Глава 11


Раунбах довольно неумело экранировал свои мысли. То ли учителя были слабоваты, то ли природа талантом обделила. Юрий без труда читал их. Он уже сносно говорил по-немецки, но скрывал это, уводя из-под удара Николая Павловича. Кому нужен переводчик в одноязычной компании? А куда в Германии деваются ненужные люди, Кондрахин знал.

В команде его сторонились — кому нравится выставлять напоказ содержимое своей черепной коробки. Специалистов этого профиля в группе не было. Люди просто не знали: чтобы прочитать мысль, надо вначале ее передать. Или она должна быть очень яркой, захватывать человека целиком. В противном случае можно увидеть лишь образы, да узнать о чувствах и побуждениях человека.

У Раунбаха постоянно присутствовал образ грудного ребенка, сопряженный с выраженным эмоциональным накалом. По мере того, как Кондрахин овладевал немецким языком, он начал разбирать отдельные слова, которые Фриц порой читал, как молитву. Из этих, пока еще разрозненных, сведений постепенно начала складываться целостная картина.

У Раунбаха есть крошечный сын, рождение которого почему-то помешало неким очень важным, жизненно важным планам. И теперь Фриц попросту не знает, как ему поступить, и впадает то в отчаянье, то в тоскливое бешенство.

Юрия долго одолевали сомнения, как поступить. Здесь, в особняке Королевского Города, он в изоляции, руки его связаны. Редкие выезды на задания не в счет. Свободно же передвигаться имели право только Раунбах и Шульц. Предложить начальнику группы свою помощь? А в чем должна эта помощь выражаться? Примет ли он ее и что даст взамен?

Интересные отношения, как заметил Кондрахин, сложились между Раунбахом и Мирчей Ковачем. Частенько он видел их в саду за длительной и очень негромкой беседой. При этом лица обоих бывали весьма озабоченными. Не ускользнул от него и интерес к этим уединенным прогулкам доктора Шульца. По рассказам же Николая Павловича, которого никто как раз не избегал, считая совершенно безопасным, Юрий знал, что Шульц направляет в Берлин отдельные отчеты.

Вообще маленькая группа довольно отчетливо разделилась на два лагеря: немцы и остальные. После смерти Кайзера отношения между ними чуть потеплели. Рейнгарт оказывался где-то между — не немец и не иностранец. К нему-то и стекались сведения о личной жизни собранных в особняке оккультистов. Изо всех внимание Юрия больше других привлек Мирча. Он не мог питать симпатии к Советам, захватившим в свое время Бессарабию и оставившим его без работы. Но и к фашизму Мирча относился иронично. Настолько, насколько позволяло чуткое ухо доктора Шульца.

Мирча, в свою очередь, с самого начала был настроен к Кондрахину и Рейнгарту подчеркнуто пренебрежительно. Причину этого Юрий узнал чуть позже: оказалось, что у остальных семьи остались практически на положении заложников, и лишь пара из Смоленска с этой сторо- ны неуязвима, да и прибыла сюда, вызвалась служить гитлеровцам, совершенно добровольно.

Развлечений в особняке, помимо настольных игр, не имелось. К спиртному, кроме Николая Павловича практически никто не прикладывался. Юрий, чтобы не скучать, принес из подвала обрезок сухой доски и прикрепил к входной двери. Из стальных перьев, расщепив их заднюю часть и вставив бумажное оперение, сделал несколько примитивных дротиков. Лениво развалившись на постели, он в свободное время метал их в нарисованную на доску мишень. Вспомнились занятия в школе Лады, игры с детьми в мяч.

Юрий попробовал метать дротики с закрытыми глазами, куда Бог пошлет, но все они по его желанию втыкались точно в центр мишени. Он удивился: Лада говорила, что такой результат можно получить только в сокрытых мирах, а на Земле лишь чуть-чуть подправить траекторию летящего предмета. Неужели Кондрахин настолько вырос на Иоракау?

Однажды Юрий развлекал себя подобным образом, когда дверь внезапно открылась. Николай Павлович, который в тот момент отсутствовал, о своем возвращении обычно предупреждал стуком или голосом, дабы не попасть под "обстрел". Так внезапно входили только Шульц или Раунбах.

На этот раз это оказался начальник группы.

