Байки офицерского кафе

«Бздынь» — это кличка командира девятой роты капитана Селукова. Прибыл он в училище из Уссурийска и поэтому сначала получил кличку «Амба», за мягкую тигриную походку. Но потом он настолько часто повторял свою любимую присказку, описывающую эффект от разрыва китайской баллистической ракеты «Дун-2», что о первой кличке скоро забыли. А присказка была такая: «Бздынь! И нет Хабаровского края!».

Селуков и Иванов

Командир девятой роты капитан Иванов в памяти народной остался как «Эдик». Выпускник Московского ВОКУ, он был отличным строевиком. Вот, пожалуй, и все, что помнила хорошего о нем курсантская молва. Плохого, в общем, тоже не помнит. Ротой рулил слабо и очень боялся начальства. Один из старшекурсников рассказывал, что как-то он, еще будучи первокурсником, стоял в наряде по роте. «Эдик» отчитывал дежурного по роте за плохой порядок в расположении, а рассказчик стоял у тумбочки дневального. Причем ротный вошел в раж и даже перевернул ведро с водой. Одному из дневальных со старшего курса надоело это, и он, стоя у окна, безучастно произнес: «А по плацу генерал идет. Кажется, к нам».

Иванов, услышав это, мгновенно переменился. Он прекратил разнос, застыл у тумбочки, сложил руки и стал молиться: «Генерал, миленький! Не ходи ты к нам в казарму! Очень тебя прошу! Генерал, ну пройди ты мимо, ну пройди ты мимо, ну что тебе стоит?».

Тот же старшекурсник также безучастно произнес: «Прошел!».

Эдик прекратил молиться, вздохнул и с облегчением произнес: «Уф, пронесло!». После этого вышел из казармы.

В конце концов, на его место прислали капитана Селукова из Уссурийской бригады. Там он прославился как очень крутой ротный, который из роты веревки вил. Например, даже одну сопку назвали его именем. Неофициально, конечно. Назвали за то, что там он приводил в чувство пьяниц и нарушителей воинской дисциплины. Залетевших с употреблением спиртных напитков ждала сопка Селукова, которую им, бедолагам, приходилось штурмовать в средствах химической защиты. Причем на покорение сопки у Ивана Фомича был определенный норматив, установленный их предшественниками. Уйти они в казарму могли только, выполнив норматив. Так и бегали вверх-вниз. Если же вдруг норматив перевыполнялся, то старый аннулировался и назначался новый — для грядущих поколений нарушителей.

Вот такой, уверенный в себе, и приехал в Рязань новый ротный.

Принимая роту, он довольно бодро сообщил Иванову, что он-то надолго ротой командовать не собирается. Ему бы только майора получить, а там…

Иванов затравленно и с неким сожалением посмотрел на Селукова, а потом весьма пессимистично произнес: «Смотри, как бы старлея не получил, капитан!».

Иван Фомич только хмыкнул. Но, когда он въезжал в квартиру «Эдика», на подоконнике пустой квартиры его ждала пара старлеевских погон.

«Поздравляем с 8 марта!»

Иван Фомич Селуков был очень жестким командиром. Он умел закрутить гайки. И девятая рота, жившая до него казацкой вольницей, это ощутила на себе сразу. Но и психолог он был весьма тонкий. Очень четко чувствовал грань, до какой можно закручивать гайки, а когда необходимо стравить пар. Ощущая роту как живой организм, он говорил: «Если рота поет «Варяга», значит, рота чем-то недовольна». После этого он лихо отвинчивал вентиль и стравливал давление. В увольнение народ уходил без излишних препятствий. Тут же все начинали говорить, какой молодец ротный. А молодец ротный сразу же, но потихоньку, снова начинал закручивать гайки.

Ловил какого-нибудь провинившегося курсанта и за явную провинность наказывал. Это воспринималось как само собой разумеющееся. Ведь проступок был очевиден. Тем более лично каждого это не касалось. Поэтому реакция была простая: «Не фиг попадаться, сам — дурак!». Но раз за разом свободы становилось все меньше, поскольку с новым наказанием кого-то лично ограничивалась и общая свобода.

Вскоре это просекли, и на восьмое марта в квартире Ивана Фомича раздался телефонный звонок:

— Иван Фомич?

— Да.

— Поздравляем вас с Международным женским днем восьмое марта!

