Бармен отеля «Ритц»

1

16 августа 1940 г.

Мари-Луиза Ритц вернулась из Люцерна. По слухам, она в форме, значит, готовься к худшему. Этой ночью, ворочаясь от бессонницы, бармен считает время: прошло четыре года с тех пор, как он видел ее в последний раз.

В баре «Ритц» немецкие офицеры становятся завсегдатаями. Полковник Шпайдель не появляется уже десять дней, Жорж раскланивается во все стороны, Франк привыкает. Оба бармена изображают невозмутимость и стараются избегать опасных тем. Иногда Франку кажется, что он на сцене: выполняет заученные жесты, а голова думает о другом. Иногда он дает попробовать какой-нибудь коктейль тем немногим из высших офицеров, которые вызывают его уважение, – зачастую это самые сдержанные из гостей. Других он с тайным злорадством потчует «Бордо» 1933 г. – год прихода фюрера к власти и худшего урожая десятилетия. С легкой руки Франка оно взлетело в цене, и запасы подходят к концу.

На другом конце Галереи чудес, в Вандомском салоне, – большое сборище, нацистский посол в Париже, Отто Абетц, дает гала-ужин в честь новоиспеченной франко-немецкой дружбы. По этому случаю у них забрали Лучано. Франк пришел взглянуть на происходящее: настоящий пир, с немыслимой помпой! В качестве закуски – обжаренные на сковородке гребешки с шафрановым кремом, перепелиные яйца-пашот с икрой (Франк украл парочку на кухне, объеденье!), орешки ягненка а-ля Эдуард VII, пюре из артишоков и глазированная репка в сопровождении Château-Ausone 1900 г. А в завершение – хрустящее пирожное кракан с кальвадосом и граните из фин-шампань, и к нему бокал Roederer Cristal.

Репутация стоит любых денег, Мари-Луиза Ритц сумела достойно отметить свое возвращение.

Среди немцев Франк замечает несколько знакомых лиц. Шпайдель не зашел к нему в бар, но он здесь, увлеченно беседует с подполковником Серингом. От французской стороны присутствует Пьер Лаваль с родными: дочерью Жозе и зятем Рене де Шамбреном. Франку нравится Лаваль. Он говорит откровенно, не юлит, и он пацифист. За тем же столом сидит адмирал Дарлан в штатском, теннисист Жан Боротра и адвокат Фернан де Бринон. Клан Маршала Петена – в полном боевом порядке. Выглядят невозмутимо, поглядывают даже с некоторым вызовом.

Вот с бутылкой бордо в руке подскакивает Лучано, чтобы обслужить этих новых хозяев Франции. Лаваль бросает ему доброе слово, мужчины поднимают бокалы – по сути, страна именно этого и хочет: мира! Хватит пустой болтовни.

Вернувшись за барную стойку, Франк просматривает газеты.

«Нам выпало жить в неведомый час, и мы сами себя не знаем», – пишет в редакционной колонке газета Le Matin. По ее мнению, ситуация не так мрачна, как можно было ожидать. Франк готов согласиться.

Давайте наберемся мужества и приступим к работе. Да и есть ли у нас другое решение?

– Какого черта, Франк? Я хочу знать, что там задумала мадам Озелло!

Сухой, взвинченный голос Зюсса внезапно выдергивает его из размышлений. Супруги вернулись уже несколько дней назад. Клод спустился из апартаментов, чтобы пожать всем руки, держался любезно и чуть покровительственно, несмотря на временное отстранение от дел. Бланш никто так и не видел. Поползли слухи. Вчера в вестибюле Франк слышал, как молодой посыльный говорил швейцару, что она бросила бывшего управляющего и вроде бы вернулась в Нью-Йорк. Вот бы порадовался Зюсс, услышав такую сплетню! Но настоящий бармен не опускается до пересказа чужих домыслов. Сам он главным образом подозревает морфин.

– Госпожа Озелло, возможно, страдает мигренью, – осторожно говорит бармен. – Ей уже случалось по нескольку дней не выходить из номера…

Заместитель директора морщится. Он с трудом в это верит. И главное, боится. Виконт нервно сплетает пальцы. И у него, и у Вдовы это просто навязчивая идея: предугадать любой эксцесс со стороны Бланш. Но как ее контролировать, если она даже не показывается на люди?

– Я знаю, что вчера вечером в апартаменты супругов Озелло доставлена бутылка «Перье-Жуэ», – нервозно продолжает Виконт. – Когда они в следующий раз закажут спиртное, я хочу, чтобы вы отнесли заказ лично. Вы поняли?

– Прекрасно понял, – отвечает Франк. – Положитесь на меня.

Зюсс залпом допивает виски и торопливо уходит.

Франк закрывает бар, на душе у него погано. Пошли они все подальше, Старуха и оба ее швейцарца! И речи не может быть о том, чтобы он сам отправился к Озелло. Он и с места не сдвинется. И уж точно не пойдет к Бланш первым. Если она захочет его увидеть, спустится сама. И если ей нужен морфий, она знает, где его найти. Как в тот день в июне прошлого года.

После блистательной победы над Старухой, случившейся в июне 1936 г. в компании с пресловутой Хармаевой, Бланш несколько месяцев вела себя тише воды, ниже травы. С весны следующего года она постепенно вернулась в бар и даже стала завсегдатаем элегантного клуба, собиравшегося по вечерам в четверг. Мужчины были от нее без ума, и первыми пали Хемингуэй и Фицджеральд. Даже Гитри принял ее, а уж на что великий женоненавистник.

Я стоял за стойкой: обслуживал, советовал, изобретал.

Как и Арлетти, Бланш обращалась ко мне «мой милый Франк» с легким нью-йоркским акцентом – это просто невинный флирт, думал я. Иногда ее вели под ручку вульгарнейшие субъекты, иногда она приходила одна и дальше пила коктейль за коктейлем, пока ее горящие глаза не начинали потихоньку туманиться. Я должен был понять, что ее мучает жестокая тоска. Ее подруга Лили Хармаева уехала восемь месяцев назад, чтобы вместе с испанскими республиканцами сражаться против Франко, и Бланш ужасно по ней скучала. Лили вела увлекательную, опасную жизнь, а Бланш, запертая в комфортабельном отеле «Ритц», вынуждена была убивать время. Она не видела смысла в такой жизни, ей нечем было себя занять, и она глушила тоску выпивкой. Или запоем читала. Романы Пруста были написаны словно для нее. Конец «Любви Свана» она знала наизусть и вместе с его героем угрюмо спрашивала себя, как можно было потратить долгие годы жизни на любовь к человеку, который, в общем-то, и не в твоем вкусе и вряд ли тебе подходит.

Я не понимал, что она идет ко дну.

А потом наступило 8 июня 1939 г. Вечер был спокойным, как всегда в начале недели. В баре оставалась только она, одиноко сидя за роялем. Она сыграла «Гимнопедию» Сати – лихорадочно, нервно, словно шла по натянутой проволоке. Я предложил ей жасминовый чай. Она предпочла свой вечный «Бижу» и стала уговаривать меня выпить тоже. Как было ей отказать? Словно в тумане, я приготовил «Бижу» и намешал себе коктейль «Бомбардье», воспоминание о манхэттенской юности, щедро сдобрив его бурбоном. Бланш пересела за стойку, вырез ее небесно-голубого платья обнажил белое кружево бюстгальтера, округлость груди. Никогда еще я не видел ее такой красивой.

– Что-то мне наскучил двадцатый век, – сказала она, поднося бокал к губам.

И вдруг перегнулась за стойку, мягко схватила меня за воротник рубашки и притянула к себе, закрыв глаза. Ее губы коснулись моих, задержались на мгновение.

