соки от органов пищеварения к сердцу и в голову, они еще и ерзать заставляют плотные части, перетирая жир и повреждая сочленения и кости.

Как тут не помянуть нашу разведку? Нашу с вами разведку, разведывающую то там то сям. Тут их недавно взяли на одном очень полезном и нужном всему нашему обществу деле, после чего с треском арестовали, потом с треском обменяли, а заодно и с треском выслали к нам сюда назад.

В последнее время хочется археологии. Просто тянет к различным, вовремя отрытым черепкам. Так и хочется сходить на раскопки, чтоб напитаться там неистлевшей культурой, а потом схватить лопату и долго и наслаждением самому где-нибудь рыть.

При правильном уходе это желание потом слабеет, конечно, но сначала – только ноздри развеваются.

Вы же слышали, что случилось с премьером? Жара – а он, не пивши чая, уже который час на развалинах вспоминает о берестяных грамотах. Я волнуюсь. Так и до демократии можно договориться.

Интернет – это такой коллективный разум всего человечества.

Бактерии и вирусы им обзавелись миллионы лет тому назад, потом это случилось с муравьями и пчелами, и наконец и перед человечеством отрылись в этом деле некоторые перспективы.

Я бы, несомненно, зачах от различных напастей, если бы тотчас не узнал, что провели-таки совещание по венчурным фондам. Вы не знаете, что такое венчурные фонды? Этого никто не знает, а еще не знают, как их уберечь от мошенников. Так что посовещались – никакого результата, никак не понять, что же делать с мошенниками; сняли пиджаки, потому что мало ли, может, это все из-за пиджаков никак не приходит ничего в собранные в одном месте головы; посидели без пиджаков, но в галстуках – ничего не пришло на ум. Так и разошлись, поручив правительству самому все додумать.

Меня можно использовать как угодно, господа, если подойти к делу с точки зрения материальной выгоды. А с точки зрения моральной выгоды? А с точки зрения моральной выгоды меня можно использовать и так и этак, особенно если разместить то место, где эта точка зрения помещается, аккурат напротив.

В этот самый момент хочется узнать, как там у нас себя чувствуют самолеты. А то мы все мечемся от горя к горю, завязываем один повод для огорчения, чтобы развязать другой, и посыпаем себе голову зарубежным песком, в то время как вокруг полным-полно отечественного пепла.

Так что ж у нас с авиацией, господа?

А с авиацией у нас то, что и со всем остальным. Продали, заключили контракт, еще раз продали, а потом пошли за рубеж и купили у них, потому что летать уже стало совершенно невозможно.

Я всегда вытягиваюсь ногами, когда слышу о национальных проектах. Странная особенность: как только речь заходит о проектах в образовании, здравоохранении, науке, культуре и сельском хозяйстве, так сейчас же происходит расслабление связок сначала правой ноги, а потом и левой, и ноги после этого начинают удлиняться, а потом они достигают своего максимума, и это максимум только на сегодня, потому что на следующий день они выглядят на несколько миллиметров длиннее.

Скорее всего, национальные проекты влияют на мой недоразвитый гипофиз.

Ах как хочется поехать на Селигер, и чтоб там никого-никого не было. Выходишь – и перед тобой пустыня, природа, опять пустыня и опять природа. Ни тебе плакатов, ни тебе хунвейбинов.

Тут такая масса меня окружает различных предметов! Об одном предмете я должен потужить, о другом опечалится, тому порадоваться, а об этом порыдать. Но все эти интеллектуальные бдения прекращаются, как по мановению волшебной палочки, только я вижу президента, разговаривающего по телефону с премьером о пожарах и вообще. Я сейчас же ощущаю себя в театре на лучшем месте в партере. На сцене дают пьесу из античной жизни. То ли Цезарь, то ли Нерон, то ли с Помпеем, то ли с Сенекой.

Убедительно – тон, взор, поза, спина, руки, ноги, живот – очень убедительно.

А потом я подумал, что в них еще не кидали тухлыми яйцами.

