Юрий РЫТХЕУ АЙВАНГУ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

1

Айвангу полз, едва не касаясь лицом еле видимой тропки. Позади волочились недвижные, омертвелые ноги, заметая старые следы от лыж-снегоступов. Будто не живой человек здесь прополз, а тащили убитую нерпу. На ресницы нарос лед, вызывая слезы, они замерзали на щеке и отваливались, как струпья.

Все тело ныло и болело, как бы превратившись в сплошную огромную рану. Боль подстерегала Айвангу за каждым торосом, накидывалась из-под снега, хватала за плечи, вдавливая грудь в многолетний, опресненный ветрами лед. И только ноги не болели!

«Похож, должно быть, на старого лахтака, выискивающего разводье», – с тоской подумал Айвангу и перевернулся на спину передохнуть. Боль взметнулась к небу и выплыла из-за хребта огромной розовой луной, потушившей звезды. Айвангу поднял руки и поднес их к глазам: рукавицы превратились в лохмотья, пальцы искровянились. Он кашлянул, и гулкое эхо разнеслось по замерзшему морю, отскакивая от ледяных скал.

«Берег близко», – обрадовался Айвангу и снова перекатился на живот. Стужа обожгла голое тело: от груди до пояса кухлянка разорвалась, и в дыру забивался, царапая кожу, снег. Рукавицы порвались, дыра в камлейке – а до селения еще ползти и ползти… А если остановиться, и погрузиться в сладкую дрему, и заснуть навечно? Утром выпадет свежий снег: сначала он припорошит глазные впадины, складки губ, забьется меж волос, потом сровняет тело с соседними сугробами. Утром охотники выйдут на промысел, и может, кто-нибудь из них зацепит скрюченную руку лыжей. Поволокут в селение. В ярангу родителей. Кавье не разрешит положить зятя у себя. Он считает, что Айвангу еще не стал настоящим мужем Раулены: не отработал положенного обычаем срока.

Сэйвытэгин, отец, захочет похоронить его по новому обычаю. Сколотят ящик, длинный, наподобие тех, в каких привозят ружья, и втиснут в него Айвангу. Повезут на нарте на холм захоронений. Могилу рыть не станут – земля сейчас тверже камня. Расчистят площадку от снега, положат гроб и завалят камнями. Айвангу видел, как хоронили председателя ревкома Хорошавцева. Все так дружно валили камни на гроб, что доски громко трещали…

Айвангу вздрогнул и попытался шевельнуться, но сладкая истома властно и нежно обнимала тело. Ему даже послышался голос. Знакомый, родной… Давно не слышал он, как поет мать. С тех пор как взял в руки охотничье ружье и было ему лет восемь-девять. В песне не было слов, а мотив был схож с посвистом весеннего ветра, ласкового, теплого…

Иногда напев становился тревожным; это означало, что все охотники вернулись с промысла и только Сэйвытэгин еще не пришел. И не знаешь тогда – радоваться ли тому, что добыча так велика, что ему трудно донести ее до селения, или горевать – охотник задерживается в море и не только тогда, когда ему повезет…

Мать стара и столько на своем веку похоронила детей, что гибель Айвангу она воспримет как тяжелое, но неизбежное горе.

Ее худое тело будет содрогаться от плача, но своего лица, залитого слезами, она не откроет.

Мать зовут Росхинаут. Она с другого берега, аляскинского, из семьи эскимосов-зверобоев, и там у нее было другое имя. Сэйвытэгин привез ее из поездки на американское побережье. Говорят, год она целый плакала и тосковала, но, плача, никогда не открывала своего лица. Не полагалось по их обычаям. Айвангу был первым ребенком у нее, и она сама выбрала ему имя и настояла на этом, а собственное потеряла, потому что со времени приезда в Тэпкэн никто не звал ее иначе, как Росхинаут – Женщина Другого Берега.

Айвангу обнимал ноздреватый, колючий лед и вспоминал нежность женского тела. Оно всегда теплое, а иногда даже горячее, когда в жилах вскипает кровь… Айвангу отчетливо увидел лицо невесты, и ему даже показалось, что это она прильнула к нему и прижалась пылающим бедром… Раулена… Длинные черные косы и круглое как луна лицо. Когда она улыбается, то отворачивает лицо, но наедине с Айвангу Раулена смотрит прямо, а потом медленно прикрывает глаза пушистыми ресницами… Если строго придерживаться обычая, Раулена вовсе не жена ему, а только невеста, за которую еще надо отрабатывать полгода. Комсомолец, отрабатывающий невесту… Но что поделаешь, если без Раулены и солнце не так ярко и море не так блестит? Айвангу даже застонал от мысли, что кто-то другой будет обнимать Раулену.

Огромным усилием он стряхнул с себя дремоту и приподнял на руках налитое болью тело. Пусть лицо царапает прибитый до каменной твердости наст и руки немеют – надо ползти вперед! Ползти, пока в груди держится тепло и стучит сердце! Как можно умирать таким молодым!

Он совсем еще не жил. Новая жизнь начинается на берегах Чукотского моря. В Тэпкэне поставили деревянные дома для райисполкома и нового магазина. Айвангу научился читать и писать, и его приняли в комсомол. Белов говорит, что комсомольцы все равно что упряжные вожаки – они идут впереди… Где-то есть большие города, которые еще не видел Айвангу, где-то большие железные нарты ходят по железным полосам, проложенным по земле. И еще говорил Белов, что Айвангу может стать кем захочет: инженером, учителем, летчиком, капитаном парохода, плотником… Правда, для этого придется много учиться, а Айвангу уже восемнадцать лет. Он взрослый и поэтому учился в ликбезе. Не садиться же, в самом деле, за одну парту с малышами!

Айвангу решил передохнуть и перевернулся на спину, чтобы грудь свободно дышала. Звезды кинулись ему в глаза, укололи множеством холодных игл. Велико небо над головой человека, и все же море кажется еще больше неба. Великому океану ничего не стоит одарить человека радостью удачи либо отнять у него все – и байдару, и добычу, и даже саму жизнь… И большие железные пароходы иногда оказываются бессильными в схватке с Ледовитым океаном. В прошлом году против мыса Ванкарем затонул «Челюскин». Огромный пароход. Людей на нем было больше, чем жителей Тэпкэна. Айвангу встречал самолеты и пытливо всматривался в лица спасенных. Сходя на землю, люди смущенно улыбались, будто извинялись за хлопоты и беспокойство.

Капитан Воронин тогда на митинге сказал: «Мы все равно пройдем в одну навигацию Северным морским путем!.. Строятся новые мощные ледоколы, растут молодые капитаны!» Говоря это, он почему-то посмотрел в глаза Айвангу и пошевелил серыми моржовыми усами.

И родилась у Айвангу мечта, маленькая, как искорка. У отца где-то хранится шхуна, вырезанная из моржового бивня. Сэйвытэгин рассказывал, почему она осталась в яранге и не совершила путешествия на тот берег, куда обычно направлялись в те годы изделия из кости. Капитан американской шхуны Свердруп заказал модель своего корабля лучшему косторезу в Тэпкэне – Сэйвытэгину. Полтора года мастерил шхуну охотник. Под вой зимней пурги, в мокрые осенние вечера, в длинные светлые весенние ночи рождался белоснежный корабль с тугими парусами, полными ветра. На капитанском мостике стоял чукча, положив руки на полированный штурвал. Свердруп был доволен. Он сказал, что никогда ничего подобного не видел и что Сэйвытэгин великий художник. Кто-то из окружения капитана Свердрупа заметил, что за штурвалом изображена фигурка чукчи. Капитан громко расхохотался и велел перевести Сэйвытэгину, что он не только отличный художник, но и большой шутник. Он, капитан, дает два дня на то, чтобы Сэйвытэгин исправил фигурку и поставил вместо чукчи белого человека.

Через два дня капитан Свердруп явился за шхуной. На мостике по-прежнему стоял чукча, крепко сжимая руками штурвал.

– Сэй! – так сокращенно звал капитан Свердруп Сэйвытэгина. – Ты упорен, как старый морж! Если тебе жаль своего костяного сородича, пусть он встанет на носу корабля, рядом с гарпунной пушкой. Но на капитанском мостике – нет! Скорее растают все льды в Ледовитом океане, все моржи обратятся в акул, нежели капитаном станет туземец!

Айвангу вспомнил, как в далеком детстве отец брал его с собой на проходящие корабли, ставил на палубу и что-то говорил… Айвангу теперь не помнит что. Может быть, он говорил о том, что сын должен стать капитаном?..

Конечно, не все становятся капитанами… Хорошо бы стать таким, как Белов. Он все знает и учит, как людям жить. Он большевик. В Тэпкэне нынче много большевиков. Даже заведующий торговой базой Громук. Когда он смотрит на Раулену, Айвангу хочется подойти к нему и ударить кулаком по его жадным глазам.

Айвангу поначалу удивился, узнав, что Громук тоже большевик. Но когда в большевики вступил и Кавье и откровенно признался домочадцам, что он это делает для того, чтобы сохранить за собой вельбот, Айвангу смекнул, в чем дело: есть люди, которые, надев красивую одежду, думают, что и лицо у них стало другим.

Отдавать вельбот тяжело. Вот что стало с Гэмалькотом. У него было три вельбота, и он собирался покупать настоящую шхуну, такую, как у капитана Амундсена. Гэмалькот ездил к нему, когда норвежец зимовал у мыса Якан. А сейчас Гэмалькот никто: вельботы у него отобрали, отдали артели, склад с пушниной передали фактсрии. Гэмалькот даже лишился разума. Каждое утро он уходит на берег лагуны, мастерит игрушечные вельботы и играет ими…

С чистого неба на лицо Айвангу сыпалась мелкая изморось и таяла на ресницах. Он протирал глаза остатками рукавиц и удивлялся обилию влаги – он не хотел признаваться, что это страх выжимает слезы.

Слева чернела скала Сэнлун. Ее острие корявым пальцем указывало на созвездие Одиноких Девушек, сгрудившихся на небосклоне. Днем, если стоять у подножия скалы, видны селение, мачты радиостанции, привязанные к земле стальными тросами. Сталь звенит при сильном ветре, и кажется, что, перебирая струны, играет великан. Айвангу пополз к скале. Он прикусил нижнюю губу и ощутил вкус крови. Кровь человека… Она такая же теплая и соленая, как моржовая, которую пил Айвангу позапрошлым летом, когда загарпунил первого зверя. Тогда Раулена позволила взять себя за руку и увести за холм, где росла низкая и острая трава. Невдалеке от них сидела птичка и громко пела, прославляя радость, которую дает людям любовь. Она смотрела маленькими круглыми глазками на Айвангу и Раулену и вертела головой… У птицы тоже теплая кровь, даже у такой маленькой пичужки. А у мертвых одинаково холодная кровь – будь это кит, морж, птица, собака, олень или человек.

Напрягая последние силы, Айвангу переполз лунную тень от Сэнлуна и облегченно вздохнул: отсюда уже рукой подать до селения. Пешком идешь – не успеешь вспотеть, а на собачьей упряжке едва успеешь выкурить трубку…

Айвангу вполз на торос и глянул в черноту горизонта. Будто мелькнул огонек, и сразу стало жарко, под малахаем волосы взмокли. Ослабшие мускулы налились новой силой, и Айвангу быстро соскользнул с тороса. Упираясь руками в рваных рукавицах в плотный снег, он подтягивал непослушное тело с одеревеневшими ногами. Огонек больше не показывался: кто станет понапрасну жечь лампу в глубокую ночь?.. Хотя, как водится исстари, когда охотник запаздывает до темноты, в сенях его яранги зажигают светильник – кусочек мха в нерпичьем жиру. В яранге Кавье, наверно, понадеются, что огонь зажгут в сенях у Сэйвытэгина, а Сэйвытэгин подумает наоборот. Даже если и горит такой светильник, его отсюда невозможно увидеть: далеко, а кроме того, яранги в Тэпкэне входами обращены на запад: как же с восточной стороны увидишь слабый огонек?

Вот если бы зажгли огонь на маяке… Луч там острый, пронзительный, пробивает толщу тумана. Но маяк светит только летом, когда через пролив идут большие пароходы. Красный веселый домик стоит на холме, откуда охотники высматривают моржей и китов. Его поставили в прошлом году, в год гибели «Челюскина». Айвангу тоже таскал бревна. Все радовались новому красному домику, но Кавье плюнул в эту радость, заявив, что морские звери, испугавшись яркого луча, оставят этот берег. Многие поверили его словам: кто знает, все ли новое хорошо? Ведь было такое: американская шхуна расстреляла лежбище у Инчоунского мыса, и моржи три года избегали выползать на отмель. Кто-то предложил сжечь маяк. Белов, узнав об этом, собрал стариков, уважаемых охотников и долго говорил с ними. Прошел год, маяк стоит, и моржи идут прежней дорогой, не боясь скользящего по волнам луча. Кавье, правда, продолжает утверждать, что моржей стало меньше, но это, наверно, по привычке: все старые люди говорят, что раньше всего было больше…

Отгоняя страх, Айвангу старался думать о посторонних вещах. Он перебирал в памяти свою недолгую жизнь с того мгновения, когда начал себя помнить. Первые впечатления о мире были отрывочные и причудливые. Порой от них в мозгу отпечатывалась лишь неясная тень. Вот Айвангу видит себя посреди яранги. В углу горит костер, трещит плавник, и сквозь голубой дым доносится запах варева – в большом закопченном котле варятся утки. Первые утки этого года, добытые на косе у пролива Пильхын.

Почему-то большинство воспоминаний у Айвангу связаны с едой: сладкий вкус американской патоки, комок слипшихся конфет, моржовое мясо в густом бульоне, холодные тюленьи ласты… Не менее выпукло вспоминались и болезни, которыми переболел Айвангу. Белый лохматый щенок тычется мокрым холодным носом в разгоряченное тело мальчика. Айвангу отряхивается над ним, смахивая с себя болезнь. Рядом стоит Росхинаут и шевелит губами без голоса. Айвангу напрягает слух и, наконец, ловит обрывки чужих слов, разговор людей другого берега, откуда родом его мать. Непонятные слова кажутся значительными, они полны неведомой силы, и мальчик чувствует облегчение.

Великая болезнь, посетившая Чукотское побережье Ледовитого океана в 1925 году, не прошла мимо Тэпкэна. Болезнь везли рэквэны, крохотные человечки, на малюсеньких нартах с собачками величиной с муху. Расстояние в несколько человеческих шагов они проезжали за целый день. Вот почему путешествие по Тэпкэну заняло у них месяц и стоило тэпкэнцам многих человеческих жизней. Впервые тогда Айвангу лечился одновременно и у доктора в белом халате и у щенка. Может быть, оттого Айвангу и выжил?

Айвангу вспомнил, что все последние годы были заполнены разговорами о новой жизни. Когда он впервые вошел в школу, его встретили словами о новой жизни. Со словами о новой жизни вышла чукотская девушка Кымынэ за русского милиционера Гаврина и переселилась к нему в тюрьму – домик в одну тесную комнату.

Тюрьму построили рядом с райисполкомом и сказали, что туда будут сажать преступников. Деревянный домик был лучше самой богатой яранги, и люди недоумевали: какое же наказание – жить в таком домике? Многие женщины завидовали Кымынэ: она поселилась в настоящем доме! Айвангу тоже бывал в домике-тюрьме, прикладывал свои ладони к теплой кирпичной печке…

Что такое? Лед теплый? Словно печка. И даже шершавость чувствуется… Не сон ли это? Может быть, ничего и не было? Не проваливались ноги в ледяную воду, и все приснилось? Тепло… Тепло…

Айвангу нашли на рассвете. Он лежал, припорошенный снегом, в двух километрах от Тэпкэна. Легкий пар от дыхания подсказал людям, что человек еще жив. Айвангу с трудом разлепил ресницы, скованные инеем, скользнул взглядом по лицам охотников и произнес слабым, но отчетливым голосом:

– Я буду жить!


2

Под утро гаснет жирник. Маленький огонек вдруг исчезает. Глаза понапрасну ищут его в непроглядной, дрожащей от храпа темноте. Айвангу зовет сон. Усталость наливает свинцом веки, туманит голову, и вдруг жгучий луч болью пронзает ноги, будто в них ткнули раскаленным металлическим шомполом и медленно его поворачивают. Айвангу вскрикивает, стонет.

Терпеть сил нет. Он приподнимает полог и высовывает голову наружу. Морозный воздух вливается в горло, как студеная речная вода.

– Кто пустил холод? Кха, кха, – слышит Айвангу голос и кашель Кавье.

– Больно мне, – говорит Айвангу.

– По глупости болеешь – терпи, – жестоко отзывается Кавье. – Молча не терпишь – иди в ярангу родителей. Мне надо выспаться, чтобы идти на охоту, а ты стонешь, спать не даешь… Не добуду нерпу – что будешь есть? Да и твои родичи не откажутся от куска свежей нерпятины… Кха, кха!

Кавье зажигает трубку и долго хрипит чубуком. Трубка давно погасла, а хрип все слышен. Теперь уже в глотке Кавье.

Просыпается Раулена. Она теперь спит отдельно от Айвангу. «Болен человек, зачем стеснять его», – сказал Кавье, когда Раулена по обыкновению собралась лечь рядом с Айвангу. Девушка послушно отодвинулась от парня и легла у меховой стенки полога.

С того дня, как охотники нашли обессилевшего, не способного уже двигаться Айвангу, прошли только сутки, но ему кажется, больше, может быть уже месяц, тянется его болеань. Ноги опухли и почернели, как застарелая моржовая кожа.

Раулена перешагивает в темноте через Айвангу и подходит к жирнику. Она шарит спички, зажигает пропитанную жиром полосну мха, вешает над пламенем блестящий от сальной копоти пузатенький чайник.

Ворочается и просыпается жена Кавье – Вэльвунэ. Отбросив одеяло, она садится на оленьей постели, откидывает назад спутанные черные волосы с застрявшими в них белыми оленьими шерстинками и кидает быстрый взгляд на Айвангу: здесь ли еще этот парень с отмороженными ногами, который хотел жениться на ее дочери? Теперь он, конечно, не смеет и думать об этом… Но не выгонишь же больного человека, даже если яранга родителей в этом же селении.

Вэльвунэ одевается и выходит в сени. Она отпихивает от двери кладовой собак и громко ругается:

– Дармоеды! Разлеглись тут! Только жрать и спать умеют!

Она кричит очень громко – в пологе слышно каждое ее слово.

Вэльвунэ считается в Тэпкэне вздорной и глупой, и все же женщины селения заискивают перед ней – не бывает дня, чтобы ее муж Кавье вернулся с моря с пустыми руками. А когда в зимнюю стужу кончается жир, и гаснет теплый желтый язычок пламени, и дети начинают мерзнуть и хныкать, никакая гордость не удержит женщину в собственном холодном пологе. Ходят чаще всего к Вэльвунэ, хотя она и неопрятна, жить толково не умеет и (но об этом говорили шепотом) родить смогла только одно дитя – да и то девочку.

Вэльвунэ вносит утреннюю еду – мороженое мясо, куски прессованного квашенного с осени листа – и все это раскладывает на деревянном блюде – кэмэны. Тем временем вскипает чайник.

– Подвинься к еде, не притворяйся, – говорит Кавье. – Вижу, что не спишь, веки дрожат.

Айвангу чувствует, как краска заливает лицо. Он переворачивается на другой бок и неправдоподобно усердно храпит.

Кавье подло хихикает, ему вторит Вэльвунэ. От ярости Айвангу готов сбросить с себя меховое одеяло и вскочить, Но ноги… Они теперь у него черные, чужие… Кто это щекочет лицо? Волосы оленьего одеяла или теплые слезы бессилия и отчаяния? Айвангу беззвучно плачет.

– Помрет, это я точно знаю, – говорит Кавье с плотно набитым ртом… – Когда такая чернота – значит, почернела кровь, негодная для жизни стала.

– Неужто нет никакого спасения? – с притворным ужасом спрашивает Вэльвунэ.

– Только отрезать ноги, – спокойно отвечает Кавье. – В Нуукэне эскимос живет. Отморозил ноги, кровь испортилась, стала к сердцу подбираться, он взял да и обрезал почерневшие пальцы вместе с испорченной кровью и отдал сожрать собакам.

– Кыкэ вынэ вай! – теперь уже по-настоящему ужасается Вэльвунэ. – Так сам и отрезал?

– Я не видел, как он это делал, а самого Кикмисука знаю. Безногий ползает, – говорит Кавье, с хрустом разгрызая мерзлый кусок мяса.

– Бедняга! Вот жена у него несчастная! – причитает Вэльвунэ, искоса поглядывая на Раулену.

– Жена от него ушла. Как жить с обломком человека? – продолжает Кавье. – Теперь Кикмисук сказочки рассказывает, на потеху людям служит. Жалкая судьба!

Айвангу глубоко зарывается в шкуры, но вздрагивающие плечи выдают его плач. Раулена накидывает на него еще одну шкуру. Обессиленный бессонной ночью, он погружается в тяжелый сон, часто просыпаясь от страшных сновидений.


3

Айвангу проснулся как от толчка. В пологе никого не было – горел только жирник да в отдушину для свежего воздуха гляделся синий зимний день. Айвангу насторожился. Раулена что-то говорила матери. Опять о нем.

– Чужой он мне стал… Как морж, лежит и стонет.

«И она тоже…» – Айвангу не сдержался, от боли и обиды застонал.

– Проснулся? – тотчас откликнулась Раулена и всунула голову в спальное помещение. – Хочешь есть? Я тебе сварила нерпятины.

– Не нужно мне ничего, – глухо отозвался Айвангу. Ему и в самом деле не хотелось есть. Пылало все тело, жаркая кровь с болью стучала в жилах, в кончиках пальцев рук горели угольки.

– Где больной? – услышал он сквозь забытье знакомый голос.

Меховая занавесь полога приподнялась, и показалась голова Белова. Он откинул капюшон кухлянки, громко выдохнул воздух и долго приглядывался к лежащему на оленьей шкуре Айвангу.

– Тебе надо сейчас же, немедленно ехать! – тихо, но твердо сказал Белов. – У тебя и лицо нехорошее стало. Слышишь меня, Айвангу, тебе надо ехать!

– Слышу, Петр Яковлевич. Пусть меня везут. Пусть без ног буду, но живой. Очень хочу жить.

У Белова красивая белозубая улыбка. Он ласковыми глазами посмотрел на Айвангу, но тревоги скрыть не сумел.

– Передай отцу, если может, пусть он меня повезет, – попросил Айвангу.

– Хорошо. Соберем упряжку из лучших, отборных псов. Сегодня выедешь – завтра к вечеру будешь на Культбазе, в больнице.

Белов отпустил занавесь. Айвангу снова остался один в пологе.

Жирник потух. Плешины в оленьих шкурах полога просвечивали желтым светом.

Культбаза. Раньше это место называлось Кытрын и пользовалось дурной славой. Говорят, совсем недавно там жил Троочгин со своими сыновьями и грабил проезжающих. Жителям окрестных стойбищ и селений надоело терпеть разбойника, они собрались и убили его вместе с сыновьями. На пути от Кытрьша в Янранай до сих пор стоит их опустевшая яранга в лохмотьях моржовой кожи и оленьих шкур.

Культбазу открыли два года назад. Для того чтобы объяснить жителям Тэпкэна, что это такое, Белову потребовалось несколько месяцев. Айвангу одно твердо усвоил, что Культбаза – это новая Россия, перенесенная на Чукотскую землю. Там живет много русских, которые хотят чукчам переделать жизнь. Они учат детей в большой школе. В их домах горит электрический свет, но самое главное, там находится больница – дом, о котором одни говорят с ужасом, другие – с благодарностью.

Человек, побывавший на Культбазе, почитается таким же бывалым, как и тот, кому довелось посетить американское побережье или проделать путь на Анюйскую ярмарку в Колымском краю, хотя Культбаза и находится в сутках собачьей езды от Тэпкэна.

Айвангу прислушался – сени наполнились шумом, говором, мягким постуком примороженных лахтачьих подошв. Женский голос жалобно запричитал, и Айвангу узнал Вэльвунэ.

– Куда повезете беднягу!

Меховой полог приподнялся, и просунулась голова. По белым нитям в волосах, похожим на снежные следы, Айвангу узнал мать. Она принесла ворох дорожной одежды.

– Помогу тебе одеться, – сказала она.

У матери были большие мужские руки, испещренные шрамами от острого кроильного ножа и истыканные иголками. Несмотря на кажущуюся грубость, они ласково и мягко прикасались к сыну, и твердая кожа на кончиках изогнутых пальцев была нежнее гагачьего пуха.

Росхинаут молчала, только губы ее дрожали, а в глубине зрачков темнело горе.

Она вздрогнула, обнажив почерневшие ноги сына. Айвангу дотронулся пальцами до ее волос, провел по седой пряди от макушки до лба.

– Не плачь, ымэм…

Росхинаут высморкалась в меховой рукав кэркэра, тыльной стороной ладони смахнула слезы.

– К ветру лицом на нарте не сиди, – заботливо сказала она.

– Хорошо, ымэм.

В полог шумно вошли Кымыргин, Кэлеуги и Мынор. Они подхватили одетого в теплое Айвангу и вынесли его на улицу.

Айвангу задохнулся от морозного воздуха. По глазам ударила ослепительная белизна снега. Снаряженная для дальней дороги нарта ждала его. Собаки в нетерпении повизгивали, рыли твердый, слежавшийся наст. Отец утаптывал лоскут медвежьей шкуры – он только что повойдал полозья, нанеся на них тонкий слой льда. Лицо его было мрачно.


Друзья посадили на нарту Айвангу. Появился Белов. Он притащил жестяную флягу.

– Это спирт, – сказал он, кивнув в сторону Айвангу. – Если продрогнет, пусть хлебнет. Я развел.

Сэйвытэгин бережно сунул флягу за пазуху.

Он взял в руку остол, другой рукой схватил за баран нарту и подтолкнул ее. Нарта скрипнула подмерзшими тугими ременными креплениями, собаки дружно потянули и покатили тяжкий груз вниз на лагуну.

Айвангу сидел спиной к собакам и долго смотрел на яранги, вытянувшиеся по косе с востока на запад. Над крышами стояли столбы дыма, упираясь в низкое холодное небо.

Нарта скрипела полозьями по твердому насту – онег был сухой, ломкий.

Айвангу глянул еще раз на родное селение, и острая тоска сжала сердце, как будто он навсегда покидал эти места. Он подивился этому чувству, потому что и прежде ему не раз приходилось уезжать из Тэпкэна, но никогда с ним такого не бывало.

Собаки дружно бежали. Из-под лап летели большие комья колючего снега. Отцовская спина плотно прилегала к спине сына. Сэйвытэгин молчал, но его молчание было полно тревожных мыслей, и эти тревожные мысли передавались Айвангу, усиливая тоску. На подъемах отец соскакивал с нарты и помогал собакам. Он бежал рядом с нартой, и изо рта у него вырывалось дыхание, оседая инеем на опушке малахая.

За лагуной начались холмы. Когда нарта взбиралась на вершину, снова открывался Тэпкэн – уже далекий, едва различимый, похожий на кучу черных угольев на снегу.

Отец соскакивал с нарты, и Айвангу старался смотреть в сторону – стыдно мужчине сидеть на нарте, когда надрываются собаки и старый человек бежит, ловя широко раскрытым ртом воздух.

Холод понемногу заползал под меховые одежды. Он пробрался в кончики меховых рукавиц, пополз по рукавам. Губы тоже замерзали, казалось, они становились толще, выворачивались наизнанку.

Сэйвытэгин глянул искоса на сына.

– Замерз?

– Холодно, – проговорил онемевшими губами Айвангу.

– Сейчас погреемся. – Сэйвытэгин воткнул остол между копыльев и притормозил нарту.

Собаки тут же скрючились и прилегли, зарыв морды в шерсть на животе.

Сэйвытэгин пошарил за пазухой и достал флягу со спиртом. Он дал отхлебнуть сыну, потом сам приложился к горлышку, ухватив его своими толстыми губами, и долго сосал икая. Спирт разлил по телу горячую волну и затуманил мозг.

– Вот стал ты безногим человеком, теперь все дело в том, сколько тебе отрежут. А ходить тебе уже не придется. – Отец говорил глухо, пряча глаза в сторону. – Калека. Беспомощный человек, даром что такой молодой… Всю жизнь – тоска себе и горе близким людям.

От спирта, что ли, так горит в глотке? Айвангу откашлялся.

– Знаю, что ты мне хочешь сказать. Чтобы я сам ушел из жизни? Отец, скажи прямо – может быть, так будет лучше?

– В старину у нашего народа водилось: не может человек добывать пищу – одряхлел либо ноги, руки потерял, – сам решает, как ему быть. Никто ему ничего не советует. А сейчас другие времена. Советская власть называется. Может, она против такого обычая?

– Если власть справедливая, как она может быть против правильного обычая?

– Нынче много непонятного, – вздохнул Сэйвытэгин. – Вот меня назвали коммунистом и красную книжку с лицом Ленина дали, а что изменилось в моей жизни? Разве что много думать стал, а мысли, знаешь, мешают на охоте, отвлекают от нее…

Айвангу молчал. На сердце было тяжело, как будто живой, трепещущий мускул придавили камнем. Он смотрел на убегающий, едва видимый след на твердом насте и думал о будущем. Он видел себя безногим калекой, волочащим свое тело по улице Тэпкэна. Вокруг бегают ребятишки и дразнят его. Нет, лучше уйти из жизни, как делали предки, чтобы не быть в тягость живым и здоровым…

Спина Айвангу затекла. Он начал ерзать, стараясь найти удобное положение, и вдруг ощутил под собой что-то твердое, длинное. Винчестер! Нет, если нужно умереть по собственному желанию, лучше получить пулю из винчестера – легкая и быстрая смерть.

Ружье лежит в чехле из выбеленной нерпичьей кожи, покрытом сверху лоскутом медвежьего меха. Неужели отец заранее подумал об этом?.. Иначе зачем ему винчестер в путешествии на Культбазу, когда дорога идет по тундре и встретить зверя здесь почти невозможно? Правда, некоторые люди берут оружие даже тогда, когда запросто иду бродить в тундру в поисках сладких корней, – вдруг попадется бурый медведь или спустится с хребта горный баран – кытэпальгин?

Значит, отец думает о том, что Айвангу больше нечего делать среди живущих. Может быть, он и прав. Ни на побережье, ни в тундре он не добытчик еды. Только пожиратель…

Прощайте, горы, покрытые снегом! Много вы живете на свете, в ваших морщинах-ущельях не тает снег и каждую весну вырастает трава и ласкает седые скалы. Прощай, вечное небо! Прощайте, звери, и птицы, и дальние земли, которые не видели глаза Айвангу.

– Останови нарту!

Сэйвытэгин удивленно оглянулся на сына и воткнул остол между копыльями, притормозив. Собаки сразу свернулись в клубок, спасаясь от жестокого мороза.

– Что ты хочешь? – спросил отец.

Айвангу молчал. У него не было сил сказать то, последнее слово. Отец ждал.

– Убей меня, – прошептал застывшими губами Айвангу.

Сэйвытэгин, услышав просьбу сына, опустил голову, Он долго так сидел на нарте, не говоря ни слова. Еще совсем недавно он сам подсказывал сыну произнести это слово. Он любит Айвангу и поэтому не хочет, чтобы его жизнь превратилась в сплошное мучение. Добро бы он родился таким, безногим. А ведь человек ходил и знает радость от ощущения своей силы, красоты и ловкости!.. И вот он услышал это слово. Бери, отец, винчестер, убей свое горе и горе сына. Ты много видел, анаешь жизнь, тебе решать, как быть.

Сэйвытэгин сполз с нарты и с трудом выдернул винчестер из чехла. Он старался смотреть в сторону, чтобы не встречаться глазами с Айвангу.

Надо отойти. Как хорошо может чувствовать спина человеческий взгляд! У Сэйвытэгина потек пот между лопаток. Он остановился, сделав семь шагов, и повернулся лицом к нарте. Айвангу сидел приготовившись. Он закрыл глаза, и его лицо внешне было совершенно спокойно. Таксе спокойное лицо бывает у мертвых. Значит, в мыслях сын ушел из жизни, и только ток крови в жилах напоминает ему о том, что он еще здесь.

Тяжел винчестер. Никак его не поднять и не приладить к плечу… Он упал в сугроб. В ствол забился снег. Надо его прочистить. Шомпола нет с собой. Он остался на нарте. Лучше продуть ствол собственным ртом, чем возвращаться к нарте, услышать дыхание сына… Куда лучше целиться?.. В сердце или в голову? Винчестер снова упал в снег…

Айвангу закрыл глаза, как только отец взял винчестер с нарты. Слезы, проступившие сквозь плотно прижатые веки, тотчас схватило морозом, и глаза без усилия трудно открыть. Айвангу напрягся, как туго натянутый лук. Каждая частица тела, каждая капля крови ждала удара пули… Куда она ударит – в сердце или в мозг?.. Долго ли придется мучиться, или смерть наступит мгновенно, как мгновенно гаснет при неожиданном и сильном порыве ветра огонь?..

Разлепив замороженные ресницы, Айвангу увидел рядом отца. Сэйвытэгин тяжело дышал, а там, вдали, куда он отходил, чернел в снегу винчестер.

– Я не могу, – прошептал Сэйвытэгин и зарыдал громко, на всю тундру. Он выл и стонал, как раненый морж. Это было так мало похоже на человеческий плач, что собаки высунули носы и тоже завыли, глядя на странные ужимки своего каюра.

