Ариэль

Как толстенькие золотые часы,

заводишься ты любовью.

Шлепнула акушерка тебя по пяткам —

и дерзкий твой вопль

Занял место средь прочих стихий.

Эхо наших голосов – дань славному твоему

прибытью. Новая статуя

Встала в музее убогом. Твоя нагота оттенила

Безопасность нас всех – и мы встали вокруг,

равнодушные, словно стены.

Я – не более мать тебе,

Чем облачко, что мимо зеркала проплывает,

в нем отражая свою

Неторопливую смерть от руки ветра.

Всю ночь мотыльковые вздохи твои

Мерцают меж плоских розовых роз.

Я слушаю, просыпаясь:

В ушах шевелится далекое море.

Крик – я срываюсь с кровати, этакая корова,

в смешной, цветастой,

Викторианской ночной рубашке.

Разинутый ротик твой – чистый, как у котенка.

Квадрат окна

Белит, глотая, скучные звезды.

Вот и попробуй теперь

Вести заметки:

Звонкие гласные вверх воспаряют,

точно воздушные шарики.

Слово улитки на страничке листа?

Не от меня. Не принимай.

Уксусная кислота в запечатанной жестянке?

Не принимай. Не настоящая.

Золотое кольцо, в котором прячется солнце?

Вранье. Ложь и горе.

Лист замерзший, котел изобилья,

Поющий себе трескучую песню

На каждом черном пике

Девяти Альп,

В зеркальном стекле смута,

Море, дробящее серую суть свою, —

Любовь. Любовь – мое время года.

Холмы отступили в туман.

Люди иль звезды

Глядят на меня печально:

вот разочарованье!

Поезд дохнул облачком пара.

Медленно тащится лошадь,

Цветом – как ржавчина,

Копыта, печальный звон колокольцев —

Прямо с зари

Делалось утро темнее.

Так и не съеден цветок.

Стынут кости мои, а сердце

Тянет к далеким лугам.

Люди грозятся отправить меня на небо,

Беззвездное и сиротское,

Будто вода без дна.