Высоко над Атлантикой самолет снова тряхнуло, но к тому времени объем содержимого моего стакана был ниже уровня расплескивания. Организаторам предстоят большие хлопоты. Перелеты папы — настоящий подвиг авиационного планирования: если под запрет попадут даже редкие облачка, церемониться с ними не станут.
У Ватикана нет собственных самолетов, путешествие каждого папы начинается с «Алиталии», изнеженной итальянской авиакомпании. Как и его предшественники, Треди путешествовал в особом салоне первого класса с папской пломбой на переборке. Там было минимум четыре кресла, а также газеты и журналы на пяти-шести языках. На межконтинентальных рейсах, таких, как Рим — Нью-Йорк, папа путешествует в двухкомнатном номере с ванной. Он спит, когда может. Однажды Треди сообщил мне по секрету, что его личное ощущение ада — это нескончаемая адаптация к часовым поясам.
На рейсе папы обслуживание первого класса, однако без претензии на равенство. С папой вместе летели пятьдесят журналистов, включая Тилли, Марию и прочих репортеров, занимавших места в хвосте самолета.
Это была избалованная компания: специальная аккредитация, распечатанные заранее и минимум на двух языках тексты речей папы, зарезервированные номера в гостиницах, автобусы, которые будут возить их из аэропорта в гостиницы, в специальные пресс-центры, на мероприятия, организованные с участием папы, потом обратно в аэропорт. «Ватиканцы», как их называли, платили изрядные суммы за свои привилегии и могли гарантировать оплату этого рейса.
Я сидел в среднем салоне бизнес-класса вместе с членами государственного секретариата и министерства иностранных дел, представителями духовенства из команды папы, приглашенными гостями, ватиканскими пресс-атташе и полицейскими, отвечающими за безопасность. Опять мне пришлось надеть черный костюм и воротничок, но среди всех представителей духовенства мы с Диего Альтамирано были единственными, у кого не было в одежде характерных ярких пятен пурпурного или красного цвета, свидетельствовавших соответственно о сане епископа или кардинала.
По сравнению со стандартами, принятыми для поездок американского президента, обеспечение безопасности папы могло показаться смешным, однако на борту самолета находилась небольшая группа профессиональных охранников из Ватикана, в основном итальянцы, не уступавшие сотрудникам разведывательного управления ни в преданности, ни в умении. Они постоянно были рядом с папой и все свои действия согласовывали с армией нью-йоркских полицейских, отвечавших за безопасность папы после приземления.
Начальником охраны папы в этой поездке был Клаудио Руссо, хитрый бывший детектив из Венеции, который поддерживал спортивную форму, занимаясь скалолазанием в Абруццо на востоке Рима.
— Ciao, Паоло.
Руссо бросил мне желто-белый значок, благодаря которому для местных полицейских я становился членом папской группы: на протяжении его двухдневного визита мне был разрешен проход везде. Никто, кроме начальника охраны, не знал, каким будет цвет у этого значка, пока самолет не поднялся в воздух.
— Ciao, Клаудио. Что слышно?
— Полиция Нью-Йорка немного нервничает. Премьерный мандраж. Ничего особенного.
Стюардесса разговаривала холодно, с гортанным французским «р», что выдавало в ней жительницу Милана. Она бережно держала в руках знаменитую бутылку «Брунелло» и тоже нервничала. Так ведут себя все, кто в первый раз летит с папой.
Что до меня, то чувствовал я себя настолько хорошо, насколько это было возможно в моем положении, учитывая все обстоятельства. Не хочу сказать, что я чувствовал себя нормально. Мое состояние уже много лет нельзя было назвать нормальным. Но тем ясным утром, когда папа Пий XIII летел на встречу с Нью-Йорком, среди всех, кто иногда слышит голоса и кого посещают странные видения, думаю, меня можно было счесть пригодным к эксплуатации.
«Историческая миссия папы римского» — сообщалось в заголовке «Коррьере делла сера»,[103] которую я купил тем утром в Фьюмичино.