Зарыдал и Айвангу. Сэйвытэгин рухнул рядом и спрятал свое лицо на груди сына. Так они просидели долго. Айвангу совершенно закоченел. Сэйвытэгин тоже замерз. Он с трудом встал с нарты и сунул руку за пазуху. Встряхнул остаток спирта в фляжке и дал отпить сыну. Потом сам отхлебнул.

– Ты все-таки возьми винчестер, – сказал Айвангу, заметив, что отец собирается трогать нарту.

Сэйвытэгин молча поплелся к винчестеру, взял его и спрятал в чехол.

Он крикнул на собак, и закоченевшие псы резко рванули нарту. Из ущелья наползала вечерняя мгла. Над изломанной горным хребтом линией горизонта вынырнула полная луна и удивленно уставилась на одинокую упряжку, на нарту, на которой, плотно прижавшись друг к другу, сидели двое мужчин.

Луна провожала единственную в эту ночь живую точку на всем протяжении от мыса Дежнева до залива Святого Лаврентия, и, когда нарта пересекла торосистую поверхность залива, лунный диск изрядно потускнел, примороженный ночной стужей, и опять скатился за горизонт, туда, где небо соприкасалось с поверхностью ледяного океана.

Айвангу увидел первый домик Культбазы еще издали, с высоты Нунямского мыса. Это была радиостанция. Она стояла на холме в окружении стройных мачт, привязанных к земле металлическими проводами, и выглядела как настоящий корабль.

Потом открылись другие дома.

Айвангу ожидал увидеть нечто удивительное, но все было очень обыкновенно – просто много деревянных домов на одном месте, гораздо больше, чем до этого видел Айвангу. Среди них, как рассказывали бывалые люди, действительно не было ни одной яранги. Дома уютно утопали в снегу и светились примороженными окнами.

Сэйвытэгин крепко вбил остол в снег и поднял сына на руки. Он внес его в приемный покой, навстречу людям в белых халатах.

Сэйвытэгин посадил сына на клеенчатый диван и стал помогать ему раздеваться: развязал малахай и стянул меховую шапку с головы. Но что это? Иней на голове? Сэйвытэгин дрожащей рукой провел по волосам сына, пытаясь смахнуть с них белизну. Но это был не иней…


4

Доктор Моховцев сказал, что операция прошла успешно. Айвангу ампутировали ступни, и он быстро поправлялся, томясь ожиданием, когда за ним. приедут из Тэпкэна. Наступила весна, дружная, горячая. Еще не успел в низинах стаять снег, а реки, уже набухшие талой водой с южных склонов гор, тронулись.

Со дня на день вскроется море и начнется весенняя морская охота. А Сэйвытэгин бригадир вельбота. Значит, придется дожидаться лета, когда смолкнут выстрелы в море, а моржи уйдут кормиться на богатые жирными моллюсками северные отмели.

По охотничьей привычке Айвангу и в больнице просыпался на рассвете. А весной рассветает рано: не успеет ночная мгла окончательно победить день, как уже наступает утро. А тут еще окна. Два огромных окна, выходящих на залив. Первые дни они угнетали Айвангу. Ему все казалось, что от стекла несет холодом, хотя в палате жарко топилась печь. Все-таки он не выдержал и попросил перенести кровать подальше от окон, поближе к теплой кирпичной стенке.

В палате сначала лежали втроем: Айвангу, русский доктор с северного побережья Саша Конников и пожилой пастух из Амгуемской тундры Кытывье, которого изрезал ножом хозяин. Кытывье только стонал и не разговаривал. Но однажды ночью он позвал Айвангу и сказал:

– Я умираю.

Он произнес эти слова спокойно, будто хотел сказать: «Я иду гулять».

Айвангу крикнул врача. Пришел доктор Моховцев, подержал кисть пастуха в своей руке и спокойно, почти таким же голосом, что и Кытывье, произнес:

– Он умер.

Только эти слова он сказал по-русски.

– Не может быть! – воскликнул Айвангу. – Он только что со мной разговаривал!

– Он умер, – с прежним спокойствием повторил доктор Моховцев. – Сердце его остановилось.

Тело умершего унесли, но еще долго незримо присутствовал он в палате, вызывая у Айвангу беспокойные мысли. Разум говорил, что Кытывье теперь нет, а казалось, что он просто ушел в другой мир, отделенный от реального непроницаемой черной стеной, от которого и сам Айвангу недавно был так близок.

Теперь в палате остались вдвоем. Доктор Конников кашлял кровью. Сначала Айвангу не верил, что Конников доктор. Это было так неправдоподобно: быть доктором, которому ничего не стоит отрезать ногу или вспороть живот человеку и снова его зашить, как порванный торбас, и вдруг болеть и кашлять, сгибаясь на кровати и заставляя жалобно стонать стальные пружины. Но Конников был действительно доктором. Он провел три года в Ванкаремской тундре, лечил оленеводов – старых и молодых, женщин, мужчин, детей, пока сам не свалился. А теперь он лежал рядом с Айвангу, с тоской глядел в окно и пел песни, ожидая лета, когда за ним придет пароход и увезет его в теплые края, где ласковый воздух будет нежить его застуженные легкие.

Конников просыпался рано, почти одновременно с Айвангу. Он кашлял, свистел горлом, потом негромко спрашивал:

– Не разбудил?

– Я сам проснулся, – отвечал Айвангу и поворачивался лицом к соседу.

В ожидании завтрака начинался долгий утренний разговор, состоявший из воспоминаний. То, что рассказывал Айвангу Конникову, было более или менее известно. Зато рассказы доктора о Русской земле для Айвангу были настоящим откровением, и в голосе русского слышалась тоска по родине.

– Почему ты сюда поехал, если так любишь зеленый лес? – спросил его Айвангу.

– Так сразу не ответишь, – задумчиво сказал Конников, – и даже самому себе точно сказать не могу. Не знаю, как других, а меня всегда тянуло на трудное: совладаю или нет?

– Наверное, у всех людей так, – выждав некоторое время, сказал Айвангу. – Каждому хочется найти свою дорогу, проложить ее самому.

В восемь утра в палату приходила Гальгана – повар и в то же время медсестра, толстая молодая женщина. Она ловко придвигала ногой табурет к кровати и ставила на него тяжелый поднос с завтраком – обычно какой-нибудь кашей на молоке, большой кружкой со слабым, но очень сладким чаем. А чукчи пьют крепкий и сахар расходуют экономно.

Айвангу старался перекинуться с Гальганой несколькими чукотскими словами – он истосковался по родной речи, а русский разговор с непривычки утомлял его.

– Как погода? – спрашивал он Гальгану.

– Отличная, – по-русски отвечала она.

– Говори со мной по-настоящему, по-нашему, – просил ее Айвангу.

– Нехорошо будет, – уже по-чукотски отвечала она. – Твой сосед может обидеться, ведь он не понимает нашего разговора.

– Понимаю, – на ломаном, но вполне разборчивом чукотском языке вступал в беседу Конников.

Гальгана притворно ахала и стыдливо прикрывала лицо рукавом белого халата. Такую наивную игру она проделывала каждое утро. Поправляя постели, она невольно прикасалась к Айвангу своим упругим, как у сивуча, телом. Айвангу отворачивался от нее и вспоминал прохладные, гладкие плечи Раулены, ее горячее дыхание.

После завтрака Айвангу и Конников читали. День тянулся удивительно медленно. Часов у них не было, и они то и дело спрашивали время у дежурной медсестры. Клавдия Павловна ворчала:

– Ведь только пять минут прошло!

Потом им в палату поставили будильник. Большой зеленый будильник с блестящей шляпкой – звонком. Первое время Айвангу подозревал, что он испорченный, – так медленно двигались стрелки. Он сказал об этом Моховцеву. Доктор вынул свои карманные часы, ногтем открыл крышку, поглядел на них, потом на будильник и спокойным голосом произнес:

– Будильник спешит.

Он отвел стрелки на десять минут назад, и Айвангу совсем стало грустно.

Когда у Конникова проходил кашель и дышать становилось легче, он пел, читал стихи и много разговаривал.

– Переделать здешнюю жизнь – это будет великое дело! Шутка ли: люди до революции жили почти в каменном веке! Невежество, грязь, неграмотность – этого еще и сейчас много, а глядишь – проклюнулись и ростки нового. Эх, дожить бы, когда все ванкаремцы покинут яранги!

Конников знал множество стихов. Он читал их таким голосом, словно думал вслух:


…На краю села большого –

Пятистенная изба.

Выйди, Катя Ромашова,

Золотистая судьба.


– Твою любимую зовут Катя? – спросил Айвангу.

В ответ доктор запел:


Всю-то я вселенную проехал!

Нигде я милой не нашел!


Кашель перебил песню, напев захлебнулся в горловом хрипе и клокотании.

В палату сердито вошел доктор Моховцев, взметывая полами халата застоявшийся, пропахший лекарствами воздух.

– Александр Ильич! Перестаньте мальчишествовать!

– О доктор, – сквозь кашель и слезы оправдывался виноватым голосом Конников, – дайте обреченному допеть лебединую песню…

– Опять за свое! – кричал Моховцев. – Перестаньте скулить!

Безудержное веселье у Конникова неожиданно сменялось самой черной тоской, и тогда на него было жалко и страшно смотреть. На глазах у Айвангу угасал человек, который отдал его народу свою молодость, свое здоровье… Когда Айвангу думал об этом, в душе его поднималась волна теплой нежности к Конникову и Моховцеву, ко всем русским людям, которые пришли на эту неласковую, холодную землю…

Порой Конников доверительно говорил Айвангу:

– Поеду к себе на Волгу, на плесы, буду пить парное молоко – глядишь, и зарубцуется у меня в легких! А то к башкирам подамся, кумысом буду лечиться…

Конников не дождался парохода. Однажды он не проснулся, не окликнул своего соседа. Айвангу подождал, потом спросил:

– Ты спишь, доктор?

Конников не ответил. Тогда, предчувствуя беду, Айвангу сполз с кровати, подтянул на руках свое тело к лицу Конникова и увидел его мертвые, широко открытые глаза. Айвангу закричал. Прибежала заспанная дежурная сестра. Послали за доктором Моховцевым.

Доктор стремительно вошел, мельком глянул на умершего и распорядился:

– Перевести Айвангу в родильное отделение! Родилку перебазирозать сюда!

Он ушел. Потом Гальгана рассказывала, как плакал суровый доктор Моховцев, обнимал и целовал умершего друга. Оказывается, они вместе учились, вместе и на Чукотку приехали.

Смерть соседей по палате тяжело подействовала на Айвангу. Он замкнулся в себе, мало разговаривал и почти не ел.

– Надо побольше есть, если хочешь быть здоровым, – убеждал его доктор Моховцев.

– Сколько ни ешь – новые ноги не отрастут.

За окнами бушевала весна. Звенели капли, срываясь о длинных ледяных сосулек, свесившихся по всей длине крыши больничного здания. По ночам Айвангу просыпался, слыша свист крыльев утиных стай, пролетающих над самой крышей. Как хорошо сейчас на косе Тэпкэн! Рано утром охотники уезжают на собачьих упряжках на дальнюю косу, уже освободившуюся от снега. Упряжки располагаются возле моря, а охотники садятся в ожидании восхода на южной, прилагунной стороне косы, на холодной ледяной гальке. С первыми лучами солнца начинается лет. Утиные стаи почти стелются над землей, и даже никудышный охотник возвращается под вечер с изрядной добычей. Дымят костры в ярангах. С запахом дыма смешивается аромат сытной, вкусной пищи из огромных котлов.

Однажды после обеда к Айвангу вошел доктор Моховцев.

– Здорово, друг! – шумно приветствовал он, но Айвангу не ответил.

– Печалишься? – участливо спросил Моховцев, присаживаясь не на стул, как обычно, а прямо на кровать.

– Домой хочется, – ответил Айвангу.

– Это понятно, что домой хочется, – сказал доктор. – А ты подумал, что будешь делать в родном селении?

Доктор помолчал, крепко потер одна о другую плотные, шершавые ладони, сухие от частого мытья.

– Охотником уже тебе не быть, это невозможно, и ты сам это отлично понимаешь, – продолжал доктор. – В старое время ты был бы просто ненужным человеком для своего племени. Но нынче об этом даже разговора не может быть. Тебе нужно учиться, стать по-настоящему грамотным человеком. Тогда ты сможешь работать счетоводом, учителем, продавцом в магазине…

– А может, мне лучше стать сказочником? – спросил Айвангу, перебив рассуждения доктора.

– Можно и сказочником, – серьезно ответил доктор, не уловив иронии в словах Айвангу. – Обо всем надо подумать как следует. Скоро мы тебя выпишем. Можешь остаться здесь, на Культбазе, и поступить на курсы.

– Ладно, подумаю, – пообещал Айвангу.

Он хотел, чтобы доктор побыстрее ушел и не растравлял его разговорами. Разве сам Айвангу не понимает, что теперь он калека? Отрезали только ступни, а что толку-то? Лучше быть безруким, но способным стоять на земле! Но самое тяжелое и обидное – прощай мечта о капитанстве. Теперь все корабли пойдут мимо Айвангу, и самое большее, на что он может рассчитывать, – ездить пассажиром.

Жаркими ночами Айвангу снилась Раулена. Он ее обнимал, ласкал, это было так явственно, что, просыпаясь, он долго чувствовал жар ее дыхания. Но как он подойдет к ней, безногий? Приползет или приковыляет на коленях? И какая женщина согласится лечь с безногим мужчиной?

В лихорадочных размышлениях проходил остаток ночи и наступало весеннее утро, полное солнечного света, птичьего гомона и неутоленной тоски. В палату входила Гальгана. Весна играла лукавой улыбкой в ее глазах, все ее плотное тело было полно женской нежности. Дарит ли она ее кому-нибудь? Или, как Айвангу, мечется в ночи?

Гальгана ставила поднос на табурет возле кровати и стояла рядом, пока Айвангу не начинал есть. Руки у нее были полные, словно перевязанные у кисти, как у грудного младенца.

– Голова у тебя, как у чернобурки высшего сорта, – сказала Гальгана, касаясь пухлыми пальцами головы Айвангу. – Седина.

– Откуда ты знаешь, какая чернобурка высшего сорта?

– Я на Культбазе давно, – охотно ответила Гальгана. – Сначала работала ученицей в пушной фактории. Селение тогда здесь только начинали строить. Игнат Петрович меня учил. Потом ушла от него в больницу.

– Не понравилось?

Гальгана замялась:

– Он хотел на мне жениться.

– Что плохого в том?

– Он мне в отцы годился, зубов во рту совсем мало, да и те желтые, как старый моржовый клык. Глаза гноились, противный был.

– А ты сейчас замужем, Гальгана?

– Нет еще, – ответила Гальгана, – не встретила такого, который бы мне на всю жизнь понравился.

– Неужели? – притворно удивился Айвангу. – Сколько народу на Культбазе! Пожалуй, нет такого большого селения на нашем побережье.

– Э! – махнула рукой Гальгана и переменила разговор: – Ешь, ешь. А то мне нужно еще роженицу кормить. Привезли из Янраная. Совсем молоденькая девочка, а будет с сыном.

– Почему обязательно с сыном?

– Все, кому я завидую, рожают сыновей, – с тоской в голосе ответила Гальгана и принялась собирать посуду.


Больше разговаривать в палате было не с кем, поэтому доктор Моховцев разрешил Айвангу выезжать в коляске в больничный двор. Коляска была черная, с большими колесами. Для того чтобы съехать с крыльца на землю, завхоз смастерил из досок широкий трап.

Айвангу огибал длинное больничное здание и выкатывался на солнечную сторону, где снег уже сошел и зеленела трава. За речкой синел залив Святого Лаврентия, а вдали торчал Нунямский мыс, где жили родичи – чукчи.

С удивлением узнал Айвангу, что в таком огромном доме больных было всего несколько человек. Неохотно шли чукчи в больницу.

Ночью Айвангу опять не спал. В окно сквозь щели между рамой и байковым одеялом пробивался свет летней ночи.

Медленно приоткрылась дверь, и Айвангу увидел Гальгану в белом халате.

– Ты что здесь делаешь ночью? – удивился Айвангу.

– Дежурю, – ответила Гальгана. – Вместо Клавдии Павловны.

Гальгана подошла и села на стул, рядом с кроватью.

– Спать надо, – ласково сказала она.

– Не спится, – Айвангу вздохнул.

Гальгана погладила его по голове.

– Спи, черно-бурый. Скоро за тобой придет вельбот, и ты уедешь в родной Тэпкэн. Спи. Время быстрей пройдет во сне, завтра проснешься, на день будешь ближе к дому.

Айвангу повернулся к ней и взял ее за руку.

– Как ребенка баюкаешь.

…Он опомнился только тогда, когда Гальгана притворила за собой дверь. Значит, он еще может быть настоящим мужчиной!.. Гальгана, Гальгана, спасибо, что ты вернула веру в силы, спасибо за ласку… Нет, не будет он счетоводом, учителем, продавцом. Айвангу останется охотником!

Давно, в очень далеком детстве, слышал он от матери легенду об охотнике-эскимосе, который, так же как и Айвангу, был безногим. Но он был сильным человеком. Эскимос охотник приделал к своим ногам полозья – заостренные моржовые клыки – и мчался на них по льду, перепрыгивая через высокие торосы. У него была собачья упряжка из маленьких волчат, быстроногих и злых.

Конечно, стать человеком из легенды заманчиво. Только Айвангу знает, что такое торосы в открытом море. Никакие полозья не помогут. На обыкновенных ногах не пройти иной раз через ледяную гряду, а тут без ступней. А если все же попробовать? Терпения у него хватит, силы можно накопить. Зато никто никогда не посмотрит на него с жалостью и не посетует, что безногий человек живет за счет других и не может сам добыть себе пищу. А там, кто знает, может, удастся и на ноги стать с помощью искусственных ног – протезов, о которых упоминал доктор Моховцев. На одну ногу, говорил, не трудно сделать протез, а вот на две…

Целый день Айвангу был в восторженном состоянии. Доктор Моховцев удивился и спросил:

– Рад, что скоро едешь домой?

– Радуюсь весне, – уклончиво ответил Айвангу.

Из бухты Провидения на Культбазу пришла первая шхуна. Вся больница сбежалась на берег встречать прибывших. Айвангу выкатился на крыльцо, съехал на землю и хотел направить к морю свою колесную нарту, но по сырой, уже заросшей свежей травой земле она еле двигалась даже под сильными руками охотника. Айвангу остановился у мостика: отсюда виднелись только мачты шхуны, торчащие над галечной грядой правее угольной кучи, и трепещущий на весеннем ветру голубой морской флаг.

– Как ты сюда попал? – услышал Айвангу знакомый голос.

К нему бежала Гальгана. Она была в цветастом платье, и Айвангу впервые видел ее без белого халата.

– Тебе разрешено быть только около больницы, а ты вон куда укатил! – ворчала Гальгана, решительно берясь за коляску и разворачивая ее от моря.

Айвангу было приятно, что коляску катят руки ласковой женщины, но в то же время он чувствовал себя неловко от сознания, что Гальгана видит его беспомощность.

– Остановись! – крикнул он.

– Почему? – в удивлении спросила Гальгана. – Надо скорее ехать, пока не увидел Моховцев.

– Сам доеду! – грубо сказал Айвангу и схватил мокрые, испачканные в глине ободья колес.

Гальгана обиженно поджала губы и отошла в сторону – больница была рядом, и Айвангу потребовалось совсем мало времени, чтобы подкатить коляску под окна своей палаты. Отдышавшись, он поругал себя за дурацкую вспышку.

С берега шли люди. Многие получили письма. Они их распечатывали тут же и читали на ходу. Новости были полугодовой давности, но с какой жадностью накидывались на них работники Культбазы! Доктор Моховцев нес целую связку газет, журналов и книг.

– Айвангу, смотри, сколько чтения несу!

После обеда он зашел в палату и подал Айвангу книгу.

– Как раз для тебя.

Взяв ее, Айвангу прочитал на обложке: «Как закалялась сталь», – и вопросительно посмотрел на доктора.

– Это значит, как закаляется твердое железо, которое идет на ножи, – загадочно объяснил Моховцев.

Доктор ушел, и Айвангу в нетерпении начал читать первую страницу. Попадалось много непонятных слов, но общий смысл он улавливал, и вскоре книга захватила его. Только ломота в шее заставила его переменить положение и взглянуть на будильник. Ого, прошло три часа!

Так вот, какие они, эти комсомольцы, которые приехали на Чукотку помогать чукчам налаживать новую жизнь! Значит, Белов тоже воевал в гражданскую войну, иначе откуда у него суконная буденовка и широкие галифе с вместительными карманами?

Неслышными шагами в палату вошла Гальгана, принесла ужин, а Айвангу даже не повернул в ее сторону головы.

– Уже забыл меня? – вкрадчивым голосом спросила Гальгана.

Он не ответил. Просто не успел ответить – ему хотелось дочитать строку, чтобы не потерять нить рассказа.

– Безногий калека! – услышал он полные злобы слова. – Я пожалела тебя, ты должен бы меня благодарить, а уже загордился! Думаешь, еще найдется такая женщина, которая ляжет с тобой, не брезгуя твоими ногами?

Эти слова падали на голову Айвангу, как тяжелые камни, вдавливая ее в подушку. Спазмы сжали горло, и он не мог вымолвить ни слова. Гальгана раздраженно поставила тарелки на табуретку у кровати и вышла из палаты, шумно хлопнув дверью.

Айвангу не притронулся к еде. Когда Гальгана пришла за посудой, он притворился спящим. Она потрогала его за плечо.

– Не спишь, я знаю, притворяешься, – заискивающим голосом сказала Гальгана. – Ладно, не буду на тебя обижаться. Покажи свое лицо… Если хочешь, я попрошусь и на сегодня дежурить.

Не дождавшись ответа, Гальгана ушла. Айвангу откинул одеяло и долго сидел в задумчивости, опираясь на белую подушку.

Ночью он распахнул занавес на окне. За горами на противоположном берегу залива поднималось солнце. Утренней зари не было – солнце скрывалось совсем ненадолго, и небо не успевало померкнуть, светлело, как днем.

На подоконник села пуночка и с любопытством посмотрела на человека, прильнувшего к стеклу. Айвангу смотрел на нее и думал: «Страдает ли зверь, если ему перебьют лапу? Не от боли, потом, когда уже все заживет? А человеку и после бывает очень трудно. Так трудно, что он очень жалеет, что у отца не хватило твердости удержать на прицеле винчестер».

Как слово может ранить человека! Оно бьет сильнее кончика плетки и остро вонзается в тело. Как будто не ноги отняли у Айвангу, а обнажили ему сердце. И теперь каждое прикосновение к живому сердцу ранит его, заставляет страдать долго и мучительно. Сейчас подумалось о смерти, а желания умереть нет. Разве можно уйти от нарождающегося дня, от освещенных восходящим солнцем облаков в зените? Разве можно уйти от сочувственного взгляда птицы в небытие, туда, где тебя не увидит живой глаз?

Айвангу снова задернул занавес на окне и закрыл глаза: надо уснуть, уйти от мыслей, а сон не идет. Бывало, совсем недавно, на весенней морской охоте так захочется спать, что приходилось прибегать ко всяческим ухищрениям, чтобы не выронить весло за борт, не свалиться на дно вельбота. Тогда готов на все, лишь бы прикорнуть на секунду, хотя бы на мгновение закрыть глаза, воспаленные от бессонных ночей, от блеска воды и плавающих льдин.

А нынче глаза не закрыть… Может, и верно остаться на Культбазе и стать пишущим человеком? Отказаться от моря, от нескончаемого простора и слушать напев ветра не в открытой тундре, а в печной трубе? Отказаться от своего корабля? Тогда надо смириться с тем, что ты не настоящий человек… А Гальгана!.. Подарить такую радость, а потом тут же исхлестать как негодного человека. А Раулена… Айвангу усилием воли отгонял мысли о жене и даже боялся спросить себя о том, как она встретит его в Тэпкэне.

Утром, еще до завтрака, в палату вошел Моховцев и прямо с порога крикнул:

– Радуйся, Айвангу! Капитан «Чукотки» согласен взять тебя в Тэпкэн!

Радость предстоящего свидания с родным селением отодвинула все иные мысли. Он скоро будет в Тэпкэне, ступит на землю, где родился! Как ни любопытно жить в Кытрыне, в деревянном доме и даже спать на подставке для сна, называемой кроватью, – к этому не привыкнуть. Родная яранга, простая постель из оленьей шкуры лучше и мягче самых упругих стальных пружинных матрацев.

Когда Айвангу несли к берегу, он от волнения ничего не мог сказать. Рядом шел Моховцев, за ним – медсестра Клавдия Павловна, чуть поодаль шагала Гальгана со свертком еды на дорогу.

Шхуна вблизи выглядела внушительно и нарядно – она только что вышла из зимней стоянки и была заново окрашена. Капитан Музыкин приветливо встретил Айвангу у борта и распорядился отнести его в свою каюту.

Матросы с готовностью подхватили носилки, но Айвангу наконец-то обрел голос и попросил:

– Подождите, я попрощаюсь с друзьями.

Он крепко пожал руку доктору Моховцеву, Клавдии Павловне, Гальгане. Гальгана передала ему сверток и печально произнесла:

– Не увижу тебя больше, черно-бурый…

Жалость шевельнулась в груди у Айвангу.

– Мы еще увидимся, Гальгана. Я приду сюда.

«Чукотка» отдала ледовые швартовы и взяла курс на мыс Дежнева, за каменной громадой которого находилась родина Айвангу – селение Тэпкэн.


5

В море стояла теплая летняя тишина. Лишь шуршание льдин о борта шхуны, их тупые удары нарушали ее да порой ухо ловило назойливый стук судового двигателя.

Айвангу сидел на стуле на капитанском мостике. Капитан Музыкин стоял рядом и разговаривал с ним. Раньше Айвангу представлял капитана обязательно за рулем, а тут вместо него обыкновенный матрос в ватнике и ватных же штанах крутил большой деревянный штурвал с отполированными ручками.

А сам Музыкин расспрашивал Айвангу. Его интересовало все: сколько зверей за сезон убивает охотник, сколько раз и что едят за день в чукотской семье, много ли грамотных в селении и как старики относятся к новой жизни.

– Шаманы у вас еще остались?

– Куда же они денутся? – с едва скрытым удивлением ответил Айвангу.

– Неужели они так и живут? – в свою очередь, тоже удивился капитан.

Айвангу не совсем понимал Музыкина. Почему должен исчезнуть старый больной Хальхаеин, считавшийся еще несколько лет назад могущественнейшим шаманом, старуха Лонлянау или Кавье, могущий общаться с духами и обладающий, по его же собственным словам, сильнейшими заклинаниями, вымененными им у эскимосских шаманов за моржовые клыки? Куда они денутся с родной земли? Хальхаеин едва может ходить, Лонлянау забилась в свою ярангу и редко выходит на улицу, а Кавье даже стал коммунистом.

– Шаманить перестали, – уточнил свой ответ Айвангу.

На ночь Айвангу поместили в капитанской каюте на широком кожаном диване. Он долго не мог уснуть. За бортом громко журчала вода, что-то поскрипывало, как нарта на сугробах.

С палубы отчетливо и громко доносились редкие, но неожиданные звуки – то зазвенит колокол впередсмотрящего, заметившего большую льдину, то заскрежещет протянутый вдоль бортов рулевой трос или вдруг раздастся короткий гудок и многократно отразится от береговых скал.

Айвангу так и не сомкнул за ночь глаз. Непривычно было на скользкой коже, ему все время казалось, что он лежит на плавающей льдине. Да и мысли были такие, что не давали уснуть… Как встретят дома? Конечно, не обрадуются.

Ранним утром обогнули мыс Дежнева. В Беринговом проливе было ветрено и свежо. Вода посветлела, появилось много льдин. Справа на носу зелеными громадами распластались на воде острова Диомида. Стаи птиц летели на скалистые безлюдные берега.

Проплыли мимо спрятанного в камнях на крутом берегу эскимосского селения Нуукэн, и через полтора часа ходу открылся Тэпкэн.

С самого утра, едва успев попить густого корабельного чая, пахнущего машинным маслом, Айвангу попросил вынести его на мостик. Он первым увидел яранги и крикнул Музыкину:

– Тэпкэн!

– Вижу, – спокойно ответил капитан.

Айвангу искоса взглянул на него и подумал: «На самом деле, почему капитан должен радоваться при виде яранг Тэпкэна?» То ли дело он сам, Айвангу! У него было такое ощущение, будто он возвратился домой после дальней дороги. И внешне все было похоже – едет он не на вельботе, а на большой деревянной шхуне из селения, где нет яранг и люди ловят свое счастье не с Помощью гарпуна и ружья, а кто как может: один торгует в магазине, другой лечит, а третий учит грамоте детей.

Корабль развернулся носом к берегу и медленно, как бы ощупью, приблизился к прибойной черте.

– Сильный накат, – заметил капитан Музыкин. – Разгружаться будет трудно.

– Первый корабль разгрузят и в такую погоду, – уверенно сказал Айвангу.

Он напряженно всматривался в берег, где уже толпились встречающие. Они столкнули на воду вельбот и, работая веслами, направились к шхуне. Айвангу издали узнал Белова и не сдержался:

– Петр Яковлевич, видишь меня?

– Вижу! Вижу!

Сэйвытэгина среди встречающих не было. Сердце у Айвангу упало. Сразу стало неуютно, зябко.

Взобравшись на корабль, Белов успокоил парня:

– Отец твой на промысле. Моржа в проливе бьют. Послезавтра вернутся.

Белову еще нужно будет привыкать к такому виду Айвангу. Поэтому он смотрел как-то мимо, избегая прямого взгляда. Слова говорил коротко и быстро.

Айвангу с помощью Белова сошел на берег и стал коленями на гальку. Люди, которых он вспоминал в больнице, что-то говорили, размахивали руками, дружески улыбались.

– Понести тебя? – спросил Белов.

– Не надо. Сам пойду. Теперь буду так ходить.

Айвангу двинулся. Он шел на коленях по твердой, отшлифованной ледяными волнами гальке. Шаги получались короткие, будто ему связали ноги. «Надо завести короткий посох и твердые наколенники». Пот заливал спину, щекоча кожу.

Галька осталась позади, Айвангу ступил на тонкую, дернистую землю, покрытую густой зеленой травой. Это была новая трава, выросшая в этом году, блестящая, будто свежевыкрашенная, как корпус шхуны «Чукотка». Сзади шли люди. Очень много людей. Они молчали. Айвангу не оглядывался, но чувствовал множество глаз на своей спине, слышал дыхание толпы.

Яранги уже близко. Можно пойти направо, туда, где высится жилище Кавье, где живет Раулена. Можно свернуть налево, к ручью, бегущему с горы. На берегу его стоит яранга Сэйвытэгина. Там его ждет Росхинаут, мать… Но почему она не вышла встречать сына? Или она не знает?.. Да вот она бежит навстречу.

– Айвангу! Айвангу!

Она кричит так, как будто несчастье случилось с ним только что, сию минуту. И тут Айвангу увидел себя со стороны и понял, почему за ним идет густая молчаливая толпа: человек, который в глазах людей был самым ловким, самым быстрым и сильным, бредет на коленях по земле, и даже собаки, пораженные необычным зрелищем, смотрят на него молча. А каково матери видеть сына таким? Айвангу зашатался и свалился бы на землю, если бы в эту минуту не подбежала мать и не подхватила его.

– Сынок мой, сынок мой! – причитала она.

Айвангу оглянулся. Под его взглядом люди повернули обратно, и остались только собаки, которые уселись шеренгой на землю, разглядывая необыкновенного человека.

– Идем домой, Айвангу, – позвала мать.

Непривычно смотреть на человеческое лицо снизу вверх. Приходится запрокидывать голову.

– Мать, иди домой. Я потом приду, – сказал Айвангу. – Я здоров и силен. Только хожу не так, как другие люди. А я пойду к жене, к Раулене. Я отработал ее по обычаю. Она моя.

– Лучше бы ты шел домой, – тихо попросила мать.

Айвангу почувствовал в ее словах неумолимую правду: пожалуй, лучше идти домой…

Он посмотрел направо: на четырех китовых ребрах, накрепко воткнутых в землю, натянуты моржовые кишки. Прозрачные, уже высохшие, они мягко шуршат по ветру. За ними – нарты. Они отдыхают после зимних дорог на летнем, теплом солнце. За сооружением из китовых ребер – яранга, в которой Айвангу прожил полгода. Там он нашел свое счастье и стал настоящим мужчиной. Почему он должен отказаться от того, что взял собственными руками? Раулена – его жена.

Айвангу, не глядя на мать, решительно сказал:

– Я пойду к своей жене.

По земле легче идти, чем по гальке, – не так больно коленям. Ноги сильно похудели за долгое время лежания в больнице. Много ли пройдено от берега, а устал так, словно прошагал, не отдыхая, от Кэнискуна до Тэпкэна.

Все ближе и ближе яранга Кавье. Хозяина, должно быть, нет дома. Он ведь тоже бригадир, как и Сэйвытэгин. Раньше Айвангу казалось, что яранга Кавье очень большая, а сейчас она выглядела совсем маленькой. Вот что значит наглядеться на настоящие деревянные дома.

Дверь открыта. В ярангах двери закрывают только в пургу. А летом откуда пурга? Айвангу остановился передохнуть: сердце заняло всю грудь и стеснило легкие – дышать трудно. Порог высокий, сразу не перенести через него тело…

– Зачем ты сюда идешь?

Вэльвунэ стояла за порогом. В чоттагине [1] было темно, и Айвангу не сразу заметил ее на фоне закопченных моржовых кож.

– Я иду сюда, потому что здесь живет моя жена, – стараясь быть спокойным, сказал Айвангу. Он уперся обеими руками о порог и перекинул свое тело в чоттагин. Вэльвунэ ничего не оставалось делать, как посторониться.

