Балъюртовские летописцы

Пишу все это, и стыдно перед Яхой, перед Далгатиком, которому снятся балконы нашей будущей квартиры и настоящие качели. Яха одна, с ребенком, безропотно ждет, когда же наша жизнь наконец наладится, когда мы будем вместе, и вдруг все рушится, опрокидывается в тартарары!.. Нет, это слишком, слишком жестоко. Надо очнуться, взять себя в руки, ведь я уже не мальчишка.

После обеда я поехал в Байрамаул, к сестре. Она давно болеет, что-то неладно с почками, и раньше я все не находил времени навестить ее. Правда, была у меня еще и другая, сопутствующая, цель — подробней разузнать о прогремевшем свинаре Мантаеве, познакомиться с ним лично и, может быть, поговорить.

Сестра и зять были бесконечно рады моему приезду. Сестра уже встает и ходит по дому, чтобы сделать мне приятное, она сварила халтаму. За ужином мы выпили с зятем хорошего домашнего вина и разговорились. Я спросил его о Мантаеве, и Абакар сказал, что самого Мантаева в ауле сейчас нет — уехал в Махачкалу на сессию Верховного Совета республики. О Мантаеве он рассказал любопытные вещи: оказывается, сам Мантаев теперь и близко не подходит к свиньям и, хотя числится бригадиром на свиноферме, фактически исполняет обязанности завхоза: добывает корма и обеспечивает над свинофермой общий контроль. Ухаживают же за свиньями и содержат их четверо пришлых — трое русских и один украинец, а Мантаев — так, для вида, для газет и для выступлений на активах.

Слушая Абакара, я припомнил, что видел Мантаева на каком-то совещании, где он держал речь, — кругленький, краснощекий, с франтоватой прической, белые манжеты выглядывали из рукавов костюма…

Вначале, когда, по указанию сверху, ферму только создали, рассказывал зять, к свиньям никто не подходил, и они чуть не подохли с голоду. Сам Мантаев, из жалости, рано утром и по ночам, чтобы не видели аульчане, сбрасывал корм животным с крыши — не дай бог коснуться „скверной твари“.

От Абакара я узнал много такого, что по-настоящему взволновало меня. Я даже записал кое-какие факты, помня, что придется говорить в райкоме, и уже очень хочу этого разговора».

Мурат Кадырович куда-то торопился, и, пока Второй подробно докладывал о положении текущих дел, руки его то тянулись к телефону, то перебирали бумаги на столе, и вообще он как-то странно трясся, словно был не человек, а давно заведенный автомобиль, который вот-вот умчится.

Первый секретарь постоянно в разъездах, и Алимову кажется, что ему некогда думать, углубляться в суть вещей. Вот и сейчас он слушает Салавдина Алхановича, а сдвинутые брови и морщинки на желтом лбу говорят о том, что мысли его далеко.

Но когда Салавдин Алханович кончил докладывать, первый секретарь улыбнулся:

— Я в курсе всего: и статью о Бекишевой читал, и с самой Бекишевой беседовал — она подходила ко мне сама, еще на той неделе, когда я осматривал их хозяйство, просила реабилитировать, снять с нее позор…

— Позор! — Салавдин Алханович саркастически усмехнулся. — Она сама позорит имя комсомолки. Я считаю, Мурат Кадырович, что газета должна раздолбать и Бекишеву, и ее жениха, этого дипломированного невежду, живущего старыми представлениями!

— А что думает редактор? — обратился к Алимову первый секретарь.

— Думаю, что правы древние кумыки, утверждавшие: вставленным глазом белого света не увидишь. Если не тянется человек душой к делу, толку не выйдет, как бы мы этого ни хотели. Если раздолбаем Бекишеву, как говорит Салавдин Алханович, мы ничего этим не добьемся, лишь разобьем судьбу молодых.

— Тем самым поощрив тех, кто свои личные интересы ставит выше общественных, — вставил Салавдин Алханович.

— Мы с Салавдином Алхановичем этот вопрос уже обсуждали, — продолжал Алимов. — Но мы не вполне понимаем друг друга, поэтому я обращаюсь к вам, Мурат Кадырович. Салавдин Алханович, как вы сами только что слышали, требует разносной статьи, а я упираюсь, потому что не убежден, что выращивание свиней и наших условиях — главная задача сегодняшнего дня. Кроме того, я не уверен, что тут таятся какие-то общественные интересы, к которым постоянно апеллирует Салавдин Алханович.

— Так, так… — Мурат Кадырович смотрел на Алимова с любопытством.

— Кумыки, да и вообще дагестанцы, как вам известно, издревле занимаются разведением молочного скота, овцеводством и получают редкие сорта шерсти, хорошее мясо. Они содержат табуны, выращивают птицу. Разве все это для государства менее важно, чем несколько сотен свиней, которых мы держим по брюхо в грязи и впроголодь? Вокруг свиней много шума, а пользы… — Алимов махнул рукой.

— Государству в общем-то все равно, где мы добудем для него мясо, лишь бы добыли побольше, — начал Мурат Кадырович, — но для наших хозяйств свиноводство — дело весьма доходное…

— Не знаю, — перебил Алимов, — по-моему, мы не извлекаем из этого для себя, никакой пользы!

— Почему? Вы не правы, — сердито включился в разговор Салавдин Алханович. — Вот же байрамаульцы, ферма Мантаева…

— Как раз о ферме Мантаева я и хотел сказать, — подхватил Алимов. — На нее нацелено внимание всего районного руководства, все лучшее идет туда, начали строительство кормоцеха и свинарника полуоткрытого типа, так называемого летнего лагеря для поросят. Кормят свиней зеленой подкормкой, искусственным молоком, зерном отменного качества, даже свежевыпеченным хлебом. Лозунг бросили: «На каждый гектар пашни — свинью весом в восемьдесят килограммов!» Может, я и ошибаюсь, но во всем этом я не вижу никакой необходимости, тем более выгоды. Приложи мы такие усилия к другой сфере, мы извлекли бы из этого гораздо большую пользу.

— Например? — снисходительно усмехнулся Салавдин Алханович.

— Возьмем ту же самую кукурузу. Ведь кукуруза — наша культура…

— Какая она наша? Ее Колумб завез на наш материк, — засмеялся второй секретарь.

— Наша, потому что прижилась на нашей земле и люди испокон веков научились ее выращивать, — настойчиво продолжал Казбек. — Мы же отвернулись вдруг от нее, и не потому, что кукуруза не оправдывала наших забот, а потому, что внимание к ней в последние годы поубавилось. Конечно, не следовало засеивать кукурузой всю страну, как это мы делали одно время, но вряд ли разумно вообще отвернуться от нее и теперь повсеместно выкорчевывать.

— Мы о свиноферме, а ты нам — о кукурузе! — Салавдин Алханович досадливо поморщился.

— Что ж, будем говорить о свиноферме, — спокойно сказал Алимов. — Вот мы аплодируем: Мантаев, Мантаев!.. А известно ли вам, что к этой свиноферме Мантаев не имеет никакого отношения?

— То есть как «не имеет»? — рассердился второй секретарь.

— Очень просто. Свиней там содержат наемники, трое русских и одни украинец, а Мантаев — для показухи, для трибуны, для фоторепортеров.

— Оно-то так, так, — будто про себя пробормотал Мурат Кадырович.

— Если содержать свиней доходно, пусть примут в колхоз тех же русских, того же украинца, пусть они займутся этим полезным делом по-настоящему, как законные хозяева, а не как посторонние, пусть им достанутся и слава, и награды, и пусть они, люди, знающие свое дело, делятся опытом с другими хозяйствами, а не Мантаев…

— Вы хотите разделения труда по национальным соображениям, — нахмурился второй секретарь, — поддакиваете религиозным чувствам отсталой части населения?

— Нет, — возразил Алимов с невольной улыбкой, — я говорю о традициях, сложившихся веками. Обществу всегда было выгодно разумное разделение труда. Каждый должен делать то, что умеет делать лучше, чем другие. Мы даем государству, допустим, шерсть и молоко, другая республика занята в основном поставками пшеницы, третья — нефти, четвертая — леса, и это закономерно. А что касается религиозных чувств, то тут нельзя рубить сплеча… Впрочем, лично я не испытываю никаких предрассудков, и мне и тысячам других дагестанцев они не мешают есть свинину…

— А Бекишева? Что ей мешает, по-вашему? — раздраженно спросил Салавдин Алханович.

— Может, религиозные предрассудки, а может, и что-то другое, — пожал плечами Алимов. — Но что вы все упираете на Бекишеву, словно на ней свет клином сошелся? Разве дело в одной только Бекишевой? Стоит ли все это слез, нервотрепки, шумихи, которую мы поднимаем, стоит ли из-за этого разбивать семью? Не искусственно ли раздуваем мы кампанию?

Трудно сказать, чем бы кончился спор между Салавдином Алхановичем и Казбеком, если бы первый секретарь, подняв усталые глаза от бумаг, не сказал тихо:

— Все, товарищи, считаю вопрос исчерпанным… А ваша самостоятельность, товарищ Алимов, мне нравится. Вы свободны.

Алимов кивнул обоим секретарям и вышел из кабинета.

Из дневника Алимова

«Галич очень хороший журналист, он давно перерос нашу газету. Он хочет писать, а обязанности ответственного секретаря фактически не дают ему такой возможности. Наверное, нужно назначить его заведующим отделом партийной жизни. Он мог бы давать отличные статьи по наболевшим вопросам культуры и экономики района.

Хороший журналист и Варисов. Перо у него острое, бойкое, но он любит палить по воробьям из пушки. Большой мастак на заголовки: „Конец удельного князька“, „Начальник улыбнулся“, „Чертополох“ и т. д. И не хочешь — прочтешь статью с таким названием, руки сами потянутся к газете. Варисов человек дальновидный. Он не теряет связь с республиканской газетой и нет-нет да и напомнит нашему руководству, что может пальнуть и с более высокой башни, чем наша „районка“. Так по ночам сторожа на бахчах время от времени стреляют из ружья, напоминая, что они не спят и при оружии.