Три дротика, выпущенные Юрием, летели точно в центр мишени, укрепленной на уровне головы человека. Раунбах не успевал ни уклониться, ни захлопнуть перед собой дверь. Моментальным усилием воли Кондрахин изменил траекторию полета стальных жал, и все три дротика, мелькнув перед лицом опешившего немца, вонзились в дверные наличники.

— Извините, я не ожидал, — пробормотал Юрий, поднимаясь.

Руководитель группы с подозрением посмотрел на Юрия. Еще минута, и его холодные серые глаза наполнятся уверенностью, что хитрый швед просто водит немцев за нос. Ведь Кондрахин заявлял только о своем умении читать мысли, да и то после соответствующего настроя. Не мог же руководитель оккультной группы в самом деле не заметить мистического опыта, произошедшего прямо перед его глазами.

— Господин Раунбах, не уделите ли мне пару минут для приватного разговора? — Юрий начал упреждающую атаку.

— Мы все здесь на "ты". Сколько раз я еще должен повторять? Ну, хорошо. Несколько минут я смогу выкроить. Пойдем пройдемся.

Мужчины молча спустились по лестнице, и только углубившись в дичающий сад, Юрий издалека начал разговор.

— Мы единая команда, объединенные общей задачей, но даже в самом сплоченном коллективе есть люди, которые симпатичны тебе чисто по человеческим качествам, а есть — наоборот.

— Ты привел меня сюда затем, чтобы заявить о своей антипатии к моей персоне? — насмешливо спросил Раунбах.

— Как раз нет, — возразил Кондрахин. — двое в нашей группе — ты и Мирча — мне очень импонируют. Чем — не знаю.

И опять тревога, явственно чувствуемая Юрием, овладела Раунбахом.

— Почему ты не сообщил о других своих умениях? — резко сменил он тему разговора.

— Это еще не умения, а только их зачатки, на развитие которых уйдут месяцы, а то и годы. Как только я достигну значимых результатов, немедленно доложу. Однако, вернемся к делу. Я хочу предложить свою помощь.

— Помощь? В чем? — даже в вечерних сумерках глаза Раунбаха сверкнули сталью.

— Ты никак не можешь решить один вопрос, связанный с твоим ребенком, — мягко сказал Кондрахин. — Но не решаемых вопросов нет. Не знаю, под силу мне будет с ним справиться, но почему не попробовать?

Раунбах вздрогнул и резко отпрянул от Юрия.

— Откуда ты знаешь о ребенке? — спросил он внезапно осипшим голосом.

— Бог с тобой, Фриц. Кто о нем не знает?

— Но ты знаешь что-то большее, чем другие, не так ли?

— Вероятно. Знаю, что ребенок сильно мешает каким-то твоим чрезвычайно важным планам. И эта проблема поставила тебя в тупик.

— И о каких моих планах идет речь?

— Тебе виднее, — пожал плечами Юрий, — я просто предлагаю помощь. Вдвоем справиться всегда легче.

— Мне надо подумать, — резко оборвал разговор Раунбах, повернулся и быстрым шагом пошел к дому. Юрий неспешно последовал за ним.

В особняке Фриц стремглав помчался к Мирче Ковачу. В его комнату он влетел с таким бледным лицом, что любому было понятно: случилось нечто ужасное. Румын тут же вскочил и одними расширившимися глазами спросил: что? что?! Раунбах жестом показал: выйдем. Вездесущего уха Шульца боялись все, не исключая руководителя группы.

Разминувшись на полминуты с Кондрахиным, Раунбах вновь оказался в саду, на этот раз с другим собеседником. Убедившись, что поблизости никого нет, он заговорил торопливым шепотом:

— Боюсь, что мы на грани провала. Только что говорил с Йоханссеном. Тот слишком много знает. И про Елену с ребенком, и про тебя. Надо что-то немедленно предпринимать.

— Неужели его так трудно убрать?

— А ты уверен, что он не донес Шульцу? Не забывай, кто привез Йоханссена в Кенигсберг.

— Да-а… — протянул Мирча, — задачка… Погоди, а с чего начался ваш разговор со шведом?

Стараясь ничего не упустить, Раунбах подробно описал все, что происходило с того момента, как он открыл дверь в комнату Юрия, включая и забаву с дротиками. Ковач слушал очень внимательно и постепенно успокаивался.

