Авантюристы гражданской войны

1

Первоначальный вариант очерка был опубликован в газете «Общее Дело» в 1921 г. под названием «Как они продались III Интернационалу» (№ 217. — 17 февраля. — С. 2; № 218. — 18 февраля. — С.2; № 219. — 19 февраля. — С. 2; № 220. — 20 февраля. — С. 2). Деление на главы в целом соответствует книжному варианту, хотя в книге есть ряд существенных композиционных перестановок, главным образом, переносов фрагментов одной главы в другую главу. За несколько дней до появления первой части очерка в «Общем Деле» был напечатан «Список офицеров, состоящих на советской службе» (Советские тайны // № 210.— 10 февраля. — С. 3), комментарием к этому списку является первая глава газетного варианта, не вошедшая в окончательную редакцию:

«Опубликованный „Общим Делом“ список офицеров, состоящих на советской службе, вызывает оживленные толки в русских заграничных кругах.

„Неправильно, — говорят одни, — людей голод вынудил“.

„Правильно, — говорят другие, — но ведь не они создали победу, они были лишь пешками“?

„Они исполняли свой патриотический долг, сперва борясь с немцами, потом с поляками“, — прибавляет третий.

Во всем этом следует разобраться.

Счастливый (или быть может несчастный?) случай дал мне возможность в качестве частного корреспондента быть одно время (весна — осень 1918) в самом центре переговоров советской власти с „военспецами“, приглашенными на службу интернационалу, согласно решению Ц.И.К. от 29 марта 1918 года.

И из опубликованного в № 210 „Общего Дела“ списка в 56 чел. я имею совершенно точные сведения об условиях приглашения, характере работы и степени услуг, оказанных: 1) Брусиловым, 2) Парским, 3) Гутором, 4) Заиончковским, 5) Верховским, 6) Клембовским, 10) Черемисовым, 29) Лебедевым — т. е. наиболее видными фигурами списка.

Кроме того, по важности оказанных услуг и глубокой степени предательства сюда же надо присоединить полковника Далматова, генерала ген. штаба Сытина, генерала ген. штаба А. Балтийского, генерала ген. штаба М. Д. Бонч-Бруевича. Остальные лица, которые будут встречаться в моем рассказе, являлись фигурами эпизодическими.

Перечисленные же поименно удовлетворяют всем условиям, способным определить суд над ними или их память будущей Россией. Т. е. они: а) поступили на советскую службу добровольно, в) занимали посты исключительной важности, с) работая не за страх, а за совесть, своими» оперативными распоряжениями вызвали тяжкое положение армий Деникина, Колчака, Петлюры (Гутор, Клембовский), d) создали военно-административный аппарат, возродив академию генерального штаба (Балтийский), правильную организацию пехоты (Бонч-Бруевич), артиллерии (Верховский), и ту своеобразную систему ведения боев большими конными массами, которая вошла в историю под именем операции конницы Буденного (Далматов).

Все двенадцать подготовили победу большевиков над остатками русских патриотов; все двенадцать в большей степени, чем Троцкий ответственны за угрозу, нависшей над всей цивилизацией. (№ 217.— 17 февраля. — С. 2).

Впервые эту тему А. Ветлугин затронул в очерке "Два пути", опубликованном в ростовской газете "Жизнь" в дни годовщины Добровольческой армии:

"Утром второго ноября 1917 года в сердце России — Москве — полковник Рябцев предал горсточку героев — юнкеров военных училищ и школ прапорщиков. И в то же самое ноябрьское утро на далеком юго-востоке, в городе Новочеркасске, генерал Алексеев опубликовал свой исторический призыв к русским офицерам, приглашая их вступать в Добровольческую армию.

В Москве, в мрачных стенах полуразрушенного Александровского училища актом позорного предательства закончился тот путь слабоволия и карьеризма в верхах и братанья в низах, последовательными этапами которого были разочаровавшийся Поливанов, растерявшийся Гучков, не нуждающийся в определении Керенский и мошенник Верховский.

В Новочеркасске, на скромной квартире ген. Алексеева начался тот путь возрождения, который год спустя мужественный Дроздовский характеризовал словами: "Не чувство мести, а ясное сознание государственной необходимости влечет нас по пути борьбы".

<…>Напрасно доносились выстрелы Каледина и Скалона, напрасно приезжающие с юга предсказывали конечный успех Ледяного похода в Москве и Петербурге, все начинали впадать в тяжкий бездейственный сон — прелюдию будущего действенного предательства.

В Ледяной поход не пошла и сотая часть русского офицерского корпуса. И были тяжкие дни.

Еще не успела изгладиться память о том, как "добрый, умный наш народ" (Грибоедов) растерзал Духонина, а уже пришла страшная весть о смерти Корнилова.

В путь Верховского уже не верили, но появлялась третья "возможность". Неведомая соблазнительная сирена убаюкивала совесть заманчивыми перспективами возможности "сохранения невинности и приобретения капитала".

Одним апрельским вечером, гуляя по Кремлевской набережной и смотря на комиссарские автомобили, проносившиеся по Каменному мосту, генерал Балтийский (бывший наперсник Сухомлинова, нынешний ближайший советник Троцкого) говорил: "Мы, военные, профессионалы шпаги, и мы должны сберечь свою организацию. Мы идем к большевикам для того, чтобы создать сильную армию. Мы становимся ее аппаратом и переворот, собственно говоря, уже сделан. Это ясно".