Ее рука легла на мою. Но Бланш уже встала. Ей пора домой, уже поздно, она надеется, что сможет уснуть. Возможно, я смогу ей помочь?

Я мог бы сразу догадаться, что за этот поцелуй придется дорого заплатить. Пандора-искусительница поставила передо мной свой ящик – надо было просто его не трогать. Но искушение было слишком велико. Я ответил, что сегодня ничем не смогу ей помочь, но на следующий день найду дозу. Какого черта я так легко сдался? Извечный мужской страх не оправдать ожиданий женщины, которой хочешь обладать? А ведь сколько я их видел! Десятки парней – что в Нью-Йорке, что тут, в Париже, готовых на что угодно ради пустых посулов! Умный человек на такое не поддастся, опытный бармен знает такие истории лучше, чем кто-либо другой. И все же меня угораздило в пятьдесят пять лет попасться в расставленную ловушку. Это было сильнее меня. Я влип. Эта женщина околдовала меня. Ее красота с гибельным предчувствием краха притягивала меня, как магнит. Я боялся, что она исчезнет, если я хоть в чем-нибудь ей откажу. И потом нас объединяла по крайней мере одна общая тайна: из-за распространившейся ненависти к евреям мы вынуждены были таиться. Бланш не знала, что я тоже мелкий еврейчик из Восточной Европы, но я отчетливо ощущал между нами какую-то тайную, неподвластную логике связь.

Так я стал единственным поставщиком искусственного рая для женщины, которая теперь день и ночь занимала мои мысли. Но морфий обходился мне дорого. Еще до конца июля я ввел в баре двойную бухгалтерию.

Бармен превратился в вора.

По иронии судьбы меня спасла война.

3 сентября 1939 г. Клод Озелло был мобилизован и назначен офицером-инструктором в казарму где-то под Ниццей. Бланш пришлось отправиться туда вместе с ним. С болью в сердце я выдал ей последнюю порцию, которой хватило бы на несколько недель. На нее ушли мои последние сбережения. А потом наступил июнь, и приход немцев смешал все счета. Все перепуталось, все обнулилось: и прибыль, и убытки. Но в памяти осталась горечь моральной капитуляции – ради Бланш, желая покорить ее во что бы то ни стало, я стал тем, что всегда ненавидел: лжецом, мошенником, беспринципным человеком.

В последний раз я встретил ее незадолго перед отъездом в Галерее чудес. И прочел в ее глазах ненависть: я стал свидетелем ее падения. Как бы я хотел, чтоб все было иначе. Остаться честным и прямым, дать ей поддержку и утешение – но Бланш не нуждалась в моей жалости. И даже давний поцелуй теперь казался просто уловкой. И вот теперь весь отель гадает о том, что еще придумает Бланш Озелло, пока сидит взаперти у себя в номере. Я же без конца прокручиваю в голове совсем другой вопрос, который сводит меня с ума: хочу ли я снова увидеть Бланш?

2

2 августа 1940 г.

– Вы издеваетесь, Мейер!

– Нет, сударыня…

Мари-Луиза Ритц вцепилась в свой письменный стол, она вне себя.

В кабинет, куда вошел Франк, следом является срочно вызванный Ганс Элмигер. Зюсс уже здесь.

– Я приказываю вам вернуть в бар артистов! И выставить на тротуар всех проституток, которых вы напустили в «Ритц»!

Франк уверен, Старуха его ненавидит.

В момент отъезда она походила на потрепанную сову, теперь перед ним ядовитая рептилия. Она немного похудела.

Похоже, война прямо омолаживает людей!

– Вы не представляете, с какими мучениями я добиралась сюда из Люцерна. У меня болит бедро. Целых два дня ушло на дорогу! И еще вчера два часа с лишним переправлялись через эту чертову демаркационную линию: немцы обыскали машину сверху донизу. Позор, что эта страна готова терпеть такие унижения!

Редкий случай, когда Франк с ней согласен.

– Молчите, нечего ответить? – плюется словами Вдова. – Вы всегда были бездарем, Мейер! И к тому же вы трус! Это всем известно! Господин Зюсс, повторите для господина Элмигера то, что вы мне только что сообщили.

Виконт церемонно поджимает губы, но подчиняется:

– Вчера вечером я услышал раздававшиеся из бара громкие выкрики, из любопытства заглянул туда… и обнаружил за роялем совершенно расхристанного капитана вермахта с девицей на коленях.

Кто бы мог подумать, что денди с безупречными манерами – стукач?

Зюсс не решился уточнить, что рука этой молодой женщины шарила у офицера в штанах. Вот оно, дружеское рукопожатие, привет из Парижа: добро пожаловать в оккупированную Францию. Но дальше Виконт описывает кучку совершенно распоясавшихся и пьяных немецких офицеров, которые проводят время в компании проституток и поочередно уединяются с ними в туалете. Видимо, Зюсс застал там одну из них на коленях перед немецкой ширинкой. Ганс Элмигер слушает своего заместителя в изумлении. У Мари-Луизы глаза горят яростью и злорадством: она рада, что каждое сказанное слово добивает бармена.

Даже щеки покраснели от возбуждения.

– Какая мерзость, Мейер. В приличном отеле, в принадлежащем мне заведении вы устроили притон! Надо немедленно положить этому конец.

Франк кивает в знак согласия, но ни на секунду не верит в то, что это возможно. Какой немец откажется от роскошной парижской кокотки с ее лакированными шпильками, шелковыми чулками, ароматом шикарных духов… и минетом за доступную цену. Фрицы держатся в основном прилично, но прежде всего – они ведут себя здесь как хозяева. Взяли Францию – что ж теперь не погусарить!

– Послушайте, Мейер, – Старуха смягчает тон. – Я не хочу вас выгонять. Будем откровенны: ваше мастерство высоко ценится немецкими гостями и всем Парижем. Было бы глупостью с моей стороны лишиться того, что они называют вашим «искусством коктейлей»!

Тишина. Мари-Луиза сверлит его глазами-пуговицами. Франк никогда раньше не заходил в кабинет Сезара Ритца. Обстановка строгая, аскетичная, под стать бывшему владельцу. Старинная мебель сверкает, висящий на стене портрет великого отельера тонет в густом запахе пчелиного воска.

– Я предлагаю вам сделку, Франк. Министр Геббельс сообщил мне и господину Элмигеру, через полковника Шпайделя, что он желает как можно скорее возобновить в отеле «Ритц» светскую жизнь. Он находит нынешний Париж скучным и требует изменить ситуацию. Два лозунга: активность и веселье. Он хочет, чтобы на Вандомскую площадь вернулись отборные представители парижской артистической среды. С вашей помощью мы хотим вернуть прежних завсегдатаев… Саша Гитри, Серж Лифарь, Жан Кокто… Они оказывают вам особое расположение, я ведь не ошибаюсь?

– Невероятная любезность с их стороны.

– Допустим, но с ее помощью вы сможете доказать свою лояльность – мне.

Франк чувствует ловушку. Поставленная задача практически невыполнима: «Ритц» никогда больше не станет прежним, пока его бар заполнен немецкими мундирами. И еще одно: от артистов с их постоянным желанием эпатировать и привлекать к себе внимание можно ждать чего угодно.

– Положитесь на меня, – наконец, соглашается Франк. – Я обсужу это с Гитри при первой же возможности.

– Прекрасно! Я уверена, господин Мейер, мы с вами еще поладим… При условии, конечно, что вы готовы выполнить и мою вторую просьбу.

Ее улыбка не сулит ничего хорошего.

Зюсс ликует, Элмигер замер с легкой тревогой на лице.

– Восстановите раздельные бары: мужской и женский.

Она делает вид, что еще раздумывает.