— Итак, — подвел он итог, когда Фриц закончил повествование, — швед сам напросился на разговор. Зачем? Какая выгода ему раскрывать свои знания о нас, о наших планах? Должен же быть в его поступках какой-то смысл! Ты говоришь, что он предложил свою помощь. А, может, он сам таким способом ищет помощи? Например, пришел к правильному выводу о судьбе группы. Правда, его сведения о наших проблемах, возникших в связи с рождением твоего сына… Ведь об этом знали только мы двое.

— Он же чтец мыслей, — напомнил Раунбах.

— Ты же сам говорил, что для этого он должен войти в определенное состояние.

— Полагаю, что он специально разыграл для нас спектакль с закатыванием глаз. А то, что я видел сегодня в его исполнении, еще больше убедило меня в этом. Он способен на большее, нежели декларирует. Кто он на самом деле?

Ковач сорвал пожухлый яблоневый лист, размял в руке и понюхал.

— А какая разница? Выбор у нас небольшой: либо отправить его к праотцам, либо довериться. И то, и другое чревато смертельной опасностью. А не может ли он быть человеком Густава Кроткого, о котором ты мне столько рассказывал?

— Исключено. Густаву не нужны посредники. Его возможности намного превышают наши предположения о них. Поверь, мы, по сравнению с ним, насекомые, воображающие, что они что-то знают и умеют.

— Допустим. Но кто же такой этот Йоханссен в таком случае? Сдается, что он очень и очень темнит. Точно, что его привез Шульц?

Раунбах мрачно кивнул.

— Такую информацию я всегда проверяю. Йоханссен перебежал к нам от русских. Но что-то там не в порядке, я имею в виду Смоленск, где и состоялась их встреча с Шульцем.

— А ты не предполагаешь, Фриц, что Йоханссен мог взять Шульца под контроль? Заставить играть ту роль, которую он сам для него и написал?

— Кого? Шульца? — невесело усмехнулся Раунбах. — Хотелось бы мне встретить такого человека. Ты ведь в курсе, что есть люди, абсолютно устойчивые к психическому воздействию? Шульц — один из них, иначе он не стал бы нашим администратором. Ладно, времени для теоретических рассуждений все равно не осталось. Что предпримем?

Ковач помедлил с ответом, что-то взвешивая в уме.

— Пригласи его к себе в кабинет. Я стану за дверью с пистолетом. Побеседуем накоротке, а там что-нибудь прояснится. В конце концов, ты всегда сможешь доказать, что этот перебежчик набросился на тебя, а я — свидетель.

— Ты уверен, что мы справимся?

— Главное, вынуди его подойти поближе к столу и не стой на линии огня. Даст Бог — не промахнусь. Ну, пошли, что ли?

Вернувшись в особняк, мужчины быстро разошлись: Ковач проследовал на третий этаж, в кабинет Раунбаха, сам же начальник группы через минуту постучал в дверь Кондрахина.

— Загляните ко мне, Йоханссен, — не входя, произнес он. Этот внезапный переход на "Вы" о многом сказал Юрию.

Еще не добравшись до апартаментов Раунбаха, Кондрахин всем нутром почувствовал опасность. Сказалась и пребывание в центре подготовки НКВД, где постоянное состояние расслабленной готовности было естественной нормой поведения, и полная внезапных поворотов жизнь на Иоракау. Юрий чувствовал присутствие второго человека по ту сторону дверного косяка, и человек этот излучал и страх, и отчаянную решимость.

Дверь кабинета открывалась вовнутрь, и Кондрахин резким толчком отворил ее гораздо шире, чем необходимо для прохода одного человека. Сдавленный крик у стены и упругое сопротивление плоти показали, что он не ошибся. В воздухе судорожно мелькнул вороненый ствол револьвера. Одним крутящим движением кисти Юрий завладел оружием, повернулся всем корпусом, выставляя перед собой Мирчу Ковача, и каблуком захлопнул дверь.

Сидевший за столом Раунбах был бледен и растерян. Его рук тоже сжимала пистолет, но стрелять он не мог — Юрий был прикрыт живым щитом, а трофейный ствол смотрел точно в переносицу Раунбаха.

— Не дергайся, Фриц, — произнес Юрий, — я выстрелю быстрее. Итак, о чем у нас пойдет разговор?

Он говорил спокойно, словно произошло легкое недоразумение. Тем временем Мирча задыхался и хрипел, не в силах оторвать руки Кондрахина от своего стиснутого горла.