Я слушал его мудрые выкладки и вспоминал… Дедрю-Проллена, который в 1853 году, в самом начале второй империи уверял: "Революция уже сделана. Это ясно, как день" ("c'est clair, comme bonjour…"). Балтийский был не одинок — кто только ни пошел за ним? Парский, Клембовский, Гутор, Лебедев, Потапов, Косякин, Бонч-Бруевич, Кузнецов уже служили, уже являлись с ежедневным докладом к Троцкому, но увы! и через полтора года они не стали ее аппаратом и переворот не был сделан.

Где-то теперь эти "профессионалы шпаги"? Продолжают ли они верить в величие своего поступка?

Среди военных (и офицеров, и солдат), среди штатских, побывавших в чрезвычайках, уже никто не верит в "Принкипо по-балтийски" и "Принкипо по-вильсоновски".

Но… не все штатские сидели в чрезвычайке, многие спаслись в обозе Добрармии, и хотелось бы, чтобы сегодня, в день Великой годовщины, они вспомнили пройденный крестный путь, вспомнили тех, благодаря кому "правосознание кубанского народа" смогло укрыться от Петерса и сохранить способность протестовать.

День второго ноября глубоко поучительный день" (№ 157. — 2(15) ноября. — С. I; подпись: Д. Денисов).

Восемнадцатое ноября тысяча девятьсот семнадцатого оказалось решающим днем. За сутки предопределились пути вождей армии. — Приказ об отстранении Духонина и назначении Верховным главнокомандующим Крыленко был подписан — ночью с 8 на 9 ноября 1917 г.: "Мы предписываем вам под страхом ответственности по законам военного времени продолжать ведение дел, пока не прибудет в Ставку новый главнокомандующий или лицо, уполномоченное им на принятие от вас дел. Главнокомандующим назначается прапорщик Крыленко". 18 ноября власть в Могилеве, где располагалась Ставка, попытался взять Военно-революционный комитет во главе с левым эсером Усановым. В тот же день Духонин отдал приказ освободить из Быховской тюрьмы Корнилова, Деникина, Лукомского, Маркова, Романовского, Эрдели и др. заключенных высших офицеров. 19 ноября Духонин и верховный комиссар Временного правительства В. Б. Станкевич были объявлены содержащимися под домашим арестом.

2

Духонин Николай Николаевич (1876–1917) — генерал-лейтенант; в Первую мировую войну — начальник штаба ряда фронтов, в октябре 1917 г. был назначен начальником штаба Верховного Главнокомандующего, в ноябре 1917 г. — Верховным Главнокомандующим; в 1919 г. в день второй годовщины гибели Духонина А. Ветлугин опубликовал в ростовской газете "Жизнь" статью "Последний Верховный", отдельные фрагменты которой перекликаются с комментируемым очерком:

"Из шести их осталось в живых лишь два: один — Великий князь — в гордом одиночестве, где-то близ Генуи, другой ген. Брусилов — изувеченный русской шрапнелью, под ежедневной угрозой расстрела, доканчивает свои скорбные дни меж кремлевским казематом и полуразрушенной квартирой в старинном Мансуровском переулке.

Четверо — Государь, Алексеев, Корнилов, Духонин — уже ушли.

И день 20 ноября, день гибели Духонина, овеян особенной трагической скорбью, поистине не имеющей исхода ни во что.

Ратный подвиг Корнилова, гибнущего на поле битвы за Россию, мученический венец преданного, обманутого всеми Государя, великий патриот Алексеев, тихо отошедший после безмерно-тяжкой работы и наряду с ними Духонин с его трехмесячными колебаниями, с его роковым молчаливым бессилием; и такова была картина его смерти, что и через шесть месяцев, в мае 1918 г., при одном упоминании о ней (на процессе Дыбенко) содрогнулся сам кровавый "верховный прапор" Крыленко.

Быть может, когда-нибудь мы узнаем о генерале Духонине то, что нам осветит его образ загадочный и бледный, его последние дни, странные и мучительные.

А пока вот он в ноябрьские ночи, у аппарата прямого провода старается убедить Крыленко в гибельности сепаратного мира; вот он в штатском платье выходит к автомобилю, и… в последний момент, махнув рукой, возвращается во дворец.

И наконец, самые последние дни: приказ об освобождении Корнилова и последующие новые колебания. Попытка создать антисоветское правительство, надежды на верные части могилевского гарнизона, решительный отказ от бесцельного кровопролития — и приходит 20 ноября.

Утро оно встречает под арестом, под вечер на могилевском вокзале — толпа матросов на глазах Крыленко разрывает последнего Верховного.

Его изувеченный труп более суток остается под колесами товарных вагонов.

Эта смерть последняя черта.

После двадцатого ноября 1918 г. уже никто больше не верит в возможность переговоров и убеждений.

Погибнув накануне возрождения Русской армии, он берет на себя всю тяжесть искупления, становится тем тревожным призывом, который открывает глаза колеблющимся, указывает пути и способы, зовет к борьбе.

Склоним головы пред его скорбной памятью. (№ 172. — 20 ноября (3 декабря). — С. 1).

На рысях, с полком текинцев Корнилов, освобожденный приказом Духонина, двинулся к далекому Югу… — См. в воспоминаниях ген. А. Лукомского:

"Генерал Духонин решил оставаться в Могилеве. И только 18 ноября (1 декабря), получив сведения о движении на Могилев большевистского отряда, он решил выехать в Киев.

Были поданы автомобили и начали на них нагружать более важные и ценные документы и дела; но местный Совет рабочих и солдатских депутатов воспрепятствовал отъезду; дела были частью уничтожены, частью внесены обратно в штаб.

Духонин решил оставаться на своем посту до конца…

Около 12 часов дня 18 ноября (1 декабря), за подписью Духонина, генералу Корнилову была прислана телеграмма, в которой сообщалось, что большевики приближаются к Могилеву и что нам оставаться в Быхове нельзя; что к 6 часам вечера в Быхов будет подан поезд, на котором нам рекомендуется, взяв с собой текинцев, отправиться на Дон.