Хункерхан Хасаев дал мне свою повесть. Вся она построена на материале о Бекишевой. Надеется, что будем печатать ее в газете. К сожалению, это невозможно… но как сказать Хункерхану?..»

С неприятными делами и разговорами Алимов старался покончить утром, не откладывая их в долгий ящик. На сегодняшний день у него было назначено три беседы с сотрудниками — две не очень приятные, а третья, с Муслимат Атаевной, легкая, радостная.

Первым делом он пригласил к себе Хасаева.

Маленький, большеглазый, с впалыми щеками, Хункерхан вошел в кабинет Алимова словно крадучись. И зимой, и летом он был одет всегда одинаково: коричневый пиджак с лоснящимися бортами, черная нейлоновая рубашка, короткие брюки какого-то неопределенного цвета, в первый и последний раз выглаженные на фабрике, дешевые ботинки. Лицо Хункерхана пожелтело от усталости, глаза были красные, верно, от ночной работы. Алимов знал, что по вечерам Хункерхан пишет заметки для республиканского радио, телевидения, газеты, вернее сказать, не пишет, а переделывает напечатанное в их «районке». И хотя это дело не вполне законное, Алимов не говорит об этом Хункерхану, тем более что свои скромные гонорары тот не пропивает, а приносит семье.

— Садитесь, — предложил ему стул Алимов. — Думаем перевести вас ответственным секретарем. Это и для вас неплохо, и для газеты хорошо. Секретарское дело вы знаете, типографию тоже.

Алимов думал, что Хункерхан обрадуется, но Хункерхан никак не прореагировал на его слова, только еще больше втянул голову в плечи.

Помолчали.

— Так что же? — спросил Алимов. — Согласны?

— А повесть? — Хункерхан сделал паузу. — Повесть не волнует, не впечатляет… особо?

— Повесть? Гм… — Алимов не находил нужных слов. — Повесть… что ж… повесть я прочитал, там много хорошего, но мы… не сможем ее напечатать. Там, понимаете…

— Может, хоть немножко понравилась? — робко спросил Хункерхан.

— Немножко — да, — смутился Алимов, — что ж, немножко понравилась, там есть и хорошее. Но поймите, Хункерхан, сам сюжет повести очень уж неестественный. Возьмите главную сюжетную линию — Маржан и Камиля. Она, активная комсомолка, вопреки запретам суеверного отца, пошла на свиноферму, а Камиль, узнав об этом, пишет ей из армии рассерженное письмо, угрожает, что останется на Севере, женится… Комсомольская организация колхоза обсуждает его письмо на общем собрании и принимает решение: просить командование воинской части наказать Камиля…

— Но тут есть одна маленькая деталь, — робко прервал Казбека Хункерхан, — Маржан ведь не сама передала письмо на комсомольское собрание, а это сделала ее подруга.

— Это не спасает положения! — сказал Алимов. — Повесть не удалась…

— Валлах… — Хункерхан глубоко вздохнул. — Честно говоря, думал: тема модная, свиньи у нас в почете. Думал, издадут — и обществу будет польза, и детям штаны куплю. У меня семеро…

— Знаю, — Алимов встал из-за стола, — может, я помогу вам издать книжку стихов, стихи у вас лучше получаются. Я бы позвонил Сергачеву и попросил при рассмотрении издательских планов иметь вас в виду, можно подсказать и Союзу писателей.

— В Союзе писателей меня знают, меня там поддержат! — оживился Хункерхан.

Простая душа — он все принимал за чистую монету. Стоило человеку улыбнуться ему — он уже считал его своим другом. А в Союзе писателей умели улыбаться, там улыбались всегда, так что Хункерхан был уверен, что все писатели республики — его личные друзья. И никогда ему не приходило в голову, что, может быть, отчасти и по доброте этих «друзей», он, достигнув сорокасемилетнего возраста, все еще ходит в молодых поэтах. Его приглашают на все совещания молодых писателей республики, на каждом хвалят, отмечают творческий рост. А издал он за свою жизнь одну-единственную малюсенькую книжечку под скромным названием «Начало», и началу этому все не видно продолжения.

— Через месяц надо сына женить, — без всякой связи глухо обронил Хункерхан. — Что делать?! Ведь все это — деньги…

— О, это большая радость!

— Какая там радость — на русской женится! Мы ее не знаем, она нас не знает. Из Саратова… — Хункерхан сказал это так печально, что Алимову показалось, он вот-вот заплачет.

— Что ж с того, что русская? — искренне удивился Казбек. — Вы же интеллигентный человек, что за предрассудки! Главное — они любят друг друга?

— Говорят, любят. Но вы же сами знаете, у нас не принято расспрашивать детей об этом. Сказал: она и никакая другая. А что мне делать?!

— Это же замечательно, — Алимов положил руку на плечо Хункерхана, — не отчаивайтесь. И деньги найдутся, и свадьбу сыграем на славу! Так что, принимаете должность ответственного секретаря?

Хункерхан кивнул.

— Ну, вот и прекрасно, поздравляю, — Алимов пожал маленькую ладошку Хункерхана. Тот встал, словно горячий блин, взял со стола повесть и, перекидывая ее с руки на руку, вышел из кабинета, кажется, немножко повеселев.

Следующим был Варисов. Он спокойно принял сообщение Алимова о закреплении за ним сельскохозяйственного отдела, но все-таки не упустил возможности кольнуть:

— Раз вы с Галичем уже решили, то какие же у меня могут быть возражения.

Алимов почувствовал, что краснеет. Варисов был прав. Ему, Алимову, конечно же, нужно было обсудить с Варисовым мотивы и основания намечаемых в коллективе перестановок, а не сообщать своему заместителю уже окончательное решение. По существу он обошел Варисова. Глупо…

— Под вашим началом будет Микаилов. Я думаю, он неплохой помощник, — справившись со смущением, сухо проговорил Алимов.

Варисов кивнул:

— На этот раз правда ваша, работник действительно хороший, к сожалению, его еще приходится много править, но это не страшно. Микаилов любит нашу работу, у него высшее образование, он любит ездить в командировки, очень старателен. Надеюсь, мы сработаемся. У вас все? — закончил он подчеркнуто официально.

— Да, — так же официально ответил Алимов, и они простились.

Беседа с Муслимат Атаевной была приятной и трогательной. Сначала Алимов поговорил с ней, для формы, о ее статьях и заметках, а потом попросил направить одно письмо в республиканское министерство здравоохранения.

— Казбек Ирбайханович, — Муслимат Атаевна покраснела, — я, конечно, не отказываюсь, но, может, Хункерхан отправит, это ведь его дело.

— Было его делом. А с сегодняшнего дня вы назначаетесь заведующей отделом писем и корреспондентской сети.

— Как?.. Я?..

— Да, вы… Поздравляю вас! — Казбек вышел из-за стола, протянул ей руку.

— Спасибо, сыночек, — и она заплакала, припав к его плечу.

— К вечеру будет приказ. Не плачьте, радоваться надо, а вы плачете. Все будет хорошо, все хорошо! — растерянно говорил Казбек.

Из дневника Алимова

«Наш Первый по натуре практик. В прошлом он механизатор, в годы войны — танкист и политработник. В Первых он давно. Главная его забота — выжать из земли и из людей все, на что они способны. Он все время в разъездах по району и по существу выполняет функции начальника районного производственного управления. Человек он мудрый от природы, но вряд ли можно сказать, что он постиг специфику идеологической работы. Он от нее просто самоотстранился, вмешивается иногда, от случая к случаю.

Второй — теоретик, „мозговой центр“ райкома. Он действительно много читает, на столе у него всегда кипы газет и журналов. Главное направление идеологической работы Второй видит в деятельности агитаторов, политинформаторов, в налаживании сети политического просвещения. Других форм работы он не хочет знать. По натуре Салавдин Алханович — человек энергичный, если набредет в своих мыслях на что интересное — оперативно проведет задуманное в жизнь, но это не выходит опять же за рамки районных конференций и совещаний. А жизнью отдельных аулов, партийных организаций, хозяйств не интересуется, и ему в общем-то безразлично, что там делается, чем люди дышат, каковы их главные заботы на сегодняшний день.

Наша газета пытается поднимать какие-то, пусть не глобальные, но злободневные, наболевшие вопросы.

Вот, например, недавно мы опубликовали подготовленную Ермиловым статью заслуженной учительницы республики Порсуковой о роли и задачах сельской интеллигенции в коммунистическом воспитании трудящихся. Порсукова на конкретных примерах показала, что делают и что упускают в этом важном деле ее коллеги, сельские учителя. На статью Порсуковой откликнулись медфельдшер из Османюрта и колхозница из Аксая Джахбат Хаджакаева. Письмо Хаджакаевой очень интересно, мы поместили его под заголовком „Не могу молчать!“, Хаджакаева говорит о долге сельской интеллигенции в поднятии культуры быта на селе. Колхозное хозяйство наше, пишет она, с каждым годом разрастается, есть у нас Дом культуры, больница, три школы, несколько магазинов, столовая, уже не новинка у нас и телевизор, во дворах у многих мотоциклы, „Москвичи“, а то и „Волги“, но рядом со всем этим уживается еще старое, дедовское в быту односельчан, и в этом в первую очередь повинна интеллигенция, которой в колхозе около двухсот человек: каждый из них живет сам по себе, как улитка в своей скорлупе, никто к простым людям носа не кажет, а на свадьбу какую пойдешь — учителя сидят с учителями, семья врача — с семьей врача, даже на соболезнования по случаю смерти ходят, как правило, коллеги по профессии. Таким образом, происходит резкое отмежевание тех, кто имеет в кармане диплом, от тех, кто этого диплома не имеет. В письме Хаджакаевой говорится о высоком авторитете сельского врача, сельского учителя, агронома, и потому личный пример здесь играет важную роль, подчеркивает она и резко критикует конкретных людей, в том числе и директора школы, где я когда-то учился, Джамалова, и моего одноклассника, ныне главврача сельской больницы Абдуллу Атаева.