— Спасибо, но почему вы меня поздравляете? Ведь я не женщина.

— Вы не женщина, но сука вы большая!

— Кто это говорит? — закричал разъяренный Селуков, поняв, как он подставился.

— Все говорят! — ответил вкрадчивый голос, и на другом конце провода положили трубку.

«Щас споем!»

И все же Ивана Фомича уважали. Было за что. Он не только спецназовец был «от Бога», не только офицером был достойным, но и мужик он был настоящий. Не боялся командования. Обладал собственным достоинством, храбростью и, я бы даже сказал, какой-то бесшабашной дерзостью.

Девятая рота Рязанского воздушно-десантного была многосложным организмом, с весьма нелегким характером. В пору моего курсантства командование училища на полную катушку отрабатывало тезис командующего ВДВ генерала армии Маргелова В. Ф.: «У меня в училище только восемь рот». Роту упорно давили. Лучше нас никто не учился. О правдивости моих слов говорит такой факт: взвод из двадцати восьми человек, который я закончил в 1981 году, дал троих золотых медалистов, а весь курс общего факультета, насчитывавший около двухсот человек, — только одного. Но никогда девятая рота не числилась в передовиках учебы. То же касалось и других показателей курсантской жизни. Это не могло не сказываться на отношении роты к командованию и общеучилищным мероприятиям.

В понедельник на общем утреннем строевом тренаже рота могла пройти не хуже РПК, а могла и забить на все и изобразить строй студентов, призванных на военные сборы. Пели, правда, всегда довольно прилично. Но если что-то не нравилось, то, по тонкому наблюдению Селукова, затягивали «Варяга».

Однажды холодным осенним утром, четко врубая в асфальт плаца подошвы курсантских сапог, наша рота прошла всем на удивление. Звезды так сошлись, или еще какие-то неведомые факторы повлияли, но то, что прошли хорошо, отрицать было нельзя. Поэтому, когда мы заруливали на второй круг для исполнения песни, из строя управления училища кто-то из старших офицеров довольно громко сказал: «Ты гляди! Девятая-то рота сегодня неплохо прошла!». Несмотря на похвалу, сказано это было с какой-то иронией и пренебрежением. Поэтому Бздынь отреагировал мгновенно. Также, не поворачивая головы и ни к кому не обращаясь, но чтобы было слышно всем, он бросил: «Щас споем, вообще ох.ете!». Стоит ли говорить, что после этого рота пела так, что лучшим училищным песенникам — третьему батальону — рядом делать было нечего.

Нет, не угадал ты, проницательный читатель. Эта фамилия не Овсов. Несколько поколений спецназовцев, как выпускников девятой роты, так и людей, закончивших совсем другие учебные заведения, пересказывали друг другу истории об офицере девятой роты РВДУ по кличке Конь.

Старший лейтенант Александр Васильевич Онищенко получил эту кличку от курсантов за гигантский рост, глаза, как у лошади, навыкате и походку владимирского тяжеловоза. Замечали, наверное, как лошади ходят, качая в такт шагу головой, — Шура ходил так же.

Он остался после выпуска в училище командиром четвертого взвода, который и сам недавно закончил. Хуже нет таких назначений. В девятой роте, где он стал взводным, курсантами четвертого курса были те, для кого он был просто Саня или, в соответствии с курсантской кличкой «Крест» — сокращение от полной клички «Крестьянин». Однако Онищенко сразу отсек все попытки панибратского отношения к себе, чем заслужил «презрение и ненависть учащихся». Но парень он был упертый и на такие мелочи, как «любовь-нелюбовь» подчиненных, старался не реагировать. Ему бы в войска. Там бы он смог сделать совсем другую карьеру, но… что случилось, то случилось.

На момент моего поступления в училище он уже был презираем всеми курсантами роты. А девятая рота — это вам «не баран чихнул». Там учились такие экземпляры, что не приведи господи!

Коня откровенно травили. Например, ротной песней была: «Ты гуляй, гуляй, мой конь». Причем рота исполняла ее со злым задором. Перед отправкой роты на прием пищи Шура всякий раз бубнил: «Не надо про коня». Но это только подливало масло в огонь, и запевалы по команде: «Запевай!» красиво выводили: «Ой, при лужку, при лужке…».