Я даже представил себе медленный полет несвежего яйца, всюду распространяющего свой тлетворный запах, а телефон у уха; но вот яйцо подлетает, полетает – нам дают рассмотреть все это в различных проекциях, а потом оно – хлоп по лбу! – и наступает трагедия.

Я полагаю, что перед нами трагедия. Лично я после всех этих видений ощутил на своих щеках обильные слезы.

Все время хочется дойти до любовных похождений. Я считаю, что такие похождения обязательно должны быть у нашего руководства. То есть сверху и до пояса мы занимаемся интересами государства, а ниже оного – лакомыми утехами.

Напали на страну – немедленно на ее защиту, застегивая ширинку.

Конечно! Мы ни за что не управимся за пять минут – вот чего я более всего опасаюсь и боюсь, что, в сущности, одно и то же (это я все еще об утехах).

К слову, и страну за пять минут мы вряд ли защитим, но вот за двадцать пять минут мы, я думаю, справимся (это я об адюльтере, конечно).

Правда, прелюдию и все эти поглаживания придется опустить – само собой, речь идет о защите прежде всего государственных интересов, Отечества, я бы даже сказал, которое за двадцать пять минут все равно защитить не удастся.

Таким образом, со временем, отпущенным на наслаждение, слава богу, мы разобрались.

А вы знаете, управлять таким государством, как Россия, час от часу становится все легче и легче. Все же упирается в деньги, а деньги упираются в экономику.

Но если у вас нет экономики, то и упираться деньгам не во что.

То есть сколько денег ни дай, все равно это экономике не повредит, потому что, чтоб ей повредить, надо отыскать саму экономику – вот от этого и становится легче.

А хорошо теперь, наверное, в Сочи. Работается и вообще хорошо. Гори оно все ясным пламенем – что тут поделаешь. Ну, добровольцев направить куда следует – указать, и они сами туда пойдут. Ну, погорельцев разместить. А вообще-то, на рыбалку хорошо бы смотаться. Удочки, поплавок, тишина. Или бредень – и пошел бы ты с бреднем на осетра.

В Астрахани, говорят, славно осетр в бредень идет. Опять же, рыбоохрана не возражает, если гости высокие. Это она с низкими гостями не в ладу, не валандается, а с высокими-то – всегда.

И потом – книжечку почитать и вообще…

Я бы согласился.

А Патриарх Московский и всея Руси помолился о ниспослании дождя. То ли молился слабенько, не истово, значит, то ли еще чего нехорошего, но только нет дождя.

Сигареты мимо таможни есть, а вот дождя нет.

Золотые часы на руке носим со смирением уже который год – никакого толка от смирения – не идет дождь.

На дорогих машинах прямо к пастве, жаждущей слова напутственного, подъезжаем – нет дождя, хоть ты лопни.

В Киев и на Новгородчину – прямо истомились, ездючи, – ни капли и ни полкапли от пророка Ильи.

Главкому ВМФ за пожар на складе в Коломне объявили НСС?

Да, объявили Главкому НСС. Там еще и уволили со службы целую кучу начальников.

Но тут возражать трудно. Командир отвечает за все – за погоду, природу, часы, трусы и за боеготовность. Вот он и ответил. А точнее, они ответили. Ничего удивительного.

Видите ли, в свое время президент категорически запретил отпуска высшему командному составу ВС РФ проводить за границей без его разрешения. И что обычно делают наши ушлые генералы и полковники, а затем, конечно, и все их подчиненные, если хочется отдохнуть «как нормальные люди»? Именно то, что они и сделали в этом случае: находясь в отпуске «по месту жительства или рождения», они, отметившись в комендатуре, как и положено, спокойно проследовали до ближайшего аэропорта, где есть международные авиарейсы, и убыли себе отдыхать за кордон, забив нечто, похожее очень в написании на старославянскую букву «хер» на «этого молодого выскочку» (так они президента, за глаза, конечно, называют в МО, Генштабе и ГШ), вот поэтому поначалу-то и не могли никого найти.

Что происходит далее?