Разговор, начатый статьей Порсуковой и письмами, последовавшими как отклик на эту статью, одобрен в обкоме. Вчера звонил Сергачев, сказал много приятного, даже уши мои покраснели от удовольствия. И вчера же Салавдин Алханович сообщил мне, что разговор, поднятый последними публикациями, выносится на обсуждение на пленуме райкома. „Если есть еще какие-нибудь подготовленные материалы на эту тему, пришлите предварительно нам, просмотрим“, — сказал он.

Я послал к Салавдину Алхановичу Ермилова с кипой подготовленных к набору статей, откликов и „рейдов“. Сегодня некоторые из них получил обратно. Фельетон о плохой работе сельской почтовой связи, статья „Рытвины да ухабы“ — о неудовлетворительном состоянии автодорог, рейдовые материалы о недостатках в работе сельской торговли в принципе одобрены. Но секретарь вместе с тем предупредил: „Не увлекайтесь критикой. У нас в районе дела обстоят не так уж плохо, если бы вы видели, как у соседей… Да, кроме того, имейте в виду, нашу газету читают не только районные подписчики, не только одни друзья, но и недоброжелатели. Это общее замечание. А все, на что надо обратить внимание конкретно, я подчеркнул и текстах. Подумайте…“

И вот я взял домой статьи с пометками Салавдина Алхановича и сейчас, в ночной тишине, просматриваю их.

Вот статья Явмурзаева „А в Казмаауле культура в загоне“. Заголовок подчеркнут красным карандашом, на полях замечание: „Не слишком ли категорично звучит?“ Смотрю дальше. Вот отрывок из этой же статьи: „Плохо обстоит дело с санитарией на улицах и во дворах колхозников. Стены многих домов не побелены и имеют невзрачный вид. Часто можно встретить кучи мусора и навоза. Но аульчан это не волнует. К этому здесь уже привыкли!“ Против этого абзаца стоит огромный вопросительный знак и написано: „Бесценный факт для наших недругов!!!“

Вот статья „Ботаюртовские кустари“ — о бытовом обслуживании сельского населения. Против предложения: „На кутанах, на крупных молочнотоварных фермах остро нуждаются в сапожнике, парикмахере, портном, фотографе“ — стоит замечание: „Так ли?“ Ниже: „Изучением спроса населения работники быта не занимаются…“ Замечание: „Зачем обобщать“?

Передо мной рейдовый материал „Недоходный товар… А читатель все ждет“ — о книжной торговле на селе.

„Мы на складе Балъюртовского сельпо. Тысячи книг свалены в углу барака. Это только художественная и специальная литература. Отдельно — учебники, которых еще больше. В первой груде книг удалось „раскопать“ разрозненные тома собраний сочинений Пушкина, Тургенева, Горького, сборники стихов Расула Гамзатова, многие книги дагестанских писателей. Но в села все это богатство не отправляют. Считают „недоходным товаром“. „Была бы водка — не лежала бы“, — сказал нам завскладом“.

Этот абзац Салавдин Алханович выделил вопросительными знаками с обеих сторон и написал: „На чью мельницу льете воду?“

Вот так! И сколько еще вернувшихся назад статей с подобными пометками на них! Теперь, дорогой редактор, сиди ломай голову. Днем призывай своих сотрудников к принципиальности, боевитости, а вечером думай, как бы сгладить острые углы в их статьях. Веселая, братец, у тебя жизнь!

Вспоминаю рассказанную когда-то отцом притчу, только теперь я понял по-настоящему ее смысл. Сложила женщина во дворе летнюю печь — кёрюк. Пришла к ней соседка и говорит: „Зачем же ты поставила ее топкой на юг?“ Хозяйка подумала-подумала и переделала. Пришла другая соседка: „Вах, где это видано, чтобы кёрюк был повернут к северным ветрам?“ Женщина снова переделала. Пришла третья соседка: „Дом у тебя стоит окнами к восходу, а кёрюк, наоборот, смотрит на запад. Кто ж так делает?“ Бедная женщина опять начала ломать печь. В это время вернулся ее муж и спросил, чем она так расстроена. Когда он узнал, в чем дело, рассмеялся: „Если хочешь всем угодить, сложи кёрюк на арбе, куда покажут твои соседки — туда и повернешь“.

Вот и я в таком же положении, как эта женщина. Хочу делать дело, а надо думать о том, как воспримут наши недостатки соседние районы, о том, как отнесутся к критике „наверху“, и о том, какие выводы может сделать „незрелая читательская масса“, и о том, как на все это посмотрят „наши недруги“… Но газета ведь не кёрюк, ее не установишь на арбу!..

Утром пойду в райком, постараюсь объяснить Салавдину Алхановичу, что нельзя бояться всего и всех, в том числе самих себя…

Уже второй час ночи, надо спать. Сегодня после обеда разболелась голова, и все никак не проходит, хотя я и глотал какие-то таблетки. Теперь вот стало еще и тошнить, в правом боку колет, на лбу выступает холодный пот. Грелку, что ли, приложить к боку? Но где взять грелку? У меня нет, а тетка спит, будить ее неудобно — она то и дело жалуется на бессонницу, а теперь вон как храпит. Ничего, вытерплю…»

Из дневника Алимова

«Я в больнице. Аппендицит. Вчера сделали операцию. Писать неловко, тянет шов, но что делать? Здесь такая скука.

В моей палате еще восемь человек — все послеоперационные. Когда узнали, что я — редактор газеты, главврач дал указание перевести меня в изолятор, другими словами, в отдельную палату, но я наотрез отказался. И не жалею об этом, хотя там, конечно, было бы в сто раз удобнее.

Сегодня с утра у меня уже перебывала половина редакции. Первым пришел Галич — в белом халате он был какой-то для меня новый, суровый, отчужденный, я даже не сразу узнал его.

Потом пришла Муслимат Атаевна, принесла штук пять банок с компотом, и все разным.

— Это я сама делала, домашний, так что можешь пить спокойно. Открыть вот эту — айвовую?

— Спасибо, сейчас не хочу. Ну, как там у нас, в редакции?

— Ой, как узнали, что вы в больнице — такой поднялся переполох! Ужас прямо! — Муслимат Атаевна наклонялась к самому моему уху, зашептала: — Я, первым делом, в райком побежала — к Салавдину Алхановичу, говорю, надо добиться хороших условий для вас. Он сейчас же позвонил главврачу, я сама слышала… Все переживают, даже Варисов!

— Что-то на него не похоже, — удивился я.

— Нет, нет, он тоже переживает, привет вам передавал. Какая, говорит, странная штука — жизнь, только что бегал, суетился, дергался — и уже не дергается.

— Ничего, я еще буду дергаться!

— Конечно-конечно, будете, обязательно, — готовно поддакнула Муслимат Атаевна, не понявшая ни насмешки Варисова, ни моего ответа на нее.

В эту минуту кто-то постучал в больничное окно. Я повернул голову и увидел за двойными стеклами улыбающихся до ушей Игитова и Микаилова. Игитов поднял над головой сплетенные руки и потряс ими в воздухе, как делают большие руководители на демонстрациях, таким образом он приветствовал меня и одновременно давал знать, что он со мной, что я могу быть спокоен. Микаилов смотрел не на меня, а скорее на самое окно, будто рассматривал окопные рамы, прочно ли они сделаны. Вообще говоря, у Микаилова деловой подход ко всем явлениям жизни, ко всему живому и мертвому. Однажды, взглянув на единственное дерево во дворе нашей типографии, высокое, мощное, он сказал: „Красивое!“ — и тут же деловито добавил: „Какая балка пропадает…“

„Прошла еще одна ночь, и еще один день. Я уже поднимаюсь с постели, все говорят: чем раньше встанешь — тем лучше. Нечего залеживаться, я скучаю без работы. Завтра выйдет в свет очередной номер газеты и опять без меня. И все-таки я счастлив, счастлив оттого, что на дворе уже весна, скоро окончится март, значит, пройдут всевозможные беды, у нас, у кумыков, видно, недаром говорится: март прошел — беда прошла. Тяжелый месяц март. Вот и меня вдруг ни с того, ни с сего сшибло с ног.

Сегодня мне передали букет подснежников и коротенькую записку: „Пожалуйста, скорее поправляйтесь! Заира“. Я целый день держу эту записку в руке, как, будто она живая, и счастлив, как, может быть, никогда не был в жизни.

Еще два-три дня, и я попрошу выписать меня из больницы. Практически я здоров“.

На другой день утром, во время обхода, лечащий врач сказал Алимову:

— А ваша газета становится все острее, просто хочется читать. Вот и сегодня статья. И название, по-моему, удачное: „Мещанин с дипломом“.

Словно кипятком плеснули в лицо Алимову.

— Да, — сказал он, справляясь с волнением, — спасибо, мне приятны ваши слова. А нельзя ли посмотреть газету?

— Я принесу вам после обхода.

Как и догадался Казбек, это была статья о злополучном женихе Бекишевой. Статья была подписана фамилией Магомедов — пожалуй, самой распространенной в Дагестане. Кто же скрылся под псевдонимом?

Судя по стилю: „девушка-горянка стремится к новому высокому полету, а этот Ромео наших дней связывает своей возлюбленной руки, уводит от общественных дел. Хочет превратить ее в послушную рабыню, заперев нашу активистку в тесном домашнем мирке“, судя по стилю — статья принадлежит Варисову. А может быть… может быть, написал ее Микаилов, а Варисов прошелся по ней как следует, скорее всего, именно так и было дело, Варисов слишком хитер, чтобы самому ввязываться в такое. Если есть возможность кого-то подставить, он всегда подставит… Ну, что ж, молодцы, угодили Салавдину Алхановичу!

Перед вечером к Алимову пришел Галич.

— Как это могло случиться? — набросился на него Алимов.

— Да подожди ты, — оборвал Галич, — не кипятись из-за этой статьи, есть вещи похуже.

Казбек присел на кровати.

— Что? Говори…

— На тебя поступила анонимка. Вернее, на всех нас. Пишут, что ты организовал коллективную пьянку, что мы распевали похабные песни, что были допущены…

— Что?

— Ну, в общем, всё! Мужчины и женщины….

— Какая чушь! Какая чудовищная чушь! — оторопел Алимов.