Однажды Конь как-то упросил заместителя начальника училища полковника Ашихмина запретить эту песню. Это случилось на утренних тренажах по строевой подготовке. Рота на запрет отреагировала мгновенно. При прохождении торжественным маршем перед трибуной первая из шеренг подавала команду: «И-и-и раз!» для того, чтобы вся рота приняла положение «смирно» и повернула головы в сторону трибуны. В этот раз вместо протяжного «И-и-и» раздалось лошадиное ржание. Больше песню не запрещали.

На двери роты периодически появлялся редкий дорожный знак: «Проезд гужевого транспорта запрещен», а стены роты украшали всевозможные картинки, фотографии и карикатуры, где лошади мирно паслись, игриво скакали и жевали сено. Даже на боксерском мешке курсанты третьего взвода Заверюхин и Лютый масляной краской нарисовали лошадиную голову и, чтобы никто не ошибся, подписали: «Шура».

На дверь канцелярии прибивали подкову, а на стене «курилки» Дима Лютый как «особый почитатель конного спорта», оставшийся в отпуске на «трудповинность», выцарапал штыком на глубину не менее сантиметра: «Долой предрассудки! Лошадь, она тоже человек!». Надпись эту часто штукатурили и белили в течение нескольких лет. Но она, «как кровь невинно убиенных младенцев», проступала на стене вплоть до моего выпуска из училища.

Кроме этого, вокруг конской личности постоянно витали всевозможные житейские истории, имевшие под собой реальную подоплеку.

Помыть!

Конь обладал довольно низким и громким голосом. При этом он постоянно забывал слова, и поэтому речь его сопровождалась мучительными паузами, напряженным мычанием при попытке вспомнить нужное слово Великого и Могучего. Как-то на первом курсе я стоял дежурным по роте, а Конь часов в десять, когда курсанты были на занятиях, слонялся по расположению и проверял качество наведения порядка нарядом. «Дневальный!» — вдруг раздался рык Онищенко. Дневальный «мухой» улетел на рев. Поспешил туда и я, где стал свидетелем такой сцены. Конь, нависнув над дневальным, рычал:

— Дневальный! Это…

— Что это? — недоумевал дневальный.

— Ну, это! — начинал злиться Конь и тыкал пальцем куда-то в угол.

— Что? Пол? — пытался угадать дневальный, глядя в направлении конского пальца.

— Да не пол! Это! — рычал, зверея, Конь.

— Стенка? — повторял попытку дневальный.

— Да не стенка! — злился Конь.

— Это! — и яростно тыкал пальцем вниз.

— Плинтус? — из последних сил догадался дневальный.

— Во! Плинтус! — радостно закивал Конь. — Это!

— Что? — снова испуганно переспросил дневальный.

— Помыть! — коротко заключил Конь.

Ну как его было после этого не любить?

«Тридцать два и сто тридцать»

Когда мы перешли на второй курс, Конь уже командовал ротой. Меня же еще на первом курсе разжаловали в рядовые. Поэтому я стоял дневальным у тумбочки, когда Конь, обремененный ротным хозяйством, ходил по расположению и считал простыни.

Это было нечто!

Переходя из расположения в расположение, он в уме складывал количество постельного белья, но произносил все это вслух. «Тридцать два и сто тридцать.

Тридцать два и сто тридцать. Тридцать два и сто тридцать», — бубнил он, проходя мимо меня. И так он меня достал своими вычислениями, что я уже хотел подсказать ему ответ. Но тут он и сам сподобился: «Тридцать два и сто тридцать», — в последний раз повторил Конь, потом, помолчав немного, махнул рукой и выдал: «Ну ладно, это приблизительно сто семьдесят».

Если бы я не поймал рукой тумбочку, то упал бы в пол лицом.

«В загон!»

Конь был не дурак выпить. И как герой известного анекдота, «за чужой счет и при хорошей закуси» мог выпить «до бесконечности».

Серега Федосеенко женился на третьем курсе. Конь был в числе приглашенных на свадьбу, но немного опоздал. Курсанты второго взвода, которые гуляли на свадьбе, справедливо рассудили, что для того, чтобы не иметь после проблем, нужно «вырубить» Коня, споив до потери сознания. Но как это сделать? Шутка ли сказать, Конь! Он и пил, как конь. Пользуясь опозданием, налили «штрафную». Но «штрафная» стопка водки пропала в пальцах у Шуры. «Вы че тут, наперстками пьете?» — обиженно поинтересовался Конь.