— Убери ствол в ящик стола. Руки положи на стол, — приказал Юрий, — тогда я смогу отпустить твоего человека.

Выбора у Раунбаха не было, и он вынужденно подчинился. Кондрахин оттолкнул Ковача, сам же остался у двери.

— Ну, так, господа, давайте поговорим, раз уж меня пригласили.

— Кто ты такой? — хрипло спросил Раунбах.

— Ох уж эта дурацкая человеческая привычка: давать всему имена, — усмехнулся Кондрахин, — не проще ли воспринимать вещи таковыми, как они есть? Кем угодно, тем меня и называйте, всё будет правильно. Давайте лучше ближе к делу. Так что с моим предложением, Фриц? Или это и был ответ?

Немецкий язык Кондрахина был еще далек от совершенства, и фразы он строил коротенькие, обходясь минимальным запасом слов. Куда больше говорили его интонации, да дуло револьвера, по-прежнему направленное в сторону немца. Интеллигента Мирчу Юрий в расчет явно серьезно не принимал. И это откровенное пренебрежение буквально раздавило Ковача, хотя именно он являлся инициатором неудавшейся засады. Съежившийся и поникший, он пристроился у стола, слева от Раунбаха, тщетно пытаясь унять дрожь в руках. В отличие от соратника немец уже вполне овладел собой, и угнетала его только необходимость сейчас, немедленно, принять какое-то решение.

— Хорошо, Йоханссен, — наконец проговорил он, — видимо, придется принять Ваше предложение. Только уберите оружие, оно меня отвлекает. Где бы нам поговорить?

— Почему не здесь? Посторонних в особняке нет…

— Наивно недооценивать достижений германской научной мысли. Наш разговор может быть подслушан и на расстоянии, и записан на магнитофонную ленту.

— Да, весело живем, — ухмыльнулся Кондрахин, засовывая револьвер за поясной ремень. — Так что, опять — вечерняя прогулка?

— Нет, — возразил Раунбах, — кое-кому это может показаться подозрительным даже в отсутствие нашего уважаемого доктора Шульца. Поедем втроем на операцию, на моей машине и без шофера. Позволите взять с собой оружие?

— Позволяю, — милостиво согласился Юрий, — кстати, Фриц, мы здесь все на "ты", не помню уж, кто мне это говорил.

Через несколько минут мощный черный "мерседес" мчал их по такому же черному Кенигсбергу.

Раунбах притормозил у гранитной набережной Преголи и первым открыл дверцу. Мирча Ковач и Кондрахин, сидевший на заднем сиденье, последовали за ним. Было так пустынно, словно весь город в одночасье вымер, казалось, даже Балтийское море затаило дыхание.

Отойдя от машины метров на пятьдесят, Раунбах остановился.

— Ну, что ж, Йоханссен, давай начистоту. В принципе, мы в твоих руках. Если уж не удался расчет на внезапность, — он беспомощно развел руками, — то вряд ли мы справимся с тобой в открытом поединке. Я не буду повторять свой вопрос: кто ты. Лучше ответь, кому именно ты служишь? Согласись, что это необходимый вопрос. Не только ты, но и мы рискуем. Причем, своими жизнями. Жизнями своих близких.

— Я все понимаю, — согласился Юрий, — но не смогу ответить полно. Причина не во мне, в вас. Может быть, вас удовлетворит ответ: мне глубоко антипатичен доктор Шульц?

— Допустим. Что ты знаешь о нашей организации вообще? Не о нашей группе, а обо всем институте Аненербе?

Об этой имперской программе, проглотившей не один миллион рейхсмарок и возглавляемой лично Генрихом Гиммлером, Юрий имел весьма общие и скудные сведения, почерпнутые от Николая Павловича. В этом он счел нужным откровенно признаться Раунбаху.

Тот довольно долго размышлял, опершись на парапет. Юрий исподволь прислушался к его мыслям, но мыслей, как таковых, и не было. Один лишь мучительный выбор: верить или не верить.

— Хорошо, — наконец выдохнул он, словно сбросив с плеч непосильный груз, — принимаем, как аксиому, что к аппарату рейхсфюрера ты отношения не имеешь. Тогда кто тебя к нам внедрил?

— Я сам.