Когда генерал Корнилов нам сообщил содержание этой телеграммы, я сказал: "Ну, далеко на этом поезде мы не уедем!"

После обсуждения вопроса о том, как лучше поступить, все же было решено этим поездом воспользоваться, взяв с собой и текинцев; затем, переодевшись в поезде в штатское платье, на ближайших же станциях слезть и продолжать путь поодиночке, так как, в противном случае, большевики нас выловили бы из этого поезда.

К 6 часам вечера мы были готовы к отъезду и текинцы пошли к станции на посадку (лошадей, при коноводах, решено было оставить в Могилеве).

Но поезд подан не был, и около 8 часов вечера прибыл к нам в Быхов генерального штаба полковник Кусонский, доложивший, что, так как, по полученным сведениям, отряд Крыленко остановится в Орше, а в Могилев прибудет только делегация с генералом Одинцовым во главе и, следовательно, нам не угрожает никакой непосредственной опасности, то генерал Духонин отложил отправку поезда в Быхов и нам немедленно надлежит оставаться на месте.

Генералы Корнилов и Деникин, в очень резких выражениях, сказали полковнику Кусонскому, что генерал Духонин совершенно не понимает обстановку; что он губит и себя, и нас; что мы в Быхове оставаться больше не можем и не советуем задерживаться в Могилеве генералу Духонину.

Полковник Кусонский уехал на паровозе в Могилев, а генерал Корнилов вызвал нашего коменданта, рассказал ему обстановку и сказал, что нам надо на другой же День, 19 ноября (2 декабря), покинуть Быхов.

Затем отдал распоряжение немедленно вызвать из Могилева оставшийся там один эскадрон Текинского полка, проверить, как подкованы лошади, и быть готовым к выступлению к вечеру 19 ноября (2 декабря).

После этого мы совместно стали обсуждать план дальнейших действий.

Генерал Корнилов сказал, что сделать переход верхом почти в 1500 верст в это время года полку будет трудно; что если мы все пойдем с полком, то это обяжет нас быть с ним до конца.

Генерал Корнилов предложил нам четырем (Деникину, мне. Романовскому и Маркову) отправиться в путь самостоятельно; а он с полком пойдет один" (Архив Русской Революции, издаваемый И. В. Гессеном. Т. 5. — Берлин, 1922. — С. 131–132).

В кургузой тройке, смазных сапогах, во втором классе едва ползущего "скорого", уезжал Деникин… — См. в воспоминаниях ген. А. Лукомского:

Попрощавшись с генералом Корниловым и вручив коменданту документы об освобождении нас из-под ареста, мы отправились на его квартиру.

Там мы переоделись.

Романовский превратился в прапорщика инженерных войск; Марков надел солдатскую форму. Деникин и я переоделись в штатское. Я сбрил усы и бороду. Соответствующие документы и паспорта были приготовлены заранее.

Пожелав друг другу счастливого пути, мы расстались: Романовекий и Марков отправились на вокзал; Деникин остался на квартире коменданта в ожидании вечернего поезда, а я, надев полушубок и темные очки, пошел в город" (Указ. соч. — С. 132–133).

Романовский Иван Павлович (1877–1920) — генерал-лейтенант Генштаба; в 1917 г. — начальник штаба у Корнилова в 8-й армии, затем после 18 июля, когда Корнилов стал Верховным Главнокомандующим, — генерал-квартирмейстер Генштаба; был арестован как активный участник "Корниловского мятежа"; с декабря 1917 г. начальник строевого отдела штаба Добровольческой армии, в формировании которой после бегства на Дон принимал непосредственное участие, с 2 февраля 1918 г. — начальник штаба Добровольческой армии, с начала 1919 г. по 16 марта 1920 г. — начальник штаба Вооруженных сил Юга России; эвакуировался вместе с Деникиным в Константинополь, где был 5 апреля 1920 г. убит в здании русского посольства поручиком М. А. Харузиным.

Остальные быховские узники разбежались, кто куда и кто как изловчился. — Пв постановлению председателя следственной комиссии по "делу Корнилова" главного военного прокурора Шабловского высшие офицеры, арестованные и содержавшиеся первоначально в Могилеве, были переведены в город Быхов, где заключены в здании бывшего католического монастыря. Среди заключенных были генералы Корнилов, Романовский, Лукомский, Кисляков, член 1-й Государственной Думы Аладьин, капитан Братин, полковник Пронин, полковник Новосильцев, есаул Родионов, капитан Соетс, полковник Раснянский, подполковник Роженко и др. Впоследствии туда же были переведены содержавшиеся в Бердичеве генералы Деникин, Марков, Ванновский, Эрдели, Эльснер и Орлов. После падения Временного правительства по распоряжению Шабловского в течение трех недель (до 18 ноября (1 декабря)) были освобождены все заключенные, кроме генералов Корнилова, Деникина, Лукомского, Романовского и Маркова. Высшие офицеры бежали 19 ноября 1917 г.

Гурко (Ромейко-Гурко) Василий Иосифович (1864–1937) — генерал от кавалерии; в Первую мировую войну командовал сначала дивизией, затем корпусом, армией (Пятой и Особой) и Западным фронтом, с октября 1916 г. по февраль 1917 г. — исполняющий обязанности начальника штаба Верховного Главнокомандующего; оставаясь убежденным сторонником монархии, отказался принять присягу Временному правительству, за что был выслан за границу.