В чоттагине царил полумрак. За зиму покрышка из моржовой кожи почернела и не пропускала солнечного света. Прошло некоторое время, прежде чем Айвангу мог оглядеться. Все было знакомо. В правой половине чоттагина стоял огромный дощатый ящик на подставках, где хранятся одежды, выделанные шкуры, отрезы тканей на камлейки. Рядом с ящиком – бочки с квашеным юнэвом, ивовыми листьями. Нынче они уже пустые – за зиму все съели. А слева, на дощатой стене, – охотничье снаряжение для зимнего промысла, ружья, эрмэгтэт. Его ружья не было.

– Где мой винчестер? – спросил он Вэльвунэ. Женщина стояла, прижавшись к стене, будто ожидая нападения безногого человека.

– Винчестер забрал твой отец, – откликнулась она раздраженным голосом. – Ты теперь не наш. Зачем твое оружие будет находиться в чужой яранге?

– Я сказал, что здесь живет моя жена, – повторил Айвангу и заковылял к пологу.

Он приподнял меховой занавес и заглянул внутрь. Каменные жирники стояли без огня. На стене висел красочный плакат с изображением красноармейца, в углу – портрет Ленина в деревянной рамке. Громко тикал голубой будильник с блестящим звонком-шапочкой.

– Где Раулена?

– Ее нет дома, – отрывисто ответила Вэльвунэ.

– Я подожду, – сказал Айвангу и уселся на китовый позвонок.

Он вспомнил, что с утра попил только крепкого чая. В это время в больнице Гальгана уже приносила обед. Как хочется есть! А Вэльвунэ, видимо, не только не собирается его кормить, но даже намеревается уйти. Пусть уходит.

Вэльвунэ кинула на парня злобный взгляд и вышла из чоттагина. Она громко ворчала, чтобы ее услышал Айвангу:

– Он надеется, что моя дочь будет с безногим. Этому никогда не бывать! Пусть и не думает!

Придется и к этому привыкнуть. Уши ведь не заткнешь, не убежишь. Может быть, надо было попросить доктора Моховцева, чтобы он заодно с ногами уши отрезал?

В чоттагине пахло нагретой моржовой кожей – это солнце поднялось над селением и лучи его уперлись в крыши яранг. И на крышу больше не придется лазить: куда там безногому!

Над потухшим очагом висел большой закопченный котел. Айвангу пришлось тянуться к нему – он был поднят высоко. Айвангу набрал из котла мяса, с аппетитом съел его и, облизав пальцы, снова сунул руку в котел. Как вкусно, не то что больничная еда!

– У, шкодливый пес, тайком жрет мясо! – услышал он голос и почувствовал, как костлявые пальцы вцепились ему в затылок, в отросшие в больнице волосы. – Уходи отсюда, ворюга! – кричала Вэльвунэ, стараясь оттащить Айвангу от котла. – Ты не добыл еду, а тянешься за мясом! Уходи!

Айвангу рванулся, оставив в руках разъяренной женщины клок волос. Вэльвунэ замахнулась, и тут Айвангу услышал голос Раулены:

– Ымэм, не бей его! Не надо бить Айвангу!

– Уйди, блудливая! – заорала на дочь Вэльвунэ. – Я сейчас его выкину из яранги!

Она снова вцепилась в Айвангу и потащила его к двери. Женщина хрипела в гневе, изрыгая ругательства, как мужчина:

– Пусть убирается отсюда! Он очень плохой человек, не умеет жить!

Айвангу, ослепленный обидой и яростью, отшвырнул от себя Вэльвунэ. Она отлетела в угол и сшибла пустую бочку. Бочка покатилась, гремя по земляному полу. Раулена стояла, прижавшись к большому ящику – кладовой, и с ужасом смотрела то на мужа, то на мать и повторяла:

– Не надо драться! Перестаньте! Не надо драться! Перестаньте!

И каждый раз, когда Вэльвунэ замахивалась, она вскрикивала и закрывала лицо руками. Милая, хорошая Раулена! Гляди, как бьют твоего мужа, привыкай!

– Жена! – крикнул Айвангу. – Накорми мужа! Раулена бросилась к котлу, сняла с крюка, разыскала жестяную миску и прямо с края навалила в нее мелко нарубленного вареного мяса.

Айвангу схватил миску, заковылял к пологу и, усевшись у изголовья, принялся за еду с таким видом, будто ничего не случилось.

В углу, рядом с бочкой, всхлипывала Вэльвунэ. Она больше не ругалась, а только тихо плакала.

Раулена хотела подойти к ней, но Айвангу крикнул:

– Жена, разожги костер и свари чай!

Раулена покорно бросилась выполнять приказание. Айвангу стянул с себя кухлянку и вполз в полог, выставив голову наружу.

Вэльвунэ бочком пробралась к двери и убежала.

В чоттагине остались Айвангу и Раулена. Она старалась не встречаться взглядом с мужем, возилась у очага, подкладывала дрова, гремела цепью, на которой висел чайник.

– Иди сюда, – позвал он ее в полог.

– А чайник? – с дрожью в голосе отозвалась она.

– Чайник висит на цепи, никуда не убежит.

Он истосковался по ней и не мог сдержать нетерпения. Раулена упиралась, отворачивала лицо…



Попив чаю, он направился на улицу, с трудом преодолев порог.

– Ты бы лучше не ходил, – робко заметила Раулена, заплетая косу.

– Буду ходить, – упрямо сказал Айвангу. – Пусть люди привыкают ко мне.

Вместо посоха он вооружился тивичгыном – палкой из оленьего рога для выбивания снега из одежды. Не успел он завернуть на единственную улицу селения, как на него с лаем накинулась собака. Айвангу схватил камень и запустил в нее. Собака с визгом бросилась наутек, и он невесело подумал, что ему теперь придется защищаться не только от людской неприязни, но и от собак.

Он шел, с трудом переставляя ноги. С лагуны дул ветер и шевелил его черные, с яркой проседью волосы. Никогда не думал Айвангу, что в родном Тэпкэне столько прохожих. Казалось, некоторые попадались ему дважды, и каждому хотелось поговорить с ним, узнать какие-то особые новости о Культбазе.

Возле пекарни его окликнул пекарь Пашков:

– Айвангу, здорово, заходи!

Пекарь был настоящий великан, белый сам по себе и еще от муки. Он приехал в прошлом году в Тэпкэн и сразу подружился с самыми отчаянными людьми селения, которые умели варить хмельную брагу. Пашков им передал добрый десяток новых рецептов, вплоть до того, как делать пьянящий напиток из карамели.

Пекарь помог Айвангу войти в пышущую жаром и заполненную вкусным запахом печеного хлеба пекарню и с ходу предложил ковш прохладной браги.

– Выпей, только поспела.

Айвангу залпом осушил ковш.

– Хороша бражка? – в ожидании похвалы спросил пекарь.

– Царапает нутро, как настоящая дурная веселящая вода.

– С дурной водой не сравнить. Моя брага замедленного и долгого действия. Сначала она бьет по затылку, потом берет за самый мозг, а уже оттуда растекается к ногам и вяжет их, как крепкий ремень. После моей бражки человек идет по улице, будто в сильный южак.

Заметив, как помрачнел Айвангу, Пашков понял, что задел за больное.

Много было друзей и приятелей у пекаря Пашкова среди жителей Тэпкэна. Но с особой симпатией он относился к этому парню, который первым заглянул в пекарню и с интересом слушал его рассказы о волшебстве хлебопечения. Жители Тэпкэна до приезда пекаря никогда не знали вкуса настоящего хлеба. Они пекли пресные лепешки на нерпичьем жиру и пробовали твердые американские галеты, похожие на распиленную фанеру. Когда тэпкэнцы впервые поели настоящего печеного хлеба, их уважение к пекарю неизмеримо поднялось. Пашков и сам чувствовал, что чукчи относятся к нему с большей сердечностью, чем, скажем, к заведующему торговой базой Громуку. «Народ, который выдумал хлеб, – хороший народ», – говорили в Тэпкэне.



– Не горюй, земляк! – пекарь хлопнул Айвангу по плечу. – Жить можно и без ног. Была бы голова.

Айвангу согласно кивнул. По телу растекалась легкость от опьянения. Захотелось говорить и даже петь.

– Пашков! – громко сказал он пекарю. – Я останусь охотником! Не смотри, что безногий, а охотником буду!

– Факт! – изрек пекарь, наливая второй ковш. – Ты парень первый сорт. И баба у тебя красивая. Главное – без рисунков на лице. Мне эта мода не нравится, когда рисуют…

Айвангу хотел, чтобы слушали только его.

– Ты знаешь, что такое ходить с голым сердцем? – допытывался он у пекаря. – Идешь по селению и будто волочишь его по земле. А каждый смотрит, жалеет, и эта жалость по сердцу, как напильником… От меня осталась половина. Может жить на земле половина человека? А, Пашков?

– Факт! – отозвался пекарь. – Живут даже, не имея ничего человеческого или самую малость его, хотя вроде у них все на месте – и ноги, и руки, и даже голова.

Айвангу заинтересовался таким рассуждением пекаря, прервал себя и спросил:

– Что ты говоришь?

– Возьми моего начальника, заведующего базой Громука, – продолжал пекарь, – разве он может называться настоящим человеком? Жулик он и пройдоха!

– А что он такое сделал?

Громук распоряжался огромным количеством товаров, хранящихся в трех складах. Капитаны кораблей разговаривали с ним как с равным. Айвангу знал, что товары, которые лежат в складах, не принадлежат Громуку, но, когда человек распоряжается ими, кто по-настоящему их хозяин?

– Он ворует, но никогда его никто не поймал! – подняв палец на уровень носа, таинственно произнес Пашков.

Айвангу сначала не понял, потом сообразил: должно быть, Громук ворует у этого самого государства, которому принадлежат все богатства на земле. Белов объяснял, что такое государство. Выходило, что это опять же люди. Все – и Белов, и Громук, и Айвангу. Но зачем воровать у себя?

– А ты, парень, напрасно называешь себя половиной человека. Не говори и не думай никогда так. И одно заруби себе – только от самого тебя и зависит, будешь ты настоящим человеком или нет. Давай еще налью тебе.

Айвангу потерял счет выпитому. Пашков был щедр. В пекарне было жарко: пылали две огромные печи, в их разверстые, раскаленные пасти Пашков совал формы с поднявшимся тестом. Айвангу сидел у окна, поближе к прохладе, и смотрел на лагуну, на вершины гор на противоположном берегу, не сбросившие еще снеговые шапки.

Сколько помнил себя Айвангу – он всегда ходил. Ранним утром, мальчишкой еще, он вскакивал на ноги и выбегал посмотреть погоду. Что бы ни было на воле – дождь и пурга, зимой и летом – только босиком. В зимнюю стужу снег колет голые ступни, стоишь и переминаешься с ноги на ногу, пока оглядываешь восточную сторону горизонта, облака над вершинами гор и ловишь направление ветра…

Охотник должен быть быстроногим. Вон по тем холмам с легким посохом в руках бегал Айвангу, укрепляя мышцы ног. Светлыми летними ночами он впрягался в ременную упряжь и волочил по гальке тяжелый камень…

Пашков опьянел и, приближаясь к Айвангу, валился на него. Парень его легонько отталкивал и продолжал смотреть в окно. Хорошее дело – стекло в доме. Ярангу никак не сравнить с деревянным домом. Как в шкуры вделаешь окно? Интересно, будут ли когда-нибудь чукчи жить в деревянном доме? Чукчи-то будут, в этом Айвангу не сомневался.

Пашков сунул в подарок Айвангу каравай свежего хлеба и помог ему преодолеть высокий порог.

Айвангу спустился к берегу лагуны – там меньше народу. У воды стоял старик Гэмалькот и играл. Старик давно выжил из ума, впал в детство, и любимым занятием его было водить игрушечный вельбот по лагуне, ловить бычков и изображать из них моржей. Старик увидел Айвангу, долго смотрел на него непонимающим взглядом и жалобным голосом спросил:

– А ты не будешь у меня отбирать вельбот?

– Не нужен мне твой вельбот, – сердито ответил Айвангу.

– Подожди! Подожди! – крикнул полоумный. – Остановись!

– Что тебе надо? Говори скорей, я тороплюсь.

– Поиграй со мной, – старик посмотрел заискивающе. – Мальчик ты хороший, добрый.

– Какой я тебе мальчик! – Айвангу выругался.

– А почему ты такой короткий?

Айвангу шатнуло от этих слов.

– Плохой старик! Если ты потерял разум, почему говоришь такое?

– Маленький, маленький, а на мальчика не похож, – продолжал приговаривать полоумный старик, приближаясь к Айвангу и стараясь понять ослабевшим разумом, кто же все-таки перед ним: мальчик или мужчина?

Ужас охватил Айвангу. Он поспешил от старика, пустившись напрямик через холм. Он еще долго слышал жалобное причитание за собой:

– Маленький, коротенький, а на мальчика не похож…

Дверь в ярангу Кавье оказалась запертой. Айвангу навалился на нее и высадил без особого труда. Он разделся в чоттагине, как полагается в летнее время, и вполз в полог, держа впереди себя каравай хлеба – подарок Пашкова. Жирник не горел, в пологе было темно. Айвангу положил каравай к задней стенке, ощупью нашел Раулену и обнял ее, дрожащую, испуганную…

В ушах долго еще звучал назойливый голос старика, его безумные глаза горели в темноте и мешали Айвангу уснуть.


6

Берег завален моржовым мясом. Галька на целых полметра в глубину пропиталась салом, блестит; скользят по ней усталые ноги охотников, вернувшихся с промысла. Лица у охотников осунулись, загорели дочерна и прокоптились пороховым дымом и сажей от моторов. Припай окончательно ушел от берега – лишь одинокая льдина зацепилась днищем за прибрежные рифы и доживает последние дни – солнце безжалостно растапливает ее остатки.

Печать сытости лежит на всем – на людях, на собаках, и даже чайки, сыто покачиваясь, важно сидят на спокойной воде.

Председатель артели Кэлы прохаживался по берегу от одной бригады к другой и покрикивал:

– Быстрее! Поторапливайтесь!

Айвангу хорошо помнил, как выбирали председателя. Сначала тэпкэнцы предложили Кавье и Сэйвытэгина, но Пряжкин, председатель райисполкома, сказал, что надо выбрать беднейшего. А кто беднее Кэлы? У него огромная семья, всегда голодная, плохо одетая. Кормилец он один. По ковому закону каждая бригада отчисляла в колхозную кладовую десять процентов добычи. Сам Кэлы в вычислениях был слаб, поэтому он велел просто-напросто разложить добычу каждого вельбота на десять кучек, и одну из них он забирал. Забирал, разумеется, не он, а те же охотники наваливали мясо в кожаные мешки и тащили в хранилища – увэрат.

– Поторапливайтесь! Скорее! – покрикивал Кэлы и шел вдоль прибойной черты.

Когда с колхозными отчислениями было покончено, председатель подошел к Сэйвытэгину и сказал:

– Теперь можно и справедливый дележ устраивать.

Добычу разложили на этот раз по числу охотников в каждой бригаде. Охотник выбирал долю, которая его устраивала. Кто взял моржовую кожу, тому мяса поменьше. А кому досталась голова с клыками, тот отказался от шкуры. Делили добычу, как повелось испокон веков. Кто будет обижаться, если Сэйвытэгину доля побольше – он бригадир, по-старинному все равно, что владелец вельбота. Когда назначали бригадиров вельботов, тэпкэнцы не послушали Пряжкина. Они избрали тех, кто действительно знал море, кто умел управлять судном и мог сделать так, чтобы вельбот не возвращался домой пустым.

Айвангу стоял поодаль, опершись на тивичгын – упругий олений рог, – смотрел на море. Колени его нерпичьих брюк были обшиты толстой лахтачьей кожей наподобие подошв.

Охотники бережно сняли моторы с вельботов и, укутав их шкурами, понесли – каждый моторист держал свой двигатель у себя в яранге и ни за что не доверил бы его кому-нибудь другому.

Многие еще не видели Айвангу безногим и удивленно смотрели на него, бормотали что-то невнятное.

Пересиливая себя, Айвангу побрел к воде, к вельботам, к своим друзьям, с которыми охотился не одно лето.

Сколько Айвангу ни упражнялся, шажки получались короткие, а тело все норовило упасть в гальку, пропитанную жиром и холодной звериной кровью.

Друг его, Мынор, застыл с куском мяса в руках и ждал, пока Айвангу приблизится к нему.

– Это ты пришел? – с деланной радостью приветствовал он и положил мясо в кожаный мешок.

– Я давно здесь, – ответил Айвангу и показал на галечную гряду. – Не видел разве там? Конечно, трудно увидеть такого короткого…

– Да вот выгружались… Некогда глядеть было по сторонам, – оправдывался Мынор.

– Рассказывай, как охотились.

– Обыкновенно, – через силу проговорил Мынор. – Льду в проливе еще много, а моржи уже ушли. В последние дни только запоздалые стада попадались.

– На Сэнлун поднимался?

– Поднимался. Я твою гильзу видел. Позеленела, а по-прежнему крепко стоит в расщелине, – немного оживленнее ответил Мынор.

В прошлом году, после весенней охоты, вельбот Сэйвытэгина подошел к одинокой священной скале Сэнлун, торчащей у мыса Дежнева. Охотники поднялись на нее сторожить проходящего зверя. С высоты Айвангу застрелил моржа, а гильзу забил в трещину и сказал своему другу Мынору: «В честь каждого моржа, убитого мной с этой вершины, я буду забивать в трещину гильзу…» Видно, больше не придется стрелять с высоты Сэнлуна.

Народ расходился по ярангам. Таяли кучи мяса и жира – весенняя добыча охотников. В чоттагинах запылали костры, дым поднялся над жилищами.

Сэйвытэгин подошел к сыну.

– Слышал, что ты живешь по-прежнему у Кавье…

– Не у Кавье я живу, а у своей жены Раулены, – ответил с достоинством Айвангу. – Сегодня вечером приду к вам в гости.

– Хорошо, – ответил отец и, взвалив на плечи кожаный мешок, зашагал домой.

Айвангу заковылял к яранге Кавье.

Солнце стояло на линии косы и било лучами в раскрытые двери яранг, освещая внутренность жилищ. Блестели отполированные временем и шершавыми ладонями деревянные стойки яранг.

Невысок порог у чукотской яранги, ребенок его может перешагнуть без труда, а Айвангу пришлось потратить много сил, чтобы одолеть толстую доску.


Кавье стоял в чоттагине и молча наблюдал за ним.

Когда Айвангу поднял глаза, он встретил тяжелый, полный свинцовой ненависти взгляд, а за спиной Кавье испуганные глаза Раулены и колючие, как у горностая, глазки Вэльвунэ.

– Пришел?

– Пришел, – устало, со вздохом ответил Айвангу и хотел было обойти Кавье.

Хозяин загородил дорогу.

– Куда идешь? Ты забыл дорогу в собственную ярангу? Может, показать тебе и помочь дойти?

– Если я уйду, то уйду со своей женой Рауленой, – спокойно, с достоинством ответил Айвангу.

– Ты покинешь эту ярангу один! – крикнул Кавье. – Моя дочь не будет женой безногого! Кто тш ей? Чтобы считаться мужем, по нынешним новым законам нужно иметь бумагу. А где она, эта бумага? Нету ее!

– Я жену отработал.

– Полгода всего прожил. А по старинному обычаю такую невесту надо не один год отрабатывать, а все три! И что ты все твердишь про старые обычаи? Моя дочь хочет жить по-новому, с женитьбенной бумагой. А где она у тебя? Нету! – повторил Кавье.

– Кавье, – едва сдерживая себя, проговорил Айвангу, – ты сам хвалился, что я за полгода столько зверя добыл, сколько иной за полтора… Разве ты забыл эти слова? Раулена – моя жена. Это я решил. А бумага пишется быстро, сделаем и бумагу, сходим к Пряжкину в райисполком.

– Можешь ходить один! – отрезал Кавье. – Раулена останется здесь и никуда не пойдет! Верно, дочь моя?

Раулена замешкалась, но тут же за нее ответила Вэльвунэ:

– Она говорит, верно, отец.

– Слышал ты, обрубок человека? – Кавье торжествовал. – Не согласна она жить с тобой. Уходи и больше не тревожь наше жилище.

Кавье медленно наступал на Айвангу, оттесняя его к раскрытой двери.

– Никуда я отсюда не пойду! – крикнул Айвангу и тут же почувствовал себя в воздухе: Кавье поднял его и переставил за порог, словно он был не человек, а какая-то неживая вещь, к примеру – ведро.

С бессильной яростью посмотрел Айвангу на захлопнувшуюся перед ним дверь – снятую с какой-то американской шхуны дверь – из тонких, гладко оструганных дощечек с медной позеленевшей ручкой.

Айвангу поднялся на колени и потащил свое тело по улице селения в другой конец, где сиял окнами новый райисполком.

Навстречу попадались люди, они почтительно здоровались с ним, но Айвангу проходил молча, стиснув зубы, боясь расплескать гнев и обиду. Кто-то крикнул вслед:

– Опять браги насосался?

Айвангу не обернулся. Летнее солнце палило с высоты, и Айвангу казалось, что он идет очень быстро, так быстро, что пот градом катится по его лицу. А присмотрелся – длинна улица, и долго еще идти до райисполкома, где он надеется найти помощь. Всюду говорят, что нынче новая жизнь и все законы защищают обиженного, бедного человека. Пряжкин даст такую бумагу, по которой Раулена будет принадлежать ему. Ведь любит она его, только боится отца и матери… Новый закон защитит любовь.

В двери райисполкома втаскивали новый железный сейф, привезенный на шхуне «Чукотка». Длинный и тяжелый, он никак не пролезал в узкий коридор. Его то ставили, то лежа пытались втиснуть в дверь. Краснолицый и красноносый Пряжкин распоряжался громко и покрикивал на охотников, прильнувших к железному чудовищу.

– Отойди! Отойди! – предостерег он Айвангу. – Заденут по голове.

– Мне нужно поговорить с вами, – сказал Айвангу.

– Подожди, – сказал Пряжкин и оттеснил своим тучным телом Айвангу от дверей.

Айвангу едва дождался, когда сейф, наконец, втащили в здание, ободрав косяк, и вошел в комнату райкома партии.

Белов сидел за большим письменным столом и печатал одним пальцем на машинке. Он подолгу охотился за каждой буквой и, поймав ее, с торжествующим видом давил ее как живую.

– Ты пришел! – с радостным оживлением воскликнул Белов и вскочил из-за стола. – Садись, садись.

Айвангу подошел к стулу и в нерешительности остановился. Без посторонней помощи ему не взобраться. Белов помог ему сесть.

– Говори! – сказал, садясь напротив и отодвинув машинку к краю стола.

– Я пришел искать защиты, – начал Айвангу. – Кавье отнимает у меня жену, Раулену! Говорит, по новым законам без бумаги она мне не жена. Помоги получить такую бумагу!

– Ерунда какая-то! – сказал Белов. – Сделаем тебе свидетельство о браке. Это не трудно. Приходите вместе с Рауленой, и Пряжкин зарегистрирует брак, как полагается по советским законам.

– Но Раулену не пустит Кавье! – с отчаянием в голосе сказал Айвангу.

– Как не пустит? Не имеет права не пустить! – возразил Белов. – Если она согласна – никаких препятствий к женитьбе нет. Давно надо было это сделать.

– Кто знал, что бумажка сильнее слов и обещаний?

– Вот так и сделай – сходи за женой и приходи сюда, – повторил Белов.

Айвангу не двигался с места. Он сидел, свесив со стула культяпки, и смотрел на них. За стеной слышалось тяжелое дыхание людей, которые никак не могли совладать с сейфом.

Белов встал из-за стола.

– Я сейчас сам схожу за ней.

Но вместо Раулены с ним пришел Кавье. Не успев переступить порога, Кавье заявил:

– Айвангу! Моя дочь не хочет быть твоей женой. Так она сказала мне и Петру Яковлевичу. Безногий разве может прокормить жену? А дети что будут есть? Ты, Айвангу, сам это должен понять.

– Но Раулена давно моя жена! – с болью в голосе произнес Айвангу. – Я отработал за нее по старинному обычаю. Вот Петр Яковлевич говорит, что бумагу легко и быстро можно сделать.

Кавье повернулся к Айвангу и изобразил на лице такое фальшиво-сочувственное выражение, что Белов недовольно поморщился и отвернулся к окну.

– Старинные обычаи нынче нам не нужны. Живем мы по новым, советским законам. Главное сейчас в женитьбенном деле – бумага с печатью. Так мне сказал Пряжкин. – Кавье притворно-тяжко вздохнул.

– Однако ты, Кавье, демагог, – тихо сказал Белов.

– Да, – Кавье осклабился, не поняв значения слова. – К тому же я большевик и знаю законы советской власти.

– Ты уходи, – Белов махнул рукой. Кавье горестно развел руками.

– Рад бы, но ничего не могу поделать, – и вышел из комнаты.

Белов сел за стол, обхватив голову руками.

За стеной продолжалась глухая возня с сейфом. Под его тяжестью гнулся и дрожал деревянный пол. Айвангу сполз со стула и подошел к столу. Белов поднял голову.

– Где же новый закон? – в упор спросил его Айвангу. – Разве то, чего я добиваюсь, несправедливо?

– Понимаешь, брат, какое дело… Закон – это такая штука. Словом, он сегодня против тебя. Не зарегистрирован брак – значит, Раулена тебе не жена.

– Почему не жена – я спал с ней, как с женой. – Айвангу пожал плечами. – Отработал ее как полагается… Кто же мне поможет? Или по новому закону выходит, еоли человек без ног, то и закон не для него?

– Постой, не горячись, – сказал Белов. – Скажи мне честно и прямо – любит тебя Раулена, готова она уйти от отца и переселиться к тебе? Если да, то все в порядке, бери ее, и никто тебе не помешает жить с ней… Любит?

– Говорила – любит, – неуверенно произнес Айвангу, – но боится отца. Что отец скажет, то она и делает.

– Вот что тебе обещаю, Айвангу, – твердо сказал Белов. – Я еще раз поговорю с Кавье, с самой Рауленой побеседую. А ты пока не горячись. Иди домой, не спеши. Тут дело тонкое, я тебе еще раз обещаю: помогу.

Айвангу не очень поверил Белову, но в знак согласия наклонил голову и поплелся к двери. Из соседней комнаты выходили распаренные, отдувающиеся люди. Мынор едва не сбил Айвангу.

– А, ты! – с удивлением воскликнул он. – Мы сейчас такой тяжелый железный ящик тащили! Устали! Едва втащили и поставили. Для хранения законов. Крепкий. Дверь толстая, пушкой, наверное, не прострелить. Пряжкин записку в магазин дал – по двести граммов спирта нам отпустят. Пойдем с нами.

Айвангу вспомнил, как угощался он у пекаря, и явственно ощутил желание забыться в винном веселье, в легкой и зыбкой радости.

Мынор норовил идти шаг в шаг рядом с Айвангу, старался не обгонять его, разговаривал, наклоняясь к нему, как к малому ребенку. А безногий опирался на тивичгын, слушал друга, а мыслями уже был в магазине.

Магазин в Тэпкэне был новый, выстроенный в прошлом году рядом с лавкой американской «Гудзон бэй компани», которая была превращена в склад. С помощью Мынора Айвангу одолел три ступеньки на крыльце и вошел в просторный торговый зал, опоясанный прилавками. В одном углу продавались продовольственные товары, в другом – ткани, охотничье снаряжение, одежда, примусы, ламповые стекла, нанизанные на шпагат, патефоны и большой дождевой зонт, завезенный в Тэпкэн в единственном экземпляре и пока еще никем не купленный.

У продовольственного прилавка выстроились в очередь счастливчики, которым удалось втащить в райисполком сейф. Каждый из них держал в руке клочок бумажки – разрешение на покупку волшебного напитка.

– Скорее там! – крикнул кто-то в нетерпении.

– А кто мне цедить будет? – недовольным голосом спросила продавщица.

В Тэпкэн, как и на всю Чукотку, спирт привозили в больших двухсотлитровых бочках. Перед продажей его отливали из бочки в меньшую посудину, скажем, в чайник. Делалось это с помощью шланга. В дни спиртной распродажи возле бочки всегда толпились желающие отсосать спирт шлангом. Если бы продавщица каждый раз делала это сама, давно бы сожгла себе рот.

– Давайте мне, – протянул руку Айвангу.

«Сосатели» – так называли в Тэпкэне людей, трущихся возле бочки со спиртом, – прямо скажем, не пользовались в селении большим уважением, и некоторое время тому назад Айвангу ни за что не позволил бы себе такое.

Продавщица подала ему шланг и чайник. Айвангу отвернул металлическую пробку на бочке, погрузил один конец резиновой трубки в бочку, а другой сунул в рот. «Сосателю» полагался один законный глоток, который он делал, сообразуясь со своими силами. В Тэпкэне были такие способные люди, которые с одного глотка напивались до песен. Айвангу сделал полагающийся глоток, сунул конец шланга в чайник. Рот горел, будто в нем развели огонь. То ли дело зимой: выбежал на улицу, бросил горсть снега в рот – и запил и закусил. А летом только дыши, как вытащенная на берег рыба.

Чайник наполнился. Айвангу подал его продавщице.

Отмерив и налив последнему покупателю спирт, она спросила Айвангу:

– А где же твоя посуда?

– У меня записки нет, – ответил Айвангу.

– Ничего, я так отпущу тебе, как инвалиду, – простодушно сказала продавщица.

– Лейте в мою, – Мынор подставил свою бутылку. Еще не выпив ничего, охотники, однако, почувствовали себя навеселе и пошли по улице селения, громко разговаривая. Мынор семенил рядом с Айвангу.

– А почему тебе не вернуться на вельбот? По морю бегать не надо – знай сиди и стреляй либо кидай гарпун. Напрасно ты считаешь себя негодным для охотничьего дела человеком! Давай приходи на наш вельбот! Мы тебе поможем.

– Отец не захочет взять меня, – грустно сказал Айвангу.

– Ерунда! Ты комсомолец, и я комсомолец! И другие ребята комсомольцы. Сейчас не старое время, а новые, советские законы, – горячился Мынор.

– Законы, они такие, как айсберги, – сказал Айвангу. – Холодные, высокие. Влезть верхом можно, можно обойти, а сдвинуть нельзя. Вся сила закона в бумажке, Что бумажка? Ее можно порвать. Оттого и хранят ее в больших железных ящиках. Один из таких ящиков вы втаскивали сегодня в исполком. Запрут в такой ящик закон – и никто ничего не сможет с ним поделать. Даже Белов.

Мынор ничего не понимал. Он пытливо всмотрелся в лицо Айвангу: должно быть, друг сделал большущий глоток, раз стал уже заговариваться.

Из яранг выглядывали люди и с завистью смотрели на несущих в бутылках спирт. А те, кто не имел стыда, собирались отправиться погостить в соседние яранги, где их непременно угостят глотком – по обычаю делиться всем, что у тебя есть в яранге, даже такой драгоценностью, как дурная веселящая вода.

В яранге Мынора клокотал над очагом большой котел, наполненный свежим моржовым мясом. Женщины ползали у огня, где было поменьше дыма, подкладывали дрова. Они быстро приготовили низкий столик, поставили его у изголовья и стали потчевать гостя свежим вареным мясом. Отец Мынора развел спирт, пробуя его крепость по цвету пламени. Для этого он совал мизинец в горлышко бутылки, обмакивал его и подносил к огню. Надо, чтобы синее пламя было чуть с желтизной – тогда напиток в самый раз.

Дали попробовать всем – и женщинам, и старикам, и гостям. Старая Мильгынэ сразу опьянела и принялась оплакивать сына, погибшего в прошлом году в море. Его унесло на льдине. Сквозь пьяный разговор Айвангу слушал пение-плач старухи.

– Не оплакивай его! – сказал Айвангу. – Он в радости живет в другом мире с руками и ногами, а не ползает по земле, как я.

– Пусть лучше бы ползал по земле, но жил бы с живыми глазами и смотрел на меня! – продолжала причитать старуха. – Мой еынок, ты замерз в холодном океане, на льдине, и сам стал льдышкой. Бедный, маленький сынок!..

Мынор прислушался к разговору Айвангу со старухой и заметил:

– Друг, ты говоришь неразумное, недостойное комсомольца. Разве может человек новой жизни рассуждать о потустороннем мире? Белов сказал – вера в бога все равно что дурман от волшебного мухомора.

– Я человек уже прошлой жизни, а не новой! – отрезал Айвангу. – Новая жизнь отняла у меня жену, которую я отработал по старинному обычаю. Бумажки нет! Бумажку спрятали в тяжелый железный ящик и заперли там!

– Как ты такое произносишь! – ужаснулся Мынор.

– Почему я не могу разговаривать и произносить то, что захочу? Мой язык еще цел, на, смотри! – Айвангу высунул язык и показал Мынору.

Спирт был выпит, мясо съедено, но Айвангу только разошелся.

– Если ты не хочешь меня слушать, пойду к своему другу, пекарю Пашкову, – сказал он. – Он меня понимает.

Айвангу вышел из яранги Мынора и заковылял к пекарне. Собаки, любопытствуя, подходили к нему и с громким визгом отскакивали, получая по морде тивичгыном.

– Зачем зря собак обижаешь? – упрекнул его проходящий сторож Рыпэль.

– Подойди ко мне – и тебе достанется, – сердито ответил Айвангу.

Возле школы он остановился. С северной стороны школьные окна располагались низко, и даже стоящий на коленях человек мог заглянуть внутрь. Сейчас занятий в школе нет – каникулы. За стеклом сидел учитель и читал книгу.