На самой базе из 15 офицеров начальствующего состава – ровно 12 в отпусках и отгулах, а за старшего остался старший лейтенант, который «тоже уехал в Москву».

А к начальнику караула, лейтенанту, пришла жена, «с которой он уединился в Ленкомнате, поэтому караульные ВООБЩЕ НЕ ВЫШЛИ на посты».

Горело с 28 июля, то есть с четверга. Горело тихо и спокойно.

А деньги, выделенные на обваловку, обкос и все такое прочее, «КУДА-то ДЕЛИСЬ».

Утром 30 июля уже горела сама часть, что и обнаружил отдохнувший всласть лейтенант. Горело так, что все гудело. Он и принял единственное правильное решение – эвакуация личного состава, который мирно спал.

Что сгорело? Сгорело все глубоководное уникальное снаряжение, все водолазное вооружение и вообще «ВСЕ, ВСЕ, ВСЕ», в том числе и «вооружение спецназначения».

Чем теперь переоснащать флоты – это даже Аллах не ведает. Говорят, всеми нелюбимый у нас сейчас министр обороны Сердюков, прочитав перечень того, что сгорело синим пламенем, молчал полчаса. База вмещала 65 000 тонн хранения! Это целый город (етит твою мать, профессор!). Это более ТРЕХ ТЫСЯЧ ВАГОНОВ! Это ущерб примерно в миллиард долларов, если не более того. Вот такая у нас военная и государственная тайна («твою мать» чуть опять не сказал)!

Так что сняли, даром что под суд не отдали.

Вот это да! Блин, никак не успокоиться! Вот это страна!

И Главкому объявили НСС. Для него в последнее время самым важным делом, подозреваю, была смена командующего ЧФ за 10 дней до трехгодичного пребывания того в должности, чтоб, значит, «адмирала» человеку не дать.

Тут можно, конечно, говорить о том, что проявлена строгость к последнему. Загорелся, мол, последний, вот его и выпороли.

То есть горит город, а наказывают только городового, за то что у него сгорела его будка.

НИЧЕГО СЕБЕ «БУДКА»!

Если построить вертикаль из дерьма, то она не простоит слишком долго, потому что главной особенностью дерьма является то, что, подсыхая, оно отходит от вертикали.

Неудивительно, что мы управились с идей этого прямо стояния ровно за пять минут.

Удивляет другое – собственный ум. Ум, способный выбрать себе по вкусу любое королевство, а выбрав, незамедлительно отправиться в него. В путешествие.

Мысленно, конечно.

Там, там, там не будет никакой вертикали. Там будет движение крови и внутренних соков по всем каналам нашего тела, и оно поможет колесу жизни вертеться дольше и радостней.

Меня спросили, как я отношусь к тому, что «милицию» переименуют в «полицию».

Поскольку вопрос был задан устно, то я и ответил устно так, что переводить это все в буквы на бумаге – это надо аккуратно, скажем так, подумать.

Можно попробовать небольшое иносказание. Представьте себе приличную кучу свежего коровьего навоза – вот она перед вами лежит, и небольшой дымок над ней все время витает. А теперь представьте, что вы подводите к этой куче детей из детского садика и говорите: «Дорогие дети, а вот это дело у нас теперь называется мармеладом!» – и в ту же минуту (дети есть дети) кто-то из деток хватает кусочек из кучи и тянет в рот.

И что, по-вашему, после этого должен сказать ребенок?

Правильно! Ребенок сказал то, что и я сказал.

В устной форме.

Кабы не засуха да жар полуденный, эта мысль никогда не пришла бы мне в голову. Она пришла на смену тем мыслям, что с наступившей великой сушью выползли из нее на манер туркестанских кобр. Извиваясь, ползли они к солнцу, не оставляя за собой и самого легкого следа.

Та же мысль, что пришла ко мне, была мыслью о Земле. О любви к Земле.

Вот! Вот к чему приводит нас чтение исторических трактатов и берестяных мандатов. Оно приводит нас к сохранению поголовья скота. Потому что именно поголовье одного скота сохранит нам поголовье другого – так сказано не только в отрытых документах, так сказано везде. «Токмо аки паки есть!» – вот что нам удалось прочитать на одном незначительном куске, после чего поставки зерна за рубеж решено было перекрыть.