– Нет! Лучше просто запретить туда доступ дамам. Вот именно! И я хочу, чтобы это было прописано в вашем внутреннем регламенте. Все ясно?

– Да, сударыня.

– А до тех пор ваш бар закрыт.

На лице Вдовы – почти любезный оскал. Франк встает, чтобы уйти, под непроницаемыми взглядами Зюсса и Элмигера.

– Кажется, вы наконец готовы внять голосу рассудка, господин Мейер. Мы встали на путь примирения! Скорей бы здесь поселился маршал Геринг, – продолжает она, обращаясь к Элмигеру. – Его присутствие восстановит некоторый порядок в рядах посетителей. Кстати, Ганс, все ли готово? Работы по установке ванны будут завершены в срок?

– В пятницу, сударыня. И завтра доставят мебель из Версальского замка.

– Прекрасно. Проверьте, чтобы на всем постельном белье, халатах и банных принадлежностях были вышиты его инициалы. Монограмма в красном и черном цветах. Дьявольщина! Ничего не готово, все надо контролировать!

Франк Мейер покидает кабинет, ощущая необыкновенную усталость. «Дьявольщина»… Излюбленное выражение его матери. Она так гордилась тем, что знала это французское слово! И выдавала его по любому случаю. «Дьявольщина, штрудель прямо тает во рту! Дьявольщина, что за грязные цициты! Дьявольщина, как рано Песах в этом году!» Но его любимая мамочка была сама доброта, – а вдова Ритц известная язва. Мать повторяла ему, что главное – не гневить Бога. Франк гораздо более опасается людей: и не меньше мужчин – женщин. Многие профессиональные сообщества уже требуют увольнения иностранцев и все чаще заговаривают о введении особого статуса для евреев. Лучше не думать о том, как поступила бы Мари-Луиза Ритц, узнав, что ее бармен не только бездарь и трус, но и еврей! По крайней мере, по рождению.

3

28 августа 1940 г.

Уже четыре недели, как супруги Озелло вернулись на Вандомскую площадь, – Бланш так и не показывается на людях.

Где она? Как себя чувствует? Что делает? Да и здесь ли она на самом деле?

Франк не может больше терпеть эту неизвестность, ему надо выяснить, в чем дело. Он решает действовать через Мари Сенешаль, одну из горничных, обслуживающих супружескую пару. Именно он три года назад рекомендовал ее Клоду Озелло, и тот принял девушку на работу в «Ритц». Франк хорошо знал ее мать – безупречную экономку, честнейшую женщину. Мари тоже оказалась прекрасной работницей и демонстрировала благодарность и преданность своему покровителю – Франку. Теперь он назначил ей встречу на площади Оперы, в Café de la Paix. Пригласил пообедать, «как освободишься». Малышка так обрадовалась! По теперешним временам даже омлет с зеленым салатом на вес золота. Придя рано, бармен сегодня «в штатском» – без привычной белой куртки, в сером костюме-тройке из тонкой мериносовой шерсти, черном шелковом галстуке и белой рубашке. Он сел в глубине зала. Сегодня среда, народу нет.

– Здравствуйте, мсье Мейер.

– А, Мари! Ну, здравствуй!

Зеленоглазая, веснушчатая, озорная девушка с золотыми кудрями, Мари Сенешаль – точная копия матери.

– Как жизнь?

– Не так уж плохо, мсье Мейер! Ко всему привыкаешь.

– Есть хочешь?

– Голодна, как волк…

Официант принимает заказ: оба выбирают на закуску – паштет из крольчатины, затем Франк заказывает палтус по-парижски, а его спутница – камбалу-канкаль с капелькой риквира. Мари глядит весело. Она рада, что потихоньку налаживается жизнь, и считает это заслугой Филиппа Петена, «нашего старого маршала». Она даже отправила ему письмо с благодарностью. Франк хвалит ее и, пользуясь тем, что разговор вывернул на нужную тему, начинает свой маневр:

– А что думает о маршале Клод Озелло?

– Ой, вы же знаете, месье Озелло такой ворчун, всем недоволен.

– Даже Петеном?

– Нет, больше всего он злится на немцев! Но что поделаешь, его можно понять, он же воевал с ними в 14-м году, да и вы тоже.

– Это точно. А ты сама, Мари, что думаешь о фрицах?

– Ну, скажем так, держатся они обходительно…

Официант ставит на стол две порции паштета. Девушка отвечала на его последний вопрос с некоторой опаской, и Франк это почувствовал. Мари Сенешаль хватает толстый ломоть хлеба и с жадностью смотрит на закуску. Франк наблюдает за ней. И заговаривает снова:

– А сама госпожа Озелло как относится к немцам?..

Мари Сенешаль медлит с ответом. Она улыбается и склоняет голову над тарелкой. Возникает пауза, и Франк нарочно ее не прерывает.

– Мне бы не стоило вам это говорить, но… у мадам не очень хорошо со здоровьем.

Значит, Бланш и правду сидит взаперти в своих покоях. Она действительно в «Ритце».

Подумать только, ведь даже он в конце концов стал в этом сомневаться. В душе – смешанные чувства – возбуждение и страх.

– Нехорошо со здоровьем – в каком смысле?

Он берет стоящий перед ним большой бокал, отпивает эльзасского вина. Возникает новая пауза.

Девушка чувствует, что надо что-то добавить, дать Франку еще немного информации, как бы доказать свою готовность быть ему полезной:

– Мадам очень раздражительна. Она почти не покидает спальни, иногда даже корчится от боли. Нам часто приходится менять ей простыни, у мадам бывает проливной пот. Но она отказывается обращаться к врачу.

– А что говорит Клод?

– Ничего! Месье Озелло, бедняжка, в растерянности. Он просил нас держать все в строгом секрете, но вас же это не касается, вы человек надежный.

– Спасибо, Мэри. Не волнуйся, информация дальше меня не пойдет.

– Надеюсь, она скоро поправится.

– Я тоже…

Франк Мейер думает о судорогах и вспоминает симптомы солдат, пристрастившихся к эфиру. Теперь он почти уверен. Это ломка после отмены морфия. И тут же мысль о Мари-Луизе Ритц: узнай Старуха о состоянии Бланш, она тут же воспользуется ситуацией, чтобы выставить ее из отеля.

Молодая горничная деликатно промокает рот салфеткой и только потом подносит к губам свой бокал белого вина. «Ритц» – школа хороших манер.

– У тебя есть новости от матери?

– Нет, она в Бретани, но почта до сих пор не работает. А как дела у ваших?

– Никаких вестей, я даже не знаю, где мой сын…

Франк с удивлением понимает, что сейчас он впервые заговорил о сыне: обычно он о нем не упоминает.

Девочка, наверно, и не знала, что у меня есть ребенок.

Мари Сенешаль действительно поражена и спрашивает, сколько ему лет.

– Жан-Жаку девятнадцать.

– Да мы ровесники! – восклицает она.

Франк молчит. Он вдруг понял, что никогда не приглашал в ресторан собственного сына.

4

12 сентября 1940 г.

Этот человек в любом помещении ведет себя, как режиссер. Саша Гитри минует дверь ресторана «Эглон». Он оценивает объем, размеры и дистанции, улавливает настроение собравшихся, проницательным взглядом схватывает общую атмосферу. Он надеется угадать даже то, что люди думают в глубине души. Вслушивается, вглядывается, проникает под кожу. Это его секрет. Швейцар узнает его и бросается со всех ног: кумир снова появился на людях. Гитри поднимает указательный палец и сжимает губы, что следует сразу же интерпретировать как нежелание звезды выступать в своем классическом амплуа. Сегодня вечером на знаменитом артисте и режиссере сшитый на заказ костюм-тройка из серой шерсти в косую клетку, двубортный пиджак с мягким «неаполитанским» плечом, белая рубашка с крахмальным воротничком и черным бархатным галстуком «лавальер». Темно-серая фетровая шляпа-борсалино чуть надвинута на лоб, как забрало рыцарского шлема. Гитри с его прямым носом, упитанными щеками пятидесятилетнего человека и цепким глазом напоминает полковника инженерных войск, прикидывающего, как бы получше расположиться. Барон бульварных развлекательных театров, некоронованный властелин парижских подмосток уже десять дней сочиняет новую пьесу, сидя в своем кабинете на авеню Элизе-Реклю – «Затворник Элизиума». Адрес оправдывает себя, как никогда.