— Чушь не чушь, а Салавдин Алханович вызывает к себе всех нас по очереди, расспрашивает…

— Допрашивает, — угрюмо буркнул Казбек.

— Это не меняет дело, — сказал Галич, — расспрашивает. Вызывал меня, я сказал, что все — чушь. Вызывал Варисова, он сказал, что ты напился и „читал дамам щекотливые стихи“, а что было дальше, он не знает, потому что „покинул помещение до того, как все это случилось“. Вызывали Игитова, он сказал, что заснул на диване в корректорской, потом проснулся, выпил с Хункерханом пол-литра и снова заснул, а больше ничего не помнит. Вызывали Заиру, она сказала, что ты „сидел, как все, ушел со всеми вместе…“

— Да, это действительно похуже статьи. — Казбек потер лоб рукою. — Что же делать?!

— Да пока все в порядке. Федя Ермилов, как секретарь нашей первичной парторганизации, все взял на себя, сказал, что ничего предосудительного не было, что он был на банкете от первой до последней минуты и всю ответственность берет на себя. Он и к Первому ходил и ему все высказал, так что Салавдину пришлось отступить.

— Молодец! — воскликнул Казбек. — Настоящий мужчина! А он ведь и до половины вечера с нами не просидел, ушел домой…

— Но он-то, слава богу, знает своих, знает, кто на что способен, — резонно заметил Галич.

— Так чья же это работа? — спросил Алимов.

— Саидханова, разумеется, — спокойно сказал Галич.

На другой день, выписавшись из больницы, Алимов заглянул на несколько минут домой, в свою маленькую каморку, переоделся и сразу нее поспешил в редакцию. Всего шесть дней провел он в больнице, а казалось, прошла вечность. На деревьях уже распустились почки, в воздухе терпко пахло молодой листвой.

В редакции было безлюдно, но вдруг из кабинета Варисова раздался взрыв хохота, оказывается, все были там: слушали анекдоты, которые рассказывал сам заместитель редактора.

В комнате было так накурено, что солнечные лучи с трудом пробивались сквозь облака дыма. Увидев Алимова, все встали, а Варисов, сидя, лениво протянул ему руку, развязно сказал:

— С выходом, шеф!

— Я буду у себя, зайдите, пожалуйста, — сдержанно сказал Алимов и вышел.

В кабинете Алимова все было по-прежнему: словарь лежал открытым на той самой странице, как Алимов оставил его, лист календаря показывал то же число, что и несколько дней назад, до его болезни, на недоправленной статье лежала его белая шариковая ручка. Это растрогало Казбека, показалось, что после долгого отсутствия он вернулся к себе домой.

Вошел Варисов.

— Почему вы поторопились напечатать статью о женихе Бекишевой?

Варисов смотрел на Алимова с вызовом.

— А я люблю темп, — сказал он, — чем быстрее, тем красивее танец.

— Да, но вы не на свадьбе.

— Почему же, можно сказать, на свадьбе: как только вышла наша статья, и Бекишева, и ее жених в тот же день куда-то сбежали, говорят, в Махачкалу. Скатертью дорожка! А вы их защищали.

— И правильно сделали, что уехали, — сказал Алимов, вдруг повеселев. — Правильно сделали! Они уехали, а вы остались с носом!

— Ну, это мы еще посмотрим, я их и там достану, — свистящим шепотом проговорил Варисов и вышел из кабинета, хлопнув дверью.

В райком Алимов пошел без боязни. После стычки с Варисовым настроение у него было удивительно хорошее, он почувствовал в себе новые силы, и даже походка от этого изменилась — стала легкой.

Салавдин Алханович встретил Алимова с распростертыми объятиями.

— Как я рад, мой дорогой, как рад, что ты снова на ногах! — прокудахтал он из-за своего необыкновенно большого стола. — Как я рад, как рад! — И добавил, продолжая улыбаться: — А мы тут без тебя, между прочим, выговорчик тебе записали, будем обсуждать, — и взглянул выжидающе.

— По заявлению? — глухо спросил Казбек.

— По заявлению, по заявлению, все честь честью, — радостно подтвердил Салавдин Алханович.

— Чье заявление?

— Анонимное.

— Так стоит ли из-за анонимки создавать целое дело?

— Я тоже думал, что не стоит, — горестно поджал губы Салавдин Алханович, — но ты знаешь, дорогой мой товарищ Алимов, факты подтвердились.

— Какие факты?

— Пьянка.

— Ладно, делайте, что хотите! — вспылил Алимов и выбежал из кабинета. Правда, он сразу же пожалел об этом, но возвращаться было уже поздно.

„Как глупо, какое мальчишество!“ — ругал он себя по дороге.

Проходя мимо корректорской, он услышал громкую музыку, заглянул: на подоконнике устроился незнакомый франт с сигареткой в зубах и со „спидолою“ на коленях, сидит, развлекает Заиру.

— Молодой человек, вы мешаете работать. Уйдите отсюда, — с несвойственной ему грубостью бросил парню Казбек.

Парень растерялся, выключил транзистор и, соскользнув с подоконника, боком прошмыгнул мимо Алимова в дверь.

Заира покраснела.

— Не думайте, пожалуйста, что этого я хотела, — сказала вдруг она оправдываясь.

— Не знаю. Это ваше дело. Но я не могу позволить, чтобы ваши развлечения мешали работе!

— Простите, — виновато прошептала Заира.

„Идиот, какой безмозглый идиот и хам!“ — думал о себе Алимов, удаляясь из корректорской с гордо поднятой головой.

На другой день Алимов застал первого секретаря во дворе райкома, когда он собирался сесть в машину. Мурат Кадырович поджидал шофера, которого послал за очками, забытыми в спешке на столе в кабинете.

— Ну как, выздоровел? — весело спросил он Алимова и, положив руку ему на плечо, тихо добавил: — Обсуждать на бюро не будем. Но ты, сынок, больше такие оргии в редакции не устраивай.

— Ведь праздник был, Мурат Кадырович, — растерянно сказал Алимов. — И ничего дурного не произошло.

— Поэтому я и снял твой вопрос с обсуждения. Но ты дал повод к разговорам, сплетням…

Алимов вздохнул, подумав: „Он прав. В самом деле…“

Подошел райкомовский шофер, вручил Мурату Кадыровичу очки. Первый заторопился, пожал Алимову руку и, уже садясь в машину, бросил через плечо:

— Зайди как-нибудь, хочу обстоятельно поговорить о газете. Начались весенне-полевые работы, многое надо успеть, многое…

Шофер завел машину, Мурат Кадырович сел на заднее сиденье, захлопнул за собой дверцу, потом, вдруг что-то вспомнив, приоткрыл ее, сказал сурово:

— Ты скажи там своим работникам, пусть немного скромнее пишут. Подумаешь, какое событие: депутат Верховного Совета республики отчитался перед избирателями!.. Так расписали, будто я какой-то подвиг совершил.

— О чем мы? — удивился Алимов.

— Тебя не было, ты болел. Но все равно — ты редактор. Почитай.

Вернувшись в редакцию, Алимом перелистал подшивку и нашел отчет, о котором упомянул Первый. „Нет большего счастья“ — броско был озаглавлен он.

„Задолго до приезда в селение Костек депутата Верховного Совета Дагестана Мурата Кадыровича Аджиева избиратели уже знали об этом событии: по местному радио несколько раз передавались сообщения. Сельчане с большим интересом готовились к встрече.

К вечеру, как только в Костеке зажглось электричество, улицы заметно оживились: группами и в одиночку заспешили к центру села избиратели. На встречу с депутатом приехали и посланцы соседних селений.

В помещении клуба совхоза „20 лет Октября“ — рисоводы, механизаторы, полеводы, животноводы, представители интеллигенции. Рядом сидят молодые труженики и убеленные сединами ветераны.

Встречу открыл представитель трудящихся Костековского совхоза, секретарь парткома Н. Юсупов.

— Сегодня у нас, избирателей сто шестьдесят седьмого избирательного округа, — сказал он, — большой праздник. В гости к нам приехал депутат парламента нашей Дагестанской автономной республики Мурат Кадырович Аджиев.

— Нет большего счастья, — сказал М. К. Аджиев, — чем работать с людьми. На встрече с моими избирателями я рад поделиться тем, что достигнуто за отчетный период в районе, в республике и стране в целом, рассказать о перспективах дальнейшего нашего движения вперед, о рубежах текущей пятилетки, готов выслушать новые наказы своих избирателей…

Докладчик подробно, с цифрами и яркими примерами, рассказал об итогах девятой и первого года десятой пятилетки, о перспективах и дальнейших планах развития народного хозяйства.

Сельское хозяйство планируется вывести на новые высоты за счет повышения урожайности с каждого гектара, роста производительности труда.

Новые рубежи намечены птицеводам.

Особое место в докладе было отведено заботе о людях, о благоустройстве населенных пунктов…“

И так далее — одни высокопарные слова: „высоты“, „рубежи“, „подъемы“. Ни анализа, ни раздумий о недостатках, ни беспокойства по поводу многих, еще не решенных задач. И в таком духе — почти полоса!

„Писал все это, конечно, Варисов, его стиль, — подумал Алимов. — Естественно, такое не могло понравиться Мурату Кадыровичу и не только как руководителю района, но и как человеку, которому чужды бахвальство и самореклама. А Варисов его отчет преподнес как встречу с кокетливым артистом или как чествование земляками нового чемпиона, только что вернувшегося с Олимпийских игр…“

Алимов вызвал Галича.

— Володя, как случилось, что материал этот, — он ткнул пальцем в газету, — который должен идти по твоему отделу, по отделу партийной жизни, подготовил Варисов?

— Понимаешь, — сказал Галич виновато, — я собирался поехать на встречу, думал, дам небольшую информацию, а если что будет интересное, думал сделать из выступления Мурата Кадыровича статью…

— Ну и?..

— Ну. И тут пристал ко мне Варисов: „Я поеду, дело серьезное, в таких случаях Первого сопровождает редактор или его заместитель. Туда едут и другие руководители районных организаций“. И поехал. И как видишь, разразился отчетом.