Пусть все пройдет нормально, мысленно молился я. Убийцы становились чрезвычайно агрессивными. С тех пор как был убит человек на мотороллере, папа получал по почте непрерывный поток угроз, нарисованных красными чернилами. Мне тоже досталось. Угрозы были личные, мерзкие, почти непристойные.
Треди сознавал как опасности, так и преимущества. Однажды утром, после того как он отслужил мессу в своей личной часовне, мы завтракали, и я рассказал ему об обрушившихся лесах и обо всем, что ему нужно было знать, кроме того, что я тоже был ранен, — о том, что Иванович деликатно назвал «небольшим происшествием» среди строительного мусора.
— Я в порядке, но скоро начнется заварушка. Я чувствую. Будь особенно осторожен.
— Пол, тут целый легион преданных мне людей, готовых подставить себя под удар, чтобы защитить меня. Все, что мне остается, это делать то, что я должен делать.
Время поджимало, он понимал это не хуже всех нас. Если у Кабальеро есть хоть какая-то надежда компенсировать нанесенный «Ключам» ущерб, они будут действовать быстро. Существует ли в мире другой город, где легче всего найти наемного убийцу, чем старый добрый Нью-Йорк? Разве что в нескольких приграничных земельных владениях в Колумбии, но в Нью-Йорке выбор больше и доступнее: неразборчивые скинхеды, наркоманы, курды-диссиденты, арабские экстремисты, бывшие офицеры КГБ из России и изобилие всякого сброда, иудеи-фанатики, настроенные против папы корейцы, японцы, латиноамериканцы из десятка разных стран. Только выбирай. Все, что оставалось полицейским-американцам и отряду охраны из Ватикана, — постараться быть везде. А от меня требовалось быть всегда в нужном месте, постараться не делать ошибок; в общем, следить за тем, чтобы «Большое яблоко» не оказалось с гнилью.
Перед ленчем я прошелся в салон к репортерам, где наткнулся на Марию, погруженную в чтение вороха восторженных ватиканских пресс-релизов глубже, чем положено уважающему себя журналисту. Она выглядела намного лучше, чем когда я последний раз виделся с ней у Тилли. Мы поболтали, и Мария даже не пыталась скрыть свою горечь по поводу той парализующей раны, которую Треди нанес ее любимым «Ключам», но я заметил, что помощь Тилли, похоже, пошла ей на пользу. Она приехала в Рим как журналистка и в Нью-Йорк летела как журналистка; это было правильнее всего — не смешивать профессиональный долг и личные убеждения. Эта фраза Марии, мы оба это знали, принадлежала перу Тилли.
— Однажды «Ключи» снова возродятся в Риме, и их идеалы никогда не умрут, — сказала она с большой серьезностью. — А пока я буду печалиться, как если бы упустила сенсацию — или хорошего мужчину, — добавила она. Мы оба рассмеялись над фразой в духе Тилли, заставившей меня задуматься о том, сколько же хороших мужчин у нее было.
— Здравое отношение.
— Да, рана затянется. Я просто молю, чтобы Господь наделил папу достаточным мужеством и прозорливостью в дальнейшем серьезнее относиться к основам нашей веры. Это может быть очень опасно.
Она окинула меня взглядом своих фиалковых глаз.
— Вы знаете, что он скажет в Нью-Йорке?
— Да все что угодно, — с безразличным видом соврал я.
Вообще-то у меня появилась хорошая мысль. Доведенные до абсурда слухи прогнозировали все: от предложения Ватикана контролировать все мировое ядерное вооружение до неожиданного заявления, что церковь обращает свои ценности в капитал и примет участие в торгах на Нью-йоркской фондовой бирже. В конце концов, это одна из крупнейших мировых корпораций, акционеры которой живут почти в любой стране мира. Однако на самом деле Треди, не обращая внимания на угрозы политического убийства, намеревался объявить революцию.
Пусть и журналистка, но Мария была одной из тех католичек, которые считали подобные перемены личным оскорблением. Она не собиралась пересматривать свое враждебное отношение к Треди. Ни за что. И бессмысленно было злить ее заранее, а то, чего доброго, глаза мне выцарапает. Или Треди.