Сообразили быстро. Из литровой вазы мигом выбросили цветы, вылили воду и бухнули туда целую бутылку водки. «Во!» — радостно воскликнул Шура и разом осушил вазу «за молодых». После этого он оживился и пустился в пляс. Иногда попадая за стол, он тут же получал в руки хрустальный стакан и снова осушал его.

В ходе «половецких плясок» он снял какую-то гостью и обаял ее, видимо, своим красноречием. Краля была не трезвее своего «милого», поэтому была готова на все. «Влюбленные» прибыли на кухню, притащив с собой чью-то шубу. На кухне хлопотала мать невесты. Увидев ее, Конь бросил шубу на пол и безапелляционно заявил: «Мать! Я с ней тут ляжу!».

Но был не понят и выдворен с кухни вместе с потенциальной любовницей.

К этому моменту гости уже стали расходиться. Но Конь не желал оставлять веселье, поскольку дома его ждала жена и суровая взбучка. Поэтому он уклонился от провожатых и попытался спрятаться. В прихожей на вешалках висели пальто и курсантские шинели, а их полы достигали обувной тумбы. Именно на нее и решил лечь Конь. Встав «на четыре кости», он «скрытно» пополз по тумбе между стеной и верхней одеждой. И все бы ничего, но при этом он громогласно рычал: «В загон! В загон!». После этого был изъят из-под одежды и выставлен вон. Во избежание домашних репрессий ночевал в ротной канцелярии. Весь следующий день он отпивался водой, которую носили ему дневальные.

«Разрешите идти?»

Как уже, наверное, понятно, Конь панически боялся жены. Несмотря на то, что, пытаясь навести порядок в роте, он выдерживал довольно жесткую линию, дома для жены он был никто и звали его никак. Баба она была с характером и делала с Шурой, что хотела.

Как-то Вадим Салангин, курсант нашего взвода и, по совместительству, сын старшего преподавателя военной истории нашего училища полковника Салангина, возвращался из самовольной отлучки. Нет, Вадик не ходил к женщинам легкого поведения, подобно вашему покорному слуге, «не пьянствовал водку и не нарушал безобразия». Вадик ходил домой поужинать. Благо, что отчий дом был через дорогу от нашего КПП. Беда была в том, что в одном подъезде с Салангиными жили Онищенко. Главная сложность такой самоволки была в том, чтобы не нарваться на Коня. Вадик, как и положено разведчику, предпринимал всяческие меры предосторожности, но «человек предполагает, а Господь Бог располагает». Поэтому, как-то раз, уже на выходе из подъезда, Вадик столкнулся с Конем. Время было позднее, и Конь, по расчетам, должен был быть дома. Тем неожиданней была встреча практически нос к носу.

Был еще один маленький шанс. Конь частенько, будучи погружен в собственные размышления или считая в уме ротное белье, не всегда адекватно реагировал на внешние раздражители. Нередко случалось так, что, даже столкнувшись с Конем в городе, но, быстро выйдя из его поля зрения, курсанты успевали скрыться, а Конь даже не успевал сообразить, кто это был. Но если замешкаться, то пиши пропало. Вот и Вадим решил быстренько испариться. Махнув над ухом правой рукой, изображая отдание чести, он попытался юркнуть в подъездную дверь. И это ему почти удалось, когда его остановил голос ротного: «Сала-а-ангин! То-ой!». Конь говорил глухо, и буква «с» практически проглатывалась, оставаясь неслышной. Вадик застыл, а затем четко повернулся на каблуках. Конь уже набрал легкие для выдачи немедленного нагоняя, но тут на этаже послышался сначала звук открывшейся двери, затем шлепанье тапочек по площадке и ступеням, а затем женский голос, полный металла:

— Шура! — при этих словах Шура сник, а набранный воздух с шумом вышел из легких.

— Ты где был?

— Я был на вокзале, провожал товарища, — неожиданно залепетал Конь. Тем временем жена спустилась еще на несколько ступеней.

— Сколько это будет продолжаться? — повысив голос, спросила она. И тут Вадик заметил, что Конь навеселе. Видимо, пытаясь оправдаться, он что-то лихорадочно придумывал. Свидетели ему были не нужны в такой унизительной ситуации. Вадик понял, что это его реальный шанс. «Разрешите идти?» — обратился он к ротному. «Идите!» — скомандовала жена с лестницы. Выяснять, может ли жена ротного отдавать…