— Почему ты не предложил ему сократить?

— Я предлагал, я ему даже пример привел: вот, говорю, секретарь обкома Шамшитов тоже на днях встречался со своими избирателями и областная газета дала только информацию, А он мне: „Ну и что ж? Таких, как Шамшитов, секретарей в обкоме пять. А в районе Аджиев один“. Переубедить его было невозможно…

Алимов вызвал Хасаева.

Хункерхан развел руками:

— А что я мог сделать? Вы были в больнице. Он остался за редактора. За ним право распорядителя, он подписывает газету в печать. Я спрашивал его: удобно ли давать и таком объеме и так крикливо? А он: „Там, где следует, все согласовано. Твое дело маленькое. Отвечаю я“.

— В том-то и дело, что нигде ничего не согласовано, — хмуро сказал Алимов. — Мурат Кадырович недоволен.

— Конечно, ведь мы его под удар ставим! — воскликнул Хункерхан. — В обкоме прочтут и скажут ему, что превратил районную газету в рекламный листок!

— Так-то оно так, но и мы как выглядим? Перед людьми, перед подписчиками? Перед самими собой? Подумают: „Расписали, подхалимы, не пожалели красок…“ Жизнеописание первого секретаря!..

Галич и Хасаев виновато молчали.

— Что будем делать? — спросил Алимов, посмотрев на товарищей. — Соберемся и обсудим? Или же сначала мне самому поговорить с Варисовым и, если не поможет, — наказать.

— По-моему, не стоит, — пожал плечами Галич. — Он не меньше нас понимает, что нарушил газетную этику, но он шел на это сознательно, у него были свои расчеты. А наказать — вызвать лишние разговоры… Стоит ли после драки кулаками махать? Тут дело совести.

— Но какими расчетами он руководствовался? — недоуменно спросил Алимов.

— Какими?.. А хотя бы, — сказал Галич, — войти в доверие к Первому, показать ему, что он „свой человек“, а в обкоме создать о газете плохое впечатление…

Алимов хмыкнул и отошел к окну, постоял минуту-другую молча. Потом, повернувшись, сказал:

— Ну что ж, займемся очередными делами.

Галич и Хасаев вышли из кабинета. Шаги у Галича были большие и независимые, а у Хункерхана — мелкие и озабоченные.

Из дневника Алимова

„Оказывается, когда я лежал в больнице, из Махачкалы приезжали к нам писатели на книжный базар. „Молодой поэт“ Хункерхан Хасаев решил их угостить. Пригласил всех, а их было шестеро, в прославленную винницу Хайруллы. Скудные средства Хункерхана не были рассчитаны на такой пир, но, окрыленный добрыми обещаниями „устроить его повесть в одном из очередных номеров журнала“, он заказывал с ханской щедростью. Вино лилось рекой, тосты произносились один красивее другого. Бывший там же Игитов даже прослезился под натиском нахлынувшего на него чувства всеобщего братства:

— Не думал… Я все видел на свете. Все! Войну и больших хакимов, ученых и ревизоров. Всяких видел, но живого писателя первый раз вижу. Оказывается, писатели тоже люди? Валлах, не думал…

Но всему приходит конец, бурям и паводкам, дождям и свадьбам, погасла к полуночи и эта компания.

Встав из-за стола, писатели сразу же вышли на улицу, и Хункерхан и Игитов подошли к хозяину винницы.

— У нас по хватает, — жалобно сказал Хункерхан.

— У всех не хватает, — равнодушно буркнул Хайрулла, моя стаканы в тазу, наполненном красной жижей.

— Подожди до завтра, завтра мы расплатимся.

— Таких, как ты, у меня сегодня семеро было, и если бы я каждому простил, то и я, и мои дети умерли бы с голоду, — назидательно сказал Хайрулла.

— Подожди, — взмолился Хункерхан.

— Не могу, дети не простят.

Игитов усердно порылся в своих карманах и с гордым видом вытащил… не деньги, нет, зачетную книжку заочника полиграфического техникума.

— Вот документ, деньги занесем…

Хайрулла неторопливо надел очки, внимательно изучил книжку и с брезгливостью вернул ее директору типографии:

— Это не документ.

— Как не документ? Мне же ее в Ростове-на-Дону дали!

— Вот и держи при себе, — сказал Хайрулла и снова принялся мыть стаканы, показывая всем своим видом, что разговор окончен.

— Ай, гьайван, гьайван[1]! — Игитов осуждающе покачал головой.

Тогда Хункерхан широко открыл рот, будто сладко зевая, вытащил челюсть протезных зубов и протянул ее Хайрулле. Тот мгновенно завернул челюсть Хункерхана в обрывок районной газеты и спрятал под прилавок.

— Вот за этим вы придете.

…Интересный разговор был у меня в райкоме с Салавдином Алхановичем. Кажется, я опять допустил непростительную оплошность.

Сначала мы говорили о Саидханове, о том, что он распускает о сотрудниках редакции всякие вздорные слухи, использует положение внештатного корреспондента в корыстных целях, ходит по складам с „рейдами“, на которые его никто не уполномочивал, и дирекцию единственного в нашем городке вокзального ресторана держит в божьем страхе. Доподлинно известно, что Саидханов там бесплатно обедает чуть ли не каждый день.

— Ты не кипятись, — прервал меня Салавдин Алханович. — Саидханова я вызову, мы с ним разберемся, наверняка все эти слухи о нем сильно преувеличены.

— Нет, не преувеличены. Так оно и есть. Саидханова надо лишить удостоверения и звания нашего внештатного корреспондента.

— Не кипятись, что тебе дался этот Саидханов! На-ка лучше посмотри тут одну вещь, — и с этими словами Салавдин Алханович вытащил из ящика своего стола довольно толстую тетрадь в коричневом переплете. — Я думаю, это гораздо интереснее Саидханова.

На обложке тетради было написано „Балъюрт смеется“, а ниже, в скобках, более мелкими буквами — „Андекдоты, притчи, юморески“.

— Я думаю, — сказал Салавдин Алхэноеич, — тебе надо завести такую рубрику. Народное творчество обогатит газету.

— А кто это собрал?

— Да так, — секретарь райкома замялся, — один учитель, мой школьный товарищ.

Я прочел несколько анекдотов.

— Чушь! Обыкновенные уличные анекдоты, в газету такое не пойдет! — Приговор мой был суров и скоропалителен, я вернул тетрадь Салавдину Алхановнчу, и коль скоро он заговорил о новой рубрике, я сел на своего любимого конька. — Вот мы придумали рубрику, это действительно будет рубрика! „Меридианы Балъюрта“ — представляете? Под этой рубрикой мы будем печатать материалы о наших знатных земляках. Ведь наш небольшой район дал народного поэта Дагестана, выдающегося хирурга, лауреата Государственной премии, физика, знаменитого дирижера, есть у нас несколько генералов. Где только не работают наши земляки! Вы знаете, до каких меридианов раздвигаются границы нашего маленького Балъюрта, вы представляете, как это будет интересно читателю?! Ряд статей уже готов, всем этим сейчас занимается Галич.

— Да, это неплохо, — барабаня волосатыми пальцами по телефонному аппарату, проговорил Салавдин Алханович, — неплохо, но зачем же противопоставлять… Ладно, дело ваше, — вдруг закончил он с угрюмой решительностью, — дело ваше. — И встал из-за стола. — Надо ехать в Махачкалу.

Только выйдя из райкома, я вдруг понял, что коричневая тетрадь с подписью „Балъюрт смеется“ — дело рук самого Салавдина Алхановича, его детище. И как я сразу не узнал его почерк! Фактически ни за что ни про что обидел человека. Можно было отказать, но не так грубо…

Придя в редакцию, я тут же накатал приказ о лишении Саидханова прав внештатного корреспондента. Передал копию приказа Муслимат Атаевне и попросил ее ознакомить с приказом Саидханова…

Не прошло и часа, как он позвонил.

— Я бы хотел зайти к вам, — сказал Саидханов.

— Я занят.

— Тогда, может быть, завтра? — в голосе Саидханова прозвучали искательные нотки.

— У вас какое дело ко мне?

— Я о приказе…

— Вас с ним ознакомили?

— Да.

— Тогда нам не о чем разговаривать. — И я положил трубку. Будь что будет, но кажется, это маленькая победа“.

Казбек давно проснулся и теперь лежал с открытыми глазами. В щели ставен просачивался яркий свет солнечного весеннего утра, а здесь, в полутьме комнаты, время как будто остановилось, и было странно сознавать, что на дворе уже весна, ослепительная, пьянящая. Казбеку приятно было думать, что вот лежит он дома, на той самой койке, на которой спал еще в детстве, в отрочестве и в юности. Эта старая кровать с разбитой сеткой стояла в маленькой, тесной спаленке, у стены, к которой примыкала печь, и когда человек ложился на нее, он проваливался в странное углубление, и поза, которую принимало его тело, сладко располагала ко сну. Казбеку всегда тут спалось хорошо, крепко, по утрам он просыпался бодрым и веселым. Может быть, спокойно и сладко спалось еще и от одеяла, которым он накрывался, старого, залатанного не раз, стеганого одеяла, которое, казалось, сохраняло еще тепло его братьев.

Лежа в полутемной спальне, Казбек представлял себе, как мать, подложив под себя круглую подушку, сидит на гладко обмазанном глиной полу у кёрюка и печет чуду[2]. Отец возится во дворе — чистит стойло для буйволов. Яха помогает матери, ей хочется, чтобы муж, встав ото сна, поел горячего, может быть, она думает, что вот он спит, и рада, что ему хорошо отдыхается после стольких трудов.