Еще через час, к заднему крыльцу подкатил бесшумный "Rolls-Royce", изготовленный по специальному заказу Николая Николаевича… — Верховный комиссар Временного правительства В. Б. Станкевич в своих воспоминаниях передает несколько иную версию событий: "Оставался выбор: или сдаться матросам, которые через несколько часов явятся в Могилев, или уехать. Я, конечно, настаивал на втором. Но Духонин возразил, что уехать невозможно уже просто потому, что в его распоряжении нет никаких средств передвижения. Гараж со вчерашнего дня был под влиянием большевиков, тайного Военно-революционного комитета в Могилеве, который отдал приказ, чтобы ни один автомобиль не выезжал за пределы Могилева. <…> Но я еще накануне, в предвидении такого положения дел, принял некоторые меры. При содействии комиссара Певзнера я обеспечил приют Духонину в самом Могилеве и, кроме того, выяснил, что в Могилеве помимо штабного имелся еще гараж эвакуированного Варшавского округа путей сообщения. <…> Духонин еще продолжал колебаться. Но времени нельзя было тратить, так как днем самый выход из Ставки мог быть затруднителен, — Духонин говорил, что его собственный денщик следил за ним. <…> Около 8 часов я вернулся в гостиницу к Гедройцу и, к моему великому удовлетворению, застал там Духонина, Дитерихса и Рателя. Перекрестов уже раньше простился и отправился домой. Поездка была решена. И если бы автомобиль был готов, я не сомневаюсь, Духонин сел бы в него и мы уехали бы. Но приходилось ждать. <…> Но неожиданно изменил свое мнение Дитерихс. До сих пор он также убежденно доказывал необходимость отъезда Духонина, как и я. Тут же, в этой полуконспиративной обстановке, он почувствовал что-то противоречащее военной этике. И он упорно и настойчиво стал разубеждать Духонина. Мои возражения, что речь идет о дальнейшей борьбе, о сохранении идеи верховного командования и пр., он парировал указаниями, что Духонин не политический деятель и вне своей Ставки борьбы вести не может. Несмотря на серьезные колебания Духонина, Дитерихс убедил его немедленно вернуться в Ставку" (цит. по кн.: В. Б. Станкевич. Воспоминания. 1914–1919; Ю. В. Ломоносов. Воспоминания о мартовской революции 1917 года. — М., 1994. — С. 161–162).

Николай Николаевич (1856–1929) — Великий князь, дядя Государя Императора Николая II; один из наиболее авторитетных и жестких военноначальников, с именем которого многие связывали надежды на победу над немцами, в 1914–1915 гг. — Верховный Главнокомандующий, в 1915–1917 гг. — командующий Кавказским фронтом.

Через восемнадцать часов изуродованный труп Духонина был брошен под товарный вагон… — 20 ноября 1920 г., после прибытия в Ставку отрядов Крыленко, Духонин был зверски убит на вокзале матросами. См. в воспоминаниях ген. А. Лукомского:

"Как потом стало известно, Крыленко с передовым эшелоном отряда, назначенного для занятия Могилева, прибыл в Ставку 20 ноября (3 декабря).

Генерал Духонин был арестован и на автомобиле отвезен на вокзал, где его ввели в вагон Крыленко.

Генералу Духонину было сказано, что его отправят в Петроград.

Но затем матросы, собравшиеся у вагона, потребовали, чтобы он вышел.

Когда генерал Духонин показался на площадке вагона у передней двери, то какой-то матрос почти в упор выстрелил ему в лицо, после чего его подняли на штыки.

Озверевшие матросы били штыками и прикладами тело последнего Верховного Главнокомандующего русской армией (после бегства Керенского генерал Духонин вступил в исполнение должности Верховного Главнокомандующего) и долго еще труп генерала Духонина валялся на железнодорожных путях около вагона нового большевистского главнокомандующего — Крыленко" (Архив Русской Революции. Т. 5. — С. 133).

3

Этот эпизод упоминается в одном из отчетов в газете "Жизнь", подписанном псевдонимом А. Ветлугина — "Эръ": "Под конец разыгрывается инцидент, не лишенный пикантности:

Действующие лица — Крыленко и тот же Бонч-Бруевич.

КРЫЛЕНКО: — Была ли оставлена Нарва по достаточным основаниям?

БОНЧ-БРУЕВИЧ: — А УКРАИНА КАК БЫЛА ОСТАВЛЕНА: ПО ДОСТАТОЧНЫМ ИЛИ НЕДОСТАТОЧНЫМ ОСНОВАНИЯМ?

В публике хохот, даже мрачный Дыбенко натянуто улыбается.

Берман спешит замять:

— Свидетель, вы, видно, не поняли вопроса…

— Нет, я очень понял вопрос, НО Я ХОТЕЛ БЫ ВЫЯСНИТЬ ЗАОДНО И ОТНОСИТЕЛЬНО ДВИНСКА И ВИЛЬНЫ И РЕВЕЛЯ.

— Нет, это недопустимо, — перебивает Берман" (1918. — № 12.— 10 мая (27 апреля). — С. 2).

…в качестве экспертов генералы Кузнецов и Лукирский. — В отчете о седьмом дне слушаний по "Делу Дыбенко", опубликованном в газете "Жизнь", приводилось мнение эксперта бывшего начальника штаба северного флота генерала С. Г. Лукирского: "С. Г. Луклрский заявляет, что эксперты пришли к единогласному решению, что судить о действиях Дыбенко исключительно с точки зрения военных специалистов нет никакой возможности, так как в лице Дыбенко они не имеют военного специалиста ни с какой стороны" (№ 18.— 17(4) мая. — С. 2).