Айвангу вдруг вспомнил о книге, которую дал на Культбазе доктор Моховцев. «Как закалялась сталь». О жизни человека, который потерял зрение, перестал ходить и только лежал. Он тоже комсомолец, Павка Корчагин. Он стал писать книги, учить людей жить.

Айвангу заметил, что свернул с дороги и спускается к берегу моря. Тихо шумел прибой, набегая на гальку, слизывая моржовую требуху. Водная гладь убегала далеко, приподнимаясь у самого горизонта.

Все большие дороги начинаются у моря. Люди побережья поклонялись ему, как живому существу, приносили жертвы, уважали зверей, обитающих в его глубинах, воздавали им почести.

Отсюда охотники уходили за добычей. Из-за морской дали приходили большие корабли. Сначала это были парусники, а нынче уже огромные железные пароходы, пожирающие горы угля и стелющие над водой жирный угольный дым. Их водили по морям капитаны – обыкновенные, как говорил Белов, такие же, как Айвангу, люди. Конечно, чтобы стать капитаном, надо много учиться, надо сделаться совсем другим человеком. И если очень велико желание, наверное, можно было бы…

– Я тебя искал.

Айвангу обернулся. Это был Белов. Он сел рядом на гальку. Вдвоем они долго смотрели на море. Каждый думал о своем, но мысли их, казалось, были рядом, и Айвангу сразу понял, о чем речь, когда Белов сокрушенно произнес:

– Я ничего не мог сделать, Айвангу. Так уж повернулось дело. Понимаешь? И Кавье вроде тоже прав…

– Я о другом думаю, – медленно сказал Айвангу. – Я думаю сейчас о том, что сказал Мынор. Зачем в вельботе охотнику ноги? Там нужны руки – грести, кидать гарпун, стрелять по морскому зверю.

Айвангу поднялся в селение и заспешил в ярангу Кавье. Еще издали он увидел, что дверь заперта. Он громко постучал своим тивичгыном по тонким доскам корабельной двери.

– Кто там? – сердито спросил Кавье.

– Отдайте мои вещи, – сказал Айвангу.

Через узкую щель на землю упал мешок из нерпичьей кожи с одеждой Айвангу, охотничий посох, снегоступы – вороньи лапки.

– Книжку отдайте.

Кавье ушел на розыски книги и через некоторое время вынес ее. Подавая ее Айвангу, он пошире открыл дверь и с одобрением сказал:

– Хорошо, что ты понял. Закон белого человека – • сильный закон, будь хоть он старый или новый.

Айвангу ничего не ответил. Он собрал вещи, взвалил себе на плечи и направился в отцовскую ярангу. Сэйвытэгин обрадованно встретил его:

– Пришел в гости, как обещал! Иди сюда, Росхинаут, смотри, Айвангу пришел к нам в гости!

Сын сбросил ношу посреди чоттагина и глухо произнес:

– Не в гости я пришел. Совсем жить пришел.


7

Расцвели яркие тундровые цветы, и закружились над ними мохнатые шмели. Солнце не заходило. Совершив круг по небосводу, оно лишь касалось воды и, словно обжегшись студеностью Ледовитого океана, снова поднималось вверх.

По всему Тэпкэну растянулись и шуршали по ветру гирлянды моржовых кишок – материал для дождевых плащей, сохли лахтачьи кожи, кое-где в ярангах меняли покрышки – это тоже были признаки лета. По чукотскому календарю была уже середина лета, самый зной, когда можно скинуть меховую кухлянку.

Полуночное солнце не давало спать. Белов вскакивал среди ночи от горячего луча, прорвавшегося в щель, и уже больше не ложился.

Почему-то в эти тихие часы, когда солнце покидало море и устремлялось в тундру, вспоминались далекие дни, прошедшие на другом краю земли, вспоминались Амур, родной город Благовещенск, отец-железнодорожник, который прокочевал со своей семьей от Рязани до дальнего Амура, по всей России.

Не жажда географических открытий и приключений гнала на восток отца. Каждый его перевод был отмечен стычкой с железнодорожным начальством. В Благовещенске Яков Белов после Октябрьской революции сразу же ушел в партизаны и воевал до полного освобождения Дальнего Востока от белогвардейцев и интервентов. Петр был старшим сыном, в те годы еще подростком, но отец все же взял его с собой, невзирая на причитания матери. Петр вернулся домой один. Отец был убит в бою под Спасском. Мать долго смотрела в возмужавшее лицо сына и не плакала, только что-то шептала сухими скорбными губами.

Петр недолго погостил дома. Он уехал в Хабаровск, оттуда подался к Великому океану, во Владивосток. Восстанавливал Дальневосточный флот, ловил японских и китайских контрабандистов, выметал в океан всякую нечисть» осевшую на крутых сопках со времен революции и гражданской войны.

Весна тридцать третьего года застала Петра Белова в Авачинской бухте, на Камчатке, работником Камчатского краевого комитета партии. Камчатский край в те времена был, пожалуй, самым далеким и самым необжитым и неизученным краем страны. На севере, у берегов Америки, где Азиатский материк обрывается в пролив мысом Дежнева, жили чукчи.

Белов знал о чукчах из книг Тана-Богораза, и еще по рассказам капитанов Дальфлота, да по разным диковинным слухам, доходившим до Петропавловска. Слухи были странные и противоречивые. По одним выходило, что там живет народ, стоящий на самой низшей ступени развития, в каменном веке. По другим получалось, что чукчи в общем-то культурный народ и среди них даже попадаются настоящие капиталисты, владельцы шхун и торговых лавок.

В Тэпкэн Белов ехал на пароходе «Ставрополь», когда-то проложившем путь в устье Колымы. Пароход был грязный и тихоходный. От Петропавловска до мыса Дежнева шли почти неделю, преодолевая встречную волну. Сентябрь уже посеребрил вершины гор, через узкий Берингов пролив тянуло ледяным холодом. На горизонте справа синел американский берег, а слева к самому борту парохода подступали черные скалы, кое-где поросшие серым мхом. Гудок отражался от них и возвращался приглушенный.

В заливе Святого Лаврентия выгрузили сборные дома, материалы и разное оборудование для строительства Культбазы и взяли курс на Тэпкэн, куда был назначен Белов.

Тэпкэн стоял почти на мысу, северо-западнее пролива, на узкой галечной косе, упиравшейся одним концом в гору, а другим – в узкий пролив, ведущий в лагуну. Здесь перекрещивались морские и сухопутные дороги. Люди обличьем походили на кого угодно, только не на чукчей, нарисованных в старинных книгах. Они курили американские пеньковые трубки, носили на голове зеленые целлулоидные козырьки и говорили по-английски. Из черных раскрытых дверей яранг на простор вырывались хриплые звуки томного танго.

До недавнего времени председателем сельского Совета здесь был Томсон. Нет, не американец, а натуральный чукча, взявший себе заморское имя после посещения Сан-Франциско. Этот Томсон пользовался неограниченным авторитетом в селении, потому что являлся не только представителем власти, но и был искусным шаманом, особенно умелым в предсказаниях погоды, которые он делал с помощью настенного барометра. Томсон ездил в Москву и был принят Калининым.

Чукчи по-своему пользовались предоставленной им свободой выбора. В одном стойбище представителем советской власти был избран торговец Варрен. Белов сам читал его заявление, посланное им в Камчатский губисполком, в котором тот просил предоставить ему советское подданство «…в связи с тем, что я, мистер Варрен, являюсь подданным Северо-Американских Соединенных Штатов и поэтому не имею возможности заниматься политической деятельностью на территории, временно принадлежащей большевикам».

Варрен был арестован, препровожден во Владивосток, а оттуда выдворен к себе в Америку.

Едва «Ставрополь» бросил якорь на виду Тэпкэна, как к борту подплыли несколько кожаных байдар. Через днища просвечивала зеленая океанская вода, а чукчи ходили по ней своими мягкими торбасами и громко и возбужденно разговаривали. Все были навеселе по случаю приезда гостей и родственников с американского побережья. На берегу лежали на боку огромные американские байдары, а рядом были раскинуты палатки, разрисованные фирменными знаками «Гудзон бэй компани».

Белов снес свои пожитки в домик, стоящий на холме над ручьем, и пошел знакомиться с селением. Его сопровождал Громук, заведующий торговой базой. В воздухе смешивалась чукотская, эскимосская и английская речь и совсем не было слышно русского языка.

На одной яранге Белов с удивлением заметил алый флажок, трепещущий на сыром морском ветру.

– Здесь жилище Кавье, нашего активиста, – поспешил пояснить Громук. – Первый большевик из чукчей. Крепкий мужик.

– Войдем? – спросил своего спутника Белов.

Громук пожал плечами и шагнул в темноту чоттагина, откуда слышался громкий веселый разговор.

Кавье настороженно принял гостей, но повел их на почетное место, на разостланную шкуру белого оленя. Еду подавали женщины. Они были одеты ярко и опрятно, камлейки у всех из американского набивного ситца. Вокруг коротконогого столика расположились гости. Многие были одеты в куртки на «молниях» и курили ароматный трубочный табак «Принц Альберт», выбирая его заскорузлыми пальцами из узких металлических коробок.

Разговор приутих. Громук представил Белова, и Кавье угодливо заулыбался. Он что-то сказал гостям. На ноги поднялся пожилой, изрядно пьяный эскимос и произнес речь, мешая чукотские, эскимосские и английские слова. Кавье перевел Громуку, а Громук передал Белову следующее:

– Этот старик с противоположного берега ужасно рад видеть русского большевика. Он знает, что большевики за бедных людей. Он тоже за бедных и всегда делится своей добычей. Русская власть – хорошая власть, она разрешает эскимосам пить спиртное, а президент Штатов никудышный человек: запретил эскимосам продавать вино. Поэтому он предлагает выпить за революцию.

Закончив речь, старик потянулся к Белову и крепко пожал ему руку, приговаривая:

– Олл раит! Хорошо! Нымэлкин!

Подали крепко заваренный чай.

Белов пил и осматривался вокруг. Порой ему казалось, что он видит причудливый сон. Ощущение нереальности происходящего усиливали гул непонятного разговора, дикие страстные выкрики. Откуда-то появился большой круглый бубен. Кавье пояснил:

– Это бубен не мой, а соседа.

– Хитрит, – заметил Громук. – Бубен его, я точно знаю. Не хочет, чтобы его застукали с шаманским инструментом.

– Разве бубен – шаманский инструмент? – спросил Белов.

– Все у них тут шаманское, – махнул рукой Громук. – Чего с них требовать – дикий народ!

Эскимос подержал бубен перед собой, подул на него, смочив водой, растер влагу ладонью по шуршащей поверхности и тихо запел.

Песня ударялась о звонкую поверхность бубна и растекалась по дымному чоттагину.

Белов прислушался. Непривычны были напев и голос эскимоса. Но чувствовалось что-то сильное, непонятное в его пении.

– О чем он поет? – спросил Белов у Громука.

– Эскимосской речи не разумею, – ответил тот и обратился к хозяину яранги: – Кавье, скажи, о чем песня?

– Об охотнике, – односложно ответил Кавье, явно недовольный тем, что ему помешали.

У этих людей, собравшихся в чоттагине и застывших в священном молчании, была своя, особая жизнь. Белов почувствовал неловкость и тихонько вышел. За ним поплелся Громук.

– Интересные люди, – сказал он, вдыхая воздух после дыма в чоттагине. – Сколько им еще шагать, чтобы догнать цивилизованных людей! В колхоз их собрали, а порядки у них древние остались. Одно только название – колхоз! А бригадирами себе они выбрали бывших владельцев вельботов. Как же! Лучшие охотники, и авторитет велик.

– А Кавье тоже владел вельботом? – спросил Белов.

– Да, – качнул головой Громук. – Он середняк. Но крепкий середняк. В партию первым вступил. Еще при Томсоне – шамане.

Громук пригласил Белова поужинать.

Заведующий торговой базой жил при старом магазине. Комната его была просторная, и морской ветер стучался к нему в дверь.

На полу была разостлана великолепная медвежья шкура, отлично выделанная и пушистая. На стенах висели ковры, вышитые местными мастерицами бисером по оленьему пыжику, изделия из моржовой кости. На шкафчике красовалась искусно вырезанная из моржового бивня парусная шхуна. Она вся была устремлена вперед, паруса надуты, и казалось, прислушайся – и услышишь свист ветра в бегучем такелаже из китового уса.

– Чья работа? – спросил Белов, указывая на шхуну.

– Сэйвытэгина, – ответил Громук, явно гордясь шхуной.

– Вот это мастерство! – с восхищением произнес Белов.

– Это еще что! – сказал Громук, становясь рядом. – Вот у него есть трехмачтовый парусник – так это настоящее чудо! Сколько ни предлагал денег – не отдает.

– Много работает народу над такими изделиями? – спросил Белов.

– Почти в каждой яранге кто-нибудь маракует. Но настоящих мастеров по пальцам можно перечесть. Сейчас это дело глохнет. Во-первых, идолов и всякие там амулеты мастерить небезопасно: могут обвинить в шаманизме; во-вторых, рынок исчез. Раньше всяких поделок из моржовой кости вывозилось в Америку множество.

– Надо создать мастерскую!

– Думали над этим… – Громук махнул рукой. – Возни много, да и сами чукчи не пойдут на это дело. Кто добровольно бросит охоту? Здесь, если человек охотник, он презирает всех других.

…Среди ночи Белов проснулся от звука выстрелов. С моря дул ветер, и на галечный берег с грохотом обрушивались ледяные волны. Он еще раз прислушался. Залп. Еще один залп. Долгий протяжный свист, и еще залп.

Вспомнились тревожные партизанские ночи в Уссурийской тайге.

Белов быстро оделся и выскочил на мокрое от морских брызг низкое крыльцо. В лицо ударило сырым ветром, будто мокрым полотенцем. Над морем низко клубились тучи. Они медленно ползли через косу на лагуну. Снова грянул дружный залп где-то на пустыре между селением и домами полярной станции.

Белов побежал между яранг. Пахло пороховым дымом. За последними ярангами открылось голое место; там, за большими валунами, притаились вооруженные люди. Кто-то тихо засвистел. Со стороны лагуны послышался шорох крыльев. Белов оглянулся – на него, стелясь над самой водой, летела огромная утиная стая. Она круто взметнулась над берегом, и тотчас грянули выстрелы. Несколько уток беспомощными комьями упали на косу, у прибойной полосы. За ними бросились охотники.

Белов подошел к парню, который с довольным видом чистил свое ружье, наступив ногой на трепыхающуюся утку.

– С удачей, – поздравил он парня.

Охотник улыбнулся и, немного затрудняясь, сказал по-русски:

– Спасибо.

Они разговорились. Парень назвал себя – Айвангу. Услышав это имя, Белов не смог сдержать улыбку. На вопросительный взгляд парня он пояснил:

– Почти так звали героя одной из книг английского писателя Вальтера Скотта.

– Хороший был человек? – озабоченно спросил парень.

– Хороший, – ответил Белов.

– Э-э, – удовлетворенно протянул Айвангу.

Он посвятил Белова в охотничьи дела. Коса Тэпкэн, от которой получило название селение, была излюбленным местом перелета утиных стай. В осеннюю пору собирались и летели на юг стаи молодняка, отъевшиеся и набравшие жира на тучных тундровых пастбищах.

Все утро провел Белов среди молодых охотников. Не у всех были дробовые ружья. Некоторые имели только болу – древнее оружие арктических охотников на птицу. Бола – это связка костяных грузилок на жилах либо шпагате. Когда такую снасть бросают в утиную стаю, грузилки, рассыпаясь веером, опутывают птичьи крылья и добыча камнем падает на землю.

Айвангу охотно рассказал Белову о себе. Учился он в ликбезе, в четвертом классе. Комсомолец. Что это такое? Юноша замялся, должно быть, ему самому не раз приходил в голову этот вопрос.

– Тот, кто за новую жизнь, – буркнул он.

– Многие ведь за новую жизнь, – заметил Белов.

– Те, кто молодые, – нерешительно добавил Айвангу, – у кого сил много. Вроде вожака в собачьей упряжке: дорогу знают и нарту тянут.

– Не совсем так, но для начала ничего, – Белов улыбнулся.

Молодые охотники ему понравились – ребята были как на подбор.

Чаще других к Белову заходил Айвангу и подолгу беседовал с ним. Юношу интересовало все: и как растет хлеб в далекой России, и куда подевали царя, и правда ли, что Ленин действительно умер, или это выдумка врагов советской власти. Правда ли, что есть дома в несколько этажей и есть города, где поместилось бы все население Чукотки и еще осталось бы место для других народов.

Когда Айвангу ушел в ярангу Кавье отрабатывать невесту, Белов попытался убедить его, что он, как комсомолец и передовой человек, не должен придерживаться старинных обычаев.

Айвангу убежденно ответил:

– Если любишь и жениться иначе нельзя, тогда нечего задумываться и колебаться.



И вот теперь этот привлекательный парень попал в беду, да еще в такую, что иной человек на его месте опустил бы руки.

Белов вышел из райисполкома. С тех пор как выстроили новое здание, он покинул домик над говорливым ручьем и поселился в этом длинном неказистом здании, где половина комнат пустовала – не было соответствующих работников.

Протяжный гудок заставил его повернуться к морю. К берегу шел пароход. Его давно ждали в Тэпкэне. Белов прибавил шагу и спустился к воде.


8

Вельбот шел к мысу Дежнева. Мотор пел ровно, без напряжения, будто везти большой вельбот по вязкой холодной воде ему было приятно и легко. Птичьи стаи, громко шлепая крыльями по воде, взлетали прямо по курсу. Песня мотора гулко отражалась от нависших угрюмо черных скал, усеянных гнездами, и уносилась на морской простор, навстречу ледяному ветру.

Айвангу сидел на носу и глубоко вдыхал привычный запах моря, холодной соленой воды. У него было такое ощущение, как будто он не был в море много-много лет, как будто он возвратился в родную стихию после долгих лет отсутствия.

По левому борту проплывали знакомые берега, исхоженные собственными ногами, овеянные старинными легендами, утыканные китовыми костями. Там, где прямо из воды круто вздымались скалы, море дышало взволнованно и глубоко.

Оно было близкое и родное. Оно кормило Айвангу и его предков. Летом ласковое, гладкое, кишащее зверьем. Осенью, ощерившись волнами, оно порой кидается на берега, откусывая куски твердых скал, ненасытное, злое. Будто чувствует море, что скоро наступит конец его вольной жизни, льды скуют поверхность океана, спаяют берега, мысы, проливы и заливы.

Впереди из-за поворота неожиданно возникла скала Сэнлун, как огромный каменный палец великана, лежащего на дне морской пучины.

Камень обшит заплатами из зеленого тонкого мха, жесткого, как лахтачий мех, исполосован потеками птичьего помета, изборожден трещинами. Но следы человека выделяются слабо – вырубленные в камне ступени, идущие от воды к вершине скалы.

Вельбот мягко причалил. Стоящий на носу Мынор подставил между деревянным берегом и камнем нерпичий пузырь – пыхпых, надутый наполовину. Кэлеуги выключил мотор.

Охотники один за другим взобрались на скалу. Мынор помешкал и тихо спросил Айвангу:

– Помочь тебе?

Айвангу молча мотнул головой и уцепился руками за скользкий камень. Он вывалился из вельбота и вскарабкался вслед за другом. Все охотники так взбирались на скалу – ползком, едва не цепляясь носом за каменные ступени. Айвангу поднял голову и увидел на вершине отца. Сэйвытэгин быстро отвел взгляд, но сын успел поймать выражение глубокого сострадания и жалости. Ослабели руки, сила ушла из них, пальцы разжались… Тело поползло вниз.

– Держите! Он падает! – услышал он громкий вопль отца.

Айвангу уцепился за камень. Колени нашли какую-то опору, задержались. Он крикнул в ответ:

– Я держусь, отец! Не бойся! Я держусь!

Он увидел на камне капельки крови – порезал руки.

Сэйвытэгин спустился к сыну.

– Будешь рядом со мной, – тихо, но повелительно сказал он.

Вершина Сэнлуна. Будто выросли крылья и паришь над простором Берингова пролива, наравне с вольными птицами. Взору открыт бесконечный простор с островами, птичьими стаями, тенями облаков, отраженными зеркальной поверхностью воды. Далеко на горизонте мелькнул китовый фонтан, касатка прочертила след и скрылась в глубине. Блеснула рыбья чешуя на солнце… Сколько жизни!

– Возьми ружье, – сказал Сэйвытэгин.

Айвангу положил на колени винчестер.

Моржей долго не было. Охотники вполголоса разговаривали. Кто-то завел речь о газете.

– Газета – это книга на каждый день, – сказал Мынор, когда к нему за разъяснением обратился старейший член бригады Рыпэль.

– Не понимаю, – повертел головой старик.

– В газете печатают новости, ты их узнаешь, а после этого газета тебе не нужна, – продолжал объяснения Мынор.

– Я читаю трудно, – вступил в разговор Сэйвытэгин. – Зачем мне газета, когда новость я узнаю быстрее с голоса, чем с бумаги?

– Какая эта новость, которую еще надо и печатать, – пожал плечами Рыпэль. – Она перестанет быть новостью, пока ее поставят в газету.

– Все мы узнаем вести друг от друга, – рассуждал дальше Сэйвытэгин. – Для кого газета? Для тех, кто сидит дома и не ходит?

Сэйвытэгин понял свою оплошность слишком поздно. Все услышали и бросили мгновенный взгляд на Айвангу.

Кольнуло в бок невидимым тупым копьем. Айвангу пересилил боль, только чуть прикусил губу.

– Газета будет рассказывать о жизни всей Чукотки, всей страны, а не только нашего Тэпкэна, – сказал он и посмотрел в глаза отцу.

– Верно! Правда!. – обрадованно воскликнул Сэйвытэгин. – А я, глупый, и не догадывался.

– Ты знаешь про газету? – Мынор повернулся к Айвангу. – Расскажи! Все так хотят знать.

– Я мало про газету знаю, – ответил Айвангу. – Только, что Белов рассказывал. И видел, как он читает газеты. Оторваться не может. Пока привезут кипу с парохода, он в нетерпении их ждет. Самолет прилетит, первым делом спрашивает: газеты есть?

– Удобная, значит, это штука – газета, – неожиданно для всех сказал Рыпэль. – Приедешь куда-нибудь в селение, обступят тебя, спрашивают – пыныль есть? Тебе собак надо кормить, самому есть и пить охота, но надо уважать обычай – первым делом новость скажи… А с газетой просто: спрашивают новость – на тебе бумагу, все там напечатано как надо… А, верно?

Все заулыбались, как будто никакой неловкости не говорил Сэйвытэгин. И бригадир сам стал как солнечный. Улыбка не сходила с его лица, на сына смотрел ласково.

– Хорошая новость есть для будущей газеты, – сказал он.

Все заинтересовались. Рыпэль не вытерпел и спросил:

– Какая?

– Тэпкэнцы так увлеклись обсуждением новостей для газеты, что забыли про моржей!

Солнце поднялось высоко и пекло в затылок охотникам. Вода блестела и переливалась. Над островом Ратманова повисло легкое облачко.

– Гляди, кажется, моржовое стадо, – неуверенно произнес Сэйвытэгин и подал бинокль сыну.

– Моржи! – крикнул Айвангу, едва успев взглянуть.

Охотники быстро скатились в вельбот. На последней каменной ступеньке у вельбота Сэйвытэгин обернулся и крикнул:

– Айвангу! Не спускайся! Мы за тобой приедем. Айвангу остановился. Он только успел преодолеть половину высоты скалы, а до вельбота еще порядочно. Ему никак нельзя быстрее – иначе окажешься в воде, сорвешься с каменной ступени.

Кэлеуги уже завел мотор. Вельбот медленно отошел от скалы, развернулся и понесся вперед, как оживший.

Айвангу вскарабкался обратно на вершину скалы, чтобы удобнее наблюдать за вельботом.

Как ему хотелось в эту минуту сидеть на носу судна и сжимать в руках винчестер! А потом приподняться над бортом и ловить на мушку усатую клыкастую моржовую голову. Выстрел – и вода окрашена кровью, цветом победы, цветом добычи…

Уже слышались далекие хлопки. Должно быть, Мынор стреляет. Или отец. Сэйвытэгин зажимает под мышкой румпель, чтобы руки были свободны.

Вельбот превратился в белую черточку на горизонте, а мотор едва слышен. Громче стало дыхание моря у скалы, волны ворочаются, плещутся, а песня мотора как комариное пение – далекое, но еще слышное.

Айвангу глянул вниз, на шипящие буруны, перевел взгляд выше на остров Ратманова и вдруг почувствовал себя неуютно, одиноко на этом огромном холодном камне, брошенном среди моря. Потускнел солнечный блеск на воде, а облачко над островом Ратманова увеличилось. Вельбот стоял неподвижно, и его можно было разглядеть, лишь напрягши зрение. Должно быть, уже разделывают моржа. Прямо в воде. Подтянули к борту на ремнях и орудуют длинными ножами. Хорошо там, на вельботе!

Странно, почему не проходит неприятное чувство заброшенности? Ведь не раз один бывал в море. Целыми днями сидишь у разводья, стережешь, когда вынырнет нерпа, – и никого вокруг тебя нет.

Вспомнилось далекое детство. Однажды после долгих уговоров отец взял Айвангу на рыбную ловлю в пролив Пильхын. Маленькая байдара легко бежала под парусом, вода журчала у бортов. У Пильхына поставили сети, на стороне, где никто не жил. Половили, здесь и ушли на другой берег, а мальчика оставили одного. Первое время Айвангу крепился. Но ему все казалось, что за ним уже больше не вернутся. Он не выдержал и закричал. Ветер уносил крик в море, сливал его с шумом морского прибоя. Никто не слышал мальчика. Когда отец вернулся за ним, он был удивлен охрипшим голосом и заплаканным видом сына.

…Потемнел горизонт, а вельбот все еще не возвращается. Похоже, что он погнался за вторым моржом. Так и есть – слышны выстрелы. Значит, пройдет еще много времени, прежде чем охотники вернутся.

Почему чайки так беспокойно кричат? И кайры не летают. Старики говорят, что это примета надвигающейся непогоды.

Надоело сидеть. Айвангу лег животом на поросший мхом камень, пропитанный водой, как морская губка. Ветер стал сильнее. Теперь на воде уже не морщинистая рябь, а настоящие маленькие волны. Они обламывались и шипели белой пеной. Мелкие волны – самые коварные. Они слабы, чтобы поднять на свою спину вельбот. Они бьют о борт, брызжут, плещут в судно воду. А на больших волнах вельбот качает: то опускает его низко, так что неба не видать, то подкидывает под самые облака. Правда, в большую волну на берег высадиться трудно…

Как ни напрягай глаза – вельбота уже не увидеть в волнах. Облачко над Ратмановым превратилось в черную тучу и накрыло больше половины острова. Солнце переместилось влево, лучи его потускнели – все небо подернулось тонким туманным налетом, как будто на него вылили банку сгущенного молока и размазали. Не зря волновались чайки и кайры – надвигается шторм.

Айвангу приподнялся, надеясь все же разглядеть далекое суденышко. Белые барашки заполнили морской простор – разве увидишь среди них маленький белый вельбот? А ветер так шумит, что не услышать песню мотора.

У скалы вода кипела, как в котле. Отдельные брызги долетали до вершины, ложились серыми пятнами на камлейку охотника. Невидимая водяная пыль смочила мох, проведешь по нему рукой – и ладонь мокрая. Уккэнчина [2] нет, остался в охотничьем мешке в вельботе…

Порыв ветра выдул из щелей сухую каменную пыль, запорошил глаза. Айвангу потер их тыльной стороной ладони. Где-то в глубине сознания возникла черная, как туча, мысль: а вдруг не приедут за ним охотники, оставят его на камне? Ведь поднимал отец винчестер на сына… Нет, его не бросят друзья, и сам отец в первую очередь будет о нем беспокоиться.

Чтобы не видеть бушующего моря, Айвангу повернулся к берегу. Птицы забились в каменные щели, наружу торчали только их острые клювы. Ветер выхватывал из гнезда нежный пух и уносил в море. Птицам тоже нелегко в непогоду.

Большая волна ударила в скалу и окатила Айвангу с ног до головы.

На скале Сэнлун не было ни одного укромного местечка, где бы можно спрятаться от брызг. В самую большую щель поместился бы лишь горностай.

Айвангу перебрался на ту сторону, где ветер был потише. Но и там волны доставали до него, и пришлось обратно подняться на самую вершину, где окрепший ветер продувал вымокшую насквозь одежду. Айвангу не чувствовал холода, но тело сотрясала дрожь и становилась все сильнее. Чтобы унять ее, он попробовал закурить, но не мог разжечь трубку – обломал все спички.

Ветер выл, как бешеный волк, рвал пену с верхушек волн, упирался в грудь человеку, пытаясь столкнуть его со скалы. Айвангу прилег, прижался к сырому холодному камню. Мысль о том, что за ним не вернутся, укрепилась и заполнила все сознание настолько, что он не услышал шума вельбота, приблизившегося к скале.

Звук выстрела рывком поднял Айвангу с камня. Это едва не стоило ему жизни. Ветер толкнул его, и он упал, пополз по камню, но успел ухватиться за выступ.

Вельбот плясал на волнах. На бортах были подняты надставки из моржовой кожи, чтобы волны не захлестывали перегруженное суденышко.

Взглянув вниз, Айвангу понял, что вельботу не подойти вплотную к скале – его расшибет в щепки. Мотор выключили, и гребцы веслами держали вельбот на почтительном расстоянии от коварной каменной стены Сэнлуна.

– Ай-ван-гу! – сложив ладони рупором, кричал с кормы Сэйвытэгин.

– Я слу-шаю! – отозвался Айвангу, привстав на колени.

– Держись, Айвангу! – кричал Сэйвытэгин.

– Дер-жусь!

– Нам не подойти к скале! Сейчас что-нибудь придумаем!

Сэйвытэгин наклонился к сидящим в вельботе, видимо советуясь с ними.

С высоты скалы Айвангу отчетливо видел всю внутренность вельбота, куски моржового мяса и сидящих на них охотников. Вон Кэлеуги ьозится с мотором, Мынор пододвинулся вплотную к бригадиру, слушает его.

Айвангу, не отрываясь, смотрел на них. Даже дрожь неожиданно унялась. Вельботу никак невозможно подойти к скале – это совершенно исключено. Издали Айвангу не достать прыжком до вельбота… Как же быть? Что придумают там, в вельботе?

Тоска заползла в сердце, в глазах стало темно.

– Айвангу! – услышал он голос Сэйвытэгина. – Слушай меня внимательно! Нам не подойти! Мы тебе кинем ремень! Ты обвяжись им и спускайся вниз. Мы тебя вытянем на вельбот… Не бойся только. Ну, промокнешь, поглотаешь соленой воды!

Айвангу глянул на кипящую воду у подножья Сэнлуна. Его передернуло, и снова начала бить противная дрожь.

Мынор размотал круг тонкого нерпичьего ремня. Вместо груза он привязал большую железную гайку, которой крепят лопасти у подвесного мотора. Гребцы осторожно стали подводить вельбот к скале.

Трудно попасть с качающегося на волнах вельбота даже в такую большую цель, как вершина скалы Сэнлун. Мынор было попал раз, но гайка скользнула по камню и исчезла в волнах. Айвангу даже не попытался ее поймать – она пролетела далеко мимо, не было смысла ее ловить.

Гребцы подвели вельбот совсем близко к скале. Утопая ногами в свежем моржовом мясе, Мынор раскрутил над головой гайку и кинул в Айвангу. Гайка просвистела рядом, Айвангу рванулся ловить бегущую по мокрому камню змейку ремня, но она мгновенно скользнула и скрылась в волнах.

Мынор отличался терпением. Он спокойно выбрал кожаную бечеву и одобрительно крикнул другу:

– Сейчас поймаешь!

Он оказался прав. Айвангу удалось схватить ускользающую гайку. Гребцы налегли на весла и отошли от скалы. Мынор нарастил к тонкой кожаной бечеве толстый лахтачий ремень. Айвангу вытянул его и остановился в нерешительности.

– Что там медлишь? – крикнул Сэйвытэгин. – Обвязывайся!

Айвангу от дрожи никак не мог завязать узел.

Пальцы совершенно перестали слушаться. Как будто в них больше не было костей, они стали как мягкий олений волос.

– Не могу я! – в отчаянии крикнул Айвангу и упал лицом в мокрый, пропитанный соленой морской водой мох.

– Айвангу! – услышал он резкий голос отца. – Встань! Нам тоже нелегко! Слышишь, сын, встань! Вспомни, кто ты такой! Ты мужчина, Айвангу, и охотник!

Огромная волна ударила в скалу и окатила Айвангу. Ему показалось, что он уже в воде и его тянут к вельботу. Так и есть! Ремень напрягся и увлекал его вниз со скалы. Айвангу повернулся лицом к камню и попытался притормозить голыми руками. Но пальцы оставляли на камне только кровавый след, а ремень неумолимо тянул вниз, навстречу бушующим волнам.

У подножья Сэнлуна волна подхватила Айвангу, подняла и… не успела ударить о скалу. Крик утонул в волнах, в легкие хлынула вода и погасила вопль.

…Очнулся Айвангу от боли в животе. Кто-то тяжелый равномерно давил на него. Айвангу хотел попросить его прекратить это занятие, но вместо слов изо рта у него хлынула вода, и он закашлялся.

– Ожил! – услышал он обрадованный голос Мынора.

– Как же иначе, – глубокомысленно поддакнул Рыпэль.