По этой причине дядя Пол сменил тему и для разнообразия заговорил с Марией о вещах, не затрагивавших истинную веру. Она рассказала мне о том, что выросла на семейной винодельне в Центральной долине Чили, что из шести ее братьев и сестер две сестры стали монахинями, брат — священником, другая сестра — матерью четверых детей, и еще один брат — фермером даже более успешным, чем ее отец, католик-традиционалист. Не обошлось и без семейной трагедии: один брат, бывший летчик ВВС и основатель компании по авиаперевозкам, погиб в авиакатастрофе в Андах.
— Ты не священник, Пол, но иногда можешь помочь другим людям выговориться, рассказать о проблемах. Так ты лучше поймешь себя самого, — убеждал меня как-то Иванович.
В тот день общество Марии было мне особенно по душе: оно удерживало меня от блужданий по руинам собственной жизни и от мыслей об убийцах, которых я не поймал. Я завел с ней разговор об огромном напряжении и радости, переживаемых спортсменами на соревнованиях по бегу, о ее учебе в университете, когда она разрывалась между беговой дорожкой и робкими религиозными устремлениями; мы поговорили даже об одном или двух ее приятелях.
— Вы хороший, Пол. Неудивительно, что Тилли питает к вам такую симпатию, — сказала она в какой-то момент.
Дважды во время нашего разговора, который продолжился за ленчем, затем за кофе и после кофе, я почувствовал, что нога Марии задержалась возле моей на несколько жгучих секунд дольше, чем это было необходимо. Я был рад, что Тилли сидела дальше в хвосте самолета, разговаривая о чем-то с другими «ватиканцами».
Я увлеченно излагал обширный, большей частью правдивый и, очевидно, увлекательный отчет о своей жизни в качестве почти священника, когда нас прервало бодрое «buenos dias» Его святейшества, папы римского.
Межконтинентальные лайнеры такие огромные, что пассажирам на рейсах папы в избытке хватает сидений, которых на борту великое множество. Для пятидесяти сопровождавших папу журналистов, расположившихся в экономическом классе, Треди в своем дальнем салоне был все равно что на луне. Огромное пространство самолета с буфером из ватиканской свиты в среднем салоне бизнес-класса являлось для него как благом, так и недостатком, сказал мне однажды папа.
— Здорово, когда есть возможность побыть одному и подвигаться. Но позволь тебе заметить, дружище, некоторые длительные перелеты могут оказаться такими скучными…
Видимо, именно поэтому Треди так нравилась практика первых лет правления Святого поляка прогуливаться среди журналистов во время длительной поездки. Конечно, не для протокола.
Когда над нами выросла фигура папы, Мария вскочила. Следом за ней с отеческой степенностью встал и я. Диего Альтамирано все понял и подмигнул, а Треди, который ждал, пока Мария наклонится и поцелует его перстень, быстрым взглядом дать мне понять, чтобы я зашел к нему в салон.
Я думал, что знаю почему. Однажды днем, когда Иванович отпустил меня ненадолго отдохнуть от реабилитации после происшествия на лесах, я разыскал наркополицейского Энди Риджуэя, теперь заместителя начальника управления, не меньше.
— Энди, мне снова нужно одолжение.
С друзьями не следует ходить вокруг да около.
— Пол, — сказал он, растягивая мое имя, словно учитель начальной школы, обращающийся к ученику, который бегает с ножницами в руках, — последний раз, когда ты обращался ко мне за одолжением, ты развязал войну.
— И кто победил?
— Ну, вообще-то, хорошие парни. Только кому такое может понравиться? — поддразнил он. — Чего надо?
Я назвал ему несколько имен.
— Ты не хочешь ввести меня в курс дела, Пол? Нужно ли мне знать, что ты задумал? Или мне остается только ждать, когда посыплются информационные сводки?
— Энди, ты меня знаешь. Я простой человек из страны пальм.
Он расхохотался. Это была первая строчка знаменитой песни «Девушка из Гуантанамо», которая вполне могла стать национальным гимном Кубы.