4

Из-за Корнилова Гутор в июле 1917 г. потерял пост главнокомандующего юго-западным фронтом; он затаил обиду и жаждал мести по отношению к своему счастливому сопернику — Деникину. — Занимавший с 15 апреля 1917 г. пост главнокомандующего армиями Юго-Западного фронта, в который наряду с 7-й, 11-й и Особой армией входила и 8-я армия под командованием ген. Л. Г. Корнилова, Гутор во время июньского наступления 1917 г. ничего не смог противопоставить начавшемуся 6(19) июля контрудару немцев; в ходе отступления войска, потеряв в результате всей операции около 40 тысяч человек, отошли на линию Броды-Збараж-Гржималов-Кимполунг; 10 июля Гутор был переведен сначала в распоряжение Верховного Главнокомандующего, а затем в резерв при штабе Московского военного округа; Деникин занял пост главнокомандующего армиями Юго-Западного фронта 2 августа, после того как Верховным Главнокомандующим стал Л. Г. Корнилов.

5

В газетном варианте при рассказе о Сытине следует авторская сноска: "Сытин, Иван Павлович, бывший дежурный ген. штаба румынского фронта и затем эксперт мирной делегации Раковского, затем бежавший в добровольческую армию, сначала там разжалованный, а потом восстановленный в чине, — и большевистский командующий 10-ю Восточною группой войск — тоже генерал Сытин — не одно и то же лицо. Это родные братья" (№ 218.— 18 февраля. — С. 2).

6

В газетном варианте очерка А. Ветлугин называет конкретные фамилии: "Тот же улыбающийся офицер для поручений, тот же начальник службы связи (Лукирский), то же управление ген. квартирмейстера (Кузнецова)…" (Общее Дело. — 1921. — № 218. — 18 февраля. — С. 2).

7

В газетном варианте публикация посвященной Брусилову главы очерка сопровождалась редакционным примечанием: "Мы знаем, что с предлагаемой ниже характеристикой ген. Брусилова не все могут согласиться, но приводим ее в том виде, как она передана автором настоящей статьи". Фрагмент о Брусилове в первоначальном варианте заканчивался словами: "С ним случилось худшее: он искренно поверил, что и с большевиками можно создать сильную Россию. Военное самолюбие, жаждавшее победой смыть национальный позор 1917 года, закрыл его глаза на все остальное" (Общее Дело. — 1921. — № 219. — 19 февраля. — С. 2).

8

В книге отсутствует финальный фрагмент газетного варианта главы: "Специалистов призывали к их родному делу. Что удивительного, если они его выполнили. Но было бы близорукостью и безумием пытаться преуменьшать их значение. Русская армия и Россия погибли от руки взлелеянных ими людей. Больше, чем немцы, больше, чем международные предатели, должны ответить перед потомством люди, пошедшие против счастья, против чести их же мундира, против бывших своих товарищей. Летом 1920 г. в Крыму было опубликовано воззвание офицеров ген. штаба, находящихся в армии Врангеля. После прочтения списка подписавшихся стало жутко: оказалось, что громадное большинство мозга армии — ген. штаба — не здесь, не с нами, а там, с ними. И их умелую руку чувствовали в критические моменты патриоты и Колчака, и Деникина, и Врангеля.

Они прикрываются за имена никому не известных комиссаров и политиков. Это их не спасет ни от нашего презрения, ни от суда истории.

Здесь мы подходим к исключительно важному моменту, подробному описанию того, что было именно сделано военной инспекцией в ходе ее работ и к характеристике выдвинутых новых предателей. Но об этом особо и отдельно" (Общее Дело. — 1921. — № 220. — 20 февраля. — С. 2).

9

Первоначальный вариант опубликован в газете "Общее Дело" в 1921 г. под названием "Бунтари купеческого клуба" (№ 240.— 12 марта. — С. 2; № 241.— 13 марта. — С. 2); главы о А. А. Боровом и Я. Новомирском в газетном варианте нет, очерк заканчивается фрагментом, опушенным в книге: "Что касается провинции, и здесь после замены главковерхов, склонных к изменам, вымуштрованными генералами, анархическое движение стало невозможным: оно подавлялось простым нарядом. Да и по существу все попытки, как Орловская, как Тамбовская, так и Украинская, никогда не вышли за пределы массового грабежа. Анархическое движение умерло, просуществовав неполных три месяца".

10

В газетном варианте следует авторское примечание: "не смешивать с Александром, левым эсером"; но А. Ветлугин ошибается, он имеет в виду не Владимира, а Аполлона Андреевича Карелина (1863–1926), в 1881 г. примкнувшего к народовольцам, в 1905 г. — к эсерам, а с 1911 г. перешедшим в стан анархистов. Он был одним из организаторов 1-го Всероссийского съезда анархистов-коммунистов (25–28 декабря 1918 г.), возглавлял фракцию анархистов в ВЦИКе. Карелин Владимир Александрович (1891–1938) — член партии эсеров с 1907 г., был членом ВЦИК 2-го созыва от левых эсеров, в СНК занимал пост наркома имуществ, в феврале-марте 1918 г. входил в Исполком СНК, принимал активное участие в подготовке левоэсеровского мятежа 6 июля 1918 г.

11

В газетном варианте дается более развернутая характеристика: "Карелин — благообразный добродушный старик, вдоволь насидевшийся по тюрьмам, сделался очень скоро любимцем "публики Ц. И. К.". Его вегетарианские призывы к добру, к уничтожению террора и власти, произносившиеся с невозмутимым спокойствием — вызывали улыбку даже на лице Бухарина — этого гнойника перманентной злости" (№ 240.— 12 марта. — С. 2).

12

В газетном варианте дается несколько иная версия: "Ге промолчал, подумал, ничего не ответил и ретировался" (№ 240.— 12 марта. — С. 2).

13

См. об этом во вступительной статье.