Кто бы мог поверить, что этот мастер пера – еще и молодожен? Не далее, как летом, Женевьева де Серевиль стала мадам Гитри. Его четвертая супруга – молодая актриса: начинается четвертый акт жизни, целиком посвященной театру, только на этот раз первые сцены разворачиваются на фоне немецкой оккупации. К чему это все приведет?..

Франк Мейер наблюдает за давним другом так, как наблюдал бы за звездой балета, со смесью восхищения и легкого беспокойства.

Это Гитри выбрал местом их встречи ресторан «Эглон» на улице Берри. Франк терпеть не может это заведение: здесь все искусственно и претенциозно, от меню до багровых георгинов на каждом столе. Но немцам, пожалуй, такое нравится: сегодня вечером их здесь предостаточно, держатся чванливо.

А вот почему сюда ходит Гитри?

Метрдотель Эдмон узнал Франка Мейера, который, убивая время, сидит и теребит скатерть. Пузатый, невысокий, он пересекает зал, чтобы поприветствовать – возможно, слишком демонстративно – бармена отеля «Ритц».

– Говорят, вы закрыли бар? – спрашивает он сочувственно.

Но Франк догадывается: если что, тот первым попросится на его место.

– Всего на несколько дней. Строго между нами: отель готовится к приему важного гостя.

На этой неделе Франк уже раз десять рассказывал эту басню. Эдмонд реагирует, как все:

– О! Я понимаю…

Но кто сейчас что понимает…

– Полагаю, вы ждете месье Гитри, не так ли? Вот и он.

Франк улыбается, подтверждая догадку.

– Я бы не прочь отведать «Синюю птицу».

– Наш бармен задрожит, когда узнает, что этот коктейль – для вас.

– Месье Жан готовит его прекрасно. Передайте ему привет от меня.

Меню ресторана уже переведено на немецкий.

Да уж, быстро сориентировались на Елисейских полях, отличное деловое чутье.

Франк зарекся брать немецкие деликатесы – форель по-шварцвальдски и тушеную капусту с фуа-гра и белым зельцем.

– Ну что, вы меня уже проклинаете, дорогой Франк?

Голос громкий, раскатистый. Это Саша Гитри – лукавая улыбка, воплощение элегантности.

– Добрый вечер, Саша.

– Позвольте заметить, дорогой друг, что вид у вас совсем не праздничный и цвет лица бледноват. Что за унылая мина! Сегодня же четверг – весь день ваш!

– Простите, но такое соседство…

– Понимаю, – говорит Гитри, мельком взглянув на столики немецких солдат. – А вот я в восторге! Каждый – ни дать ни взять – телячья голова с картошкой!

Драматург все так же обаятелен и лукав. Вечная и неодолимая потребность искрить и красоваться, как спасение от пропасти. Их беседы всегда начинаются с пол-оборота, они мнимо-легковесны и полны взаимной пикировки.

– Представьте, сегодня утром, – продолжает Гитри, – мне вспомнилось, как удачно пошутил на пороге смерти Шамфор[5]. Он не хотел получать последнее причастие и шепнул одному из своих друзей: «Лучше я сделаю вид, что не умер!» Ловко придумано, правда?

Франк гадает, к чему это сказано, и вдруг до него доходит.

Сделать вид, что не умер.

– Дайте-ка мне бокал Поль Роже! Как вы знаете, Уинстон Черчилль беспрестанно повторяет, что это шампанское ему – награда при победе и поддержка в поражении. Типичная шутка любителя выпить.

Франк поднимает и свой бокал.

– С вами невозможно хандрить, Саша. Спасибо.

– Тем лучше! Чем я могу быть вам полезен?

За последние дни Франк сто раз задавался вопросом, как подойти к щекотливой теме. В последний момент он выбирает прямой путь:

– На самом деле, дело, о котором я хочу вас попросить, довольно несложное. Необычно лишь то, что я теперь прошу вас о нем как о личной услуге. Я хотел бы, насколько это возможно, чтобы вы иногда заглядывали в бар отеля «Ритц».

– Ну что ж… если вы в этом заинтересованы?

– В какой-то мере да. В настоящий момент мы закрыты, но открытие ожидается довольно скоро. Вдова вернулась к родным пенатам.

– Да что вы говорите?!

При этой новости у Гитри загораются глаза.

– Вот-вот. Мамаша Ритц намерена возобновить у себя парижские «суаре», с их остроумием и элегантностью. И в этом смысле она рассчитывает на вас. Если бы вы смогли вернуться и привести с собой Кокто, Лифаря или Арлетти, это будет просто идеально. И мы все сделаем вид, что не умерли…

Гитри с восторгом воспринимает возвращение собственной остроты. Он поднимает бокал.

– Вашими устами глаголет истина, дорогой Франк. В этих словах слились доводы сердца и рассудка. Выпьем за мое возвращение на Вандомскую площадь. Не сомневаюсь, там найдутся чертовски любопытные типажи! Они станут объектом моего изучения.

– Вам не придется скучать. Нас там даже ждет приезд одного настоящего монстра.

– О! Это не тот ли плотный господин в бренчащем наградами мундире? – спрашивает Гитри, и его взор горит азартом.

Два часа спустя Франк Мейер покидает «Эглон» с полным желудком, ясным умом и горечью в сердце.

5

28 сентября 1940 г.

Вот уже больше месяца Франк – жрец опустевшего храма, гнетущая тишина для него пытка. Он почти жалеет, что исчезли фрицы с их галдежом. Он надеялся, что Старая карга, которую он обнадежил возвращением Гитри, быстро откроет двери бара, но – нет, ничего подобного.

Сколько денег упущено, в голове не укладывается.

– Как думаете, мы долго еще будем стоять закрытыми, мсье Мейер?

Эти пустые часы Франк использует для обучения Лучано, которому еще надо придать необходимый блеск. Когда так кисло на душе, придумывать новые рецепты невозможно, но можно зубрить классику.

– Понятия не имею, сынок. Вот завтра увижу Элмигера – и станет яснее. А пока – давай за учебу. Рецепт American Beauty? Я тебя слушаю.

– Сначала берем большой шейкер, – декламирует Лучано. – Вливаем кофейную ложку мятного ликера крем-де-мент и добавляем ложку гренадина. Затем добавляем свежевыжатый сок апельсина, полстакана французского вермута и полстакана бренди. Заполняем шейкер колотым льдом и с силой встряхиваем.

– Переливаем смесь в охлажденный стакан и украшаем сезонными фруктами. Все верно?

– Нет, не все. Сосредоточься. Чего-то не хватает. Секретный ингредиент.

– Ах, да! Изюминка от месье Мейера! Капнуть сверху красного портвейна.

– Так. И подавать с соломинкой и ложкой.

– Конечно.

– Теперь рецепт Blue Bird.

– Blue Bird! Наливаю в шейкер полстакана джина, кофейную ложку кюрасао и… Вроде бы стучат в дверь, мсье.

Франк тоже слышал. Хотя час уже поздний.

– Пожалуйста, откройте!

Стук раздается снова, и вдруг он узнает приглушенный голос за дверью.