Поехать в аул Казбека уговорила жена. Она позвонила по телефону, потом написала письмо, потом снова позвонила: приезжай, мол, к родителям на субботу — воскресенье, мы с Далгатиком тоже приедем, соберемся всей семьей, отдохнешь немного на воздухе, успокоишься…

Теперь Казбек с благодарностью думал о Ихе: все-таки она его любит, думает, заботится о нем, ни на что не ропщет. А вот он приезжает домой не так часто, как мог бы приезжать. Да, да, что и говорить, мог бы приезжать почаще. Казбек и сам не знал, почему иной раз оставался в Балъюрте, когда можно было смотаться на денек-другой домой. Что удерживало его? Мысль о Заире? Или просто нечто — подспудное, необъяснимое? „Но ведь она моя жена, — подумал Казбек о Яхе, и сердце сжала сладкая боль сострадания к ней, — она мать моего ребенка, она любит меня, она верит мне, а я… Надо покончить с Заирой, надо выкинуть ее из головы! Я не могу, не имею права… но почему? — вдруг спросил он самого себя. — Почему? А если я ее люблю, люблю, люблю?! О, как все запуталось, как запуталось…“ При воспоминании о Заире у него закружилась голова и, уже собравшись было встать, он снова откинулся на подушку.

Со двора донесся крик петуха, поздний, шальной, запальчивый, и Казбек рассмеялся. На душе вдруг стало легко и спокойно. „Хотя бы сегодня можно не думать. И так чуть не свихнулся. Надо отдыхать, дышать чистым воздухом и ни о чем не думать, хотя бы эти два дня…“

Он встал, оделся и вышел во двор. Со стороны шалаша, где стоял кёрюк, доносился негромкий женский разговор, попахивало дымком и кипящим на сковородке маслом. У ног Казбека копошилась в яркой весенней траве рябая курица, вокруг нее суетливо грудились пушистые комочки цыплят. Солнце поднялось уже выше деревьев, но в тени плетня, огораживающего сад, роса на траве еще не высохла и блестела, словно разбитое на мелкие кусочки и рассыпанное по траве стекло. Сад утопал в белом цветении яблонь и вишен; в середине сада стояли два персиковых дерева, розовые короны на них среди режущей глаза белизны казались особенно яркими; а у самого плетня высоко в небо вздымалось могучее ореховое дерево, только что еще начинающее зеленеть.

Казбек подошел к калитке, через которую можно было войти в сад. Босым ногам было щекотно и колко с непривычки, но Казбек был счастлив, как в детстве, он чувствовал тепло нагретой солнцем земли. Хотелось подпрыгнуть и закричать во все горло, просто так, какую-нибудь бессмыслицу, чтобы хоть немного освободить грудь от переполнявшей ее дикой, хмельной радости. Отворив калитку, Алимов увидел идущего ему навстречу из глубины сада буйволенка, голова и спина его были покрыты белыми лепестками. Буйволенок подошел к лежавшей под деревом собаке и помотал головой перед самым ее носом. Собака оскалилась и залаяла, буйволенок подпрыгнул на месте, смешно взбрыкнув задними ногами, и боднул ее в бок, но в этом его движении не было злой сосредоточенности, которая присуща взрослым буйволам, особенно когда замыслят они недоброе. Собака вскочила и, отбежав подальше, залилась захлебывающимся лаем, а буйволенок, словно празднуя победу, опять взбрыкнул и рысцой подбежал к Казбеку. „Играет, — улыбнулся Алимов, — скучно весь день без матери…“

Буйволенок подбежал к Алимову, игриво ткнулся мордой в живот, потом отступил на шаг и поднял на Алимова большие, с синим отливом глаза, захлопал длинными мохнатыми ресницами: не узнаешь, мол, что ли? Казбек потрепал его по холке и кивнул: узнаю, брат, как же, узнаю, хотя с тех пор, как ты родился, я ни разу не был в отцовском доме. Благодарный буйволенок стал лизать Алимову ладонь.

— Эй, Казбек, — крикнула Яха с веранды, — завтрак готов, все ждут!

Казбек пошел к дому, буйволенок поплелся следом.

Пока Казбек умывался, во двор вошел отец, Ирбайхан. Он вел за руку семенящего рядом Далгатика, в другой руке у мальчика был длинный зеленый чубук, срезанный с молодых тутовых побегов.

— А мы буйволицу в стадо погнали! — радостно сообщил Далгатик.

Казбек улыбнулся сыну и подумал, что для Далгатика эти первые аульские впечатления, должно быть, так и останутся на всю жизнь самыми яркими.

Завтракали все вместе на веранде, застеленной войлоком. Прямо на войлок Яха постелила цветную скатерть, и на середину скатерти мать поставила поднос с горкой блестевших от жира, горячих чуду.

Казбек отметил про себя, что отец по-прежнему не расстается со своим большим сукара[3]и ложка у него все та же — деревянная, некрашеная. И сидит он по обычаю на полу, скрестив ноги, и ест, не снимая папахи. Рядом с ним, как в былые времена, чувствуешь себя уютно и спокойно. Мать, окруженная кастрюлями и пиалами, примостилась у порога. Далгатик возле деда, Ирбайхан макает чуду в густую буйволиную сметану и подносит к открытому рту внука. Далгатику нравится эта еда и что дед кормит его из своих рук. Яха сидит рядом с Казбеком и почти ничего не ест, смотрит только, чтобы Казбек ел побольше. В нескольких шагах от веранды лежит в пыли прибежавшая на запах еды собака, глаза ее умоляюще блестят, она постукивает по земле хвостом, словно намекая, чтобы и её не забыли. Казбек бросает ей чуду. Буйволенок ступает передними ногами на ступеньки веранды, тычется мордой в кастрюли, переворачивает пустые пиалы. Мать незлобно бьет его по морде, отгоняет, но буйволенок, отбежав, возвращается снова, весело мотает головой, на которой еще сохранилось несколько белых вишневых лепестков.

— Мать, сварила бы ты халтаму на обед, — сказал Казбек, нарушая тишину.

— Где ж муки взять, сынок? — ответила мать. — Немножко было, да уже кончилась.

— Кукурузу вы напрасно забыли! — сказал отец с обидой в голосе. — Понятное дело, и свинина, и виноград — все нужно людям. Но без них можно прожить, а без хлеба нельзя. Хлеб — голова всему.

— Но пшеницу же сеем, — сказал Казбек, желая подзадорить отца.

— На наших землях хорошо растет кукуруза. Люди испокон веков научились ее выращивать, мы привыкли к кукурузной муке, кукуруза всегда кормила нас и могла бы еще кормить. — Отец помолчал. — Было время — стали называть её королевой полей, потом забыли королеву… Получается, как у юноши, который увлекся девушкой, клялся ей в верности, превозносил до небес, а потом встретил другую, из соседнего аула, воспылал новой любовью, а свою девушку, которую хорошо знал, которая была с ним из одного аула — забыл.

— Но кукурузу и теперь сеют, — возразил Казбек.

— Сеют… — отец с горечью покачал головой. — Как же, сеют, но для чего? На силос. Никто за ней не ухаживает. Взошла кукуруза, земля у нас хорошая, но все задыхается под солнцем — не поливают, не пропалывают. А через месяц скосят. Разве это дело? — Ирбайхан отставил в сторону сукара, проделал руками хорошо знакомое Казбеку с детства движение — будто умывал их, и произнес „алхамадуллах“ — это значило, что отец кончил есть. Вытянув ноги, Ирбайхан прислонился к стене веранды. — Кукуруза кормила нас, наших отцов, наших дедов… И вы, дети мои, выросли на кукурузе. А теперь она, видите ли, плоха стала. Грешно, аллах разгневается.

Ирбайхан долго еще говорил о кукурузе, и его слова звучали, как плач о безвременно погибшем друге.

Было что-то пронзительно печальное в этих мудрых словах повидавшего на своем веку человека.

Весь день Казбек находился под впечатлением этого разговора, многое вспоминалось ему…

Вспомнился второй класс: он ничего не понимал из объяснений учителя на уроках — обедал тогда он один раз в день, мать варила буламук[4], но это еда не сытная, уже через час снова хотелось есть. Недаром говорят в народе: буламук придает силы разве лишь для того, чтобы теленка с поляны домой пригнать. Однажды на переменке кто-то из мальчишек ел мичари. От мичари так пахло, что и тошнить перестало, но голова все кружилась, и Казбека злило, что одноклассник роняет крошки. И так ему хотелось подобрать их, но гордость не позволяла…

Какая радость охватывала весь дом, когда мать месила кукурузную муку. Значит, будет мичари, а от мичари долго остаешься сытым. О этот горячий, чуть подгоревший по краям мичари! Бывало, мать разломит его на куски, разложит на скатерти — каждому свой кусок, и запивают они мичари черным калмыцким чаем, в который иногда для сытности мать добавляла ложку топленого масла.

Казбек вспоминал, как по аулу из семьи в семью передавали ручную самодельную кукурузодробилку. Какое это было счастье, когда кукурузодробилка попадала в их дом! Сидя на полу, голодные дети по очереди крутили металлическую ручку, а потом мать варила чилав[5]. О как долго этот чилав варился, не было сил терпеть!..

Да, в те времена человек, который одалживал сах[6]кукурузных зерен, считался самым близким другом.

Потом уже, когда наступили лучшие времена, мать пекла из кукурузной муки майли мичари, добавляя в тесто масло. Правда, майли мичари пеклись только для гостей или в особо торжественных случаях. А еще мать готовила халтаму с бульоном — любимую еду Казбека. Ее мать варила часто, приготовить халтаму было легко и быстро, и бульон получался густой, такой густой, что, как говорили взрослые, прилипал к бокам. Съешь тарелку халтамы и уже больше весь день есть не хочется.

Кукурузная мука… И чего только не готовили из нее. Роженицам давали пить особый чай — шорпа, он поддерживал силы и придавал бодрость, а на раны клали бальгам — круглые маленькие лепешки, они помогали ране быстрей затянуться. Кукурузными стеблями зимой кормили скот. Высушенные листья с кукурузных початков мужчины использовали вместо бумаги для цигарок, и как приятно пах этот дым! А как вкусна кукуруза, если просто сварить восковые початки! Сейчас на городских базарах их продают как деликатес. И халтама теперь стала деликатесом.

„Пьем коньяк, — думал Казбек, — привыкли к люля-кебабам и бифштексам, а тайно скучаем по халтаме, по обыкновенной, простой халтаме“.