14

Первоначальный вариант очерка был опубликован в газете "Общее Дело" в 1921 г. под названием "Пузыри земли" (№ 224. — 24 февраля. — С. 2). Под названием "Мексика на Днепре" очерк опубликован в книге А. Ветлугина "Герои и воображаемые портреты" (Берлин, 1922. — С. 57–88).

15

См. о нем: Г. Линский. В плену у большевиков: Рассказ Харьковского студента о своем пребывании в большевистском плену. — Харьков, 1919.

На исходе первого дня из подвала вывели двух… — Ср. с фрагментом из книги священника Владимира Зноско "Большевицкое "пекло" или красные варвары-душители XX века": "Когда ген. Рузский совместно с другими кисловодскими генералами был поставлен рыть траншеи, его опознал комиссар и предложил ему принять командование Красной армией. Ген. Рузский с негодованием отверг гнусное предложение. Вместе с ген. Радко-Дмитриевым и кн. Урусовым его связали и, осудив на смертную казнь, заставили копать общую могилу. Генерал, в ожидании смерти, опустился на колена и, осеняя себя крестным знамением, принялся молиться Богу. Злобный красноармеец выхватил саблю и отсек ему руку, а другой злодей отрубил ему голову" (Берлин, 1920. — С. 155).

Через десять месяцев в том оке самом Пятигорске военно-полевой суд Добровольческой Армии слушал дело о "рядовом из мещан, католического вероисповедания, 24 лет, Анджиевском". — Фрагмент об Анджиевском в первоначальном варианте отсутствует; он написан на основании опубликованных в 1919 г. в ростовской газете "Жизнь" анонимных информационных заметок "Конец Анджиевского": "Пятигорск. Сюда доставлен из Петровска арестованный в Баку английскими властями известный организатор пятигорской коммуны, комиссар Анджиевский. Подробности ареста таковы; во время осмотра одного вновь прибывшего крейсера чинами британского отделения был замечен некто, внушавший подозрение, в форме офицера русской армии. Когда последний садился на лодку, отправлявшуюся к борту крейсера, он был задержан" (№ 94.— 15(28) августа. — С. 3), и "Суд на комиссаром Анджиевским":

"Как уже сообщалось, 6 августа в Баку английскими властями был задержан и отправлен на Минеральные группы бывший председатель пятигорского совдепа Анджиевский, имя которого, как главы свирепствовавшей в Пятигорске "пятерки", заменявшей собой "чрезвычайку", связано с дальнейшей вереницей жестоких казней и массовым расстрелом интеллигенции.

17 августа Анджиевский — еще молодой человек, 21 года, — предстал перед военно-полевым судом.

Улица, на которой помещается здание суда, была запружена народом, любопытствовавшим в последний раз взглянуть на кровожадного комиссара минераловодской совдепии. Однако в здание суда впускались только военные.

В один из перерывов заседания суда Анджиевского, закованного в кандалы, в сопровождении конвоя, вывели на террасу во двор, откуда очень многие из любопытных могли его видеть.

Свои показания Анджиевский давал спокойно, обдумывая каждое слово. Он категорически отвергал свою причастность к расстрелам, убийствам, грабежам и реквизициям. Сознался, что действительно призывал к красному террору, но только на фронте, а не среди мирного населения.

— В начале своей политической деятельности, — говорит подсудимый, — я почти близок был по своим убедениям к кадетской партии, очень уважал Милюкова и Шингарева, сочувствовал их политическим домогательствам. Но затем во мне произошел резкий перелом: я стал леветь с каждым днем и дошел до большевизма.

На вопрос о профессии до и во время политической деятельности подсудимого, несколько волнуясь, он ответил:

— Сначала я был сельским пономарем, а потом — типографским наборщиком. Суд приговорил Анджиевского к смертной казни через повешение. Приговор приведен в исполнение в 4 часа утра 18 августа" (№ 97. — 20 августа (2 сентября). — С. 3).

16

В этой главе используются материалы из текста "Положения о всероссийской чека", переданного журналистам "Жизни" в августе 1919 г. 23 августа (4 сентября) в газете (№ 99) была опубликована статья Семена Зубовского "Чрезвычайка о самой себе", в которой сообщалось: "Перед нами исторический, совершенно секретный документ — Положение о чрезвычайных комиссиях. Найдено оно в одном из советских учреждений только что освобожденной от большевиков местности, издано для руководства и, видимо, совсем недавно. <…> Помимо, однако, исторического значения, книга эта любопытна и в другом отношении. Ее можно было бы издать и смело рекомендовать как настольную книгу захватывающего интереса всем тем, кто в тылу Добрармии стал уже забывать об ее целях и нуждах и предался своим личным делам, освободив себя от всяких по отношению к ней и Родине обязательств. Перелистывая по вечерам страницы этой книги, обыватель воочию убеждался бы в том, что ожидает его и его близких в случае нового пришествия большевизма. Полезно прочесть некоторые страницы из этой книжки и всем тем, кто думает, что борьбу с большевиками внутри страны должны вести исключительно органы полицейской власти, что от обывателя ничего в этом отношении не требуется и что всякое заявление, сделанное им властям является неприличным доносом, умаляющим достоинство гражданина, а всякое оказанное содействие в борьбе с большевиками чуть ли не кладет пятно на весь его род". В статье приводится несколько цитат, которые затем, точно или с незначительными искажениями, войдут в очерк А. Ветлугина. Состав комиссии и сведения о ее создании взяты из открывавшего книгу "исторического очерка, из которого видно, что чрезвычайная комиссия впервые сконструировалась 7 декабря 1918 г., когда состоялось ее первое заседание, на котором она получила свое название" и "определила свою задачу следующим образом:

"Пресекать в корне все контрреволюционные и саботажные дела и попытки по всей России, выработать меры борьбы с ними и беспощадно проводить их в жизнь"… Какие же меры были выработаны и как они проводились в жизнь? Ответ на этот вопрос дается в главе "Что такое чрезвычайная комиссия?", откуда мы узнаем, что чрезвычайная комиссия есть боевой орган советской власти, действующий по внутреннему фронту гражданской войны, боевой орган коммунистической партии, несущий красное знамя коммунизма, боевой орган, который не судит, не милует, а испепеляет всякого, кто по ту сторону баррикад; в отчаянной схватке двух миров: буржуазного и коммунистического — нет третьего пути: кто не с нами, тот против нас, кто не по сю сторону баррикад, тот, вольно или невольно, расположился по ее другую сторону". Приводятся также цитаты, начинающиеся со слов "Полуторагодовая борьба с очевидной ясностью доказала всем…" и "Одно условие…". В 1921 г. в газете "Общее Дело", где сотрудничал А. Ветлугин, в очерке "Редкий документ" фрагменты третьего номера "Еженедельника Чрезвычайных комиссий", издававшегося Президиумом ВЧК, цитировал А. И. Куприн (7 ноября. — № 477).

17

"По утрам, в вестибюле "Адлон-Отеля", где в это последнее военное лето собрались все украинские, румынские и прибалтийские спекулянты, за мраморным столиком меж упитанной физиономией киевского ювелира и тщательно выглаженными брюками галацкого крупье, можно было заметить иезуитский профиль и неизменную трубку Карла Радека. Филера, присаживавшиеся рядом, получали полное разочарование: "коносамент", "Мэрковский кокаин", "тысяча гроссов" — и ни слова об интернационале, ни одного коммунистического термина.

Когда в конце сезона Радека все же переселили в тюрьму, он был прав в своем негодовании: его за пропаганду? Какой вздор.

В "Адлон-Отеле" смеялись все ювелиры" (№ 264. — С. 3).

18

Ср. с фрагментом из "Екатеринославских воспоминаний" Г. Игренева: "На этот раз к Екатеринославу подступил атаман Григорьев с взбунтовавшимися частями красной армии. Григорьев, кадровый офицер царской службы, играл заметную роль при петлюровском режиме в качестве командующего одной из украинских частей. При наступлении большевиков на Киев, он перешел на их сторону и был назначен начальником одной из красноармейских дивизий, наступавших на Крым и Одессу. Здесь он сразу отличился своими быстрыми военными успехами, которые заключались в занятии без боя эвакуируемых белыми местностей" (С. 242). См. также в ростовской газете "Жизнь" анонимный очерк "В красной Одессе": "Григорьев — бывший офицер царской армии, постепенно перекрашивающийся. Он был в рядах гетмана, затем в рядах петлюровцев. Когда он увидел, что царство этих негодяев, гетмана и Петлюры, непрочно, то сдался в плен с 30 гайдамаками красноармейцам. Он объявил, что был обманут, и ему поверили, дали сотню, и он вместе с красноармейцами организовал ядро армейской силы"; "Этот авантюрист собрал около себя большую силу, получил звание командира бригады и двигался дальше. Взяв Одессу, он вывез отсюда большую половину всего, что здесь было — всю мануфактуру, обувь и съестные припасы" (1919. — № 89. — 9(22) августа. — С. 3).

19

Судьба Келлера устрашила титулованных любителей власти… — См. о Келлере в воспоминаниях Лукомского: "Гетман, находясь в Киеве, передал всю полноту власти на Украине генералу графу Келлеру, принявшему, с согласия генерала Деникина, незадолго до того командование северной армией (в районе Пскова) и не успевшему выехать из Киева… Через несколько дней граф Келлер отказался от этого поста, мотивируя это тем, что Совет украинских министров не захотел ему подчиниться" (Архив Русской Революции. Т. 6. — С. 111). См. также в воспоминаниях Романа Гуля "Киевская эпопея (ноябрь-декабрь 1918 г.)": "Из газет узнали об убийстве ген. Келлера "при попытке бежать". И о том, как въехавшему на белом коне Петлюре подносили саблю убитого графа" (Архив Русской Революции, издаваемый И. В. Гессеном. Т. 2. — Берлин, 1921. — С. 78).

20

См. опубликованную А. Ветлугиным в 1919 г. в ростовской газете "Жизнь" заметку "В Киеве": "Кроме уже известного Зеленого, во главе восстания в Чернобыльском уезде стоит Струк, в Радомском — Соколовский. Струк — еще очень молодой человек, прапорщик военного времени, личность незаурядной энергии и силы воли, из повстанцев. Ему удалось создать дисциплинированные грозные полки, бьющие красных при всех столкновениях. Слабым местом армии Струка является полное отсутствие артиллерии, — иначе Киев был бы давно в его руках. В неоднократных прокламациях Струк заявлял себя полным сторонником Добровольческой армии, стоящим на платформе декларации генерала Деникина. Благодаря этому, кроме крестьян, к нему массами идет из городов интеллигенция" (№ 55. — 28 июня (11 июля). — С. 2).

21

Ср. с фрагментом о Махно из "Екатеринославских воспоминаний" Г. Игренева: "Когда наметилось резкое недовольство большевиками украинских крестьян и началось повстанческое движение, Григорьев объявил себя левым эсэром. Выставив лозунг: "Долой комиссаров и жидов! Да здравствуют истинные советы!" — Григорьев приобрел большую популярность среди своих солдат" (С.242).