– Пожалуйста, Франк. Это я.

Бармен за стойкой словно окаменел. Мальчик возбужденно мигает.

– Лучано, – выдыхает наконец Франк, сбросив оцепенение, – убегай через заднюю дверь, давай, живо.

– Понял, мсье.

Не забыть завтра напомнить ему, что он ничего не слышал.

Бланш за дверью уже теряет терпение.

– Откройте же, черт возьми!

Франк делает глубокий вдох.

Не дай ей заморочить тебе голову, держи дистанцию.

– Да-да, входите скорее, – говорит он, открывая дверь.

Он впускает ее, закрывает дверь на засов и осматривает гостью. Из-под шелкового платка, которым она повязала голову, видны темные круги под глазами, измученное лицо, Бланш едва держится на ногах. За прошедший год она сильно похудела, но, когда их взгляды, наконец, встречаются, Франк понимает, что совершенно на нее не в обиде.

6

– Задерните шторы, приглушите свет и дайте двойной сухой мартини, – шепотом произносит этот призрак жены директора.

Бланш уже направляется к стойке.

– Кто-нибудь видел, как вы сюда спускались?

– Нет, конечно же, нет! Франк, прошу вас, налейте нам выпить…

У бармена вспотели ладони.

Она уже командует! Он знает, что она несет ему одни неприятности.

Он знает, что ее надо выставить из бара, – и знает, что не способен на это.

– С кем вы разговаривали? – спрашивает она.

– С Лучано, моим учеником.

Она затравленно оглядывается. Франк успокаивает ее: они здесь одни, с ними лишь воспоминания и то скорбное ожесточение, что читается в глазах у Бланш. Или недоверие к нему? Его рука уже берется за бутылку «Бифитера».

– Франк, пожалуйста, посмотрите на меня.

И тогда он читает в ее глазах – страх.

– Кто в отеле, кроме вас и Клода, знает, что я еврейка?

– Никто…

– А человек из посольства, который нам помогал?

– Он переведен в Лондон два года назад.

Ни малейшего сомнения: о махинации с паспортом знают только он и Клод. Но это, похоже, не успокаивает Бланш Озелло.

– Вы знаете, что евреи должны проходить обязательную регистрацию? Вчера фрицы издали указ, по которому до конца октября все евреи должны встать на учет в комиссариатах полиции своего округа.

В газетах об этом не было ни слова: писали только о разгроме флота генерала де Голля под Дакаром и о воздушных боях между Германией и Англией.

– Но зачем это нужно? – беспокоится Франк.

– Они хотят пометить нас тавром, как скотину. У меня с утра сводит живот от страха, и просто кровь стынет в жилах!

– У вас есть документальное свидетельство того, что вы католичка, сударыня, вам нечего бояться!

– Как знать, – с вызовом перебивает его Бланш. – Вы можете вдруг решить и выдать меня Старухе.

– Но зачем мне вас выдавать?

– Не знаю! Чтобы выслужиться перед ней. Спасти себя! Теперь такие правила жизни, не правда ли? Человек человеку волк, каждый сам за себя. Главное – уцелеть.

Неужели она действительно так думает?

Бланш сжимает лицо ладонями.

– О, Франк! Встаньте на мое место: это как наваждение, я не могу думать ни о чем другом! Меня словно обложили, загнали в угол. Я – дичь в кольце хищников. И я сама отдалась в руки врагам. Я уже три месяца ничего не принимаю. Три месяца лечения чистой водой.

Догадка Франка оказалась верна: у Бланш была ломка после отказа от наркотика.

– Признайтесь, вас это удивляет! Наверно, я обладаю сильным инстинктом выживания. Я завязала, чтобы не пойти ко дну. Чуть не подохла. Я дни и ночи лежала в постели, в темноте, меня мучили жуткие мигрени. И полная апатия… Иногда я просыпалась, мокрая от пота, все тело чесалось так, что хотелось содрать кожу.

– Господин Озелло в курсе того, что с вами происходит?

Она грустно усмехается.

– Он ни о чем не догадывается. Он думает, что здесь все меня пугает и что нам следовало оставаться в Ницце. Или что я боюсь мамаши Ритц. Иногда он бывает такой дуралей…

Она качает головой, и ее голос внезапно звучит хрипло:

– По ночам меня постоянно мучает бессонница. Позавчера около двух часов ночи я вышла из наших апартаментов – впервые после нашего возвращения. Бродила по коридорам. Никого не встретила, кроме малышки Кинью. Она была в униформе горничной и толкала тележку. Она собирает у фрицев обувь, чтобы почистить за ночь. Подумать только, я могла бы жить, как она, работать горничной в каком-нибудь манхэттенском палас-отеле. Неужели это сделало бы меня несчастнее? Вряд ли. Особенно сегодня, когда я окружена стаей волков!

– Не мучайте себя, сударыня, не растравляйте душу. Больше показывайтесь на людях, не стоит сидеть взаперти. Гуляйте по городу, дышите свежим воздухом, это избавит вас от досужих домыслов и всяческих подозрений, которые уже полтора месяца окружают ваше имя.

О, хоть бы она прислушалась к моему совету…

– Я еще не выходила в Париж, – говорит она, пока он отмеривает вермут и вливает его в шейкер. Клод мне рассказывал, насколько все изменилось. Город оккупирован врагом, повсюду разгуливают немецкие солдаты. Кажется, все фрицы поголовно покупают своим женам Chanel № 5, в Берлине будет не продохнуть! Габриэль гребет деньги лопатой – вот уж точно, кому война, а кому – бизнес. Но ее все же выселили из собственных апартаментов. Теперь она живет с нами, простыми смертными, в крыле, выходящем на улицу Камбон. Эта гадюка смогла выцарапать лишь небольшой номер под крышей. И поделом, так ей и надо!

– Зато сэкономит на проживании.

Его ремарка вызывает у Бланш слабую улыбку. Скупердяйство Габриэль Шанель – притча во языцех и всегдашняя тема для их подтрунивания.

– Клод видел ее вчера. Она сидела за столом в летнем саду в компании какого-то красавца, немецкого офицера. Интересно, что еще она придумает…

– Это барон фон Динклаге, – уточняет Франк. – По прозвищу Шпац, воробей.

По слухам Шанель вернулась в августе с Баскского побережья и сразу же завела с ним роман в надежде освободить своего племянника. Он оказался в Баварии в лагере для военнопленных и заболел там туберкулезом. А Шанель обещала умирающей сестре, что не оставит племянника.

– Мне вас не хватало, Франк.

Чего бы он ни дал, чтобы услышать эти слова раньше, до начала новой войны.

– Мне тоже вас не хватало, – наконец тихо говорит он, медленно наливая мартини в два конусообразных бокала.

– Знаете, что мне всегда казалось? Ваш бар словно материнское чрево, здесь ты защищен от превратностей внешней жизни. Ваши коктейли – волшебное зелье. Они исцеляют печали. Кроме них, ничто на это не способно.

Франк чувствует, что страсть к Бланш охватывает его целиком. Его неотвратимо тянет к этой женщине. Как велико искушение взять и открыть ей всю правду: что он тоже еврей и теперь боится за себя, за нее и за Лучано.

Приглушенный свет бара окутывает их мягкой тишиной.

7

30 сентября 1940 г.

– То есть он с вами поздоровался, я правильно поняла, господин Элмигер?

– Да, сударыня. Дальше он стал смеяться как сумасшедший, крутить маршальский жезл, как на параде, потом споткнулся о халат и чуть не упал…

– Он был пьян, я полагаю?

– По-моему, это больше, чем опьянение.

– То есть?

– Боюсь, что вчера рейхсмаршал Геринг злоупотреблял психотропными веществами типа кокаина.