Айвангу открыл глаза. Над ним моталось низкое темное небо, сочащееся мелким дождем. Он повернул голову и встретился глазами с отцом.

– Видишь, все хорошо, – почему-то виноватым голосом произнес Сэйвытэгин.

Айвангу моргнул и повернул голову в другую сторону. При каждом движении у него из ушей и ноздрей лилась вода, поэтому он боялся открывать рот и говорить.

Мынор продолжал давить на живот и при этом широко улыбался.

– Ты долго меня будешь мучить? – сердито спросил его Айвангу, обретя способность говорить.

– Я делаю тебе искусственное дыхание, – ответил Мынор.

– Не надо мне его. Сам умею дышать, – сказал Айвангу и сел.

Сильно болела голова. Тошнило. В животе булькала морская вода, сколько ни плевался Айвангу, во рту оставалась горечь. Но все это меркло перед ощущением огромной радости, что все обошлось, что он жив, вельбот цел. Такая же большая радость была у него, когда его, замерзающего, разбудили охотники.

– Ты прочертил воду с быстротой касатки, – сказал Рыпэль.

– Я ничего не соображал, – ответил Айвангу.

– Это Мынор и Кэлеуги так быстро тянули, – сказал Сэйвытэгин.

Огромные волны играли вельботом, то поднимая его к облакам, то опуская его между огромными валами. С пушечным гулом они разбивались о береговые скалы, о черные, изъеденные соленой водой бока Сэнлуна. Величественная скала среди волн будто уменьшилась, стала ниже ростом.

Кэлеуги завел мотор. Ныряя в волнах, тяжелый вельбот пошел по направлению к Тэпкэну. Он с натугой взбирался на водяные горы и легко скатывался с них, зарываясь носом, обдавая брызгами сидящих в вельботе охотников.

Берега, которые только утром выглядели зелено, светло, радостно, потемнели, помрачнели и хмуро смотрели на проходящий вельбот.

Тэпкэн открылся мачтами радиостанции. Они торчали над низкой косой навстречу мелкому дождю, упираясь вершинами в облака. Яранги походили на нагромождение черных камней, выброшенных прибоем из морской глубины. Дым прибивался к земле и низко стлался над ощерившейся волнами лагуной. Редкие деревянные дома серыми пятнами выделялись среди черноты. Белая полоса пенного прибоя охватывала всю ширину галечного взморья. На берегу стояли люди.

Вельбот шел на малом ходу. Кэлеуги выключил мотор. Все взялись за весла, а бригадир опустил за корму длинное кормовое весло и удерживал судно поперек волны.

Мынор встал на нос и кинул на берег тонкую кожаную бечеву с грузилом – гайкой. Танат бросился в пену прибоя и поймал гайку. Он был одет в длинные непромокаемые нерпичьи торбаса, и вода ему была не страшна. Танат вытянул тонкую бечеву, затем толстый ременный канат.

Началась выгрузка моржового мяса.

Когда все мясо было переправлено на берег, Мынор вытравил ременный канат подлиннее, чтобы побольше народу могло ухватиться за него на берегу. Сэйвытэгин привстал на корме, приготовившись поймать самую высокую волну и на ней въехать на берег. Она появилась среди других волн, отличаясь бурной, кипящей вершиной. Волка приняла на крутую спину тяжелый вельбот с такой легкостью, будто это была простая деревянная щепка.

– То-гок! – крикнул Сэйвытэгин.

– То-гок! – подхватили все на берегу и побежали вверх по галечной гряде, вытягивая за канат вельбот, помогая волне.

Волна откатилась назад, и вельбот остался на песчаном берегу, темном от воды. Охотники попрыгали на песок и ухватили за борта судно, чтобы быстрее оттащить его подальше от вала, который, шипя, уже надвигался на берег. Один Айвангу остался сидеть в вельботе. Он выбрался, когда судно вытащили на безопасное от прибоя расстояние.

Добычу поделили быстро, унесли в кожаных мешках мясо.

Айвангу устало брел по селению и громко отвечал на приветствия встречных. Не очень складной получилась сегодняшняя охота, но все же он побывал в море! Пусть он доставил лишь хлопоты своим товарищам, но он еще приноровится.

Сэйвытэгин догнал его. Отец молча пошел вслед за сыном, глядя, как тот ковыляет на коленях, переваливается, как нерпа на льду.

В ярангу ввалились шумно, обрадовав Росхинаут. Она уже сварила еду, и не успели мужчины скинуть мокрую одежду, как на низеньком столике появилась дымящаяся моржатина.

Отец сел на китовый позвонок и задумался. Он тер кулаками голову, затылок, лоб и кряхтел.

– Послушай, сын, – вдруг произнес он каким-то глухим незнакомым голосом, – не могу я так больше! Сиди лучше дома… Я чуть не умер от страха за тебя! Не надо тебе в море, Айвангу! Не надо! Посмотри на мои руки. Они еще сильные, прокормят тебя и мать Росхинаут. Сын, я не хочу тебя терять!

Айвангу испуганно глянул на отца. Из узких глазных щелок его текли слезы и падали на горячее моржовое мясо.

Айвангу растерялся. Он положил обратно в блюдо мясо и пробормотал:

– Хорошо, отец.

Он никогда не видел отца таким.


9

После того как ушел пароход, в Тэпкэне стало пусто, словно в яранге после отъезда многочисленных и веселых гостей. На берегу высились горы ящиков, бочек, мешков, каменного угля. Мальчишки играли в игры, которые они увидели в фильмах, привезенных пароходом. Почему-то все картины рисовали жизнь далекой замли кровожадной и воинственной. Люди стреляли, убивали друг друга с помощью винтовки и другого оружия.

Айвангу смотрел подряд все кинокартины и выходил из темного зала с головной болью, оглушенный; мысли мешались, как после долгого и обильного пьянства.

– Я Кастусь Калиновский! – кричал мальчишка, выглядывая из-за угла склада с обструганной палкой наподобие кривой сабли в руках.

– Я Чапаев! – объявлял другой и ложился на землю с большой пустой консервной банкой, которая изображала у него пулемет. – Тра-та-та-та-та-та! – трясся мальчишка, а его друзья валились перед ним, «пораженные» обилием горячего свинца.

Первые дни жители Тэпкэна смотрели картины молча, сосредоточенно, фильмы были немые, титры написаны по-русски, слова мелькали быстро, и самый грамотный коренной житель Тэпкэна не мог поспеть за ними. Скоро во время демонстрации картины в стрекоте аппарата уже слышались рассуждения зрителей:

– Нам бы пулемет на лежбище моржей!

– С такого бы парохода (имелся в виду военный корабль) на китов охотиться! Сколько пушек, как зубов у волка!

Айвангу пошел разыскивать Белова, чтобы расспросить его, откуда берется столько народу, если на экране убивают тысячами.

В последнее время в Тэпкэне каждый год начинали что-нибудь строить. Сейчас полярники воздвигали ветродвигатель, а невдалеке от него с прошлого года стоял домик, предназначенный для типографии – места, где будут печатать газету. Десять человек едва поднимали один ящик, в котором лежали машины для печатания газеты. Таких ящиков было несколько. Но особенный интерес вызывал эскимос Алим, умеющий делать газету. Он работал в Анадырской типографии, где обучился новому не только для него, но и для всех жителей Северо-Востока делу.

Алим сидел на разбитом ящике и курил трубку. Эскимос был очень худой, у него были удивительно черные руки со следами въевшейся типографской краски.

– Етти! – поздоровался он, обнажив большие желтые зубы.

– Я пришел, – ответил Айвангу и спросил: – А где Белов?

– Скоро придет, – ответил Алим.

Эскимос хорошо говорил по-чукотски.

– Все сделали? – спросил Айвангу, кивнув на домик.

– Готово, – ответил Алим. – Сегодня будем пробовать, а к воскресенью выпустим первый номер газеты.

Белов появился неожиданно. Он обрадовался, увидев Айвангу.

– Вот хорошо, что ты пришел! Ты поможешь нам!

– Как я могу вам помочь? – Айвангу усмехнулся и поглядел на свои ноги.

– Поможешь! – уверенно сказал Белов. – А пока, друзья, могу сообщить вам, что утвердили название газеты. Простое, хорошее название: «Советский Тэпкэн». Алим, ты бы показал Айвангу типографию. Ему будет интересно.

Алим выколотил о ящик трубку, продул ее и позвал:

– Пойдем, Айвангу.

Домик состоял из маленьких сеней и большой комнаты. В углу комнаты стояла большая машина с огромным колесом. К окну были повернуты широкие ящики со множеством ячеек, заполненных крохотными буковками.

– Неужели из таких маленьких буковок будете делать газету? – спросил Айвангу.

– Да, – коротко ответил Алим, – из них.

– Сколько же времени на это потребуется?

Алим молча взял какую-то железную вещичку, загнутую углом, поколдовал над ячейками и объявил:

– Вот и твое имя готово.

– Покажи! – заинтересовался Айвангу.

Но полоска черного металла, составленная из букв, которые с трудом можно было разглядеть, не произвела впечатления на него.

Алим помазал краской набор и оттиснул его на бумажном лоскуте.

– Ай-ван-гу! – медленно прочитал Айвангу свое имя и воскликнул: – Правда, это я!

Странно и непривычно было видеть собственное имя прикрепленным к белой бумаге настоящими печатными буквами, которыми заполняются страницы книг, газет, журналов. В который уже раз перечитывал Айвангу свое имя и, наконец, решился попросить:

– Можно, я его возьму?

– Бери, конечно, – ответил Алим и великодушно предложил: – Хочешь, я тебе еще напечатаю?

– Не надо, – скромно отказался Айвангу. – Мне одного хватит.

Вошел Белов. На его щеке чернело масляное пятно, руки были в краске.

– Слушай, Айвангу, – обратился он к парню, который продолжал разглядывать напечатанное имя. – Через несколько дней выходит первый номер нашей газеты. Там будет чукотская страница, и ты должен помочь нам ее перевести.

– Но я никогда не переводил, – с сомнением ответил Айвангу.

– Вот и хорошо! – обрадовался Белов. – Если позвать Кымыргина, он опять начнет нести отсебятину. Давай договоримся так: я напишу статью, а ты вечером заходи ко мне, и мы займемся переводом.

Вечером по дороге к Белову Айвангу вспомнил его замечание о переводчике Кымыргине. Дело было в прошлом году на сессии районного Совета. Пряжкин сделал длинный доклад, начав его, как полагается, с международного обзора. Когда с депутатов, одетых в меховые рубахи, в жарко натопленном зале сходил десятый пот, он, наконец, добрался до существа вопроса.

Кымыргин говорил намного короче председателя райисполкома. Он ни словом не коснулся международного положения, вскользь упомянул, что где-то в далеких странах есть бедные и голодные люди. Айвангу очень хорошо помнил его речь. Кымыргин сказал: «Председатель Пряжкин говорит, что мы должны выполнять план по заготовке пушнины, но он не подумал, что без капканов наши охотники как без рук. И что это за привычка звать нас все время вперед, будто мы малые дети и не знаем, что идти вперед всегда лучше, чем назад?.. Но не надо на него обижаться. Он неплохой человек, можно сказать, даже щедрый. В избытке доброты он много обещает, но, если даже сбудется половина того, что он наговорил, будет хорошо… Вы все отлично знаете тундру и море, а Пряжкин не знает. Вы все прожили много лет, добывая пропитание своими руками, а Пряжкин получает зарплату…»

Речь Пряжкина в переводе Кымыргина очень понравилась депутатам. Некоторые в перерыве подходили к нему и в порыве благодарности крепко пожимали руку. Разумеется, Кымыргину, а не Пряжкину. Председатель заподозрил что-то неладное и потребовал проверить перевод.

– Друг, может, зайдешь? – услышал Айвангу возле пекарни знакомый голос Пашкова.

– Не могу, – отказался он, – к Белову иду. Газету будем делать.

– Газету делать? – переспросил пекарь.

– Да, – ответил Айвангу и заковылял дальше.

Упираясь руками о ступени крыльца, он поднялся к двери и постучал тивичгыном.

– Заходи, заходи! – радушно встретил его Белов. – Вот сюда проходи. Садись на этот стул. Помочь тебе?

– Садиться на стул я научился, – с улыбкой ответил Айвангу и ловко взобрался на сиденье.

– Сначала попьем чаю, – объявил Белов, – без этого напитка работа не пойдет.

Чай, видимо, был приготовлен заранее. Белов отодвинул бумаги, во множестве разложенные на столе, в один угол, а на другом постелил старую газету, поставил две большие кружки и колотый сахар в жестяной консервной банке.

– Должен тебе сказать, Айвангу, что я в газетном деле такой же новичок, как и ты, – признался Белов, – но очень люблю это дело. От всех должностей отказался, даже немного поругался с крайкомом, но все же добился своего – теперь я редактор чукотской газеты «Советский Тэпкэн»… Давай подумаем, о чем напишем в нашей газете. Как ты думаешь?

– Коо [3], – односложно ответил Айвангу, не ожидавший такого вопроса.

– Ну, а что бы хотелось тебе прочитать самому?

– Коо, – мотнул головой Айвангу.

– Я тебе серьезно говорю, а ты закокал! – обиделся Белов.

Айвангу пожал плечами: что он мог ответить, если он над этим никогда не задумывался?

– Хорошо, – уже другим голосом сказал Белов. – Вот ты получил газету, развернул ее… Правда, нашу газету не надо будет развертывать – всего две страницы. И что же ты ждешь от нее, что ты хочешь оттуда узнать, а?

– Петр Яковлевич, – мягко, немного виноватым голосом произнес Айвангу, – можно, я не буду отвечать на этот вопрос?

Белов вздохнул и залпом допил остывший чай. Он убрал со стола кружки, сахар и придвинул бумаги.

– Вот у меня здесь набросана статья, – он достал несколько листочков. – Вроде обращения к жителям нашего района. Давай начнем с нее. Ты прямо переводи и пиши вот на этом листке. Только покрупнее, чтобы Алим мог разобрать.

Айвангу взял ручку, окунул перо в чернильницу и довольно легко перевел первую фразу. Она была простая и понятная: «Товарищи, вы сегодня читаете первый номер нашей районной газеты». Дальше пошло труднее. А на словах «свободный народ строит социализм» Айвангу безнадежно застрял.

– Я не могу перевести это, – устало произнес он.

– Почему? Как по-чукотски «народ»? «Варат»? А «свободный»?

– От чего свободный? – спросил Айвангу.

– Вообще свободный, – ответил Белов. – Разве нет такого слова на чукотском языке – «свободный»?

– Даже много таких слов, – ответил Айвангу. – Есть женщина, освободившаяся от мужа, человек, свободный от забот, сорвавшаяся с цепи собака – тоже свободная, – и все это разные слова, а общего нет.

Белов задумался. Потом стал вслух рассуждать:

– «Сорвавшийся с цепи народ», конечно, не подойдет; «свободный от забот» – тоже не подходит… Давай пиши так: «Народ, свободный от цепей эксплуатации».

– Нельзя с цепями, все равно получится «сорвавшийся с цепи», – возразил Айвангу, – лучше напишем: «рабочий народ».

– Ладно, так и быть, пусть будет «рабочий народ».

До поздней ночи сидели Белов и Айвангу. С большим трудом они все же перевели статью, потом заметку об успехах зверобоев эскимосского колхоза.

Дул легкий ветерок с моря, когда Айвангу вышел от Белова. Он спустился к воде и сел на холодную, покрытую соленой росой гальку. Волны тихо плескались у берега, в прозрачной воде висели медузы, как парашютисты из кинофильма.

Ночи еще не стали темными, но солнце скрывалось за линию, где вода смыкалась с небом, окрашиваясь в удивительный цвет. Никаких звуков, кроме плеска воды и шуршащей гальки.

В груди Айвангу росла радость. Он смотрел вдаль и улыбался. Ему казалось, что и море улыбается, раскрывая свои могучие объятия.

Когда на горизонте проклюнулся первый луч, Айвангу встал. Он шел мимо гор ящиков, бочек, мешков, покрытых толстым брезентом. Откуда-то появился сторож, старик Рыпэль. Он глухо закашлялся и недовольно проворчал:

– Разбудил старика. Идешь, всю гальку ворошишь.

– Ничего, старик, днем выспишься, – весело ответил Айвангу.

– А ты-то что ходишь среди ночи?

– Газету делал, – коротко ответил Айвангу.

Рано утром, проводив вельботы на охоту, Айвангу поспешил в типографию. Селение только начинало просыпаться. Потянулись дымы над ярангами и редкими домами. На полярной станции затарахтел двигатель электростанции, питающей рацию. Обленившиеся и зажиревшие за лето собаки с хрустом зевали и потягивались. Солнце, оторвавшись от воды, поднималось медленно, тени еще были длинные.

Дверь в типографию была заперта. Айвангу заглянул в окна – пусто, одни кассы и дремлющая печатная машина.

Для убедительности Айвангу обошел домик кругом, потом уселся на разбитый ящик. Сегодня он провожал охотников без того чувства щемящей тоски, которая его охватывала всякий раз, когда на вельботах заводили моторы и суда уплывали от берега, взяв курс на пролив. Сказал же Белов, что газеты – это такое дело, с которого начиналась партия большевиков. Вчера Петр Яковлевич много рассказывал о больших газетах «Правда», «Известия», «Тихоокеанская звезда». Конечно, охотником быть хорошо и почетно. Но кому-то надо работать в газете, переводить статьи на чукотский язык.

Не все хорошо говорят по-русски, да и сам Айвангу многих слов не понимает. А когда закончили работу и Белов начал читать стихи, Айвангу вовсе перестал различать слова. Но певучесть поэтической речи увлекла его. Он попросил повторить:

На севере диком стоит одиноко

На голой вершине сосна

И дремлет, качаясь, и снегом сыпучим

Одета, как ризой, она.

Еще раз продекламировал Белов и перевел: где-то на Чукотке, в его лесном краю растет дерево. Не такое, из которого делают полозья для нарт: у него древесина слабая. Дереву хочется спать, оно засыпано снегом, будто одето в шаманскую кухлянку.

Над головой промчалась утиная стая. Кто-то кинул эплыкытэт – ловушку, и птица, оплетенная бечевой, глухо ударилась о землю. Теперь, при южном ветре, нельзя стрелять по уткам – на Инчоунской косе собирается лежбище моржей. Не успело наступить лето и уже кончается… А где-то есть вечное лето, и люди там никогда не видят блеска снега. Велика земля людей! Отовсюду будут приходить вести, чтобы встать ровными рядами-строчками на страницу газеты «Советский Тэпкэн»… Как птицы. Они только родятся здесь, а всю долгую зиму живут в жарких странах. Первыми они приносят весть о наступающем тепле, о лете. Газета, как птица, такая же легкая, быстрая.

Айвангу глянул на селение. Ряды яранг убегают к высокой горе, на которой стоял красный домик маяка. Когда наступят темные ночи, зажжется электрический луч и будет светить морю, редким домам и многочисленным ярангам Тэпкэна. Говорят, настанет такое время, когда чукчи перейдут в дома, будут спать на кроватях, посуду класть на столы и живой огонь костров запрут в каменный мешок – печку.

Айвангу представил, как бы он жил в настоящем доме. Неудобств много. Каждый раз надо взбираться на стул. Нормальный здоровый человек может запросто сесть, а ему надо влезать на сиденье. Даже открыть дверь ему трудно. Нет, яранга как раз для таких, как он, – для безногих.

Почему они так долго не идут? Вон уже безумный Гэмалькот, пугливо озираясь, понес игрушечные вельботы на лагуну.

– Какомэй! Ты уже здесь? – услышал он голос Алима.

– Жду вас, – ответил Айвангу.

Белов показался издалека. Он нес туго набитый портфель.

Алим отомкнул висячий замок на двери и пропустил вперед Айвангу и Белова.

– Сейчас будем набирать, – объявил Белов и передал Алиму листки бумаги.

Алим облачился в синий халат, а волосы убрал под черный берет. Он пристроился у кассы, важно взял в левую руку верстатку и занялся работой, поминутно взглядывая в листок, приколотый шилом к углу ящика.

Айвангу подтащил пустой ящик и встал рядом, следя за ловкими движениями рук наборщика. Алим работал сосредоточенно, движения его рук были изящные, красивые. Он чувствовал на себе взгляд Айвангу и изо всех сил старался. Скоро у наборщика из-под засаленного края черного берета выступили капельки пота.

Айвангу спустился с ящика – нехорошо мешать работающему.

Белов сидел за большим столом, обитым оцинкованным железом, и что-то опять писал.

– Надо сделать кое-какие исправления, – объяснил он Айвангу.

Спустя некоторое время Алим положил на стол брусок набора, перевязанный шпагатом. Айвангу наклонился над ним, пытаясь прочитать. Ничего не получалось: буквы были какие-то чужие, похожие на иностранные. Айвангу с опаской поглядел на Алима. Эскимос продолжал невозмутимо работать, как будто все шло как нужно.

– Посмотри, что он сделал. Наверное, ошибся, – шепнул Айвангу Белову и кивнул на набор, лежащий на цинковом столе.

– Сейчас поглядим. – Белов подошел к столу. Он быстро пробежал глазами строчки и с недоумением посмотрел на Айвангу.

– Где тут ошибка?

– Не знаю, – Айвангу замялся. – Может быть, ее и нет, но буквы не русские.

Белов вдруг расхохотался. Алим прекратил работу, положил верстатку и подошел.

– Опечатка? – озабоченно спросил он.

– Да нет, – сквозь смех сказал Белов. – Вот Айвангу говорит, что ты не по-русски набираешь.

Алим молча улыбнулся, откуда-то из кармана халата вытащил зеркало и поднес к набору.

– Гляди! – сказал он Айвангу.


В зеркале буквы стали нормальными и легко читались, как если бы они отпечатались на бумаге.

– Я догадался, в чем дело! – вместе со всеми засмеялся Айвангу. – Белая бумага – как зеркало! Понятно!

Один за другим ложились на стол столбцы газетного набора. До обеда Алим успел набрать половину газеты, оттиснуть гранки. Одной из первых была оттиснута гранка со статьей, переведенной Айвангу. Алим подал длинный лоскут бумаги, где внизу, чуть покрупнее, черными буквами было напечатано: «Гэйилыльэтлин Айвангу» – «Переводил Айвангу».

– Мое имя будет в газете? – смущенно спросил он, не веря своим глазам.

– Обязательно, – сказал Петр Яковлевич, – так полагается. А пока ты посмотри, нет ли ошибок.

Айвангу бережно взял листок и подошел к окну, где было посветлее. Он разгладил ладонью листок и вдруг, к его ужасу, размазал все буквы, оставив часть краски на ладони.

– Испортил! – испуганно воскликнул он.

Алим подал ему другой оттиск.

Айвангу одним взглядом поблагодарил его. Хороший парень Алим! Здесь, у окна, никто ему не мешал разглядывать и читать собственное имя, напечатанное на бумаге. А завтра эта статья вместе с именем станет на страницу газеты. Люди прочитают…

– Закончил? – раздался над ухом голос Белова.

– Нет еще, – торопливо ответил Айвангу. Если бы Белов заглянул ему в лицо, то увидел бы, как покраснел парень.

Неожиданно Белов объявил, что пора обедать. Алим скинул халат, снял берет. Он долго умывался под рукомойником.

Айвангу совсем не хотелось есть. Но раз полагался обеденный перерыв, надо идти домой.

Росхинаут удивилась, когда Айвангу потребовал еду.

– Что так быстро проголодался? – не удержавшись, спросила она.

– Газету делали, – с важностью ответил Айвангу.

В яранге полагалось обедать, когда отец возвращался с охоты. Впервые в жизни Росхинаут нарушила это правило и подала сыну еду.

– Тяжелая эта работа? – сочувственно спросила она сына.

Подумав, Айвангу ответил:

– Для головы трудная. Я не устал, а Белов сильно проголодался. И Алим тоже.

Быстро покончив с едой, Айвангу поспешил в типографию. Он пришел рано, и ему пришлось посидеть на ящике, ожидая товарищей.

К вечеру газету сверстали и набор закрепили в печатной машине.

Раскрутив маховик с помощью педали, Алим сделал несколько пробных оттисков.

Айвангу бережно взял за углы газетный листок. Ровные ряды букв, слова, готовые разразиться потоком новостей, его имя, напечатанное крепкой черной краской, портрет Ленина на первой странице и лозунг: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!»

– Тираж отпечатаем завтра, – устало сказал Белов.

Он обвел взглядом Алима, Айвангу и вдруг дрожащим от волнения голосом продолжил: – Вы знаете, что сделали, друзья мои? Вы выпустили первый номер нашей газеты! Храните его!

Он дал каждому по свежему отпечатанному листу.

Если бы у Айвангу были ноги, он бежал бы быстрее ветра! Газетный лист в его руках шуршал, будто уккэнчин. Он нес его высоко, как несут знамя на демонстрации.

Встречные спрашивали его:

– Чему ты радуешься, Айвангу? Куда бумагу несешь?

– Вышла наша газета! – громко отвечал он.

Возле яранги Кавье он замедлил шаг. Если бы Раулена видела! Может, зайти показать ей? А если она не захочет смотреть? А Кавье возьмет и вытолкает его… Лучше пройти мимо.

Айвангу увидел в дверях Кавье.

– Газета вышла! – крикнул Айвангу и пошел дальше.

Кавье растерянно посмотрел ему вслед: какая газета?

Айвангу крикнул в раскрытое окно пекарни:

– Пашков, газета вышла!

– А ну, покажь, – пекарь бережно взял газету и осмотрел ее со всех сторон. – Ничего, культурно живем!

Сэйвытэгин давно вернулся с моря. Он сидел на бревнеизголовье и бруском точил наконечник гарпуна. Росхинаут распластала на плоской доске оленью шкуру и скоблила ее каменным скребком, вдетым на палку.

– Наша газета вышла! – с этими словами Айвангу вошел в чоттагин отцовой яранги.

Сэйвытэгин до обиды спокойно откликнулся:

– Вот и хорошо!

Росхинаут близорукими глазами глянула, всплеснула руками:

– Сколько буковок надо было нарисовать! Вправду сложная работа!

– Вот и мое имя, – сказал Айвангу и указал пальцем. – Видишь?

Сэйвытэгин отложил наконечник и прочитал по складам:

– «Ай-ван-гу»! Смотри, в газету попал! Как челюскинец!



Айвангу расправил газету на коленях, сел на бревно-изголовье и подробно рассказал родителям, каким образом его имя оказалось в газете, как писали статью, рассказал о наборщике-эскимосе Алиме.

– С газеты началась партия большевиков, – веско заключил Айвангу. – Первую большевистскую газету напечатал Ленин.


10

Ветер донес с берега крепкий запах свежих бревен, привезенных пароходом. А стружки от бревен, подхваченные ветром, носятся в воздухе, липнут к руке, опилки порошат глаза и оседают на моржовых кожах, как желтый снег.

Сначала Айвангу смотрел на плотников издали. Он опасался, что новые люди, и особенно рыжебородый, с большими голубыми глазами и огромными руками, будут смеяться над ним, человеком, который на коленях бредет по земле. Плотники работали здесь уже не первый день. Они строили новую школу. Ровно в полдень плотники переставали стучать топорами и садились обедать на обтесанные бревна. Они ели консервы прямо из банок, разогревая их тут же на костре. Пили неразведенный спирт из фляги. Потом пели песни. У рыжего был красивый голос, он любил петь громко, заглушая своих товарищей:


Ах ты, душенька, красна девица,

Мы пойдем с тобой, разгуляемся!


Айвангу слышал в этой песне большую тоску. Ему захотелось подойти к рыжебородому поближе и взглянуть в его голубые глаза. У одного из плотников была дудочка, она пищала тонко, голоском маленькой девочки. Музыкант играл одну и ту же песню, и Айвангу догадался, что другие мелодии у него не получаются. Иногда рыжебородый подпевал дудке:


Как родная меня мать провожала,

Тут и вся моя родня набежала…


Сегодня они не пели, стояли кружком вокруг мешковины, на которой копошились шестеро слепых щенят.

Айвангу приблизился к плотникам. Рыжебородый обернулся и с возмущением заговорил так, будто он давным-давно знал Айвангу:

– Послушай, земляк, надо куда-то пристроить этих малышей. Какой-то изверг вздумал их топить в лагуне, а они выползли обратно на берег. Жалко ведь.

В Тэпкэне собак было более чем достаточно. Если рождались ненужные щенята, от них избавлялись древним и простым способом – топили в лагуне, и никому не приходило в голову жалеть их.

– Я их возьму к себе, – внезапно решил Айвангу.

В эту минуту ему просто хотелось сделать приятное рыжебородому. Айвангу не подозревал, что впоследствии он всегда будет благодарить плотника.

С этого дня Айвангу стал завсегдатаем на стройке. Рыжего звали Миша. Он называл Айвангу земляком и показывал ему, как правильно действовать плотницким топором.

– Скоро на вашей Чукотке плотнику не будет цены, – говорил Миша. – Надо когда-то переселяться из яранг в настоящие дома. А вы к дереву народ талантливый. Я видел нарты, байдары – высший класс!

Плотники быстро подняли сруб, и когда подвели школу под крышу и сложили печи, они, перепев на прощание все песни, уехали по первому снежному пути в Кытрын.

С тех пор запах свежего дерева возвращал Айвангу милые русские напевы.

Щенки подросли. Они барахтались в мягких сугробах, провожая хозяина в типографию. Люди привыкли к газете и выражали недовольство, если она почему-либо запаздывала. Однажды на улице Кавье остановил Айвангу и спросил:

– Сегодня будет газета?

Айвангу ответил, что газета будет обязательно, и постоял в ожидании, надеясь, что Кавье еще что-то скажет, а может быть, пригласит войти в ярангу повидаться с Рауленой.

Он видел ее очень редко и всегда мельком. Она явно избегала его. Как-то Айвангу поймал ее тоскующий взгляд. Но даже в таком большом селении, как Тэпкэн, не было места, где они могли бы встретиться тайком.

Всю свою нежность Айвангу отдавал щенкам, и Сэйвытэгин и Росхинаут, сдержанно относившиеся к собакам, удивлялись, но ничего не говорили сыну и только понимающе переглядывались.

Айвангу смастерил санки. Он выбрал большой моржовый клык и распилил его надвое. Каждую половинку он отполировал. Потом ему пришло в голову разрисовать каждую половинку клыка: руки сами собой вывели картины детства. Вот бежит мальчик и катит перед собой большой, расшитый четырьмя солнцами из оленьего волоса мяч. Из-за гор поднимается настоящее огромное солнце. Мальчик бежит навстречу солнцу. А вот он же сидит на льду, опустив крючок в лунку, – ловит рыбу. Солнце за ним маленькое, зимнее, почти без лучей. А вот и первая большая радость – убитая нерпа. Мальчик тащит ее с трудом…

Так Айвангу разрисовал обе половинки клыка, высверлил дырки для креплений, отпилил пять деревянных планок и закрепил с помощью нерпичьих ремней на моржовых клыках. Санки были готовы. Теперь их надо раскатать по шершавому снегу лагуны. Айвангу смастерил для щенков упряжь, а для тренировки выбрал ровное место, укрытое твердым снегом, убитым зимними ураганами. Полундра – так он назвал самого большого щенка – оказался очень смышленым. Но всю свою смышленость он употреблял на то, чтобы отлынивать от упряжки, прячась от хозяина. Каждое утро Айвангу терял много времени, разыскивая его по всему селению.

Хорошо, что щенок не был слишком изобретателен. Он прятался либо под крыльцом новой школы, либо за штабелями мешков с мукой, покрытых брезентом.

Айвангу запрягал всех шестерых щенков, брал вожака из упряжки отца и уезжал. Весь день проводил на море. Поучив собак, Айвангу распрягал их, отпускал резвиться, а сам ложился на высокий торос и смотрел на далекие легкие облака, лениво бредущие по небу.

В душе звенела далекая музыка, и казалось, что тело, отрываясь ото льда, поднималось к небу. Пустое небо – одни далекие облака, а весной оно заполнится свистом тугих крыльев, торжествующим криком птиц, увидевших свою родину…

Подбежал Полундра и ткнулся холодным мокрым носом в лицо. Пора домой. В упряжке собаки выглядели взрослыми ездовыми псами, и им, конечно, следовало соорудить настоящую нарту, а не запрягать в санки. Айвангу лихо помчался по укатанной дороге по берегу моря.

– Айвангу! – послышалось вслед.

Айвангу затормозил остолом. Подошел Белов. Он был в белой камлейке, как настоящий охотник, и держал малокалиберную винтовку.

– Ходил в тундру проверять свои капканы, – сказал он. – Ничего не поймал.

Айвангу промолчал. В таких случаях выражать сочувствие надо молча.

– Садись подвезу, – пригласил его Айвангу.

– Что ты! Разве потянут нас обоих? – засомневался Белов, глядя на молодых поджарых собак.

– Потянут, – уверенно сказал Айвангу, – только бы места хватило.

Но Белов не спешил садиться. Он с интересом разглядывал полозья из моржовых клыков, рисунки на них.

– Послушай, Айвангу, это ты нарисовал?

– Я сам сделал сайки.

– Тогда ты настоящий художник. Я тебе это говорю без дураков.

– Что это такое – художник? – спросил Айвангу.

– Человек, который талантливо может рисовать, – ответил Белов. – Ты не слышал о великих художниках – о Репине, о Левитане?

– Не слышал.

– Вот это были мастера! У меня где-то есть книга о Репине. Приходи посмотреть. Он такие картины рисовал!

– А кем он был, этот Репин? – спросил Айвангу.

– Художником, говорю тебе, – ответил Белов.

– Это я понял, – кивнул Айвангу. – А чем он жил? Охотился он или землю пахал?