Я гнушаюсь браниться, даже если покрываюсь коростой. Потому что все у нас чудо. Все теперь воспринимается у нас как чудо – настоящее, ежедневное и неподдельное. Зерно, вода, леса, скотина, а также среднее образование.

Вечно ли нам скручивать одну и ту же веревку, начинать с самого начала и наступать на одни и те же грабли? Вечно. Потому что, что бы мы ни делали, все это имеет отношение к самой что ни на есть большой культуре, а также к небольшой, средней, и совсем-совсем маленькой – к культурке.

А я знаю одного министра, который теперь отвечает у нас и за глад, и за весеннее солнцестояние. Предлагаю целовать его в уста сахарные. Всем. Везде. Потому что у него везде и всюду теперь эти самые уста.

Возблагодарим же Всевышнего, оставившего нам еще способность и в праздники и в будни выставлять на показ остатки нашей учености, на манер тех монахов, что выставляют всюду останки своих собственных святых.

Ноги! Ноги, мадам, стоит иногда вытягивать. Причем именно вытягивание ног, а не их протягивание помогает кровообращению. Вытягивание тренирует сосуды и добавляет в кровь этиловый спирт – он вырабатывается организмом всякий раз, как только мы затеяли потянуться. Потянулся – и спирт поступил в кровь, где он тут же начал растворять холестериновые бляшки на стенках сосудов.

Все я это говорю здесь для нашего руководства, пекущегося о нашем и своем здоровье.

Трепетно. Трепетно жду, когда же они вытянутся.

Я даже знаю то место, которое, на мой взгляд, им надо вытягивать в первую очередь.

Я полагаю, мадам, вы отнесетесь к этой идее со всей своей благосклонностью и мысленно поддержите все начинания в области вытягивания этой незначительной на первый, поверхностный, взгляд части их тела.

Удивительно, но тянешь что-то небольшое, но верткое, а оздоровление наступает сразу и везде.

Щепетильность, мадам, в данном случае только мешает.

Ах как хочется собрать всех этих, паршой покрытых, в одном месте да и очистить их всем гуртом, косматых и пахучих.

Это они после пожарищ так пахнут.

А вот интересно, дома на фундаментах обещали выстроить до холодов или же просто так, на обычной земле? Сборные такие, очень хорошие, с толстым слоем утеплителя, щитовые. Они даже на голой земле себя очень хорошо зарекомендовали.

Жалею, конечно, что пообещал. Более необдуманного обещания, кажется, никому еще не приходило в голову, но ведь обступили со всех сторон, матом, как тут не пообещать.

Тут маму вспомнишь и папу, не то что какие-то там дома.

Кстати, и патриарх призвал всех к умеренности и покаянию. К такому, знаете ли, покаянию, что часы с руки на сотни тысяч долларов сами сползают и падают в траву. И вообще, потом золото на себе с трудом носится – жжется через одежду и под одеждой потом, заживая, еще очень долго чешется.

Взоры наши теперь обращены к небу. То бишь от Гидрометцентра прямиком в молельню. К забытым богам. Кузина, тетя, сестра и мать, а также все остальные ближайшие родственники Зевса должны быть умилостивлены никак не меньшими дарами, чем и сам Громовержец, поскольку все наши обычные, официальные святые никак не смогли в это лето повернуться передом к России.

К слову, паства – не паствующая, а в виде народа уверена, что во всем виновна власть земная и полунебесная, а патриарх – что во всем виновата блудливость, разумеется, самой паствы.

Есть такие ходы мыслей, что оставляют штрихи на нашем лице. Особенно страдают от них лоб и переносица. Осознание всего этого приходит к нам по утрам. Тогда нам приходят мысли относительно мыслей. Некоторые из них настолько остры, что прокладывают очень глубокие борозды, отчего сначала мы имеем лицо младенческое, а потом – ряху мужа с последствиями размышлений. И все они об Отечестве.