– Вы это серьезно, Ганс?!

– Да, сударыня. Во всяком случае господин Зюсс в этом убежден.

Франк готов рассмеяться, но лицо Мари-Луизы Ритц крайне сосредоточенно. Иногда даже один клиент – но какой! – способен довести весь палас до точки кипения. Хотя если взглянуть на ситуацию со стороны, все складывается как нельзя лучше. Слишком явные проститутки исчезли. Арлетти воркует с подполковником Серингом, Шанель кружит под платанами со своим прусским аристократом. Салоны отеля «Ритц» теперь заполняют высокопоставленные клиенты: четыре министра Третьего рейха и один государственный министр Италии, а также зять генерала Франко. И связи руководства вермахта с резидентами Вандомской площади крепнут день ото дня.

И вот теперь сам Великий Охотник возглавил парад нарушителей спокойствия! С его стороны Карга никак не ожидала такого подвоха.

– О Господи, – вздыхает она, – я думала, он морфинист.

– И морфинист тоже, – отвечает Элмигер. – Кстати, в связи с этим возникла одна проблема, которую мне нужно с вами обсудить…

И племянник пускается в объяснения: рейхсмаршал с момента своего водворения в отеле принимает бесконечные ванны: они предписаны ему личным врачом для облегчения наркотической зависимости. В итоге: Геринг единолично потребляет почти всю горячую воду в «Ритце». Администрация выслушивает постоянные жалобы клиентов на нехватку воды, а руководство вермахта делает вид, что они тут совершенно ни при чем. Элмигер обескуражен такой ситуацией и не знает, как выпутаться.

При этих словах в глазах у вдовы Ритц вспыхивает ярость:

– Ну что ж, – говорит она, – пора навестить этого господина Геринга. Кажется, он требовал заменить часы в своей малой гостиной, теперешние слишком громко тикают. Я доставлю ему замену самолично. И заодно проясню пару вопросов…

Если и есть у Вдовы достоинства, то это, несомненно, кураж. Она не тушуется и, пожалуй, ценит препятствия не меньше, чем свои антикварные безделушки.

– Поставьте в известность его адъютанта и узнайте, в котором часу я смогу подняться к нему в апартаменты, – приказывает она Элмигеру.

И, не слушая его ответа, поворачивается к Франку.

– И раз уж вы здесь, Мейер, мне пришла в голову одна мысль. Вы пойдете со мной.

– К Герингу? Вы уверены, сударыня?

– Не стройте кисейную барышню! Отыщите мне в подвале хорошую бутылку шампанского. Какой-нибудь большой миллезим, с уникальной историей. Мы поднесем ему бутылку в качестве приветственного подарка, а вы расхвалите ее достоинства.

– Хорошо, сударыня.

– Вот и отлично. Я тоже вас порадую. Представьте себе, дорогой мой, наложенное на вас покаяние подошло к концу. Я разрешаю вам сегодня вечером вновь открыть бар. Команда возвращается на мостик, так что вызывайте Жоржа Шойера. Не теряйте времени. Да, и еще…

Да, подарки всегда приходится чем-то отрабатывать: Франк и сам бы удивился, если бы в этот раз обошлось.

– Господин Элмигер подумал, что вы могли бы изобрести новые рецепты. По случаю прибытия наших гостей. Как тонкий и лестный знак внимания, вы не считаете?

Франк поворачивается к Элмигеру.

Сконфуженный директор упорно отводит глаза.

– Речь о том, чтобы просто включить в меню несколько коктейлей, названных в честь немецких офицеров.

Франк на мгновение колеблется. Может, ответить ей, что коктейль SS Manhattan уже присутствует в меню с 1932 г.? Правда, он обязан названием не зловещей гитлеровской службе, а легендарному океанскому лайнеру!

– И нечего делать такое лицо, Мейер, – отрезает Вдова. – Да, кстати. Вы слышали что-нибудь о мадам Озелло?

– Говорят, что она болела, теперь выздоравливает и еще довольно слаба. События последних месяцев, видимо, сильно ее пошатнули.

– Пошатнули? Бланш Озелло? Да она кремень!

Вдова оборачивается к Элмигеру.

– Что говорят горничные, Ганс?

– У них нет доступа в апартаменты.

– Как это понимать?! – Мари-Луиза побелела от злости.

– Супруги Озелло отказались от уборки номера.

– Отказались? Это неслыханно! Что это значит?

Элмигер только воздевает руки к небу.

– Видимо, убирают сами, – робко предполагает Франк.

– Что за чушь вы несете, Мейер! – шипит Вдова, прежде чем повернуться к двум швейцарцам. – Наверняка им кто-то тайно помогает. Найдите способ туда проникнуть, черт возьми! Я хочу знать, что она кроит у меня за спиной.

Держи спину прямо, Франк, сохраняй спокойствие.

А вот если бы пришлось выбирать между Герингом и вдовой Ритц, кого бы он предпочел? Так сразу и не решишь.

8

Одно дело – представлять себе политика по фотографиям в газетах или кадрам кинохроники, и совсем другое – увидеть его во плоти.

Особенно когда этой плоти на нем так много!

Внешний вид Германа Геринга совершенно не соответствует установившейся репутации Великого Воина и Охотника. Он больше похож на немолодого, потрепанного жизнью франта: на нем шелковое муслиновое кимоно, лавандово-сиреневые брюки и кожаные шлепанцы с какими-то подблескивающими камнями. Лицо оплывшее, щеки свисают, как перебродившее тесто. Кожа замазана тональным кремом, сильно разит «Герленом» с каким-то экзотическим запахом. «Я – человек эпохи Возрождения», – провозгласил рейхсмаршал, тыча пальцем в зеленое лакированное трюмо, установленное по его приказу в апартаментах. Этот апологет нацистского мужества любит наносить макияж, сидя перед двустворчатым зеркалом.

Эта деталь наверняка позабавит Жоржа. И Бланш.

Но как бы то ни было, а в этом заставленном вещами номере-люксе Франк Мейер чувствует себя неловко и с трудом ориентируется.

Как и запланировано, откупорили бутылку шампанского. «Вдова Клико» 1913 г.: точно такое же подавали на серебряном юбилее императора Вильгельма II – двадцатипятилетии его восшествия на престол. Безумный раритет.

Рейхсмаршал польщен, Мари-Луиза в восторге. В гостиную осторожно входит плотный щекастый мужчина в квадратных очках. Геринг представил его как своего арт-дилера Карла Хаберштока. Коренастый немец вызван, чтобы осмотреть часы, доставленные Мари-Луизой, и дать экспертное заключение. Пока Вдова разворачивает упаковку, Франк наблюдает за Герингом. Заплывшие глазки впились в золоченный металлический корпус, которые украшает старинная ваза над циферблатом. Вот уж настоящий боров. Хабершток кивает, одобрительно выпячивает челюсть и подтверждает: вещь исключительно ценная.

– Истинная жемчужина часового искусства восемнадцатого века.

Геринг проводит пальцем по розовым фарфоровым плакеткам с изображением цифр и просит предложить ему цену.

– Это невозможно, – отвечает Мари-Луиза. – Часы – часть коллекции Версальского замка, то есть являются собственностью государства.

Геринг ухмыляется:

– А разве французское государство не нуждается в деньгах?

– Я узнаю у нашего директора или его заместителя, господина Зюсса, – обещает Мари-Луиза.

Едва упомянуто имя виконта, как Геринг спрашивает, не будет ли она возражать, если заместитель директора поможет его эксперту в поисках произведений искусства, которые можно приобрести в Париже. Мари-Луиза тут же идет в атаку. Она искала слабое место, чтобы продвинуть свои пешки, и вот брешь найдена.