– Нет, он только рисовал. Разве этого мало? Он этим и жил, – сказал Белов.

– Больной был? – продолжал спрашивать Айвангу.

– Нет. Да что ты! – удивился Белов.

– Может быть, так, – задумчиво сказал Айвангу. – Но у нас настоящий человек должен сначала уметь добывать на жизнь для себя и для других. А потом – все остальное. Вот, по-твоему, художником можно быть и без ног. А я хочу быть охотником. И пусть без ног!



Вскоре Айвангу смастерил настоящую нарту. Он купил еще четырех псов у проезжего энурминца, и теперь у него было десять собак. Он сам их кормил и подолгу возился с ними.

– Ты совсем перестал с людьми говорить, – как-то упрекнула его мать. – Только с собаками и живешь.

Приближался новогодний праздник. Белов организовал комсомольский хор. Парни и девушки до хрипоты распевали молодежные песни и расходились поздно вечером, зевая от усталости. Возле магазина было оживленно. Готовились к празднику и взрослые.

Наступил день Нового года. Снег уже все покрыл в селении – яранги, дома, склады. Только по-прежнему высились стройные высокие мачты радиостанции. Пряжкин распорядился воздвигнуть на лагуне трибуну и повесить на двух столбах плакат: «Да здравствует Новый год!» С утра к ней устремились принаряженные жители Тэпкэна – полярники, работники райисполкома и райкома партии.

Айвангу накануне записался участником гонок на собачьей нарте и с нетерпением ожидал, когда Пряжкин кончит свою речь. Рядом с председателем на трибуне стоял переводчик Кымыргин и важно переминался с ноги на ногу.

– Ты смотри у меня! – Пряжкин погрозил ему пальцем. – Переведи с точностью, что я сказал!

Этот жест председателя разогнал скуку от речи, которую тэпкэнцы слышали подряд уже несколько лет на каждом празднике.

По толпе прошел оживленный шепот.

– Тихо! – крикнул Кымыргин, спохватился и поправился: – Тумгот! Товарищи!

Пряжкин внимательно слушал переводчика и в знак согласия кивал головой.

Настала самая веселая часть праздника. Бегуны уже переминались с ноги на ногу в тонких пыжиковых кэмэрти, плотно обтягивающих икры. Еще недавно Айвангу стоял среди них… Призы в этом году были богатые. Лучшему бегуну – отрез белой бязи на камлейку, второму – связку черкасского черного табаку и плитку чая. Победителю на собачьих гонках – малокалиберное ружье «Монтекристо», второму – набор капканов.

Зрители столпились возле призов, которые по правилам были разложены на сугробах, выставлены напоказ. Победитель попросту должен схватить приз, отчего на чукотском языке он и назывался «схваченное».

Айвангу увидел Раулену. Она стояла рядом с матерью в толпе зрителей. Что-то жалкое было в ее фигуре. Раулена прятала лицо в широкий капюшон камлейки, но глаза ее бегали по всей толпе. Она встретилась взглядом с Айвангу и потупилась. Вэльвунэ что-то сказала ей. Раулена отодвинулась и встала так, что Айвангу ее не видел.

– Собачные, приготовьтесь! – крикнул Кавье, распоряжавшийся гонками. Послышалось щелканье бичей, сплетенных из лахтачьего ремня. Заскулили собаки, предчувствуя бешеную гонку.

– Атав! Тагам! Вперед!

Айвангу подождал, пока не отъехали все нарты, чтобы не путать собак. На ходу он услышал чей-то громкий, удивленный возглас:

– Глядите! Безногий как взял!

Навстречу бил тундровый упругий ветер. Он рождался от стремительного движения нарт, от горячего дыхания собак.

Айвангу сидел на нарте бочком. Нарта была новая, ремни еще не притерлись и громко поскрипывали. Он легко обошел шесть нарт. Впереди остался один Лыной, который ехал на собаках Кавье. Айзангу причмокнул. Полундра оглянулся, и седоку на мгновенье показалось, что собака понимающе подмигнула.

Скоро и Лыной остался позади. Некоторое время он делал тщетные попытки догнать Айвангу, щелкал бичом, кричал на собак и даже соскакивал и бежал рядом с нартой.

Айвангу оглядывался, и бурная радость охватывала его: он обогнал собак Кавье! Это все равно что одержать верх над самим Кавье!

Айвангу выдернул на ходу из сугроба винтовку и повернул собак прямо домой. Он слышал восторженные крики:

– Айвангу победил! Безногий победил!

Айвангу остановил нарту возле своей яранги. Крепко вбил остол в плотный снег и подошел к передовому псу. Он гладил и ласкал Полундру, приговаривая:

– Теперь вы мои ноги…





Айвангу поехал за льдом на противоположный берег лагуны. Гладкий лед был прозрачен, как оконное стекло. Выйдя на него, Айвангу взгромоздился на санки и оттолкнулся двумя палками с металлическими наконечниками. Моржовые клыки отлично скользили. Оттолкнувшись с силой, Айвангу развил большую скорость, даже Полундра немного поотстал на скользком льду.

Как родная меня мать провожала,

Тут и воя моя родня набежала… –

запел Айвангу во весь голос. Здесь, на лагуне, его никто не слышит. Никто не догадывается о его радости. Выросли Полундра, его братишки и сестренки – теперь у Айвангу не две ноги, а двадцать быстрых, ловких, неутомимых. Они увезут его вместе с Рауленой в тундру, и даже Кавье не догонит их на своей упряжке!

Айвангу нарубил на речке льда и пустился в обратный путь. Упругий ветер дул в спину. Айвангу расправил матерчатую камлейку, и ветер, надув ее, понес санки, как лодку с парусом.

Темнело. В окнах домов зажигали теплый желтый свет. Возле яранг скулили собаки, ожидая вечернего корма.

Айвангу впрягся в санки и потащил их по снегу. Идти было трудно – колени скользили. Дотащив санки до старого магазина, где жил Громук, Айвангу остановился передохнуть.

Воздух был наполнен вечерними звуками, и вдруг ему послышалось тихое нежное пение. Пела женщина. Густым грудным голосом. Слова невозможно было разобрать, но напев брал за душу.

Пение стало громче, открылась дверь, и в светлом проеме показалась фигура жены Громука – Тамары Борисовны. Она вгляделась в снежную сумеречь и увидела Айвангу с санками, нагруженными голубым речным льдом.

– Торгуешь? – спросила она.

Айвангу сначала не понял, потом догадался и ответил:

– Если нужно – берите так, без денег.

Тамара Борисовна вернулась с большим эмалированным ведром. Айвангу наколол ей полное ведро льда охотничьим ножом.

– Милай, все покупается и продается. – Тамара Борисовна с мягкой настойчивостью сунула ему в руку деньги. – Даже такая прелесть, как чистый речной лед. Можешь его привозить.

Она унесла ведро, и через несколько минут Айвангу снова услышал пение. Он сел на санки. На небе высыпали яркие, не успевшие обрести зимний блеск звезды. Стало холодно. И ветер с лагуны окреп.

О чем она поет? Почему столько грусти в ее голосе, будто кто-то сильный, злой и жестокий смертельно ее обидел и некому заступиться? Жаль, слов не разобрать… А песня очень красивая. Напев похож на весенний поток, только что рожденный из-под снега, он еще не набрал силы, холодный, тягучий…

– Что ты тут под окном бродишь? – услышал Айвангу грубый голос Громука.

Айвангу вздрогнул.

– Я привез лед Тамаре Борисовне, – сказал он.

– Привез, шагай дальше, нечего тут околачиваться! – отрезал Громук.

На шум вышла Тамара Борисовна. Она уже не пела. Посмотрела с удивлением на Айвангу и укоряюще сказала мужу:

– Зачем обижать человека? Он и так обижен.

– Тоже мне заступница! – презрительно сказал Громук и оттеснил ее в коридор.

Айвангу впрягся в санки и поволок ледяной груз домой.

Прошло несколько дней. Айвангу сидел в типографии и переводил статью о лучших охотниках-пушниках. Начинался песцовый промысел, и Белов решил напомнить о тех, кто в прошлом году добыл больше пушнины. Перевод был нетрудный, и Айвангу даже ухитрялся мурлыкать под нос:




Отцвели уже давно хризантемы в саду,

А любовь все живет в моем сердце больном…


– Что ты поешь? – спросил Белов.

– Русскую песню, – ответил Айвангу. – Тамара Борисовна пела. Мне очень понравилось.

– Тамара Борисовна? – переспросил Белов. – Вот уж не думал, что жена Громука поет.

Он подозвал Айвангу к столу и велел расписаться. Айвангу расписался. Мало ли для чего.

– Гонорар получишь, – сказал Белов. – Так называют деньги, которые платят за написанное и напечатанное, – объяснил он. – Несколько дней назад мне утвердили расходы на перевод статей для чукотской страницы. Таким образом, ты будешь работать за плату.

– А разве за это платят? – удивленно спросил Айвангу.

– Платят, – ответил Белов и отсчитал довольно большую сумму.

Никогда в жизни у Айвангу разом не было столько денег. Он растерянно смотрел на пачку ярких бумажек.

– Ну что ты на них уставился? – сказал Белов. – Ты их заработал своим трудом. Можешь купить, что тебе хочется.

Алим подошел и поинтересовался:

– На что же ты их истратишь?

– Петр Яковлевич! – Айвангу запнулся. – Петр Яковлевич, я бы купил на эти деньги протезы. Есть такие искусственные ноги. Мне доктор Моховцев о них говорил.

– В нашем магазине их нет, – со знанием дела заявил Алим.

– Кажется, они не продаются, – сказал Белов. – Я говорил о протезах с доктором Моховцевым. Он написал в Москву, но ему еще не ответили… А ты не волнуйся, на протезы всегда успеешь заработать. Может быть, материи на камлейку купишь?

– Мне не нужно, маме куплю, – глухо ответил Айвангу, потом обрадованно решил: – Подарков родителям накуплю!

– И себе надо что-то приобрести, – подсказал Белов. – Что тебе больше всего хочется купить в нашем магазине?

– Патефон, – подумав, ответил Айвангу.

Патефон покупали втроем, Алим для этого случая даже снял синий халат. В магазине сразу же направились к прилавку, на котором стоял патефон с раскрытой крышкой и блестящей металлической изогнутой шеей. В Тэпкэне уже прослышали, что Айвангу идет покупать музыку, и народу набралось порядочно. Под ногами сновали ребятишки и громким шепотом спрашивали друг друга:

– Пробовать будут?

Продавец Гэманто вежливо осведомился, что хотят брать покупатели, хотя со вчерашнего дня знал о намерении Айвангу.

– Патефон? Хорошо. У нас осталось три штуки. Все совершенно одинаковые. Один из них перед вами. Завести?

– Сами заведем, – сказал Белов и покрутил ручкой.

– У нас есть только одна пластинка, – сказал Гэманто. – Про Дуню-тонкопряху.

Пластинку прослушали в полном молчании. Даже ребятишки притихли.

– Может, другое что купишь? – спросил Белов. – Пластинок-то нету.

– Возьму, – решил Айвангу и вытащил деньги. – Пластинки будут. Привезут на следующий год.

С большим трудом Петр Яковлевич уговорил продавца отдать последнюю пластинку про Дуню-тонкопряху.

Пока Айвангу демонстрировал работу патефона своим домочадцам и многочисленным гостям, Белов сбегал на полярную станцию и принес оттуда еще четыре пластинки.

– Вот теперь можно устраивать концерты, – сказал он.

Несколько дней Айвангу никуда не ходил, слушал музыку. Айвангу особенно нравилась одна пластинка. Пел ее бас, как объяснил Белов, – знаменитый русский певец Шаляпин.


Ах ты, ноченька! Ночка-а те-о-мная…


Слушая Шаляпина, Айвангу представлял зимнюю ночь в Тэпкэне. Лунные тени от сугробов, полные глубокой мглы снежные долины, громкий скрип снега под ногами редкого прохожего, протяжный вой собачьей упряжки.

Но однажды, проснувшись утром, Айвангу посмотрел на патефон и впервые не завел его.

– Почему у нас молчит музыка? – спросила Росхинаут.

– Надоела, – признался Айвангу. – Живой голос лучше.

Дули сильные ветры. Пургой заносило дома и яранги. У ветродвигателя на полярной станции погнуло лопасти. Потянулись долгие зимние вечера.


Перед майскими праздниками в Тэпкэне торжественно открыли клуб в помещении старой школы. Об этом была напечатана заметка в газете. Каждый вечер показывали один из четырех кинофильмов, а перед началом сеанса библиотекарша выдавала книги, охотники играли в бильярд и курили в тесном тамбуре, наступая друг другу на ноги.

Тамара Борисовна организовала кружок танцев. Она бренчала на гитаре и командовала:

– Правой ножкой три притопа! Левой ножкой! Та-ля-ля-ля-ля!

Танец назывался тустеп. Тэпкэнские девчата, застенчиво прикрывая лица рукавом, пробовали шаркать по полу мягкими торбасами. Это занятие, конечно, было не для Айвангу.

Тамаре Борисовне не удалось уговорить ни одного парня учиться танцам.

Началась весенняя морская охота, и Айвангу опять затосковал. Он уговорил отца взять его с собой на лед, где в разводьях плескались нерпы. Поехали на собаках. Но к разводью надо было идти пешком, и Сэйвытэгин потерял полдня, то и дело поджидая отставшего сына.

– Нет, Айвангу, это не для тебя, – сказал он сыну, когда они вернулись домой, сумев убить только одну нерпу.

Тоска брала за горло. Айвангу опять уходил в пекарню пить брагу. Только песни его отвлекали иногда. Каждый раз, возвращаясь со льдом, Айвангу останавливался перед окнами, где жила Тамара Борисовна, и ждал, пока она запоет.

Иногда приходилось часами сидеть на острых обломках льдин, нагруженных на санки. Бывало, что Айвангу так и уходил, не дождавшись песни.

Она любила петь о цветах… О розах, хризантемах, белой сирени, о голубых подснежниках.

Белой акации

Гроздья душистые… –

выводила она глубоким голосом, и в это мгновение Айвангу был готов отдать все, чтобы только увидеть это великолепное богатство живых цветов. Раз Айвангу, нарубив льду в ведро, не взял денег с Тамары Борисовны и сказал:

– Мне денег не надо, я заработаю в газете. Спойте мне лучше песню.

– Тебе? Спеть песню? – удивленно переспросила Тамара Борисовна.

– Я люблю слушать, как вы поете, – тихо сказал Айвангу.

– Что ты говоришь? Да, да… Вот что, молодой человек, уходи-ка отсюда подальше, пока тебя не увидел Громук…

Айвангу намотал на руку веревку и потащил санки. Женщина была испугана и тревожно смотрела в темноту.

С того вечера Айвангу больше не слышал, как поет Тамара Борисовна. То ли попадал под ее окна, когда она не была расположена к пению, то ли вовсе его забросила.

Тоска по песне пригнала Айвангу на полярную станцию, где он мало бывал. Ближе всего к селению, почти рядом с вышкой ветродвигателя, стоял дом, разделенный на две половины – в одной находились силовая электростанция, а в другой располагались со своей аппаратурой радисты. Главным был молодой парень Гена Ронин, который круглый год носил красный свитер и все время что-то тихо насвистывал. В открытую форточку Айвангу часто слышал обрывки диковинных мелодий, песни чужого разговора, протяжный, неземной радиовизг.

На этот раз стоял удивительно тихий вечер. На вышке ветродвигателя горела красная лампочка, похожая издали на заблудившуюся звездочку. Антенные провода заиндевели и светились в темноте. Казалось, они настороженно напряглись и чутко ловят далекие вести.

Музыку Айвангу услышал еще издали. Стараясь поменьше скрипеть снегом, Айвангу подобрался к окну, хотел ваглянуть в него, но вдруг встретился с большими синими глазами, устремленными вдаль на заснеженный, заторошенный морской простор. Это был радист Гена Ронин. Он поманил рукой Айвангу.

Айвангу вошел в просторный зал, уставленный радиоаппаратурой. Мерцали разноцветные лампочки, иногда слышался писк, но царствовала и гремела неземная и в то же время такая близкая, понятная музыка.

Гена приложил палец к губам и показал на низкий диван, стоявший в углу. Айвангу осторожно подошел и сел на краешек. Пели разные голоса неведомых и невиданных инструментов. Музыка властно брала за сердце. Не было стен, заставленных приборами, не было окна, все исчезло, остались одни звуки.

И почему-то Айвангу вспомнилось, как однажды, еще мальчиком, ехал он под черными скалами по ледяному припаю. Сверху сыпалась снежная пудра, она скатывалась по мерзлым струям водопада и нежно щекотала лицо, забиралась за густой меховой воротник и долго не таяла. Впереди, на вершине айсберга, приглаженного, отполированного летними теплыми лучами, стоял яркий лунный диск и, как лицо человека, вопросительно смотрел на мальчика. Ощущение было такое, что лунный свет пронизывает насквозь, холодит душу, рождает странную песню…



Музыка кончилась неожиданно. Гена встал и решительно выключил приемник.

Айвангу удивленно и умоляюще посмотрел на него.

– Не могу, – развел руками Гена. – Время передавать метеосводку. Посиди, может, еще успеем послушать финал.

Ронин передал метеосводку, принял телеграммы и снова включил приемник. Но вместо музыки послышалась английская речь.

«Пэсифик рэйдио стейшн…» – услышал Айвангу.

– «Тихоокеанская радиостанция закончила свою музыкальную передачу», – перевел радист и выключил приемник. – Жаль, – сказал он, садясь рядом с Айвангу, – финал пропустили. Но ничего, зато прослушали самую красивую часть. Ты ведь тоже любишь музыку? – спросил он Айвангу и, не дожидаясь ответа, продолжал: – Я знаю, ты купил патефон. Белов ко мне приходил за пластинками. А музыка, которую мы слушали, тебе понравилась?

– Очень, – тихо ответил Айвангу.

– Это Бетховен. Девятая симфония, часть третья. Я ее слушал в Ленинграде. Знаешь такой город? Красивый. Другого такого нет на свете. Там есть большой дом, полный музыки. Называется – филармония. В нем играет симфонический оркестр – много-много музыкантов с самыми различными инструментами…

– Эту музыку сочинил один человек? – спросил Айвангу.

– Да, один. Гениальный немецкий композитор Людвиг ван Бетховен, – торжественно сказал Гена. – Людвиг – это имя, а фамилия, стало быть, Бетховен.

Неужели такую красоту мог сотворить один человек? Это все равно, что создать летнюю радугу, своими руками разрисовать небо сполохами полярного сияния, сделать цветочный ковер в весенней тундровой долине…

– Он жив? – спросил Айвангу.

– Умер, – сказал радист. – Мне мама о нем рассказывала. Она арфистка. Арфа – такой инструмент… ну, как бы тебе получше сказать…

– Понятно, – кивнул Айвангу, чтобы не затруднять парня.

Гена взял кусок бумаги и нарисовал арфу.

– Мама моя играла на таком инструменте.

– Они играют только Бетховена? – спросил Айвангу.

– Нет, и других композиторов: Чайковского, Бородина, Моцарта. Людей, которые создавали музыку, много.

– Бетховен – самый лучший? – спросил Айвангу.

– Один из самых лучших, – ответил Гена.

Айвангу задумался. Разве может быть что-либо подобное тому, что он услышал? Где тогда граница того, что называют красотой? Или ее нет и красота так же безгранична, как небо, как мир?

– Между прочим, Бетховен написал эту музыку, уже будучи глухим, – продолжал Ронин. – Он не слышал, как звучит созданное им.

– Неужели он был глухой? – переспросил Айвангу. – Возможно ли такое?

– Да. Если тебе интересно, приходи в это время, когда работает радиостанция «Пасифик». Они всегда передают хорошую музыку.

Попрощавшись с радистом, Айвангу вышел на улицу, шагнув с крыльца в мороз. Он спустился к морю и пошел берегом, чтобы собачий лай не мешал ему вспоминать то, что он услышал по радио.

В темноте мерцали большие льдины, на которых не задерживается снег, и они всю зиму стоят голые, блестя при луне, испуская загадочное сияние.

Айвангу все еще был под впечатлением волшебной музыки. Он опустился на холодный, обнаженный камень и долго сидел, думая о силе человека, о его умении создавать такое, что волнует самого далекого собрата.

– Что же может сделать человек, если глухой создал такое? – спросил Айвангу вслух.

Море молчало. Оно терялось вдали, в хаосе нагроможденных льдин, в густой, непроницаемой зимней стуже. Море не могло ответить. На такой вопрос могли ответить только люди.


11

Райисполком, райком партии – все районные учреждения переселились в Кытрын, на Культбазу. Многолетние переговоры о том, кому куда переселяться – районному центру в Кытрын или Культбазе в Тэпкэн, – закончились. Айвангу часто слышал разговоры о том и, честно говоря, не понимал их. Райисполком был недоволен, когда Культбаза проводила работу в селениях, подчиненных и опекаемых им, а работники Культбазы часто спорили с Пряжкиным, кому ремонтировать вельботы, рульмоторы.

Буксирный пароход «Водопьянов» уже сделал несколько рейсов, перевозя имущество работников, их семей, конторские столы, шкафы, сейфы.

Типографию тоже вывозили в Кытрын. Айвангу, как мог, помогал Алиму упаковывать шрифты, кассы, демонтировать печатную машину.

Белов предложил Айвангу переехать в Кытрын.

– Мы тебя зачислим в штат, – сказал он. – Будешь получать зарплату, нужды знать не будешь.

Предложение было заманчиво. Многие в Тэпкэне могли только мечтать об этом. Причастность Айвангу к газете сильно подняла его в глазах земляков. Сам Айвангу каждое появление своего имени в газете считал маленьким праздником, поэтому он провожал Алима и Белова с особой грустью.

– Почему ты не хочешь ехать в Кытрын? Подумай сам: в твоем положении нет ничего лучшего, – убеждал его Белов.

Белов сидел на большом ящике с книгами. Отопка других, отобранных для Айвангу, высилась на опустевшем столе.

– Знаешь, Петр Яковлевич, чем больше люди смотрят на меня с жалостью, тем больше мне хочется доказать, что я остался настоящим человеком. Или ты думаешь по-другому? – Айвангу говорил медленно, обдумывая каждое слово.

– Что ты, Айвангу! – поспешно сказал Белов. – Я тебе верю.

– Если веришь, зачем зовешь меня с собой? Зачем сулишь мне легкую жизнь?

– Айвангу, ты меня прости, я не хотел тебя обидеть, – сказал Белов.

– Теперь меня трудно обидеть. – Айвангу усмехнулся. – Не потому, что загордился. Потому, что готов к обидам и знаю, что мне надо проходить мимо них к своей цели… Пусть у меня нет ног, но я не щепка, брошенная в поток. Я обещал себе, что буду настоящим охотником, я обещал себе, что верну Раулену… Если я откажусь от всего этого – я перестану уважать себя… Понимаешь меня?

Отъезжающих увозил вельбот. С него они уже перебрались на борт стоящего на рейде «Водопьянова».

Тэпкэн опустел. Большое красное здание райисполкома блестело окнами. Они были похожи на глаза человека, неожиданно оставленного веселыми друзьями.

– Ушли! Ушли они! – торжествовал на берегу лагуны безумный Гэмалькот. – О, мои вельботы вернулись ко мне! Я поеду на охоту на своем вельботе, который подарил мне капитан Свенсон!

Недели через две после отъезда райисполкома пустые комнаты большого дома наполнились народом, который оказался шумнее десятка самых громких служащих: в Тэпкэн переезжал районный интернат.

Ребята были веселые и совсем не походили на сирот. Да и трудно было представить, чтобы сразу столько детей не имели родителей. Самое удивительное заключалось в том, что среди чукотских детей были и русские. Они внесли новое, какое-то особо радостное оживление в жизнь Тэпкэна. Каждая семья считала своим долгом принимать у себя воспитанников интерната. Их закармливали лакомствами, дарили им торбаса, расшитые бисером рукавицы.

Айвангу первое время сторонился ребятишек из интерната. Еще неизвестно, как они отнесутся к нему. В Тэпкэне все привыкли к Айвангу, а новые ребятишки его не знают, первый раз видят. И действительно, он иногда ловил на себе удивленные, недоуменные взгляды.

Понемногу ребята к нему привыкли. Они почтительно здоровались с Айвангу и старались оказать какую-нибудь услугу.

В Тэпкэн вместе с интернатом приехал новый директор школы – высокий светловолосый молодой человек Лев Васильевич Светлов со старушкой матерью, учительницей английского языка, Пелагеей Калиновной. Старушка ходила по Тэпкэну, закутанная в теплый платок, заглядывала в яранги, постукивала палкой по закопченным стойкам и возмущалась грязью:

– Разве человек может так жить?

Новые учителя пошли по ярангам, чем немало удивили тэпкэнцев, привыкших к тому, что русские остерегались входить в жилища местных жителей без крайней надобности. А Пелагея Калиновна даже добилась того, что сельский Совет установил премию за самое аккуратное и чистое жилище. Премия была солидная – швейная машинка. В тэпкэнских ярангах наступило время большой уборки: мыли и скребли полы из моржовой кожи, соскабливали многолетнюю копоть с мездры меховых пологов. Состоятельные семьи обтянули полога изнутри пестрым ситцем, а жирники заменили тридцатилинейными керосиновыми лампами. В магазине мгновенно раскупили портреты Буденного (других не было) и повесили на стены.

– Конный человек! – уважительно говорили в Тэпкэне, любуясь пышными усами маршала.

– Даже на собаках непросто ездить с непривычки, – рассуждал Рыпэль. – А тут на коне! Да не на нарте, а верхом!

Пелагея Калиновна пришла и в ярангу Сэйвытэгина. Она водрузила очки-пенсне на нос и пристально оглядела полог. Росхинаут засуетилась – полог ее был не хуже, чем у других хозяек Тэпкэна, но все же ей не хотелось, чтобы ученая старуха делала замечания.

Айвангу был дома и читал книгу.

Пелагея Калиновна взяла в руки книгу, повертела и спросила:

– Нравится?

– Мне вое книги нравятся, – ответил Айвангу.

– Вот как!

– То есть я хотел сказать, что во всякой книге всегда можно найти хорошее и нужное, – ответил Айвангу.

Айвангу был убежден, что плохую книгу просто не будут печатать. И если книга почему-то не нравится читателю, то это не вина автора, а беда читателя.

– А у вас чисто, – похвалила Пелагея Калиновна, осматривая полог и задерживая взгляд на книжной полке.

– Это все Айвангу, – все еще смущаясь, сказала Росхинаут. – Белов ему подарил книги, а он смастерил полку… Вот только нам не достался конный человек.

Айвангу впервые так близко видел Пелагею Калиновну. У нее было полное и гладкое лицо, обрамленное густыми седыми волосами. Глаза уже поблекли, но за льдинками-очками еще светились тусклой, будто осенней небесной синевой.

«Интеллигентная», – подумал Айвангу. Он из книг узнал это слово.

– Айвангу, – обратилась к нему ученая старуха. – Вы должны мне помочь в одном деле, очень важном для науки… Я решила заняться изучением чукотского фольклора.

– Я не знаю, что это такое, – ответил Айвангу.

– Сказки и легенды, – пояснила Пелагея Калиновна.

– Нет! – решительно отрезал Айвангу. – Никогда!

– Почему? – удивленно переспросила Пелагея Калиновна.

Не мог же Айвангу объяснить ей, что это значит распроститься со всем, о чем он мечтал, на что еще надеялся?

Пелагея Калиновна почувствовала, что ее предложение по каким-то причинам Айвангу неприятно, и она уже другим тоном попросила его:

– Ну хорошо. Тогда вы мне поможете в уточнении местных географических названий. Это делается по заданию Всесоюзного Географического общества.

– Хорошо, – согласился Айвангу.

На большой географической карте, разостланной на столе в одном из классов, Пелагея Калиновна тушью писала чукотские слова, которые ей диктовал Айвангу.

Потом они пили чай и разговаривали. Пелагея Калиновна рассказывала о деятельности Географического общества, об ученых, исследователях Арктики.

– По картам дрейфов и течений был даже открыт остров. Это сделал ленинградский профессор Визе. В 1930 году он высадился с ледокола «Седов» на остров, который был назван его именем.

– И люди там были?

– Нет, это необитаемый остров, – ответила Пелагея Калиновна.

– Это хорошо, что профессор Визе открыл остров за письменным столом, – рассуждал вслух Айвангу. – Тем более необитаемый. Но я никогда не понимал, как можно открывать земли, населенные людьми. Говорят, что Семен Дежнев открыл пролив между Азией и Америкой. А как же мы? Как эскимосы? Еще наши предки отлично знали, что здесь пролив, а не что-нибудь другое. И мыс назвали именем Дежнева, хотя он имеет наше название. Это все равно, что я поеду в Якутск и объявлю, что я открыл этот город. Для якутов будет обидно… Надо было и наше имя оставить на карте. Или вот нас называют чукчами, – продолжал Айвангу. – А какие мы чукчи? Всю жизнь наш народ называл себя луораветланами. Это значит – настоящие люди.

– Профессор Тан-Богораз утверждает, что название «чукчи» – это ваше слово. И происходит оно от слова «чаучу» – «кочевые люди», – возразила Пелагея Калиновна. – По-видимому, искали слово полегче.

– Наверное, есть языки потруднее нашего, – сказал Айвангу. – Почему вы думаете, что русский язык легкий? Потому что он вам родной. И наш язык для нас легкий, потому что мы знаем его с детства, и он для нас так же привычен, как для вас матерчатая одежда…

– Вам необходимо заняться самообразованием, – заявила Пелагея Калиновна. – Хотите, я вам помогу? И Лев Васильевич с удовольствием с вами позанимается.

Пелагея Калиновна составила программу, нагрузила Айвангу учебниками и домашними заданиями.

Три раза в неделю Айвангу приходил в школу и допоздна сидел в пустом классе, занимаясь то с Пелагеей Калиновной, то со Львом Васильевичем, решал задачи по арифметике, учил русские склонения, путешествовал с указкой по карте.

– Сразу видно потомка морских охотников, – похваливал Лев Васильевич.

– Лев Васильевич, я мечтал стать капитаном, – как-то признался Айвангу.

– Это хорошая мечта. Да, не повезло тебе, – с сочувствием сказал Лев Васильевич. – Тем более тебе надо учиться. Образование получишь и, глядишь, на какую-нибудь легкую работу устроишься.

– Значит, вы меня учите, чтобы мне легко было?

– Вот именно! – подтвердил Лев Васильевич.

– Тогда мне это не нужно! – крикнул Айвангу и швырнул на пол книгу. – Я не буду учиться для того, чтобы пристроиться к легкой работе!

– Айвангу, дорогой, что с тобой? – Лев Васильевич кинулся к парню. – Ты меня не так понял.

– Вы мне не верите, – сдерживая себя, сказал Айвангу. – А я докажу, что буду настоящим охотником!

Однажды Пелагея Калиновна подошла к Айвангу, когда тот сидел на берегу лагуны и караулил сеть, отмеченную на гладкой поверхности воды ровными рядами деревянных поплавков. С недавних пор Айвангу занялся рыбной ловлей, и часть улова он продавал русским жителям Тэпкэна.

Айвангу насвистывал услышанную по радио мелодию. Пелагея Калиновна прислушалась.

– У тебя хороший слух, – поощрительно сказала она. Айвангу промолчал.

– А что ты насвистываешь, знаешь? – спросила учительница.

– «Маленькую ночную серенаду» Моцарта, – ответил Айвангу.

– Откуда тебе известно, как она называется? – допытывалась Пелагея Калиновна.

– Мне Гена Ронин сказал.

Пелагея Калиновна присела рядом на редкую траву.

Айвангу взял валявшуюся около него недоконченную фигуру птицы и принялся вырезать.

– Позволь взглянуть, – попросила Пелагея Калиновна и взяла птицу. – Это как называется?

– Утка, – ответил Айвангу, досадуя на назойливость старухи.

– Отличная работа! – воскликнула Пелагея Калиновна. – У тебя настоящий талант! Ты можешь продать мне эту вещь?

– Она не продается, – ответил Айвангу. – Это нужная вещь. Поплавок для сети. Как я могу продать? Все равно, если бы охотник вздумал торговать своим ружьем или вы продавать книгу.

– Я не хотела тебя обидеть, – мягко извинилась Пелагея Калиновна.

Айвангу неожиданно для себя пообещал:

– Я вам сделаю другую вещь. Вырежу из дерева.

У Айвангу не было подходящего куска дерева, поэтому после каждого шторма рано поутру он отправлялся на поиски плавника. Найдя выброшенное волной бревно, он клал на него камешки – это значило, что у бревна есть хозяин, – и шел дальше вдоль морского прибоя, приминая коленями мокрую гальку. Он жевал сладковатые петли ламинарии и громко насвистывал услышанные по радио мелодии, вплетая музыку в свист арктического ветра, в грохот волн Ледовитого океана. На лицо падали соленые капли и стекали в рот. Айвангу ловил их кончиком языка.

Вчера он неожиданно столкнулся с Рауленой. Она шла откуда-то, видимо от соседей, к себе домой. Раулена сама окликнула Айвангу. В эту минуту маяк кинул луч на селение, и парень увидел тоскующие родные глаза.

От неожиданности Айвангу сначала растерялся, только взял Раулену за руку.

– Не тяни меня, Айвангу, не тяни, – шептала Раулена и медленно отступала назад. Луч маяка ушел, и все погрузилось в темноту.

Раулена вырвалась и побежала. Лишь тогда к Айвангу вернулась речь, и он крикнул:

– Мы будем вместе, Раулена! Я увезу тебя отсюда!