Так думал Казбек и чувствовал за собой и собственную вину. То, что он раз-другой обмолвился о кукурузе в райкоме партии, не возымело, конечно, действия, да и не могло возыметь, потому что говорилось об этом вскользь, между прочим, и воспринималось как реплика. А что, если поставить вопрос солидно, по-государственному? Ведь были и есть в районе истинные ценители кукурузы, опытные кукурузоводы. Почему газете, именно газете не попытаться поднять эту серьезную, важную проблему?

Идея эта всецело завладела Казбеком, и он уже снова рвался в редакцию.

Два выходных дня казались ему бесконечно долгими и бессмысленными.

Из дневника Алимова

„Мурат Кадырович одобрил мою идею о восстановлении кукурузоводческих звеньев у нас в районе. Он даже назвал мне человека, с которого следует начать эту кампанию, — Вагитов из колхоза имени Калинина. Лет семь-восемь тому назад имя Вагитова гремело на всю республику, он был самым прославленным звеньевым механизированного кукурузоводческого звена, одним из самых ярких маяков нашей Кумыкской степи, а сегодня о нем все забыли, хотя он и продолжал заниматься своим делом с неменьшим упорством.

Сегодня утром я поехал в колхоз к Вагитову. Застал его в поле. Вагитов — худощавый, низкорослый, говорит тихим, глуховатым голосом, во всех его движениях вялость, почти сонливость, а потом вдруг взглянет на тебя цепко, и понимаешь, что человек он огромной энергии и внутренней силы. Когда-то, в юности, я занимался вольной борьбой, участвовал в республиканских соревнованиях, видел вблизи выдающихся борцов. И глядя на Вагитова, я подумал, что он чем-то похож на этих „больших“ борцов — они тоже казались людьми флегматичными, полусонными, умели расслабляться, как никто другой.

Когда я заговорил о цели своего приезда, Вагитов равнодушно пожал плечами:

— Корреспонденты — интересный народ: один что-нибудь разнюхает, напишет, потом налетят стаей и тут же исчезнут навсегда…

— Почему навсегда? Вот я же приехал.

— Да, — продолжал свою мысль Вагитов, — интересный народ, работа у них такая — исправлять плохое, ругать бесхозяйственность, поддерживать хорошее. Вот видишь, как поливают? — он показал длинной ладонью на раскинувшееся перед нами кукурузное поле, кое-где залитое лужами воды. — Видишь? Вечером направит поливальщик воду из арыка и идет спать, в одном месте воды вообще не будет, в другом — целое озеро, а в результате в одном месте земля пересохнет до трещин, в другом стоит болото. Раньше, когда у нас были механизированные звенья, поливальщики тоже входили в звено и вместе со всеми болели за качество, за общий урожай, а сейчас какое ему дело — он свое отработал и все! В соседних колхозах то же самое. А скажешь руководству, отмахиваются: есть дела поважнее.

— Вот мы и хотим восстановить звенья, — сказал я значительно, — есть мнение начать с вас.

Вагитов загорелся, всю его флегматичность как ветром сдуло:

— И люди есть и желание, и земля та же, и опыта немало!

— Вот и напишите нам об этом в газету.

— Валлах, напишу, сколько хочешь!

— Мы вам поможем: Я пришлю человека.

— Валлах, напишем! — пообещал Вагитов.

Я возвращался домой в приподнятом настроении, верил, что Вагитов не подведет, что наша затея удастся.

Когда проезжали лес, попросил шофера остановить машину. Вышел на полянку, сплошь усеянную нежными весенними цветами, и невольно стал собирать букет… Сначала я не отдавал себе отчета, для чего я делаю это, потом понял: надеюсь, вдруг приедем сейчас в редакцию, а там Заира…

Так и случилось. Мы приехали, когда стемнело. Уже ставшие мне родными окна редакции все до одного были черные, только в корректорской горел свет. Я отпустил шофера и пошел в корректорскую. На мое счастье, сегодня дежурила Заира, на мое счастье, подчитчица вышла в типографию и Заира сидела одна.

— Это тебе! — Я протянул ей цветы.

Заира зарделась:

— Спасибо.

Я подошел к ней почти вплотную, положил ладонь на ее руку, она не отняла ее. В эту минуту в коридоре раздался стук каблуков подчитчицы, меня словно током ударило. Вышел из корректорской, даже не попрощавшись с Заирой. А потом долго бродил по улицам, проклиная свою скованность, тупость, свое неумение быть веселым, легким, простым…“

— Вы не особенно загружены на своей основной работе, вот и поезжайте с Варисовым в ночной рейд по поливу кукурузы, — сказал Алимов корреспонденту-организатору местного радио Букрееву.

Букреев был в легкой рубашке — распашонке, надетой прямо на голое тело, но все равно дышал тяжело и капли пота выступали на его мощном лбу мыслителя эпохи Возрождения. Время от времени Букреев нагибался и вытирал пот со лба полою своей распашонки, при этом стул под ним жалобно поскрипывал.

— А как это — ночной рейд? — спросил он. — Тем более по поливу?

— Приедете в аул, возьмете, скажем, парторга колхоза или бригадира, они вам покажут участки, расскажут, как и что…

— Так-то так, но я болен, тем более ночью… Нет, я не могу, я астматик…

— Ночью вам дышать легче, чем днем, — сказал Алимов, помня, что „больному“ ничего не стоит съесть за один присест полбарана. — Если больны, давайте бюллетень…

— Зачем же сразу так? — озадаченно спросил Букреев. — Тем более ночью… Нет, не поеду…

— Зайдите к Варисову, он вам объяснит важность этого дела, по приезде доложите о результатах, — сказал Казбек, показывая, что он не принимает всерьез отговорок Букреева.

— Нет, я все-таки не поеду, — пробубнил Букреев, выходя из его кабинета, — и так здоровья нет.

— Не астматик он, а нытик, — оказал присутствующий при разговоре Галич. — Ты знаешь, он даже друзьям в поздравительных открытках пишет: „Желаю вам счастья, а мы все хвораем“.

Вошел Хункерхан Хасаев с огромным клише в руках.

— Что это? — удивился Казбек.

— Знаменитое чабуваловское клише — початок кукурузы, под сенью которого мы раньше печатали сельскохозяйственные сводки, — объяснил Галич.

— Может, дадим на полосу Вагитова? — спросил Хункерхан.

— Зачем? — Алимов удивленно поднял брови. — Давайте без показухи. Кукуруза — наша культура, агитировать за нее людей не нужно, они не хуже нас с вами понимают ее ценность.

— Тогда у нас будет вот так, — Хункерхан положил на стол редактора макет полосы. — Справа будет снимок Вагитова, слева набором — „80 центнеров с гектара“, а посредине клише — „Страница передового опыта“.

— Ну что ж, конкретно, по-деловому, — одобрил Алимов.

— Главное — без лишней воды, патетики, лирических отступлений, — заметил Галич. — Раньше мы писали: „Мягко шурша шинами, наш „Москвич“ выскочил на пригорок, и перед глазами возникли необозримые владения королевы полей…“ Молодец Микаилов, хороший материал подготовил, но только, как всегда, наставил кавычек. — Галич засмеялся. — Кукуруза любит воду. Слово „любит“ взял в кавычки. Я его спрашиваю: „Почему?“ А он говорит: „А разве может кукуруза любить, она растение?“ — „А может ли плакать буря?“ — говорю я. „Не знаю“, — пожимает плечами. „А вот Пушкин не поставил кавычек“. — „Пушкин — большой человек, — говорит Микаилов, — а я маленький, меня могут неправильно понять“. Вот его логика. В подзаголовке „На плечи машин“, плечи он тоже выделил кавычками. У машин, говорит, нет плеч, а мысль важная.

— Шутки шутками, а по существу он один тянет отдел, — сказал Алимов, — от Варисова что-то не видно отдачи.

В кабинет заглянул Букреев.

— Так мы, значит, это, выезжаем, — сказал он добро, глазки его блестели.

— Счастливого пути! — усмехнулся Алимов. — Я вижу, Варисов разъяснил важность стоящей перед вами задачи?

— Так точно, — по-военному четко ответил Букреев и даже попытался щелкнуть каблуками стоптанных парусиновых туфель.

Никогда в жизни Яха не писала ему писем, а тут прислала толстый конверт. „Что это она? — недоуменно подумал Казбек, разыскивая на столе ножницы, чтобы разрезать конверт. — Вот что значит разлука, — он улыбнулся, мысленно представив себе жену с сынишкой на руках, — даже Яха написала письмо, да еще какое…“

Но он ошибся, письмо от Яхи было очень коротким, не письмо, а записка:

„Дорогой Казбек, посылаю тебе письмо, которое я недавно получила. Мне все говорили, что так и будет, но я не верила и сейчас не хочу верить. Разберись сам. И поступай так, как сочтешь нужным, я не буду висеть камнем у тебя на шее. Не хочу верить!

Целуем тебя и обнимаем. Твои Яха и Далгат“.

В конверт, подписанный рукой Яхи, был вложен другой конверт, надписанный на машинке и адресованный в Махачкалу Алимовой Яхе Магомедовне, в нем лежало письмо, тоже отстуканное на машинке.

„Дорогая Яха Магомедовна!

Вы очень порядочная женщина, это всем известно. И как все порядочные люди, не подозреваете, что с вами поступают подло. Подло поступает с вами ваш муж, человек, которому вы доверили свое сердце, свою жизнь и к которому вы питаете нежные чувства. Вы беспокоитесь за него день и ночь, думаете, как там ему в Балъюрте живется, как он устает на работе… Извините за прямоту, но у вас совсем наивная душа совсем неиспорченного человека. А муж ваш, с позволения сказать, ответственный работник, у себя в редакции, так сказать, на рабочем месте, завел любовь. Как говорили в старину, у него завязался роман с прелестной девушкой. Он окончательно запутался. Вот почему он так редко приезжает к вам в Махачкалу. Позаботьтесь о своем престиже и о своей семье. Подумайте о том, что он коммунист, во всяком случае носит партбилет в кармане. Пока носит. Подумайте надо всем, дорогая Яха Магомедовна. Вам могут помочь.

Ваш доброжелатель“.