А Отечество в это время горит синим пламенем.

Сгоревшая Отчизна повышается в цене. Ценится она потом больше, и приглядывают за ней швыдче. Уже трубы-трубы протягивают, уже торфы-торфы топят, уже и лесников собираются плодить и размножать.

Уже дороги прокладывают, технику подгоняют, за кострами следят и в лес мусорных туристов не пускают.

Уже раздаются разговоры о культуре.

Уже избушки заменяют на дома с унитазами посередине.

Уже подводят к ним газ и воду.

Уже забота, пособия и избы-читальни.

А ведь всего лишь навсего и надо было – сначала все сжечь.

Но мы не пойдем по ложному следу. Мы не будем вслед за всеми остальными проклинать тех, кого и надо проклинать.

Мы будем умиляться.

Мы будем радоваться. Уменьшению толщины кожи.

Кожа у правителей в такие периоды становится тоньше, и они чувствуют почти то же самое, что и все остальные люди.

Смейтесь, господа! Призываю всех вас посмеяться.

Россия – это страна, которую разбудит смех.

12 августа 2000 года погиб «Курск». 10 лет прошло, а помню все, как вчера. Только приехал с дачи – звонок, в трубке незнакомый пьяный голос: «Накаркал?»– «Я?»– «Ты! Телевизор включи! «„Курск" утопили!» И я включил телевизор. Неделю потом от него не отходил, все сидел, смотрел, а слезы сами по щекам бежали. Не спасут никого – вот это я сразу понял. Ничего они не могут, не хотят и опять не могут и не хотят. Они их сразу и похоронили. Гробы заказали. Сразу всех.

Потом я видел по телевизору улыбку Путина: «Она утонула».

Сейчас все еще спорят – кто стрелял, чем стрелял, торпедами стрелял, своя торпеда, не своя торпеда.

А я видел этих ребят, и то, как они задыхаются, – перед глазами стояли. Ведь там, в корме, там же пожары были. А потом – тишина и темнота. Бросили тебя. Это первое, что на ум приходит. Паники никакой, ум ясный – бросили.

А в то, что свои бросят, не спасут – это же мы знали. И до «Курска» бросали, и после «Курска» бросать будут. Такое вот личико у государственной Гюльчатай. Она как его покажет – так и все.

Я, как только на лодки попал, так сразу и спросил: «А как отсюда выбираются?» – «Не выбираются отсюда – был мне ответ. – Это с глубины в 100 метров можно выбраться, но кто ж тебе такой курорт устроит. Нет у нас таких глубин для гибели».

Оказалось – есть у нас такие глубины для гибели, и с них все равно никого не достанут.

Если б там, в корме на «Курске», знали, что их достанут, не выходили бы сами. Сидели бы и ждали. А тут – пошли спасаться. Результат – обгорели сверху и до пояса. По пояс вода была. Это они отсек топили, под тубус спасательного люка. Как учили, так и топили. Вот только в масло турбинное всплывшее попала пластина с регенерацией – вот вам и пожар. Не утонули, так сгорели.

А потом мне кто-то говорил: «Они все деньги получили. Родственники. И еще за эти деньги сражались».

Я не помню этого человека. Совсем не помню. Помню только, что злоба меня охватила такая, что его, наверное, запросто живьем бы съел. Порвать хотел. Пополам. А потом вдруг успокоился и спокойно так говорю ему: «Получили они. Деньги. Обезумевшим людям дали денег. И они их получили. Они по полу готовы были кататься, выть готовы были, а им дали деньги. Они сами бы заплатили деньги, только им родных отдайте. Живыми».

Вот и все.

Много воды утекло. Десять лет. А посмотрел опять – программы, воспоминания, родственников – и опять в душе начал бродить «Курск».

Он ведь по жилам бродит. А все спрашивают: «Как вы считаете, изменилось что-нибудь с тех пор?»

«Изменилось! – отвечаю я. – Словно пелена с глаз спала, до того изменилось все. До того все отчетливо понял. Бросали, бросают, и будут бросать. Своих будут бросать всегда.