Эти сами собой вырвавшиеся слова долго звучали потом в ушах Айвангу, заглушая все другие мысли. Как же он раньше не подумал об этом? Ведь действительно можно увезти жену, поселиться где-нибудь в другом месте, подальше от Кавье. Чукотка велика – побережье тянется по Ледовитому океану, переходит на Тихий… А тундровая часть еще больше – попробуй-ка разыщи…


12

В Тэпкэн приехали оленеводы из тундры. Они подогнали свои стада к противоположному берегу лагуны, оставили их там на попечение своих жен и детей, а сами явились в селение, загорелые, степенные, стройные. Возглавлял оленеводов старик Рэнто, высокий и красивый. У него была седая голова и громкий голос. Он был певцом. Каждую осень он привозил новые песни, дарил их тэпкэнцам. К песням Рэнто присоединял оленьи туши, пыжики, крашенную охрой мягкую оленью кожу. Тэпкэнцы, в свою очередь, отдаривали старика моржовыми кожами, ремнями, лахтачьими подошвами, жиром и мясом морского зверя.

Рэнто не был колхозником. И все те, кто жил в его стойбище, назывались новым словом «единоличники», хотя, подвыпив, старик называл себя председателем. Однажды он даже обратился к Пряжкину с предложением организовать оленеводческий колхоз в тундре, но председатель райисполкома ответил, что есть указание свыше повременить с созданием колхозов в тундре.

Оленеводы пришли послушать патефон.

– Очень интересно, – сказал певец, выслушав все пять пластинок. – Но непонятно.

– Разве плоха песня о ночи? – немного обиженно спросил Айвангу.

– Про ночь – это хорошо, – сдержанно похвалил Рэнто. – Но ведь я не понимаю русских слов. Тебе ясно, о чем песня, а я как глухой.

– Слушаешь же ты эскимосские песни, – возразил Сэйвытэгин.

– Я вижу лицо певца, – ответил Рэнто. – Лицо певца – сама песня.

– Есть песни без слов, – сказал Айвангу. – Один напев, который играет множество инструментов.

– Я слышал – это называется баян, – тоном знатока заявил Рэнто.

– Не баян, – поправил Айвангу. – Оркестр называется. Хочешь, я тебя сведу на полярную станцию к радисту Ронину?

Рэнто, прослушав Первую симфонию Чайковского «Зимние грезы», ничего не сказал. Айвангу тоже ни о чем не спросил его: и так видно, что старик взволнован.

Когда шли обратно в селение, Рэнто обернулся и сказал:

– Я хочу остаться один.

Потом был традиционный обмен подарками. В ярангах запылали костры. Над огнем висели огромные котлы, наполненные оленьим мясом. Глухо стучали молотки, раскалывая крепкие кости оленьих ног, чтобы достать розовый мозг. Ребятишки на несколько дней забыли военные игры, которым они научились из кинофильмов. Они бегали с оленьими рогами, кидали друг на друга чауты, опутывая ноги бегущего.

Накануне отъезда в клубе собрались певцы. Они вполголоса пробовали свои голоса, мочили желтую, полупрозрачную кожу бубнов, сделанную из моржового желудка, водой, чтобы она звенела громче. Рэнто пел о тундровом ветре, о смелости людской, о красоте облаков. Напоследок он спел песню о летчике Водопьянове.

– Все, что я вам спел, я дарю вам до следующей весны. Пусть эти песни помогут вам победить зиму, – сказал он традиционные слова, которые он говаривал каждый год.

Сэйвытэгин раздобыл бутылку спирта и пригласил старика в свою ярангу. Пили сначала молча, закусывая костным мозгом и холодными кусками вареной оленины.

– Язык от водки немеет, а говорить хочется! – весело сказал Рэнто, раскрасневшийся от спирта и обильной еды.

– Но еще больше хочется петь! – добавил Айвангу.

– Ты прав, сынок, – отозвался Рэнто. – Я когда-нибудь спою о тебе песню. Это я чувствую. Ты будешь достоин песни. Приезжай ко мне в тундру, и я тебе покажу, как живут настоящие люди.

Эти слова старого певца укрепили у Айвангу мысль о побеге в тундру. Тундра велика, но самое главное, там еще в силе старый закон: жена – та женщина, с которой мужчина спит, за которую отработал согласно обычаю. Народ в тундре неграмотный, поэтому там еще нет страха перед бумагой.

Осень была долгая. Давно прошел убой моржей на Инчоунском лежбище, охотники развезли приманку для песцов в распадки и долины, покрыли яранги новой желтой моржовой кожей, сменили летние пологи на зимние, а снега все не было.

Гэмалькот ходил по берегу, путаясь в сетях, расправленных для просушки, и кричал:

– Во всем виноваты большевики! Они открыли Северный полюс!

Осенние штормы набросали на берег плавник. Айвангу выбрал причудливый корень и вырезал для ученой старухи фигуру охотника. Охотник стоял на высоком айсберге и с тоской смотрел на далекий берег. У ног его – убитая нерпа.

Айвангу надел новую рубашку, купленную на гонорар, и отправился в школу, где жили директор с матерью. Айвангу открыл истопник Вааль, эскимос, переселенец с Аляски.

– Ты чего? – спросил он и сверкнул одним глазом. Второго глаза у Вааля не было.

– Мне нужна ученая старуха, – сказал Айвангу.

– Хорошо, заходи. Только вытирай ноги!

– Не видишь, что ли, что у меня нет ног! – огрызнулся Айвангу.

– Прости, что сказал обидное, – Вааль смутился и постучался в комнату, где жила Пелагея Калиновна.

– Заходи, заходи, – певучим, ласковым голосом пригласила старуха. – А мы уж и не надеялись, что ты зайдешь.

– Я вам принес обещанное, – сказал Айвангу, переступая порог, и подал завернутую в тряпицу деревянную фигурку охотника.

– Левушка! Иди погляди, какая прелесть!

Из смежной комнаты вышел директор. Улыбаясь, он поздоровался с Айвангу и бережно взял из рук матери фигурку охотника.

– Прелестно! – сказал он. – Но странно, почему она сделана из дерева?

– Потому, что тоскует, – сказал Айвангу.

И в самом деле: у него не было другого объяснения. Если бы он хотел изобразить охотника, обрадованного богатой добычей, он вырезал бы его из моржового клыка, более нарядного цветом, нежели темное дерево.

Старуха заговорила с сыном по-английски. И хотя Айвангу не знал ни одного слова по-английски, он понял, о чем шла речь.

– Мне ничего не надо платить. Это подарок.

Лев Васильевич и Пелагея Калиновна смущенно переглянулись. Ученая старуха виновато сказала:

– Прости, мы не знали, что ты понимаешь по-английски.

Айвангу пил чай, пробовал варенье Пелагеи Калиновны.

– Мы просто не знаем, как тебя благодарить, – продолжала Пелагея Калиновна. – Мы всегда готовы помочь тебе… Мы знаем все и, посоветовавшись, решили написать в окружной исполнительный комитет. Пусть найдут управу на Кавье.

– Я знаю: на свете хороших и добрых людей больше, чем плохих. Но в этом деле никто мне не поможет. Только я сам.


13

Айвангу проснулся рано. Он полежал некоторое время с открытыми глазами, прислушиваясь к необычной, мягкой тишине на улице. Только вчера выл ветер, швыряя холодные брызги с моря, обволакивал антенные провода ледяной коркой. А сейчас тихо. Айвангу оделся и выполз из полога в чоттагин. Полундра лизнул его в лицо.

Сквозь щели в двери и дыры в рэтэме [4] сочился синий свет. Айвангу распахнул дверь, и на его лицо упали мягкие пушинки – шел густой, настоящий зимний снег. Он покрыл всю землю, тонкий ледок на лагуне, колыхающуюся ледяную кашу на море, яранги, железные крыши деревянных домов, бочки на берегу моря, камни, вельботы, закрепленные на зиму, байдары, поднятые на высокие подставки, чтобы кожу не погрызли собаки… Все было белое и холодное.

Сердце радостно забилось, где-то в глубине груди возникла музыка, победная, веселая… Пришла зима, лучшее время для охотника.

Айвангу несколько раз ездил на тонкий лед охотиться на нерпу. Он упорно караулил тюленей у разводья, и не было случая, чтобы он вернулся домой с пустыми руками. В Тэпкэне женщины попрекали своих мужей, говоря, что вот безногий приносит каждый день богатую добычу, а они, не стесняясь, налегке идут домой.

Чем сильнее крепчал лед в море, чем больше падало снегу, тем радостнее был Айвангу. Он много смеялся, шутил и каждый вечер уходил к радисту Ронину слушать музыку.

В тундру без подарков можно ехать только в том случае, если на побережье голод. Айвангу запасся нерпичьими шкурами, жиром, лахтачьей кожей, несколькими плитками кирпичного чая. Он решил захватить в тундру и кое-что покрепче кирпичного чая. Но дурную веселящую воду можно покупать только за деньги. Он явился в косторезную мастерскую и подрядился расписать несколько моржовых клыков.

Эту мастерскую открыли в одном из освободившихся домов, принадлежащих райисполкому. Заведовал ею приезжий из Владивостока немолодой русский человек.

Он неоднократно приходил в ярангу Сэйвытэгина и просил отца и сына поступить работать в мастерскую. Но оба отказались. В мастерскую пошли только старики, которые не могли охотиться, и несколько женщин, умевших рисовать. В мастерской стоял единственный токарный станок, а все остальное оборудование принесли сами мастера.

Несколько дней Айвангу сидел дома, полировал клыки, а потом наносил на них рисунки: на одном изобразил древнюю легенду о добром великане Пичвучине, который на легкий завтрак ловил пару китов, а вместо подушки на ночь подкладывал под голову вершину горы. На втором – сцены из чукотских празднеств: поднятие байдар на зимний отстой, веселый китовый праздник.

Он принес клыки в мастерскую утром. Ему пришлось подождать, пока придет начальник. Мастера сидели кому как удобно: старики на полу, молодежь на табуретах у столов. Клыки, разрисованные Айвангу, переходили из рук в руки.

– Ты настоящий мастер! – похвалил старый Выквынто. – У тебя крепкая рука.

Получив деньги, Айвангу поспешил в магазин. Но отпустить спирт продавец отказался, сославшись на то, чтс он продается только по разрешению самого Громука. Пойти к Громуку Айвангу не решился: не нравился ему начальник торговой базы.

Понурившись, Айвангу вышел из магазина и поплелся к себе домой. Придется уезжать в тундру без спирта.

– Молодой человек! – услышал он знакомый голос.

Это была Тамара Борисовна, раскрасневшаяся от мороза, одетая в шубку из пыжиков, в расшитых бисером торбасах.

– А я и не знала, что вы прекрасный художник! – сказала она, при каждом слове вытягивая губы. – Мне хочется иметь такую же фигурку, как у Пелагеи Калиновны.

– Я вам сделаю, – быстро ответил Айвангу, сообразив, что с помощью Тамары Борисовны он достанет спирт.

– Я хорошо заплачу, – сказала Тамара Борисовна. – Если хотите, я даже готова вам спеть.

– Мне не надо ни песен, ни денег, – ответил Айвангу. – Мне нужен спирт.

Тамара Борисовна не удивилась. Она привыкла, что за спирт здесь можно достать все. Она кокетливо улыбнулась и сказала:

– Но чтобы вещь была не хуже, чем у Пелагеи Калиновны.

Айвангу вырезал женщину, точный портрет Раулены. Он ее изобразил на высокой скале, будто она его ждет с охоты, вглядываясь в далекий горизонт. Айвангу резал без отдыха. Кусок дерева в его руках нагрелся так, будто его держали над огнем. Сам он весь был в мелких стружках и древесной пыли. Росхинаут подходила, пригорюнясь, смотрела на сына и тяжко вздыхала.

За портрет Раулены Айвангу получил литр спирта. Как ему не хотелось отдавать дорогую сердцу фигурку! Но мысль о том, что за деревянную женщину он получит живую, настоящую Раулену, утешала его.

Оставалось встретиться с Рауленой и уговориться с нею о побеге. Айвангу подкараулил Раулену за большим складом из гофрированного железа.

– У меня все готово, – сказал Айвангу.

– Я боюсь, – дрожащим голосом ответила Раулена и заплакала. – Как я оставлю родной дом? Ведь я еще никуда не уезжала.

– Если хочешь быть со мной, – сказал Айвангу, – ты должна решиться. Ты ведь любишь меня?

– Все время во сне вижу, – прошептала Раулена. – А тут еще отец говорит, что нашел для меня жениха. Он работает в Кытрыне. В райисполкоме, деньги считает.

– Видишь, надо бежать. Там, в тундре, никто тебя не отберет у меня, потому что там чтят старинный закон: если отработал невесту, значит она твоя жена. Когда родится новый месяц, на третий день я буду ждать тебя за Спиной Кита. Приходи рано утром. Никому в голову не придет искать тебя среди дня, а ты дома скажи, что идешь к кому-нибудь в гости.

– Хорошо, – едва вымолвила Раулена. – Я скажу, что иду за льдом.

Спина Кита – невысокий холм по дороге в Кэнискун. Если смотреть из Тэпкэна, он как раз за лагуной, и летом кажется, что это выбрался из моря кит и остался навечно лежать на берегу: на его спине выросли трава и кочки, покрытые мхом.

Собачью упряжку, нарту Айвангу спрятал под холмом и привязал за крепко вбитый в снег остол. Полундра настороженно водил ушами, а хозяин лежал в снегу и смотрел на селение.

Айвангу не ощущал крепкого мороза, ему даже стало жарко. Он скинул малахай. Губы пересохли, и пришлось взять в рот кусочек снега.

Как медленно тянется время! И никого не видно на дороге, будто Тэпкэн вымер. Какое маленькое селение со стороны! И все же сердце болит и ноет. Неужели больше никогда не придется вернуться сюда? Станет Айвангу оленным человеком, будет бродить по тундре, есть оленье мясо…

Идет! Дышать стало трудно. О, как она медленно идет! Айвангу скатился с вершины холма, сел на нарту и развернул упряжку обратно к Тэпкэну. Он подъехал к Раулене. Теперь дорога в тундру, к синеющим вдали горам, туда, где их не достанет Кавье!

Полундра как будто чувствовал нетерпение хозяина и тянул нарту изо всех сил. Примерно на полпути между Тэпкэном и Кэнискуном нарта свернула с накатанной дороги на снежную скрипучую целину. Полозья оставляли едва видимые следы на крепком снегу.

Собаки пошли тише. Айвангу повернулся к Раулене.

– Я боюсь, – с дрожью в голосе сказала Раулена.

– Не надо бояться. Если бояться всего, лучше не жить, – сказал Айвангу и свистнул.

Полундра оглянулся и понесся.

Из-за зубчатых вершин дальнего хребта показался серпик луны, похожий на рожки снежного оленя. Быстро темнело. Маленький сухой травяной стебелек, торчащий из-под снега, издали казался человеком с поднятой рукой. Соринки на сугробе при звездном свете превращались в росомаху.

– Как будем жить? – грустным голосом спросила Раулена. – У нас ведь ничего нет – ни оленей, ни яранги…

– У нас есть друзья, – сказал Айвангу. – Скоро мы к ним приедем.

К концу вторых суток, когда Айвангу уже начал проявлять беспокойство, Полундра вдруг навострил уши и поглядел на хозяина. Обессилевшие псы встрепенулись и повели носами. Они заметно прибавили усилий, и через некоторое время Раулена заметила:

– Дымом пахнет.

В неверном свете нарождающейся луны у подножия хребта показались далекие дымы, вонзенные в темное, усыпанное звездами небо.

– Вот мы и приехали, – сказал Айвангу и придержал собак.

Нарта остановилась. Раулена с недоумением посмотрела на Айвангу.

– Я хочу обнять тебя наедине. Там люди, чужие глаза, а ты моя, и только моя. Иди ко мне, жена моя, Раулена!

С середины небосклона сорвалась звездочка и покатилась вниз, ударилась о холодную, покрытую снегом землю и погасла.


14

От звона бубнов дрожали стены из обстриженной оленьей замши. Певец и оленный человек Рэнто давал празднество в честь приезда своих друзей с морского побережья. В котлах, навешенных над жаркими кострами, варилось оленье мясо.

Еще с утра Рэнто похвалился Айвангу:

– Я тебе покажу наше древнее празднество, которое никогда не видели на морском побережье, да и здесь забылось оно.

Когда рассвело, быстроногие юноши пригнали из стада ездовых оленей, запрягли в легкие беговые нарты с гнутыми полозьями. Рэнто посадил гостя на нарту и повез в стадо. Пастухи отбили обреченных на заклание животных и повели ближе к ярангам, чтобы женщины могли тут же разделывать убитых оленей.

Пастухи ловко накидывали на ветвистые рога чауты [5], валили животных и кололи острыми ножами, вонзая их в сердце. Рэнто ходил среди поверженных оленей, брал пригоршнями горячую кровь и кидал на три стороны – к востоку, к западу и к зениту. Горячие капли глубоко проникали в снег и горели красными искрами.

От множества людских ног, от копыт мятущихся оленей снег разрыхлился. Пропитанный кровью, мочой и калом перепуганных животных, он потемнел и пахнул тяжело.

– Гляди, анкалин! [6] – сказал Рэнто Айвангу. – Смотри, как оленный человек живет.

Множество только что освежеванных туш, лоснящиеся от жира лица оленеводов – все создавало впечатление, что в тундре людям еда достается легко.

Празднество было в разгаре. Несколько оленьих шкур, снятых с животных вместе с головами и ногами, были положены на жертвенные доски с вырезанными на них священными ликами. Огромные тени бегали по стенам большой яранги, по меховым занавесам многочисленных пологов.

Айвангу сидел на почетном месте и не переставал дивиться. Он никогда не бывал в такой яранге, и даже самое большое помещение, какое он видел – кают-компания на полярной станции, – едва заняло бы половину площади жилища певца-оленевода.

Весь обширный чоттагин был украшен ивовыми ветвями с пожухлыми листьями. Трещал огонь. Дым, смешанный с сытным запахом горячего мяса, поднимался кверху, стлался волнами, щекотал ноздри.

В напряженной тишине слышались отрывистые команды Рэнто. Певца сопровождали два изможденных старика, похожих лицами на деревянных идолов, на которых лежали оленьи головы. Рэнто поднял большой бубен. Два меньших бубна взяли старики и запели дрожащими старческими голосами. Как ни напрягал слух Айвангу, он долго не мог уловить значения слов, хотя они и напоминали чукотские. Изредка в старческое пение вплетал свой голос Рэнто.

Они пошли по кругу, на мгновение останавливаясь возле каждой оленьей головы. Здесь Рэнто повышал свой голос и обращал свое лицо вверх, туда, где в дымовое отверстие глядели яркие зимние звезды:


Пусть на нашей земле всегда будет вдоволь мяса!

И люди, которые ходят на Двух ногах за четырехногими,

Никогда не знают голода и не ощущают пустоты в желудках.

Если луна каждый раз уменьшается, а солнце холодеет каждую зиму,

Это не значит, что и наши стада должны уменьшаться, худеть наши олени.

Земля своим мохом кормит наших друзей четвероногих.

Четвероногие мясом своим кормят двуногих!


Рэнто пел с полузакрытыми глазами.

Айвангу слушал и чувствовал в пении Рэнто что-то схожее с тем, что он узнавал по радио вместе с Геной Рониным. Может быть, потому, что и в песнях оленевода и в музыке великих композиторов отражалась жизнь, какой она была на самом деле.

Бубны перешли в руки молодых парней, которые затянули веселую песню. Невидимые до этого женщины вышли из темных углов, из теней, кинутых огромным пламенем костров на стены яранги, и стали плясать, показывая свою гибкость, проворство своих рук и ног.

Рэнто подсел к Айвангу и отер с лица обильный пот.

– Этот обряд забыли даже старики, – сказал он, тяжело дыша. – А я помню. Еще дед мой ходил с бубном мимо оленьих голов и говорил эти слова… Тебе понравилось?

Айвангу молча наклонил голову.

Началось пиршество. Народу в чоттагине было немало, и чаша со спиртом долго обходила всех.

Рэнто опьянел и начал похваляться своими стадами:

– У меня достаточно оленей. Хватит и тебе. Оставайся у меня в стойбище, будешь моим другом… Твой музыкальный ящик будет тешить нам слух. А еды у нас вдоволь.

Патефон не умолкал. Он пел о темной ноченьке, про Дуню-тонкопряху до поздней ночи, пока новорожденный серпик луны не поблек перед светом нового дня.

Рэнто отвел отдельный полог своему гостю. Раулена ждала своего мужа. Она была радостная и оживленная, будто выпила спирта. Она ласкалась к мужу, истосковавшаяся, жаркая.

– Как хорошо нам здесь! Сколько еды, теплой одежды! Вот эти пыжиковые шкурки, – она показала на кучу в углу, – мне сегодня подарила жена Рэнто…

В душном маленьком пологе, сшитом из отборных оленьих шкур, весь остаток ночи пылала жаркая любовь.

За утренним чаепитием Рэнто пожаловался на свое житье. Он и глава стойбища и председатель туземного Совета. Все идут к нему со своими бедами; если заспорят, тоже к нему обращаются. Он порылся в берестяной шкатулке и вытащил удостоверение, выданное Тэпкэнским райисполкомом, в котором говорилось, что середняк Рэнто избран председателем Тузсовета большинством голосов стойбища.

– Мои предки издавна служили русским, – с гордостью сказал Рэнто и выложил на столик большую бронзовую медаль.

С трудом при мерцающем свете костра Айвангу прочитал надпись:

«Сия медаль дается от имени Ея Императорского Величества Всероссийской Государыни Имлерату и его потомкам за усердие его к Россиянам и за обещанное им вспоможение в исполнении Ея повеления; да и впредь несумненно надеяться могут всегда на покровительство Ея Величества, ежели исполнят на деле то, что обещали на словах».

– Это царская медаль, – сказал Айвангу.

– От русских же, – напомнил Рэнто.

– Разные русские бывают, – многозначительно заметил Айвангу.

– Но все, которых я знал, были настоящими людьми, – живо ответил Рэнто, пряча удостоверение и медаль.

Наступил новый день в оленеводческом стойбище. Вернулись пастухи, которые уходили на ночное дежурство в стадо, вместо них отправились другие с легкими посохами в руках, растворяясь в белизне тундры. Айвангу бродил между ярангами стойбища. Жилища приткнулись к высокому берегу реки Кораваам. Впереди стоял шатер старейшины стойбища Рэнто, остальные располагались немного поодаль. Всего в стойбище было семь яранг. На воткнутом в снег шесте в меховом мешке болтался младенец и кричал, тараща из опушки черные глазенки. Ни одной собаки не было видно. Упряжку Айвангу надежно рассадили на цепи.

Что будет делать Айвангу в оленеводческом пастбище? Тундрового человека кормят ноги. На собачьей упряжке не станешь пасти стадо. Как он раньше об этом не подумал? Но он стремился сюда только потому, что здесь еще в силе старый закон, и Раулена останется его женой… А как и чем жить? Ведь недаром Рэнто вчера пел:


Земля своим мохом кормит наших друзей четвероногих.

Четвероногие мясом своим кормят двуногих…


Полдня переходил Айвангу из яранги в ярангу. В каждом шатре его встречали как желанного гостя: многие отлично знали его отца Сэйвытэгина. Оленеводы жаловались на отсутствие чая, табака.

– К вам развозторг будет ходить, – обещал Айвангу. – Товары разные возить будут. Пришлют учителя детишек учить грамоте. Нельзя так жить при новой жизни. Советская власть – власть для всех.

Никто не уполномочивал Айвангу говорить от имени советской власти, так получилось само собой.

В одной из яранг его и нашел Рэнто в самый разгар беседы о том, кто такой Ленин.

– Напрасно вы думаете, что Ленин сказочный великан. Он был обыкновенный человек, иначе он не понял бы нужды бедных людей. Ленин создал первую газету – об этом мне рассказывал русский большевик Петр Яковлевич Белов, мой друг. Я тоже немного умею делать газету.

Айвангу тепло попрощался с пастухами, обещав снова зайти.

– Беда пришла, – тихо сказал Рэнто. – Нежданные гости приехали.

Айвангу сразу догадался: Кавье.

Возле яранги Рэнто Айвангу увидел знакомую упряжку. Он остановился и вопросительно посмотрел на певца. Рэнто молча кивнул.

– Что же делать? – Айвангу охватила странная слабость. Даже голос стал тихим. Второй раз он должен отдать Раулену, и на этот раз, быть может, навсегда.

– У него закон в руках, – сказал Рэнто. – Бумага от прокурора.

Упряжки выглядели утомленными. Из пастей псов вырывалось горячее дыхание – видно, в пути их крепко подгоняли. Айвангу еще издали узнал Кавье, но второго он мог разглядеть только вблизи – это был милиционер Гаврин.

– Руки вверх! – робко крикнул Гаврин.

– Негодяй! Мэркычгыргын! – выругался Кавье. – Поднимай руки! Тебя увезет милиция! Ты арестован.

– Руки вверх! – снова крикнул Гаврин, на этот раз увереннее.

Айвангу медленно поднял руки.

Раулена вся в слезах перебралась на нарту отца. Кавье бросил гневный взгляд на Айвангу и сказал милиционеру:

– Я поеду впереди. Не буду тебя ждать. Он от тебя не убежит, безногий калека! – и он снова повернулся к Айвангу: – Теперь не будет тебе пощады! Судить будут!

Когда он отъехал, Гаврин сказал Айвангу:

– Можешь опустить руки.

– Кто велел меня арестовать? – спросил Айвангу.

– Прокурор выдал бумагу. Называется ордер на арест. Законно тебя арестовали. – Гаврин полез в карман. – Кавье специально ездил за этой бумажкой в Кытрын. Хочешь посмотреть?

– Не надо, я тебе и так верю.

Упряжку Айвангу пристегнули к милицейской. Пока ехали, Айвангу сидел на нарте, не двигаясь, только раз он прервал молчание:

– Почему мы едем в Тэпкэн?

– В Кытрыне нет ведь тюрьмы. Велено отвезти тебя в Тэпкэн.

– Постой! Ты же сам живешь в тюремном доме. Куда ты меня там посадишь? – Айвангу оживился.

На темной линии горизонта показались далекие огни Тэпкэна.

– Я тебе вот что скажу, – доверчиво обратился к нему Гаврин. – Мне некуда уходить из тюрьмы. У нас еще и маленькие дети… Иди ты домой, а рано утром приходи садиться. Только никому не говори, иначе подведешь меня.

– Будь спокоен, Гаврин.


15

В Тэпкэне никогда и никого не лишали свободы, поэтому арест одного из земляков вызвал всеобщий интерес. Айвангу сидел уже третий день, аккуратно каждое утро являясь в тюрьму, как на службу, успел за это время смастерить детям Гаврина массу игрушек, а поток посетителей не уменьшался. Приходили по нескольку раз. Сначала с арестованным разговаривали с некоторой опаской: как-никак человек содержится под стражей и считается нарушителем закона, а потом привыкли к этому, и кое-кто даже являлся с подарками.

– Это тебе, чтобы не скучал, – сказала Пелагея Калиновна, подарив Айвангу однотомник стихов Пушкина.

Мынор и Кэлеуги принесли свежей нерпятины. Ее тут же сварила жена Гаврина Кымынэ, которую муж звал по-русски Клавой. Кто-то притащил целый олений окорок и банку варенья. Пекарь Пашков каждое утро доставлял буханку свежего хлеба. Однажды он попытался угостить заключенного и его стражу брагой, но Гаврин совладал с искусителем, заявив, что веселящие напитки арестованному не полагаются.

Кавье с Рауленой не появлялись в Тэпкэне, и все ждали, что они приедут вместе с судьей.

Как-то зашел радист Ронин. Он извлек из кармана банку мясных консервов и книгу «Спартак» и, у строясь на табурете, обстоятельно доказывал Айвангу, что суд оправдает его.

– По нашим советским законам наказание за любовь не полагается! – авторитетно заключил он.

Гаврин выслушал радиста и неожиданно спросил:

– Что ты понимаешь в любви?

– У меня есть девушка! – Ронин вспыхнул. – Она живет в Ленинграде и ждет меня.

– Вот и поговоришь с ней о любви, – сказал Гаврин. – А моего заключенного не смей портить!

Айвангу сделался невольным свидетелем семейной жизни милиционера. Русский парень окончательно очукотился, если так можно сказать: Гаврин перенял многие привычки тэпкэнцев, стал заправским морским охотником и считал это занятие в своей жизни главным. Он явно тяготился милицейскими обязанностями и к заключенному относился с какой-то виноватой предупредительностью. Он вежливо здоровался с Айвангу, когда тот рано утром являлся на отсидку, предлагал ему чай и, если была хорошая погода, говорил:

– Ну ты тут сиди, помогай Клаве, а я пойду в море.

Он облачался в белоснежную камлейку, надевал на ноги вороньи лапки, брал в руки посох, легкий багорчик и отправлялся в торосы.

Возвращаясь с моря, он делал вид, что не замечает, как Клава-Кымынэ по чукотскому обычаю священнодействовала над добычей. Кымынэ снимала упряжь-буксир с морды убитой нерпы и обливала ее холодной водой – это значило дать нерпе напиться после ее долгого пребывания в соленой воде. В заключение Кымынэ брызгала в сторону моря и шептала заклинания.

Гаврин в это время снимал с себя охотничье снаряжение и говорил с заключенным о течениях в Беринговом проливе, о том, что нерпа теперь очень осторожна и нужно много терпения, чтобы подкараулить ее в разводье.

Поговорив о промысловых новостях, Гаврин вместе с Айвангу входили в тюрьму, где Клава-Кымынэ ждала их с блюдом горячей нерпятины.

Правда, при посетителях Гаврин держался строго, даже покрикивал на заключенного. Когда же в тюрьме никого не было, Гаврин преображался. Он сажал на ногу старшего трехгодовалого сына, брал на руки младшую дочку и принимался рассказывать о далекой Русской земле, о ее природе, о родном Острове.

– Остров – это не остров. Просто город. А вокруг – леса. Красивейшие места.

Айвангу слушал его и не верил: ну, какая может быть красота в лесу, где не видно неба и человека со всех сторон обступают деревья, хватают за локти и рвут одежду?

– Ты очень хороший человек, – мудро заметил однажды Айвангу, – Если бы ты еще и петь умел!

– Нет, петь я не умею – говорят, слуха нет. Но я отлично слышу! Залает собака на полярной станции – я уже просыпаюсь.

– Давай принесем сюда патефон, – предложил Айвангу.

– Не полагается, – подумав, сказал Гаврин.

– Пусть будет музыка в нашем доме, – попросила его Клава-Кымынэ. – Наши дети еще не слушали патефон.

Гаврин строго пошевелил бровями.

– Только чтобы посторонних не было.

Патефон принесли тайком. Пока Айвангу ставил пластинки, Гаврин прохаживался по улице, не подпуская никого близко к тюрьме.

Он признался Айвангу:

– Ты первый человек, которого я арестовал и посадил. Не думал, что это такое неприятное дело. По-моему, нет худшего наказания, как лишать человека свободы. Хотя настоящим преступникам так и надо.

На шестой день после ареста Айвангу на дороге из Кэнискуна показалась собачья упряжка. За ней вторая, третья. По всей видимости, нарты шли из Кытрына, из районного центра. Наверно, это ехал прокурор.

– Что будем делать? – забеспокоилась Клава-Кымынэ.

Гаврин с утра ушел в море и обещал вернуться только поздно вечером.

Айвангу, подумав, предложил:

– Бери своих ребятишек и иди ко мне домой. А меня запри снаружи.

– Я не хочу тебя запирать, – возразила Клава-Кымынэ.

– Тогда будет худо твоему мужу. Он должен меня караулить здесь, – объяснил ей Айвангу. – Это я знаю.

Клава-Кымынэ наспех собрала детей и, разыскав с трудом большой ржавый замок, долго прилаживала его к двери. Нарты уже поднимались с лагуны на косу Тэпкэна.

В маленькое зарешеченное окно Айвангу разглядывал приехавших. Мелькнуло лицо Раулены. Она была бледна, а глаза покраснели – наверное, много плакала. И Белов тут. Хорошо, что Петр Яковлевич приехал! Айвангу хотел позвать его, но вовремя спохватился, вспомнив, что он сейчас под арестом.

Упряжки проехали мимо, стихли собачий лай, крики каюров и щелканье бичей. За стенами тюрьмы наступила тишина. Но она длилась недолго. Не прошло и получаса, как кто-то подошел к тюрьме и, потрогав замок, постучал кулаком по деревянной двери, обитой расправленными жестяными банками из-под сгущенного молока.

– Есть здесь кто?

Голос был незнакомый, и Айвангу не ответил.

– Есть кто в тюрьме? – настойчиво повторил голос.

– А кто спрашивает? – осторожно осведомился Айвангу.

– А ты кто такой?

– Арестованный Айвангу.

– А где Гаврин?

Айвангу попал в затруднительное положение. Как ответить этому настойчивому человеку, чтобы не подвести Гаврина?

– Он меня запер.

– И ключи унес с собой?

– На то он и замок повесил.

Человек ушел. Айвангу слышал, как он, тяжело шагая по снегу, шумно дышал.



Коротки зимние дни, но этот почему-то тянулся бесконечно. Свет в зарешеченном окне долго не тускнел. У Айвангу даже заболели глаза – сегодня он непрестанно смотрел в окно на снег. Только теперь, оказавшись взаперти, он понял, почему лишение свободы у сведущих людей считается тяжелым наказанием. Казалось, он чувствовал на себе тяжесть ржавого замка, висевшего на двери. Стало душно. Айвангу снял меховую рубашку, остался в одной матерчатой, но ощущение тяжести не проходило.