Дочитав послание „доброжелателя“, Казбек в сердцах смял его и бросил в корзину, но тут же вытащил и разгладил листок — шрифт машинки показался знакомым… Просмотрел стопку материалов, отпечатанных в номер, — так и есть: машинка редакционная! „Ну и наглый доброжелатель, даже не потрудился найти другую машинку! — подумал Казбек в смятении. — Вот так дела! Как же теперь быть?..“

В первые минуты Казбек думал только о себе. Потом подумал о Яхе и о Заире. Наконец мысли его вернулись к анонимщику: „Кто же это? Скорее всего, Варисов. Надо поговорить с Галичем, показать ему это письмо. Сегодня же поговорю“.

Они устроились в старом заброшенном саду, на низком берегу речки Акташки. Еще не кончился апрель, а трава вымахала такая, что впору было ее косить в первый раз.

— Жена хочет завести корову, — вздохнув всей грудью, задумчиво сказал Галич, — хорошее дело, все-таки у нас двое малышей. Я всю жизнь мечтаю о собственном дворике, хозяйстве, хорошо бы купить домик, люблю копаться в земле. Я ей говорю, кто же тебе разрешит в нашем райкомовском доме держать корову? Кур и уток кое-кто держит — сараи у нас большие. Но корова… нет, такого еще не было.

— Да, корова — это хорошо, — думая о своем, поддержал друга Казбек, — у нас дома всегда была корова, а сейчас две.

— Опущу-ка я бутылку в воду, пусть охладится, — Галич нагнулся, пристраивая на дне бутылку „Столичной“. — Вот так, тут, под камнем, ей будет в самый раз, вода ледяная, все-таки хоть и течет наша Акташка по равнине, а речка горная.

— Я рад, что полоса о Вагитове понравилась Сергачеву, — сказал Казбек, мысленно готовясь к другому разговору.

— Да, это здорово, я тоже слышал. Салавдин Алханович говорил, что даже намечается республиканский семинар кукурузоводов и проводить его будут в нашем районе, у Вагитова, так что мы с уловом, хорошую рыбку поймали! Да, кстати, потрясающая новость: пока я шофера в магазин послал, пока туда-сюда, звонит мне Ибрагим, начальник милиции, мы с ним кореши, он мировой парень, и говорит: „Поздравляю, Володя, попался твой Варисов!“ Оказывается, поймали их с Букреевым сегодня ночью у въезда в город с полным багажником рыбы. Ни на какой рейд по поливу кукурузы они не поехали, а прямо на Терек. Вот почему Букреев то отказывался, а то вдруг сразу согласился, даже повеселел. На Тереке у Варисова кореша среди рыбнадзора, у него везде кореша. Ну, в общем, пока им добывали рыбу, они под уху… того, да так, что по дороге домой все время спали. Варисов проснулся только у самого пункта ГАИ при въезде в город и скомандовал шоферу: „Гони, надо проскочить!“ Не проскочили. Да еще нарвались на республиканскую проверку, представляешь? Сам Ибрагим был в это время на пункте и один подполковник из Махачкалы, так что взяли их железно. Вот такие дела…

— Они в милиции? — испуганно спросил Казбек.

— Да зачем же в милиции — дома, но этим дело не кончится, составлен протокол, все официально, тем более представитель министерства был при этом деле, так что тут Варисову не замять.

— Ну, ты меня огорошил. Что же делать? Опозорили всю редакцию!

— Посмотрим, утро вечера мудренее, как говорится. Да ты-то чего огорчаешься? Варисов — твой враг номер один, ты радоваться должен!

— Чему же тут радоваться, Володя? Это наш общий позор, и я, как руководитель, тоже не могу не чувствовать себя виноватым.

— Ну ты даешь, — Галич усмехнулся, — у тебя повышенная гражданская активность!

— Наверно. Иначе я бы сюда не приехал, — сказал Казбек серьезно. — Ладно, давай выпьем. Смотри, какой закат, какая красота кругом, а люди воруют, склочничают, клевещут… Кстати, вот, почитай, — Казбек протянул Галичу анонимное письмо.

— Лихо! — рассмеялся Галич, прочитав анонимку. — Как сказал поэт: „Отделано четко и строго, по чувству цыганская грусть“.

— Чья работа, как ты думаешь?

— Конечно, Саидханова! — воскликнул Галич без тени сомнения в голосе.

— Нет, не его. Ты наблюдательный человек, обрати внимание — машинка-то наша, редакционная.

— Ну и что? Пришел вечерком в редакцию, да и отпечатал. Он же для всех сторожей, уборщиц и прочих — свой человек, они же его привыкли видеть в редакции годами. А на нашей машинке напечатал специально, чтобы отвести от себя подозрения. Это хитрый жук, я его не первый год знаю. С машинкой он обдумал, а вот стиль остался: „Извините за прямоту, но у вас совсем наивная душа…“ Это же его излюбленное выраженьице — „извините за прямоту“, я же его изучил как свои пять пальцев!

— А я грешил на Варисова, — обронил Казбек.

— Напрасно. Конечно, и Варисов не ангел, но не будем ему приписывать чужие грешки, у него своих хватает. Так за что? — спросил Галич, достав из воды бутылку и срывая с нее фольгу.

— За все хорошее! — тихо сказал Казбек. — Хорошего на земле все-таки больше, чем плохого. За все хорошее!

Возвращались домой, когда уже совсем стемнело. Не торопясь, шагали по старой заброшенной дороге в старом, забытом саду. Каждый думал о своем. Галич рисовал в воображении свои будущий домик с коровником и огородом, глядя на шагающего чуть впереди Казбека, думал о том, что не задержится Алимов долго в Балъюрте, непременно уедет в столицу на повышение, почему-то он был уверен, что Алимова ждет карьера, и был готов биться об заклад, так оно и будет. А если Алимов уедет, значит, редактором газеты станет он, Галич. Что ж, не об этом, конечно, мечтал он в студенческие годы, гуляя по Ленинским горам, но кто знает, может быть, пост редактора „районки“ и для него не предел…

А Казбек шел и думал: „Яха у меня молодец, настоящая жена и друг. Другая бы приехала в Балъюрт, устроила скандал, разбирательство, оттаскала бы за волосы Заиру… Тем более у нас сын — куда его денешь?! Заира… хорошая девушка, ничего не скажешь, но зачем мне портить ее жизнь? Зачем? А ведь я было совсем потерял голову. А этот мой „доброжелатель“ наверняка ведь написал и в райком партии, не исключено, что завтра вызовет меня Салавдин Алханович и скажет, потирая свои пухлые руки: „Ну что ж, дорогой, Балъюрт смеется, а?! Романы крутите с подчиненными? Есть сигнал“.

„Может, плюнуть на все и рвануть в Махачкалу, скоро будет прием в аспирантуру, я даже успею подготовиться? Выходит — бежать? Нет! Будь что будет, но я останусь.

Нет, нет и нет… надо все отрицать, все! Ничего не было, нет и не будет — вот и весь разговор, вот единственно правильная линия поведения. А с Заирой… что же делать с Заирой? Ничего. Взять себя в руки и вести себя с нею так, как со всеми прочими, ни в коем случае не оставаться наедине, сделать вид, что ничего между нами не было… Тут еще этот Варисов с ворованной рыбой!“

На другой день в девять часов утра Алимову позвонила секретарша Салавдина Алхановича:

— В десять ноль-ноль Салавдин Алханович ждет вас у себя.

И Алимов пошел в райком, приготовившись к самому худшему.

— Как спалось сегодня, что снилось? — ласково улыбаясь, спросил Салавдин Алханович, не подавая руки.

„Начинается, — подумал Казбек, — держись, товарищ Алимов!“

— Спасибо, спалось хорошо.

— А что снилось? — лукаво переспросил Салавдин Алханович.

— Строгий выговор с занесением в учетную карточку.

— Ха-ха-ха! — раскатисто рассмеялся Салавдин Алханович. — А ты парень с юмором! Ну, дорогой, поздравляю! — Он встал из-за стола и, подойдя к Казбеку, обнял его за плечи. — Поздравляю от всей души! — Отойдя на шаг, он помахал перед носом Алимова английским ключом на веревочке. — Держи! Улица Гоголя десять, квартира двадцать пять, сорок три и шесть десятых квадратных метра, лоджии, наш первый крупнопанельный дом! Вот так!

Зажав в кулаке холодный ключ, Казбек остолбенело стоял перед секретарем райкома.

— Я уже распорядился, — продолжал Салавдин Алханович, — возьми мою машину и поезжай сейчас же в Махачкалу, привози жену, пусть порадуется. С хорошими вестями надо спешить!

— Надо сказать в редакции… — нерешительно пробормотал Казбек.

— Ничего не надо, прямо сейчас и поезжай. Я позвоню Галичу. Счастливого пути!

Салавдин Алханович не сказал Казбеку, что вчера на бюро областного комитета партии, докладывая об освещении газетами республики весенне-полевых работ, Сергачев особо остановился на полосе о Вагитове, сказал несколько слов и о самом Казбеке, как о молодом, одаренном руководителе. Первый секретарь неожиданно заинтересовался Алимовым и попросил Сергачева рассказать о нем подробнее. Более того, он обронил такую фразу: „Вот наша смена, вот к кому мы должны присматриваться с особым вниманием“. На бюро присутствовали почти все секретари райкомов партии, в том числе и Мурат Кадырович с Салавдином Алхановичем.

Через четверть часа черная „Волга“ второго секретаря райкома выехала на автостраду и плавно понеслась вперед, к морю, к городу у подножия горы Таркитау. И когда еще через четверть часа Казбек выглянул в окошко, Балъюрт уже скрылся из виду.

„Вот это номер, вот это да! — с лихорадочной упоенностью думал Казбек. — А я думал, они меня не ценят. И Салавдин Алханович тоже, оказывается, душа-человек. Зря я с ним воевал…“

Алимов еще не знал того, что так безошибочно почувствовал в ночном саду Володя Галич, не знал, что фортуна повернулась к нему лицом и эта квартира, о которой еще недавно он и мечтать не смел, лишь начало неожиданностей, которые ждут его в ближайшем будущем.