– В обмен на услуги господина Зюсса, – осторожно начинает она, – могу ли я попросить вас ограничиться принятием одной ванны в день?

Франк и Карл Хабершток синхронно делают шаг назад. Рейхсмаршал сидит, онемев. Поерзав в шезлонге, он взмахом руки отсылает арт-дилера и наконец встает. Выпрямляется, откидывает все тело назад и встает перед ними гордо, как паладин.

– Действительно, до меня доходили слухи…

Он не заканчивает фразу, он смотрит на хозяйку отеля так, словно пытается прочесть ее мысли.

Франк наблюдает за ними: два хищника молча оценивают друг друга. Самообладание Вдовы поистине вызывает восхищение. Взгляд Геринга пробирает до глубины души, но она не опускает глаза. Молчание длится несколько секунд. Геринг встает, делает несколько шагов, затем четко и спокойно, почти ласково спрашивает ее, ведома ли ей радость мести. В точку! Вдова как будто сбита с толку. Неужели Геринг, этот намазанный гримом людоед, еще и умеет видеть людей насквозь? Или выпад сделан наугад? Мари-Луиза берет себя в руки:

– Знаете ли, в моем возрасте человек обычно много чего изведал…

Рейхсмаршал хитро улыбается и снова устраивает свое слоновье тело на бархатной козетке. Теперь, когда его восковое лицо обращено к потолку, а руки скрещены на вздутом животе, он похож на средневековое надгробие.

– Гитлер – спаситель! – вещает он, опуская веки и резко повышая голос. – Сегодняшний день явил тому новое доказательство. Левацкая мразь, евреи и нигилисты повержены в прах. Но в отношении униженного врага следует сохранять максимальную бдительность, вы согласны?

Он продолжает, как бы обращаясь к самому себе:

– Для достижения окончательной победы враг должен быть полностью уничтожен! Вот непременное условие, при котором Третий рейх пройдет сквозь тысячелетия!

Людоед замолкает, его звериное дыхание становится ровнее. Гости не знают, как поступить. Может быть, Геринг задремал? Франк смотрит себе под ноги, под ботинками – шкура бенгальского тигра, подстреленного Великим Охотником самолично.

9

1 октября 1940 г.

Вместо Уинстона Черчилля на Вандомской площади обосновался Герман Геринг, зато дом на улице Анри-Рошфор, где живет Франк, почти вернулся к нормальной жизни. Консьерж даже нашел время, чтобы навощить дубовую лестницу. Аромат восковой мастики Sapoli создает иллюзию прежнего мира. С четвертого этажа снова доносятся звуки фортепиано: сегодня вечером мадемуазель Ле Троке репетирует Шумана. «Грезы» немецкого композитора – ее конек.

Даже у фрицев можно найти что-то хорошее.

Франк сидит у себя в гостиной на диване и тихо радуется. Сын оказался жив и здоров, и даже не в плену. Мейер отпраздновал это известие парой бокалов «Кот-де-Нюи». Утром пришла почтовая открытка: только что введенное «межзональное сообщение»[6]. Франк в двенадцатый раз перечитывает текст. Жан-Жак избежал мобилизации благодаря плохому зрению. Франку немного стыдно: он забыл, что сын близорук. Или вообще не знал об этом? Какая разница! Главное, что мальчуган по-прежнему в Ницце и только что принят бухгалтером в отель «Негреско». Подчеркнуто: «настроение – спокоен».

По вечерам в доме на улице Анри-Рошфор тихо. Франк хорошо знает: немало жильцов покинули здание. Теперь он не так строго судит тех, кто бежал из Парижа. Он с теплом вспоминает жившую над ним чету Биренбаум. Эти вернутся не скоро. Утром, перед отъездом в Испанию, они отдали ему ключи от своей квартиры, попросив присматривать, как бы не ограбили мародеры. На тротуаре Жан Биренбаум шепотом сказал Франку, что всем французским евреям надо следовать их примеру.

– В овчарню вошли волки, – добавил он.

Франку показалось, что сосед смотрит на него слишком настойчиво, словно намекает на что-то. Неужели советует ехать? Невозможно! Я уже двадцать лет как француз, ветеран войны, сражался под Верденом под командованием самого Петена, я ничем не рискую.

Франк наливает себе третий бокал вина. Напиться и лечь спать! Тем лучше.

Шумановские «Грезы» каждый раз переворачивают мне душу. Я даже не пытаюсь бороться с этим чувством, наоборот. Мелодия подхватывает меня и тут же уносит к далеким воспоминаниям манхэттенской юности. Туда, где в Hoffman House задумчивый пианист из Дюссельдорфа по имени Эвальд каждый раз играл эту вещь под закрытие бара. Припозднившиеся клиенты обожали эту грустную мелодию, с ней им казалось, что ночь – нежна. Мне тоже. Пальцы Эвальда скользили по «Стейнвею» и уносили тоску по родине, «Грезы» дарили иллюзию бессмертия. Перед самым концом смены, надраивая, как положено, медный поручень, обводящий контур стойки, я часто просил, чтобы Эвальд сыграл «Грезы» для меня одного. Иногда по шесть раз подряд – казалось, он так может играть до бесконечности. И я вместо того, чтобы отправиться домой и лечь спать, садился на один из деревянных стульев красного дерева в этом царстве великого бармена Мэхони и погружался в нью-йоркскую ночь, что кипела в огромном окне слева от бара. Умопомрачительный город, сверкающий огнями. Снаружи все сияло и вспыхивало в свете автомобильных фар. Всю ночь горели вывески театров, мюзик-холлов и паласов. Этот город отменил тьму, и двадцатый век обещал стать феерией. Все казалось прекрасным сном. На прилавке в полный рост стояло чучело черного медведя, подпирая золоченый торшер, и даже дикий зверь выглядел по-домашнему уютно и умиротворенно. На противоположной от медведя стене висела довольно смелая картина маслом, изображавшая нимф и сатиров, и всяческие жизненные утехи… Здесь царила атмосфера легкости и гедонизма. Каждый вечер пионеры прогресса приходили сюда наслаждаться жизнью и беззаботным миром, состоящим из блесток, долларов и холодного шампанского. И вся Америка была как ее небоскребы – устремлена к небу; вся страна неслась навстречу будущему, непременно лучезарному и солнечному. Ни в Нью-Йорке, ни Париже люди не могли предугадать развороченные леса Вердена, никто и подумать не мог, что цивилизованные народы будут истреблять друг друга в тумане и топи Арденн.

10

2 октября 1940 г.

А рейхсмаршал-то косой, как заяц.

Геринг собственной персоной сидит за столиком полковника Шпайделя, и тот, как может, прячет неловкость за круглыми очочками. Возможно, маршал топит в спиртном неудобные мысли: его «Битва с Англией» застопорилась, «Спитфайеры» британских ВВС сильно дали прикурить эскадрильям люфтваффе. Полковник Шпайдель периодически бросает за стойку умоляющие взгляды. Франк пожимает плечами.

Что поделаешь, я тут бессилен.

В обычные времена он бы уже подошел и потихоньку навел порядок. Но времена давно уже не обычные. Вот и Жорж вовсю суетится вокруг Геринга, никак не облегчая ситуацию. Он только что принес ему еще одну Pink Lady: джин, яичный белок, гренадин и лимонный сок. Людоед обожает этот коктейль, особенно если плеснуть поверх побольше бренди.

Франк – заложник собственного бара, теперь «Великий лесничий» – его личный тюремщик. Глаза двух десятков офицеров люфтваффе устремлены на кумира, блестят от возбуждения, все наперебой изображают безудержное веселье! И сам Геринг – семипудовый шар безумия и власти.

– Тише, господа! – внезапно рявкает он. – Предлагаю игру.