— Мирча, прекрати дрожать, — обратился Раунбах к Ковачу. — Что ты думаешь по этому поводу?

— А что тут думать? Если мы до сих пор не в гестапо, то есть смысл довериться. Я просто не вижу альтернативы.

Их положение было отчаянным, и это понимали оба: и Мирча, и Раунбах. Вполне возможно, что Йоханссен подослан намеренно, что Шульц или кто другой проведали об их планах, несмотря на все конспиративные уловки. Тогда — гибель. Неважно, добьется своего настырный Йоханссен или нет. Но ведь все, сказанное им, может оказаться правдой. В таком случае они получают очень ценного помощника. "Хорошо, что темно, — подумал Мирча, — я сейчас, наверно, выгляжу полным идиотом".

Его размышления прервал Раунбах, решившийся взять на себя всю ответственность.

— Йонанссен, не берусь судить о твоих истинных планах, но мне кажется, что они останутся невыполненными.

— Это почему?

— Потому что наша группа, все мы, причастны к высшим тайнам рейха, даже если это не очевидно для рядовых исполнителей. Как только мы завершим задачу, будет отдан приказ на нашу ликвидацию. Я сожалею, но это так. Это нам только мнится, что мы незаменимы. На самом деле — Мирча это видел — мы мелочь, разменная монета в куда более крупной игре. Ты бы только видел, какие мастера астрала окружают Гиммлера! А Густав Кроткий? Пока от нас есть какая-то польза, нас сохраняют. Пока…

— Но ведь это же неразумно, — задумчиво проговорил Юрий. — Почему не использовать тех же людей в других операциях. Не так уж много на свете тех, кто на что-то способен в этой области.

— Не так уж мало, — возразил Раунбах.

— Короче, если я правильно понял, ты и Мирча решили упредить события? Неужели ты тоже подлежишь ликвидации?

— Я, наверное, нет. Но в группе есть люди, которые мне дороги. Не только ведь шведы способны на человеческие чувства. Так что ты намерен предпринять?

— Это зависит от того, что именно задумали вы с Ковачем.

— Ну, а что бы на нашем месте сделал ты?

— Вариантов много. Например, выезд на операцию малой группой. Только свои. Пара опытных гипнотизеров — и можно бесследно раствориться…

Раунбах негромко рассмеялся.

— Наивно! Ты просто не представляешь, какие силы будут брошены на нашу поимку. Не потому, что мы настолько ценные. Просто были случаи, когда противник брал наших людей под контроль. Об этом в первую очередь и подумают. Нет, Йоханссен, единственный путь — имитировать гибель всей группы, и большая часть трупов должна быть опознана.

— Ты же сам говорил, что дорожишь жизнью своих сотрудников.

— Не всех, Йоханссен, далеко не всех. Вот на твоих глазах Тополь ухлопал Кайзера. Ты о нем жалеешь?

— Упаси Бог!

Подошел Ковач, до сих пор стоявший в стороне и не принимавший участия в разговоре.

— Фриц, в нашу сторону движутся несколько человек, у одного довольно яркое свечение в области макушки. Вообще, таких людей стало подозрительно много.

— Далеко они? Я не вижу.

— Метров двести, — ответил за Ковача Кондрахин. — Продолжим разговор в машине?

Раунбах отрицательно покачал головой.

— Не уверен, что это безопасно. Я регулярно ее проверяю, но кто знает, на что способен Шульц? Не будем рисковать.

— В таком случае у нас несколько минут. Я в целом согласен с вашим планом. Но при чем тут твой ребенок?

Фриц тяжело вздохнул, будто всхлипнул.

— Елена было беременна, когда в группе появился Мирча. Человек, которому я мог довериться. Мы надеялись успеть до родов, но не получилось. Вот и вся проблема. Как незаметно вывези из страны женщину с грудным ребенком на руках? Особенно, если она под непрерывным надзором?

Некоторое время Юрий напряженно размышлял. Уже стали слышны приближающиеся шаги ночного патруля, когда он воскликнул:

— Да это проще, чем ты думаешь. Ребенок должен быть вывезен отдельно от матери!

Раунбах невесело усмехнулся.

— И кто позволит это сделать? Члены наших семей — заложники, гаранты нашей лояльности. Э-эх!

— Может, поедем? — нервно предложил Ковач. — Я ведь не гипнотизер, чтобы работать с патрулем.