22

Ср. с фрагментом о Махно из "Екатеринославских воспоминаний" Г. Игренева: "Снесшись предварительно с Махно, он снял свою дивизию с южного фронта и повел верных ему красноармейцев на завоевание Екатеринослава, где он должен был соединиться с Махно… Большевикам было чего бояться. Получив известие о приближении Григорьева, они решили эвакуировать город. В один вечер с быстротой молнии из Екатеринослава исчезли все советские деятели" (С. 242).

23

См. изложение "махновской" версии событий в книге П. Аршинова "История махновского движения (1918–1921 гг.)": "27-го июля 1919 г. в селе Септове, близ Александрии, Херсонской губернии, по инициативе Махно был созван съезд повстанцев Екатеринославщины, Херсонщины и Таврии. Согласно программе работ, съезд должен был наметить задачи всему повстанчеству Украины в связи с моментом. Съехалась масса крестьян и повстанцев, отряды Григорьева и части Махно — всего до 20 тысяч человек. Докладчиками были записаны Григорьев, Махно и ряд других сторонников того и другого движения. Первым выступил Григорьев. Он призывал крестьян и повстанцев отдать все силы на изгнание большевиков из страны, не пренебрегая в этом деле никакими союзниками. Григорьев не прочь ради этого соединиться с Деникиным. После, мол, когда иго большевизма будет низвергнуто, народ сам будет видеть, как ему устроиться. Заявление это оказалось роковым для Григорьева. Выступившие немедленно после него махновец Чубенко и Махно указали на то, что борьба с большевиками может быть революционной только в том случае, если она ведется во имя социальной революции. Союз со злейшими врагами народа — с генералами — будет преступной авантюрой и контрреволюцией. К этой контрреволюции зовет Григорьев, следовательно — он враг народа. Затем Махно публично, перед всем съездом, потребовал Григорьева к немедленному ответу за чудовищный погром, совершенный им в мае мес. 1919 г. в г. Елисаветграде, и за ряд других антисемитских действий. "Такие негодяи, как Григорьев, позорят всех повстанцев Украины, и им не должно быть места в рядах честных тружеников-революционеров", — так закончил Махно свое обвинение Григорьеву. Последний увидел, что дело принимает для него страшный конец. Он схватился за оружие. Но было уже поздно. Семен Каретник — ближайший помощник Махно — несколькими выстрелами из "кольта" сбил его с ног, а подбежавший Махно с возгласом "Смерть атаману!" тут же подстрелил его. Приближенные и члены штаба Григорьева бросились было к последнему на помощь, но на месте были расстреляны группой махновцев, заранее поставленной на страже" (Берлин: Издание "Группы Русских Анархистов в Германии", 1923. — С. 133–134).

24

Ср. в опубликованной А. Ветлугиным в 1919 г. в ростовской газете "Жизнь" заметке "В Киеве": …"Еще один человек, пришедший к нам из того города, о котором у нас сведений ныне меньше, чем о Буэнос-Айресе" (№ 55. — 28 июня (11 июля). — С. 2). См. также вторую главу очерка "Украинская ночь", в которой использованы фрагменты этой заметки, и комментарии к ней.

25

Под названием "Порто-франко" очерк перепечатан в книге А. Ветлугина "Герои и воображаемые портреты" (Берлин, 1922. — С. 89—113).

В 1919 г. в ростовской газете "Жизнь" А. Ветлугин опубликовал статью "Добровольческая армия и самостийники", в которой крайне резко оценивал политику кавказских республик:

"Добровольческая армия отказалась принять участие в конференции так называемых южных государств. Мотивом отказа выставлено участие враждебной Грузии, но причины его коренятся, конечно, гораздо глубже.

Грузинские самостийники, всегда готовые к услугам могущественных иностранцев, сомнительное правительство сомнительного Азербайджана, подыгрывающее (понятно "con surdi№") в руку большевикам, кубанские "линейцы и черноморцы", о которых много говорить не приходится, горский союз, пользующийся весьма малым авторитетом даже у своих ночных рыцарей кавказских дорог — среди этой "семьи" южных народов Добровольческая армия занимает положение блестящей изоляции.

У них родная Кура, у нее единая Великая Россия, у них скачка разыгравшихся аппетитов, у нее труд, жертвы, самоотречение, у них Вильсоновские аудиенции, парижские делегации, доклады в Берне, переметные сумы и приютоищущие посохи, у нее сражения, эпидемии, смерть и смерть, у них головоломка ориентации, у нее русско-национальная идея, признающая лишь тех, кто признает ее; за ними годы доктринерских кружков, пачки надуманных брошюр, десяток национальных блюд и танцев, за нею века собирания страны, мощного гения, неуклонно растущей культуры.

Во всех точках касания полюса только отталкивающиеся, миросозерцания прямо противоположные и взаимно друг друга уничтожающие. При таком положении дел и чувств о чем бы стала говорить Добровольческая армия с южными государствами, если бы она даже согласилась закрыть глаза на все их политическое интриганство и низменное подкапыванье.

Политическое возрождение России возможно лишь при соединении ее растерзанных частей, экономическое — лишь при единой экономической политике, немыслимой при товарообменах, таможнях, рогатках и прочих аксессуарах опереточной самостийности" (№ 13. — 8(21) мая. — С. 1; подпись: Д. Денисов).

I. В главе использован текст опубликованного в газете "Общее Дело" 28 августа 1921 г. очерка А. Ветлугина "Уордроп" (№ 407. — С. 3).

"Господи, спаси Россию, помоги армии"! — и в последний раз подписав приказ — см. примечания к предыдущему очерку.

26

Оливер Уордроп — см. о нем также первую главу очерка "Последняя отрада" из книги "Третья Россия".

27

Ср. с фрагментом об этой поездке, приведенном в предисловии.