Наконец за окном посинело, наступил вечер. Айвангу отошел от окна, зажег керосиновый фонарь «летучая мышь», чтобы не сидеть в темноте.

Настороженное ухо уловило скрип шагов. Потом послышались оживленный разговор, громкие голоса. Загремел замок, кто-то рванул дверь, и Айвангу увидел русского в меховой кухлянке и малахае, опушенном росомашьим мехом. Гаврина не было. За парнем стоял Белов и ободряюще улыбался.

Айвангу не знал, как себя держать. Ему хотелось броситься к Петру Яковлевичу, крепко обнять его, но… все же он под стражей.

– Здравствуй, Айвангу! – громко поздоровался Белов.

– Здравствуй, Петр Яковлевич, – неуверенно ответил Айвангу.

– Выходи, ты свободен, – сказал Белов.



Айвангу сделал шаг к двери и нерешительно посмотрел на незнакомца.

– Это так, – подтвердил парень в росомашьем малахае, – мы освободили вас из-под стражи. Я следователь. Меня зовут Щелканов.

За Щелкановым и Беловым стояла толпа тэпкэнцев. Они с любопытством наблюдали, как освобождают человека из тюрьмы, потому что и такого опять же в Тэпкэне никогда не было.

– Айвангу выпустили из тюрьмы! Арестованного освободили! – кричали мальчишки.

Над Тэпкэном стыла зимняя ночь, большие звезды украшали небо, и над Инчоунским мысом разгорелось полярное сияние. Далеко разносились голоса людей.

Айвангу пошел домой, за ним тянулась толпа.

В чоттагине собрались старики Тэпкэна. Сэйвытэгин раздобыл спирт.

– Выйти из тюрьмы трудно, – изрек старик Рыпэль таким тоном, будто он всю жизнь свою просидел в тюрьмах.

– Трудно, но радостно! – воскликнул Сэйвытэгин, и Айвангу уловил знакомый запах спирта. – Мне Белов о твоем освобождении сказал еще раньше, как только приехал. Тебя выпустили бы еще днем, но ключа подходящего не могли найти, пока Кымынэ не призналась, что это она тебя заперла.

Жена милиционера сидела возле полога на бревне-изголовье и кормила грудью ребенка.

– Не знаю, что теперь будет с Гавриным. Он так виноват, – озабоченно сказала она. – Не я рада, что тебя освободили. И еще рада, что ты худого слова не скажешь о моем муже, о нашей тюрьме. Знаю, тебе нелегко было стеснять нас, но ты хорошо себя держал, и мы к тебе привязались как к родному. Приходи к нам в тюрьму как гость.

Айвангу выпил кружку разведенного спирта. Он немного поговорил со стариками и вполз в полог к матери. Росхинаут встретила его с трепетным волнением. Прижав голову сына к груди, она шептала какие-то слова на непонятном ему эскимосском языке. И вдруг Айвангу показалось, что он понял мать. Она говорила, что дети должны приносить радость своим родителям, а Айвангу – только горечь и страдания…

– Ымэм, ымэм… – бормотал Айвангу и гладил черные, как китовый ус, волосы матери.

На следующий день Айвангу позвали к следователю. Щелканов встретил его, сидя за столом с чернильницей, вырезанной из моржового бивня в мастерской Тэпкэна.

– Садитесь, – сказал следователь и показал на стул, поставленный перед столом, немного сбоку.

Айвангу схватился руками за стул и поднял тело на сиденье.

– Рассказывайте все с самого начала, – попросил следователь и обмакнул перо в чернильницу.

– Откуда – с начала? – спросил Айвангу.

– Как начались ваши отношения с… – следователь заглянул в блокнот, – с Рауленой.

Айвангу задумался… С чего все началось? Кто может назвать мгновение, которое начинает день? Утренняя заря рождается незаметно, и первый солнечный луч еще никому не посчастливилось поймать. Раулена росла здесь же, в Тэпкэне, рядом с Айвангу, и однажды парень увидел, как она застенчиво отводит от него глаза. Был торжественный день. Гремели бубны, и голоса певцов сливались в общем хоре. Пели все вместе: эскимосы Нуукэна, жители Тэпкэна и окрестных селений, съехавшиеся на песенное празднество. Раулена вместе с другими девушками танцевала традиционный женский танец. Стан ее изгибался, словно вместо костей у нее был гибкий китовый ус, глаза прикрывали густые ресницы, но сквозь их черноту Айвангу чувствовал на себе взгляд Раулены и понимал, что этот танец она посвящает ему. Когда Раулена вышла из круга, Айвангу подошел к ней и поблагодарил.

– За что? – удивилась Раулена.

– За подарок, – многозначительно ответил Айвангу.

В Тэпкэне люди женились незаметно. Вчера парень ходил холостой, а сегодня, глядишь, уже привел к себе девушку, и она разжигает очаг, скребет шкуры и готовит еду для счастливого супруга. Очень часто брали в жены девушек из соседнего эскимосского селения Нуукэн: сами ездили туда за невестами либо оставляли девушек в Тэпкэне, когда те приезжали на празднества.

Раулена была исключением из общего правила. На всем побережье от Инчоуна до Нунямо она считалась самой красивой девушкой. К тому же отца ее, Кавье, известного охотника, шамана в прошлом, а теперь большевика, судебного заседателя и отличного знатока новых законов, в Тэпкэне побаивались и уважали. Раулену нельзя было просто так увести в свою ярангу и взять в жены. Когда Айвангу предложил девушке перейти в его ярангу, Раулена заупрямилась:

– Отец сказал, чтобы я не входила к тебе женой.

– Почему? – удивился Айвангу и пошел к Кавье.

– Женитьба – это великое дело. – Кавье поднял палец на уровень носа. – Женщина приносит в дом то, чего недостает человеку, чтобы называться настоящим мужчиной. Женщина в доме – это две рабочие руки. Они сушат одежду, обшивают тебя, готовят еду, утепляют полог, не говоря уже о том, что молодая женщина украшает жизнь мужчины. Разве ты не знаешь, что по старинному обычаю, прежде чем женщина войдет в ярангу мужа, жених должен прожить у будущего тестя и показать себя достойным его дочери? Я приму тебя с радостью.

Айвангу не поверил собственным ушам. Кавье, самый передовой человек в Тэпкэне, приглашает его, комсомольца, к себе в ярангу отработать невесту! Он поделился своими сомнениями с друзьями. Мынор, женившийся раньше, был краток:

– Уведи Раулену – и конец делу.

Кэлеуги мечтательно произнес:

– За такую девушку я согласился бы сто лет работать!

Белов подивился такому странному обычаю – раньше ему ни с чем подобным сталкиваться не приходилось.

– Как комсомольцу тебе бы не следовало так поступать, – с осуждением сказал он. – Это значит поддерживать старое.

Но Айвангу перешел в ярангу Кавье. Первые дни он относился к тестю с великой почтительностью, пока не разгадал его. В своей яранге Кавье был настоящим деспотом и требовал, чтобы ему все прислуживали. После охоты он сбрасывал одежду прямо в чоттагине, не давая себе труда вытряхнуть и выбить из нее снег, и вползал в полог. Подавался обед, и Вэльвунэ придвигала к краю деревянного блюда самые лакомые куски, чтобы Кавье не утруждал себя и не тянулся за едой. В пологе Кавье обычно оставлял на себе только легкую пыжиковую накидку между ног.

– Меня все уважают именно за умение жить, – поучая Айвангу, хвастался Кавье. – Я хороший охотник. Удачливый и терпеливый. Законы белых людей познал. Им главное, чтобы ты говорил правильные слова. Если дела немного отходят от слов – это не страшно, всегда можно сослаться на свое невежество и темноту. Зато ты всегда сыт, хорошо одет и твой дом надежно оберегает тебя от холода и ветра.

В то время выбирали народного заседателя, и все решили, что лучшей кандидатуры, чем Кавье, нет: он передовой человек, у него всегда на шесте красный флаг, а в яранге портрет Ленина.

Пряжкин тоже ему доверял, и Айвангу удивился, когда его будущий тесть отказался от такого почетного предложения. Кавье заявил Пряжкину:

– Я не могу судить людей, авторитета нет. По-нашему, надо, чтобы люди чуть-чуть боялись меня. Не сильно, самую малость. Они должны видеть, что меня власть поддерживает. А я не мог получить брезент, чтобы покрыть свою ярангу. Ты знаешь, Пряжкин, зимой нет лучшей покрышки на ярангу, чем крепкий брезент. Он не мерзнет и не ломается от мороза. Я просил, чтобы брезент, которым покрывали муку, продали мне. Мука кончилась, брезент не нужен, почему бы его не продать человеку, который первым вступил в партию?

– Хорошо, я дам распоряжение, чтобы тебе продали брезент, – поморщившись, сказал Пряжкин.


– Если будет брезент, я согласен, – с важностью ответил Кавье и незаметно для Пряжкина подмигнул Айвангу: «Учись жить».

Раулена боялась отца и исполняла любое его приказание, каким бы нелепым оно ни было. Айвангу пытался вмешиваться, но Кавье сразу же одернул его:

– Ты можешь в любое время уйти из моей яранги. Если я захочу, то заявлю, что ты мне не нравишься.

Для любви оставались ночи, но и здесь Кавье был начеку и всячески мешал Айвангу и Раулене. Стоило девушке только услышать голос отца, как она менялась в лице и вбирала голову в плечи.

– Почему ты его боишься?

– Отец все может. Он способен даже убить. Однажды он чуть не задушил на моих глазах мать.

Айвангу смотрел на большие узловатые руки Кавье, на его хищное, будто высеченное из камня, лицо и тоже думал, что этот человек действительно все может…

– Кавье все может, – повторил Айвангу следователю.

Щелканов писал быстро. Почерк у него был ровный и красивый. Айвангу едва успевал следить за его пером.

– Таким образом, официальной регистрации брака у вас с Рауленой не было?

– Я даже не знаю, что это такое, – Айвангу пожал плечами.

– Вы нигде не расписывались с Рауленой? – уточнил Щелканов.

– Нет. Я не думал, что это так важно.

– Это очень важно, – сказал следователь. – Вы согласны с тем, что Раулена официально не является вашей женой?

Айвангу хотел возразить, но следователь продолжал без паузы:

– Таким образом, ее увод может рассматриваться как уголовно наказуемое деяние. Но, входя в ваше положение и учитывая личное ходатайство редактора газеты товарища Белова, мы решили ограничиться устным внушением. Тем более что Раулена заявила, что она не хочет быть вашей женой и не любит вас.

– Это неправда! – закричал Айвангу. – Ее принуждает так говорить ее отец Кавье.

– Спокойнее, – бесстрастно проговорил Щелканов, – у меня есть письменное заявление. Прочитать?

Айвангу махнул рукой.

– Я предупреждаю вас, гражданин Айвангу, что при повторении подобных действий с вашей стороны вы будете подвергнуты уголовному наказанию. – Щелканов пододвинул бумагу к Айвангу. – Распишитесь.

Айвангу машинально подписал.

– Вы свободны, – сказал Щелканов.

Красный шар солнца стоял на горизонте. Лучи его упирались в окна домов Тэпкэна и зажигали в них холодный блеск. От домов и яранг, от людей на алом снегу тянулись длинные тени, но тень Айвангу не была похожа на человеческую. Какой-то бесформенный ком перекатывался по сугробам, наметенным пургой. Айвангу ничего не видел, кроме своей тени. Потом в глазах запрыгали огоньки, и он ощутил на щеке горячую слезинку, как искру, выпавшую из костра. В яранге отца он застал Белова.

– Пришел я, – сказал Айвангу и присел на китовый позвонок.

Белов, видимо, знал, что произошло у следователя, и ни о чем не расспрашивал.

– Не горюй, дружище.

– Как ты можешь такое говорить, если бумажный закон сильнее человека?

– Дело сложнее, чем ты представляешь, – возразил Белов. – Я к тебе пришел с предложением. Переезжай в Кытрын. Будешь работать у меня в газете. Я тебя не буду утруждать. Предоставлю полную свободу.

– Я уже сегодня получил свободу, – с горькой усмешкой отозвался Айвангу. – Ты мне уже говорил такое. И я тебе объяснил, почему я не могу поехать в Кытрын. Я не буду повторять тех слов.

Белов что-то еще говорил, но Айвангу не слушал его. Он думал о Раулене, о том, что бумажка оказалась сильнее любви. Если бы была бумажка!


16

Айвангу зажил как во сне. Он ходил на охоту, приносил добычу.

Он подолгу оставался в море и следил оттуда за солнцем, которое набирало силу и с каждым днем поднималось все выше и выше. Впервые в жизни Айвангу не радовался весне.

Порой ему казалось, что он спит с открытыми глазами и синие разводья и голубые мазки айсбергов тоже всего лишь сон.

Сэйвытэгин предостерегал сына:

– Будь осторожен. Весеннее море – коварное море. Может оторвать вместе со льдиной. Унесет. Остерегайся встречи с умкой. Правда, нынче он сыт, но может попасться самка с детенышами.

Айвангу молча выслушивал отца и снова уезжал на своих сытых и ухоженных собаках в море.

Сегодня был особенно радостный день. Айвангу улыбнулся и крикнул вожаку:

– Длинный день идет!

Полундра оглянулся и как бы понимающе моргнул скошенным глазом.

Когда нет сил быть с людьми, слушать их разговоры и ощущать на себе сочувственные взгляды, хорошо иметь вот такого преданного друга, как Полундра, который не задает глупых вопросов и не выказывает жалости к безногому.

Недавно Айвангу узнал новость, которая вонзилась в сердце острым гарпуном: Раулена в Кытрыне вышла замуж и ждет ребенка. Сначала он не поверил, но потом, набравшись смелости, приковылял в ярангу Кавье.

– Это правда, – сказала Вэльвунэ. – Моя дочь выходит замуж за Рахтуге. Он занимает большой пост в Кытрыне. У нас будет внук.

И все же Айвангу надеялся, что Раулена вернется. Он встречал каждую нарту, идущую с юга, но каждый раз Кавье возвращался один и, проезжая мимо Айвангу, делал вид, что не замечает парня.

В этот день Айвангу занял свое обычное место возле разводья. Иногда гладкая поверхность воды вспарывалась круглой, будто полированной, головой нерпы. Занятый своими мыслями, Айвангу поздно хватался за ружье – на разводье уже расходились широкие гладкие круги. Он не жалел, что опоздал выстрелить, – нынче нерпы много…

Хорошо сидеть на солнце. Лучи ласково касаются лица, обожженного морозом, а вокруг царит величайшее спокойствие, разлитое от мыса до мыса, от океана до неба. Но что это за жизнь, когда бежишь подальше от людей, чтобы остаться наедине с холодным морем? Зачем жить человеку, которого может обидеть любой? Вот так – прямой насмешкой и грубой силой, как Кавье, или настойчивым призывом к легкой, беззаботной жизни, которую не раз предлагали и Белов и школьные учителя – Лев Васильевич и добрейшая Пелагея Калиновна.

И снова приходила мысль, навязчивая, жестокая: зря тогда в тундре Сэйвытэгин не удержал винчестер и разом не избавил сына от страданий. Есть обычаи и правила, которые созданы опытом жизни всего народа… может быть, в этом и заключаются высшая мудрость и справедливость, одинаково нужные и для того, кто должен уйти в небытие, и для тех, кто остается жить.

Опять показалась нерпичья голова. Она плыла наискось по разводью, к торосу, за которым сидел Айвангу. Нерпа не спеша осматривалась вокруг огромными выпуклыми глазами. Айвангу прицелился и нажал на спусковой крючок. Вода в разводье забурлила, пошла широкими кругами, окрашенными кровью.

Вытащить нерпу на лед – дело двух-трех минут. Айвангу приноровился бросать акын без промаха из любого положения. Он оттащил нерпу от края разводья, уселся на лед и принялся набивать трубку. Над морем, залитым солнцем, снова повисла тишина. А почему бы и не быть тишине? Ведь ничего не случилось: из огромного множества живущих перестало биться только одно сердце.

Айвангу безучастно смотрел на красную полосу, тянущуюся по разводью, как вдруг послышалась какая-то возня возле упряжки.

Айвангу вскарабкался на высокий торос неподалеку от разводья и увидел сбившуюся в клубок упряжку. Он не сразу разглядел среди разъяренных собак желтоватую шкуру белого медведя.

Айвангу скатился с тороса, схватил винчестер и закричал на собак, но они увлеклись борьбой и не слышали его, а стрелять отсюда нельзя: можно попасть в собаку.

Айвангу пополз к нарте. Вблизи медведь оказался совсем небольшим, точнее, это был медвежонок. Он стоял весь в крови и яростно отбивался от наседавших на него собак. Айвангу схватил ближнего к нему пса, пытаясь оттащить его в сторону, но пес огрызнулся, вцепился клыками в рукавицу. Придется все-таки стрелять. Айвангу вскинул винчестер, и в ту же секунду кто-то огромный и сильный оторвал его от льдины и отбросил далеко в сторону. Острые когти прошли сквозь толстый меховой воротник кухлянки и вонзились в тело.

Айвангу упал на спину, перевернулся и увидел большую медведицу, которая кинулась раскидывать собак, вызволяя из-под них своего детеныша. Медведица, видимо, считала, что с охотником покончено, и поэтому она даже не оглядывалась. Айвангу потянулся к винчестеру, и в эту секунду медведица обернулась. Большие острые клыки отчетливо вырисовывались на фоне черных губ. Почему-то в голову пришла совершенно ненужная мысль: «У животных в отличие от человека губы черные». Медведица дышала прямо в лицо Айвангу, в ее маленьких глазах не было ни ярости, ни гнева. Айвангу почувствовал, как страх расслабляет его тело. Он не мог поднять руку и дотянуться до винчестера, который лежал совсем рядом. Глаза сами закрылись, и тело замерло в ожидании чего-то страшного и непоправимого.

Медведица взревела. Айвангу открыл глаза и увидел, как она покатилась по снегу, стараясь стряхнуть с себя вцепившегося в загривок Полундру. Страх неожиданно прошел. Айвангу прицелился и, поймав на мушку маленькое ухо, нажал спусковой крючок. Медведица оглянулась. Теперь в ее глазах появилось какое-то осмысленное и даже немного удивленное выражение. Она медленно повалилась на левый бок. Вторую пулю он снова послал в медведицу, а третьей добил медвежонка, наполовину загрызенного собаками.

Подождав недолго, Айвангу выпрямился, вздохнул и услышал собственное сердце. Оно бешено колотилось, словно просясь на свободу.

– Стучи! Стучи! – крикнул Айвангу и приложил ладонь к груди. – Громче стучи, чтобы все слышали: безногий Айвангу победил умку!

Рядом с нартой лежали поверженные собаки: у двух были распороты животы, и они не подавали признаков жизни, другие повизгивали, зализывая раны.

Терять время было нельзя. Даже в весенний солнечный день мороз достаточно силен и через час так прихватит тушу, что ее не возьмет обыкновенный охотничий нож.

Разделка длилась недолго. Айвангу положил окороки на снятые шкуры, скатал их и погрузил на нарту. Наверх он посадил раненых псов, а убитых собак закопал в мягкий снег за большим торосом.

Полундра тихо скулил.

– Что же делать? – Айвангу развел руками. – Такова жизнь. А тебе большое спасибо. Если бы не ты…

Охотник прижал морду собаки к своему лицу.

Тяжело нагруженная нарта едва шла по подтаявшему снегу. До Тэпкэна добрались только в час самых длинных теней.

– Айвангу добыл умку! – понеслась весть по селению.

Она обогнала Айвангу и дошла до яранги Сэйвытэгина.

Росхинаут вышла навстречу сыну с полным ковшом холодной, со льдом воды. Так встречают в любой чукотской семье охотника.

Айвангу бережно взял ковш в руку. Ковш был старый, эмаль на почерневшем дне давно выщербилась. В колеблющемся круге чистой воды Айвангу увидел свое отражение: на него смотрел зрелый мужчина с седыми волосами.



В середине лета вельбот Сэйвытэгина послали в районный центр за горючим. В колхозе кончался бензин. Выехали, как водилось, рано утром, к полудню обогнули мыс Дежнева и вышли в Тихий океан. В зеркале спокойной воды отражались высокие прибрежные скалы; эхо моторной песни отскакивало от них и уносилось на широкий простор.

К ночи прошли Нунямский мыс и вошли в Кытрынский залив. По левому борту показались огоньки селения. При ровном свете летней ночи отчетливо виднелись многочисленные деревянные дома. Они тянулись по берегу залива и убегали на холм.

На рейде стоял, сияя огнями, большой пароход.

Несмотря на поздний час, на берегу царило оживление. От парохода к берегу ходил кунгас, перевозя ящики с консервами, галетами, мешки с мукой, сахаром, солью, бочки с горючим, тюки мануфактуры, каменный уголь.

Вельбот подплыл к берегу и ткнулся носом в прибрежную гальку. Мынор спрыгнул и закрепил конец за большой камень.

– Какомэй, Сэйвытэгин! – слышались приветственные крики. – Етти, Мынор! Рыпэль, какомэй!

На погрузку парохода в районный центр съехались охотники с окрестных селений. Айвангу не сразу узнал Пряжкина, который накинул себе на голову мешок. Белов подошел в рваном брезентовом плаще.

– Хорошо, что вы приехали! – обрадовался Пряжкин. – Поможете разгружать пароход.

Быстро разбили палатку, сварили ужин и отправились к пароходу. Айвангу поручили считать мешки и ящики, вручив ему блокнот.

На берег сходили моряки. Они с любопытством смотрели на местных жителей. Моряк с пышными усами сказал другому, показывая пальцем на Айвангу:

– Видал туземца? Грамоту знает, – Понаблюдав с минуту, моряк спросил: – Сколько классов кончил?

– Три, – ответил Айвангу.

– Да ну! – недоверчиво протянул моряк и подошел ближе. – А ты, брат, на дикого нисколько не похож, – покровительственно заметил он, – хотя у тебя вся одежда из шкур… И брюки и обувь. Весь в мехах!

Айвангу усмехнулся и ничего не ответил.

Моряк стоял, переминаясь с ноги на ногу. Он был высокий, сильный, от пламени костра у него на руке блестели огненные волосы.

– Это ваше судно? – спросил он, показав на вельбот.

– Наше.

– И вы на нем приплыли из Тэпкэна?

– На нем.

– Не страшно? Все же через Берингов пролив. – Моряк присел рядом на гальку.

– Не страшно.

– Послушай, земляк, – доверительно заговорил моряк. – Ведь до вас тоже добралась советская власть, живете вы на берегу моря, почему бы вам не завести судно побольше, чем этот вельбот? Советскому человеку не годится плавать на такой скорлупе. Шхуна нужна. Глядишь, И ты был бы на ней капитаном. Как тебя зовут? Капитан Айвангу! Звучит?

– У меня нет ног, – сквозь стиснутые зубы сказал Айвангу. – Не видишь разве?

Он пошевелил обрубками.

– Извини, парень, я не заметил. – Моряк смутился. – Извини! Честное слово, ты совсем не похож на безногого. А насчет капитанства я тебе точно говорю! Капитану ноги не особенно нужны. Главное – голова и крепкие руки, чтобы держать штурвал!

Моряк подошел вплотную к Айвангу и сунул ему свою большую, с золотистыми волосами руку.

– Меня зовут Гаврилой! Боцман я.

Боцман ушел. Айвангу продолжал машинально отмечать число ящиков и мешков, которые проносили мимо него, и думал о том, что ему сказал Гаврила. Он вспомнил, как в далеком детстве отец брал его с собой на корабли, которые приходили в Тэпкэн, ставил на палубу и говорил что-то…

Айвангу вздрогнул, почувствовав за спиной человека.

– Ты уснул, Айвангу? – спросил Мынор.

– Нет, Мынор.

– Я прохожу уже четвертый раз, а ты не пишешь, – с укором опять произнес Мынор. – Думаю, заснул.

К утру Пряжкин дал распоряжение отдохнуть несколько часов. Тэпкэнцы направились в свою палатку. Сварили мясо, чай.

Солнце поднялось из воды ослепительно яркое. Оно подчеркивало черноту каменного угля, сложенного в огромные кучи на берегу, стремительные линии большого парохода. На берег спустился Пряжкин в сопровождении своих работников. Подходил нагруженный доверху кунгас. Айвангу снова занял свое место с блокнотом.

Около полудня Пряжкин объявил:

– Последний кунгас разгружаем!

На последнем кунгасе прибыл боцман Гаврила. Айвангу успел уже о нем позабыть, а боцман нашел его и протянул сверток.

– Друг, это тебе подарок. Носи на здоровье.

– Спасибо. Будешь в Тэпкэне, заходи в гости, – растерянно сказал Айвангу, удивленный неожиданным подарком.

– Зайдем в Нутэпэльмэн, Янракыннот, Гуврэль, а потом к вам в Тэпкэн, – сказал боцман. – Увидимся!

Он взбежал по гнущемуся деревянному трапу на кунгас и оттуда помахал рукой.

Пароход разгрузили, и Сэйвытэгин получил на всю бригаду спирт. Наварили два больших котла моржового мяса, вскипятили ведро чаю, сходили за пресной водой разводить дурной веселящий напиток. Уселись. Вдруг кто-то вспомнил:

– А где Айвангу?

– Айвангу! Выходи сюда, Айвангу! – послышались крики.

Айвангу сидел в палатке. В руках он держал настоящую капитанскую фуражку с золотым гербом и маленьким синим флажком ГУСМП – Главное управление Северного морского пути. Айвангу уже успел примерить фуражку, она была ему как раз, словно сшита по заказу. Жаль, что нет зеркала!

– Айвангу, выходи! Без тебя мы не можем начать! – услышал он крики и, спрятав фуражку в вещевой мешок из тюленьей кожи, вышел к товарищам.

Мынор подал ему эмалированную кружку с разведенным спиртом.

– Я не буду пить спирт, – Айвангу отстранил рукой кружку.

– Это почему же? – удивился Мынор. – Первый раз слышат мои уши такое – человек отказывается от дурной веселящей воды.

– Не хочу, – сказал Айвангу и принялся есть.

– Нет, ты объясни мне, почему отказываешься? – не отставал Мынор. – Может быть, тебе нездоровится? Если это так, то лучшее лекарство – спирт. Проверено.

– Просто не хочу – и все.

Все посмотрели на Айвангу с удивлением: не было еще такого, чтобы человек отказывался от выпивки. Так всегда полагалось. Трудная работа оканчивалась выпивкой.

– Ты что, сын? – ласково спросил Сэйвытэгин, уже немного охмелевший.

– Скажи, отец, для чего ты выпил?

Сэйвытэгин призадумался. Вопрос задавался всерьез, и надо было соответственно ответить на него.

– Как бы тебе сказать?.. Для веселья, – неуверенно сказал Сэйвытэгин. – Все пьют, и мы пьем. Это приятно.

– А мне неприятно быть пьяным и видеть пьяных, – резко проговорил Айвангу и налил себе чаю.

– Знаешь что? – Мынор наклонился к другу. – Ты, видно, действительно устал. Иди в палатку, отдохни.

Айвангу не пошел отдыхать. Он поужинал, взял свой посох – тивичгын и отправился бродить по Кытрыну. Как много построили новых домов! Они стоят ровной шеренгой, словно красноармейцы на плакате. А вот и знакомое крыльцо больницы.

– Это ты, черно-бурый? – услышал он знакомый голос.

– Гальгана! Какая ты стала…

– Толстая? – подсказала она и громко засмеялась. – Зато ты теперь похож на настоящего мужчину. Тогда ты был просто мальчишкой. А в больнице никого из прежних нет, – прибавила она. – Доктор Моховцев перевелся в Гуврэль, Клавдия Павловна вышла замуж и уехала. Только я одна осталась… И мужа нет… – Голос ее потух. Гальгана поправила волосы, высморкалась прямо на землю, потом спохватилась, вынула откуда-то платок, вытерла нос и предложила нарочито весело:

– Да что мы здесь стоим? Пойдем ко мне домой. Посидим, вспомним старое, чайку выпьем.

Они пошли рядом. Гальгана мелко семенила, чтобы не обгонять спутника, и все время громко и звонко говорила.

Гальгана жила в старом интернате – большом деревянном доме со сквозным коридором. По обе стороны коридора виднелись двери, все, как одна, обитые оленьими шкурами. Комната у Гальганы оказалась маленькой – в ней хватило места только для кровати и тумбочки. Зато был специальный закуток с плитой и рукомойником. Комната блистала чистотой – на окнах марлевые занавески, кровать застелена покрывалом, а тумбочка выкрашена белой больничной краской.

– Вот так и живу, – небрежно бросила Гальгана, явно ожидая, что Айвангу похвалит аккуратность и чистоту ее жилища.

– Чистота, как в операционной.

Гальгана от радости покраснела.


– Садись сюда. У нас жарко. Снимай камлейку… Сейчас поставлю чайник.

Она разделась, стала хлопотать. Накрыла тумбочку марлей, поставила чашки и вытащила пузырек из-под лекарства.

– Тут у меня немного медицинского, – сказала она застенчиво. – Может, выпьем понемногу?

Айвангу засмеялся.

– Я только что удрал от спирта! Наши получили на выгрузке. Сейчас сидят на берегу и веселятся. Мне не хотелось, я ушел.

– Не хочешь, так не надо.

– Нет, – остановил ее Айвангу. – Давай все же выпьем за встречу. Такое редко бывает.

Гальгана обрадовалась и движениями опытной медицинской сестры развела спирт и разлила по чашкам.

Выпили. Подули на хлеб и молча закусили. Медленно разливалось тепло по телу. Оно разгоралось где-то в самой утробе, вливалось в кровь, и сердце разносило его упругими толчками по всему телу.

– Приятно? – лукаво спросила Гальгана и, заговорщически подмигнув, налила по второй.

Выпили. Дуть на хлеб не стали, съели по куску вяленого до черноты моржового мяса.

– Расскажи, как живешь, – попросил Айвангу.

– Живу весело, – задорно ответила Гальгана. – Уже два раза выходила замуж. Одного мужика сама выгнала. Он был лодырь и пьяница. Все просил достать ему спирту из аптеки. Однажды забрался туда в мое дежурство. А другой сам ушел. Мой земляк, лоринский. Соскучился по яранге, сказал – не может жить в такой чистоте. Скучно. Утром мойся, вечером мойся, чисти зубы, а раз в неделю ходи в баню, ногти стриги, волосы стриги. Стал жаловаться, что становится все меньше и меньше от этих стрижек и моек, теряет человеческий вид… Как его удержишь? Так и ушел. Сначала надеялась, что вернется. Вот уже полгода не приходит. Однажды я его видела на берегу среди приезжих, хотела подойти, а он сделал вид, что не узнает меня. Так и не подошла… А как твоя жена поживает?

– Давай лучше еще выпьем, – вздохнув, сказал Айвангу и сам налил.

Гальгана подперла рукой щеку и жалостливо поглядела на него. Слеза покатилась по ее щеке и упала на белую марлю маленьким пятнышком. Гальгана громко шмыгнула носом, взяла свою чашку и залпом выпила.

– Моя Раулена теперь здесь живет, – твердым голосом произнес Айвангу. – Вышла замуж за другого.

– Как же так? – Гальгана всплеснула руками. – Ведь она была твоя!

– Бумаги у меня на нее не было, – сказал Айвангу. – Свидетельство о браке называется. Сколько я из-за этой бумаги перетерпел! В тюрьме сидел. А как у тебя? Дважды бумагу давали?

– У нас просто до этого не доходило, – ответила Гальгана, глядя с прежней жалостью на Айвангу. – Бедный ты, бедный! За кого же она вышла?

– Рахтуге его зовут.

– Бедный ты, бедный! – запричитала еще громче Гальгана.

Айвангу хотел было уйти, но Гальгана не отпустила. Она постелила ему на полу, а сама улеглась на высокой кровати.

Айвангу долго лежал с открытыми глазами и думал о своей судьбе, о судьбе женщины, которая лежала в одной с ним комнате. Много ли радости дала им жизнь? И что это такое – радость в жизни? Одни познают ее в обильной и вкусной еде, другие – во власти, третьи…

Может быть, это и есть самая главная радость – любить женщину?

– Айвангу, – шепотом позвала Гальгана.

Айвангу откинул жаркое одеяло из оленьей шкуры и перебрался на кровать.

Их разбудило солнце. Оно заглянуло поверх марлевых занавесок и провело лучом по лицу Айвангу. Он открыл глаза. Гальгана тихо и покойно спала рядом. Айвангу осторожно сполз с кровати. Но Гальгана проснулась.

– Подожди…

– Мне нужно. Товарищи ждут. Надо выходить в море.

– Айвангу! Ты такой мужчина! Вот смотрю сейчас на тебя или лежу с тобой в темноте и совсем забываю, что у тебя нет ног…

– Гальгана! Никогда не говори так! – крикнул Айвангу.

Он быстро оделся и вышел из комнаты.

Кытрын просыпался. Задымили трубы на пекарне, на длинном новом здании райисполкома. Кто-то позванивал ведрами у берега речки. Надрывно кашлял старый пес. Звуки были резкие, холодные, как сам утренний воздух.

Айвангу сначала не поверил глазам: навстречу шла Раулена с полными ведрами в руках. Она раздобрела, лицо у нее стало круглое, спокойное. Она увидела Айвангу и выронила ведра. Они покатились по нежной зеленой траве.

Если бы можно было убежать! Но идешь так медленно, что долго еще слышно ее прерывистое дыхание… или, быть может… Может быть, она давно подобрала ведра и ушла, даже не взглянув на него. Но нет сил обернуться! Это слишком больно.

Загрузка...