— Отставить, Мирча. Не обращайте на них внимания. Они нас не заметят, — отмахнулся Юрий.

Он и сам не знал, почему возникла такая уверенность в собственных силах, но рука уже сжимала камень в кармане. Возникло знакомое ощущение панциря, которое Кондрахин раздвинул далеко за пределы собственного тела, заключив в невидимую оболочку и Ковача, и Раунбаха.

Мимо прошагал патруль — обер-лейтенант в сопровождении двух солдат. Офицер заглянул через стекло в припаркованную машину Раунбаха, что-то сказал солдатам, после чего вся троица неспешно удалилась, звякая подковками по граниту.

— Сколько ребенку? — спросил Кондрахин, снимая защиту.

— Пять месяцев.

— Уже легче. Детская смертность довольно высока, особенно во время войн. Неужели во всем Кенигсберге не удастся раздобыть тело пятимесячного младенца? Не верю! Матери дадим команду на полную амнезию, а твоего ребенка с нею же переправим в безопасное место. Шульц удостоверится, что ребенок мертв, может даже лично похоронить его — надо же чем-то заниматься администратору.

— Для этого надо будет привлечь кого-то еще из группы, — возразил Ковач, — а это дополнительный риск. Лучше всех справился бы Дылда Фриц…

— Не сходи с ума! — резко прервал его Раунбах. — Проще самим заявить на себя в гестапо.

— Вы не уверены в моих силах? — спросил из темноты Кондрахин.

В особняк они вернулись поздно ночью. Раунбах набрал замковый код на воротах и отогнал машину в гараж. Мирча и Юрий поджидали его невдалеке от крыльца.

— Йоханссен, — тихо спросил Ковач, — ты наверняка хочешь что-то в обмен на твои услуги.

— И это справедливо, — отозвался Кондрахин. — Кстати, не столь уж много. Я должен иметь свободу передвижения. Пойдет на это Раунбах?

Мирча пожал плечами.

— Не знаю. Не уверен. Фриц тоже ведь связан инструкциями. А ты далеко собрался?

— Пока не знаю. Позже скажу. Но надо обязательно. Кстати, сегодня Фриц упомянул некоего Густава Кроткого. Кто он? Мне показалось, что Фриц произнес это имя со страхом в голосе.

— Испугаешься, — усмехнулся Ковач. — Сам я, правда, его никогда не видел, знаю только со слов Раунбаха. Кроткий — дьявол. Он способен раздавить нас, как слизняков. Вероятно, он контролирует самого Гиммлера.

Подошел Раунбах.

— Ну, до завтра?

— Погоди, Фриц, — остановил его Кондрахин. — Твой болгарин сейчас на службе? Отвлеки его минут на пятнадцать. Мне нужно.

Раунбах молча кивнул. Ветер, раскачивающий фонарь над входной дверью, бросал на его арийское лицо переменчивые тени.

Юрий прошел вглубь сада, отыскал грушевое дерево и прислонился к нему спиной. Он уже не нуждался в этой поддержке, просто чувствовав себя куда уютнее в этом соседстве. Отыскать Тополя оказалось легче, чем он ожидал. Кондрахин максимально сузил луч излучения и послал коротенькое сообщение.

"Мое имя — Юрий Кондрахин, — словесное сообщение он сопроводил картиной единственной встречи с Тополем, — нуждаюсь в срочной встрече".

Тополь был более искусным мастером мысленного общения. Свой ответ он вплел в мыслеграмму Кондрахина, прежде чем она завершилась. Для любого стороннего наблюдателя, способного читать астрал, это было единое сообщение, направленное в никуда.

"Прага. Возле колонны дьявола. Послезавтра. Ровно в одиннадцать вечера".

Мирча незаметно вернулся в дом минутой позже Кондрахина и поднялся в кабинет Раунбаха. Тот вопросительно взглянул на сообщника.

— Я гулял в саду, — признался Ковач, — хотелось посмотреть, чем займется Йоханссен.

— Ну, и?

— Мне не доводилось видеть полярное сияние…

— Да, не доработали большевики, — поддел его Раунбах, к которому вернулось и самообладание, и расположение духа. — Ладно, не сердись. Так что ты увидел?

— То, что на секунду расцвело над головой Йоханссена, наверно, и было этим самым северным сиянием.




Загрузка...