В тот день мы с Ивановичем на несколько часов подменили Петра у постели Лютера и отправили его по поручению, не входившему в круг его обязанностей: попросили отнести копии отпечатков пальцев с обломков реставрационных лесов одному человеку в американском посольстве на улице Венето.
Когда я подошел к удаленному от всех салону папы в бесшумно летевшем самолете, он печально смотрел в окно.
— Как ты, Пол?
— Прекрасно, отлично, — сказал я. Его взгляд напомнил мне, что Треди и Иванович беседовали о брате Поле больше, чем мне бы хотелось. — Ладно, я нервничаю из-за поездки в Нью-Йорк, но я держусь. Иванович говорит, что я в порядке.
— Это я и слышу. Рад, что не ты убил того парня на лесах.
— Я бы мог. Это была бы самозащита.
— Не сомневаюсь. Не надо больше убийств, Пол. Их и так уже случилось слишком много, слишком много смертей…
Он жестом отпустил меня, давая понять, чтобы его оставили в покое, и я неожиданно понял, что у папы горе.
— Рико, что… Кто?..
Привычная театральная маска исчезла.
— Мой брат, Пол.
Я еле расслышал его слова.
— Мой брат Бобби умер.
— Мне очень жаль. Что?..
— Я узнал об этом перед отлетом. Он был найден у домика на пляже, неподалеку от того места, где мы жили, когда были детьми. Мы часто играли там, воображая, что это крепость, которую мы защищаем от пиратов…
— Его убили?
— В полиции считают, что скорей всего он умер сам, Пол. Слишком много сигарет и алкоголя, избыточный вес. Он часто болел. Больной человек, бродящий по свету, полный грандиозных замыслов; но он скрывался, правда, он боялся вернуться домой. А теперь вернулся. Говорят, естественные причины.
— Ты веришь в это?
— А ты бы поверил? — тихо спросил папа. — Нет.
Так же, как и я, он знал, что отдел по борьбе с наркотиками идентифицировал отпечатки погибшего — работавшего на «Ключи» человека с ножом, жертвы обвала лесов. Они принадлежали Эрнесто Карвахалу Лопесу. Подумать только, оказалось, он приходился родней честолюбивому семейству Кабальеро. Мы установили прямую связь.
Кабальеро вернулись. Вернулись к наркотикам. Вернулись к убийствам. Я считал, что Бобби стал жертвой номер четыре: Кернз, Карузо. Видаль и брат папы. Самолет попал в зону турбулентности, и загорелось предупреждение: пристегнуть ремни. Я пробормотал соболезнования, мы с Треди обнялись, и я оставил папу наедине с его горем и революционными планами для огромной церкви.
Я сидел в одиночестве, когда, перелетев океан, большой самолет начал снижаться, и смотрел на Нью-Йорк, выплывавший из полуденной дымки. Я согласился бы провести в чистилище не одну сотню лет, лишь бы узнать, кто руководил возродившимися Кабальеро. Малодушный Эрнесто Лопес был пешкой для своего босса — человека, который его застрелил, когда тот лежал под грудой повалившихся лесов. Мог ли преемник Кабальеро уже быть в Нью-Йорке? Придет ли он сначала за мной? Он уже пытался раньше. Или придет за папой — главной мишенью?
Неприятности на стадионе «Янки» начались у третьей базы.
С того места, где я стоял, на полпути по направлению к главному престолу в центре, все выглядело так, словно борцы за права сексуальных меньшинств «Лесбиянок — в священники» нападали на молодых людей в черных с красным футболках из организации «Коммандос — за Христа». Началась потасовка, и поднялась суматоха, поскольку все больше людей вступало в драку.
Сотрудники, обеспечивавшие безопасность, действовали быстро. Я видел, как они уводили прочь женщину с окровавленной головой и укладывали на землю одного из смутьянов. Размахивая дубинками, появились нью-йоркские полицейские в шлемах, и сначала казалось, что им удалось навести порядок, но затем драки возобновились на стороне первой базы стадиона; казалось, что дрались чернокожие парни из средних слоев и латиноамериканцы в кожаных куртках.