В баре сразу становится тихо, как в окопе перед атакой. Геринг обводит оловянным взором столы, затем стойку бара.

– А, Жорж, вы здесь! Я хочу поиграть с вами.

– Я к вашим услугам, рейхсмаршал.

– Вот увидите, так можно много узнать о том, кто перед тобой. Для начала я достаю из кармана банкноту в сто рейхсмарок. Вот она. Новенькая, красивенькая. Сто рейхсмарок! Мой вопрос очень прост, Жорж: что бы вы сделали с банкнотой, если б она была вашей? Даю вам выбор. Вы можете либо угостить пивом прекрасное собрание офицеров рейха, собравшееся сегодня здесь…

Громкие аплодисменты подчиненных.

– …либо, – продолжает Геринг, – выбрать в этой комнате одного-единственного человека и поднести ему отличную бутылку. Ну? Что бы вы сделали, дружище?

Франк сверлит своего старого товарища настойчивым взглядом.

Не попадайся в ловушку, Жорж! Уходи в сторону, умоляю тебя. Отвечай вопросом на вопрос…

Но Жорж рад гнуть шею!

– Без колебаний, рейхсмаршал, я выбираю второй вариант.

Офицеры, лишенные пива, еще пуще аплодируют начальнику и его официанту.

Стоило Герингу войти, как бар превратился в цирк-шапито.

– Молодчина, Жорж. Смелый ответ и мужественный ум! Черта характера, дорогая национал-социализму. Такая удаль заслуживает награды. Дарю вам эту сотню рейхсмарок. А взамен, старина Жорж, вы сообщите нам, кто из этих достойных офицеров выбран для вручения подарка. Кому вы подарите роскошную бутылку?

Жорж, не теряя достоинства, поворачивается к стойке.

– Скажи-ка, Франк, ведь сто рейхсмарок – это цена «Дом Периньона» 1927 г., не так ли?

Франк едва кивает, прискорбно видеть, что друг и соратник так легко идет на сделку с совестью.

– Тогда открой бутылку и выпьем за здоровье рейхсмаршала Геринга!

Офицеры бурно аплодируют. Франк неохотно отправляет Лучано в подвал за бутылкой шампанского.

– Да здравствует Жорж! – гремит Геринг в экстазе. – Вас следует вознаградить! Все знают мою щедрость, и я оставляю вам двести рейхсмарок на чай! Хайль Гитлер!

– Хайль Гитлер! – эхом гремит в ответ.

– Danke sehr, mein Reichsmarschall, – отвечает Жорж, низко склоняя голову.

– Bitte sehr.

На глазах у Франка происходит именно то, чего он боялся: коварный подкуп душ, самое грозное оружие нацистов. Именно эту алчность в душе у Жоржа они и пытались разжечь.

Нацисты хотят уничтожить французский дух. Они сознательно развращают Париж, потворствуя самым низменным инстинктам. Скорее бы Петен взялся за дело, только он может все исправить!

Парижане не видят дальше своего носа, и все увязнут, один за другим. Вот и Жорж попал в ловушку. Он хочет урвать свое, как можно его винить? Но, видя, что тот протягивает Лучано одну из купюр, составляющих чаевые, Франк вмешивается:

– Не вмешивай парня в свои дела, Жорж, оставь бабки при себе. А ты, Лучано, живо иди в зал! Откупори оберфрицу шампанское. Займись пока обслуживанием клиентов.

Лучано подчиняется, но по глазам видно, что расстроен: жаль упущенных денег. Франк кипит:

– Что на тебя нашло, Жорж? Ты что, не понимаешь, что это ловушка?

– Ты просто дрейфишь, – бурчит Жорж. – Разве ты сам не хочешь наварить на них денег?

– Хочу, но не так.

– Делай, как я, старина, и не лезь ко мне в печенки. Я применяю тактику Зюсса. Ты видел, как одевается наш виконт? Костюмчики, как у паши? Всегда элегантный, болтает гладко, дамочки в восторге. Четко знает свое дело. Сегодня, если ты при деньгах, ты король. И еще я смогу что-то посылать матери. Еду, теплые вещи, новые туфли на кожаной, а не на деревянной подошве.

– Зюсс наживается на войне.

– Нет, – шепотом возражает Жорж. – Нету больше никакой войны. Она кончилась, Франк. Фрицы в Париже, это теперь такая жизнь, и придется с этим мириться. Я уже месяц как снова ем салат из белой фасоли и вареную говядину.

– Сам поступай как знаешь, приятель, но не втягивай мальчишку в свои махинации.

Жорж отмахивается от спора и возвращается к столу Геринга:

– Парень уже большой, сам решит!

Будь она проклята, эта немчура!

А если Жорж прав? В голове у бармена гудит, пот холодит спину. Как часто в минуты душевной смуты Франк вспоминает о «Требнике» кардинала Мазарини[7], который одолжил ему во время Аргонской битвы старый адъютант. Книга, которую он хранил как зеницу ока и перечитывал раз десять, двадцать, сидя на дне окопа. Он до сих пор помнит наизусть целые куски. Что посоветовал бы кардинал сегодня человеку, оказавшемуся в такой засаде? Франк закрывает глаза. Слова пляшут перед закрытыми веками: «Гримируй свое сердце так же, как гримируешь лицо, притворяйся и скрывай, не доверяйся никому, сдерживай себя, будь осторожен…»

Жорж ошибается: война не окончена.

11

3 октября 1940 г.

Мари-Луиза Ритц снова в норковом манто. Сегодня, в четверг 3 октября, бар «Ритц» должен вернуть себе былые регалии, возобновить роскошные довоенные приемы, когда здесь толпился весь Париж, чтобы попасть на смотр элегантнейших представителей общества. Культура Франции возвращается в отель «Ритц». Франк даже не знает, что больше радует Старую каргу: то, что «Ритц» обрел новое дыхание, или то, что она сумела потрафить новым хозяевам. От радости она почти забыла, что терпеть не может Арлетти! Да и Гитри тоже. Зюсс неподалеку от хозяйки. Он заказал для Мари-Луизы любимый напиток – рюмку вишневого ликера «Гиньоле» с черешневыми цукатами, без льда.

Часть дня Вдова провела с Лорой Корриган, богатой постоялицей из Кливленда, которую она считает неисправимой дурой, но, по последним слухам, Лора – любовница Геринга. Правда или очередная утка? Богатая американка не выдает секретов. Зюсс обещает навести справки по своим каналам: завтра вечером он встречается с арт-дилером Геринга Карлом Хаберштоком.

– Видимо, предполагается, – говорит Зюсс, – что я представлю Хаберштоку бывших клиентов нашего отеля.

– В каком смысле бывших?

– Тех евреев, что прежде у нас останавливались.

Мари-Луиза поражена: а вдруг и Зюсс – еврей? Сам он отверг такое предположение, даже не моргнув, как совершенную нелепицу. Франк промолчал, но он читает немецкую прессу, когда офицеры оставляют газеты в баре, и прекрасно знает, что фильм с названием «Еврей Зюсс» уже два месяца с громким успехом идет в немецких кинотеатрах. Неужели Элмигеру хватило наглости взять своим заместителем еврея?

Вдова спрашивает Зюсса, почему Геринг решил обратиться именно к нему, но виконт снова отмахивается. Закон высшего света: все поддерживают отношения в самых разных кругах общества, и никто не обязан отвечать на вопросы, пока дела идут хорошо.

Франк готовит мартини для двух офицеров, сидящих в глубине бара, а Лучано тем временем объявляет о прибытии новых гостей: трех дипломатов из Центральной Европы, не показывавшихся здесь уже несколько месяцев. Мари-Луиза идет здороваться, затем возвращается к стойке, чтобы закончить разговор.