Я не мог сказать, была ли эта вспышка насилия спровоцирована или стала лишь миниатюрным отражением противоречий в богатой и терзаемой раздорами церкви, но кишащая толпа, злобные удары и выкрики были не лучшим преддверием Божественной Литургии, которую собирался отслужить верховный понтифик.
Мы приехали прямо из аэропорта. Это было приветствие Треди смелому городу, который он любил. Когда предыдущий папа в последний раз посещал Нью-Йорк, он служил мессу в Нью-Джерси. Хорошо дисциплинированная, почтительная толпа, собравшаяся на стадионе, устроила пикник прямо на багажниках своих автомобилей на парковке, покупала сувениры и радостно выстраивалась в колонны, чтобы приветствовать папу и получить его благословение.
Треди, однако, выбрал «Янки», хорошо понимая, что этот стадион расположен в Бронксе, а Бронкс уже не одно десятилетие считается самым неблагополучным районом Нью-Йорка.
— Мы отслужим мессу на этом стадионе, Пол, — сказал он мне в Риме. — Никому больше эта идея не нравится, но мне она по душе. Для меня Нью-Йорк — это стадион.
Я знал, что бы он ответил, если бы я спросил — почему. Он сказал бы, что, поскольку «Янки» — самое знаменитое бейсбольное поле в мире, ни один фанат бейсбола не захочет слушать мессу на каком-нибудь пригородном футбольном стадионе.
Но поехали мы туда по другой причине. Мы поехали в Бронкс, потому что когда-то это был оживленный зажиточный район, впоследствии невероятно обедневший. Евреи, ирландцы и итальянцы уехали. Район заселили чернокожие и латиноамериканцы. В богатейшем городе на земле Бронкс превратился в гетто «третьего мира», место насилия, деградации и гениев. Большая часть детей Бронкса, широким потоком пройдя через старое здание окружного суда, пополняла тюремные камеры; но был и другой, тонкий ручеек, который пробивался в лучшие школы города и устремлялся к впечатляющим достижениям в науке и искусстве, коммерции и военном деле. Бронкс сопротивлялся. Треди любил такие места.
Примерно за десять минут до запланированного начала мессы насилие приняло угрожающий характер. Я слышал хлопки, удары, вопли. Я не думал о покушении на папу, но хаос и грандиозная давка могли возникнуть в любую минуту.
При входе на стадион каждого обыскивали с головы до ног, но, видимо, недостаточно тщательно. Я видел, как молодые люди с красными крестами на рукавах и жилетах расчищали себе путь в толпе с помощью четырех носилок. Паломники падали в обморок, люди дрались, группа сдерживания напирала. Все это было неотъемлемой составляющей каждой мессы, которую служил папа. Однажды, в старые и недобрые для Чили времена, служили мессу в Сантьяго, и полиция, подавляя беспорядки, начала стрелять гранатами со слезоточивым газом по протестующим возле алтаря марксистам во время освящения папой тела Христова. Глаза Святого поляка слезились, но он даже не поморщился.
Но эта массовая драка, устроенная перед мессой, пугала. Она казалась мне предвестником бури. Добавьте сюда вероятность того, что в толпе дожидался своего часа наемный убийца, подосланный Кабальеро, и меня уже нельзя было назвать счастливым участником богослужения.
Спустя несколько минут подошел Диего Альтамирано, короткое время он ошарашенно смотрел на толпу, а потом тронул меня за руку.
— Его святейшество хочет вас видеть.
Я последовал за ним в зал, похожий на пещеру, под временным алтарем. Официально это была комната для переодевания, хотя в действительности так ее называли только ватиканские статистики. Здесь, за кулисами каждой мессы, которую служит папа, представители духовенства облачаются для религиозной церемонии. Иногда, в лучших из таких комнат, отводилось место для уборной, чтобы иметь возможность сходить в туалет, помыть руки и причесаться. Зал был битком набит высокопоставленными прелатами в облачении или полуодетыми, бродившими взад-вперед, словно актеры в ожидании своего выхода на сцену. Для многих священников и скромных епископов, которые должны были прошествовать за папой и находиться у престола, совместное отправление мессы — возможность, представляющаяся раз в жизни.
У Треди была отдельная комната, отгороженная от остальных красным занавесом. За ним папа отдыхал в удобном кресле, пока вокруг царила суматоха. Он был в мантии, в полном облачении, не считая тяжелой ризы и митры, криво водруженной на шляпной болванке рядом с креслом. Его жезл, символизирующий власть, стоял, прислоненный к стене. Треди был единственным, чей взгляд не был прикован к монитору, закрепленному высоко на стене. Камеры слежения перемещались от одного очага беспорядков к другому. Потасовки сводили на нет усилия молодого священника у алтарного микрофона призвать людей к порядку, а сменившая его призывы популярная религиозная музыка также оказалась малоэффективной. Некоторые аплодировали, но гораздо больше людей продолжало драться.
Возможно, в беспорядках участвовала тысяча человек из почти сотни тысяч; остальные или не знали о происходящем, или пока не обращали внимания. Но в воздухе росло напряжение, заразительное и потенциально смертоносное; оно было способно взорвать целый стадион.
Я знал многих священников из находившихся в комнате под алтарем, кого-то в лицо, кого-то благодаря репутации. Кроме Альтамирано, это были обычные участники событий: Рейлли, ирландец, церемониймейстер, который, больше чем кто-либо, знал о механизме и протоколе любой мессы; Ночилла, говорливый итальянский государственный секретарь с большим брюхом и лисьими глазами; несколько доверенных монсеньоров; вспыльчивый, неуступчивый кардинал-архиепископ Нью-Йорка и еще несколько человек, нервно преклонивших колени, — видимо из местных, членов свиты кардинала.
Треди подмигнул мне, когда я вошел. Взгляды остальных были прикованы к краснолицему штатскому в дорогом костюме, затеявшему словесный поединок с кардиналом.
— Подождите немного. Сейчас отсюда выходить нельзя… Обстановка взрывоопасная. Подкрепление уже в пути…
Он, вероятно, был уполномоченным представителем полиции, ибо Диллон, нью-йоркский полицейский из службы взаимодействия, прибывший с нами из Рима, стоял перед ним, прилежно сохраняя нейтральное выражение лица и уставив взгляд в пол.
— …должны полностью гарантировать безопасность Его святейшества, прежде… — одновременно с ним говорил кардинал.
— Может, мы пересмотрим наши планы, — сказал государственный секретарь.
— Слишком большой риск, — пробормотал один из нью-йоркских епископов вкрадчивым эхом.
Я посмотрел на Тима Холдена, сотрудника ФБР, также прилетевшего с нами. Он был специалистом по террористам, а эти драки — религиозный аналог футбольных хулиганов. Это — не в его компетенции. Я посмотрел на Руссо, ворчливого ватиканского начальника безопасности. Он пожал плечами. Руссо находился в самом центре облака слезоточивого газа в ту пятницу в Сантьяго и даже носовой платок не вытащил.
— Господа.
Одно слово Треди заставило всех замолчать. Он указал на меня. У меня перехватило дыхание.
— Для тех из вас, кто его не знает… Познакомьтесь, это брат Пол. Он наш эксперт по психологии толпы; я бы сказал, лучший в этом деле.
Психология толпы, tu madré.[104] Папа спокойно посмотрел на меня, его лицо снова стало публичной маской.
— Идти или не идти, Пол? Мне выходить туда? Это в твоей компетенции.
Hijo de la gran puta!
А для чего еще нужны друзья? Кабальеро могут попытаться убить папу в Нью-Йорке. Но только не сегодня, на огромном историческом стадионе, когда все полицейские Нью-Йорка подняты по красному сигналу тревоги, означающему полную боевую готовность. Опасность, которая могла возникнуть на этом стадионе, была иного сорта. Это была религиозная опасность, популистская, и касалась церкви. Это была та опасность, с которой мой друг папа всегда встречался лицом к лицу. Да, он готов был погибнуть, но не сдаться.
Я не стал даже делать вид, что обдумываю и прикидываю последствия, чтобы удовлетворить собравшуюся вокруг Треди толпу.
— Идите. Вы выйдете туда.
Это был разговор подтекстов, и только мы с Треди понимали, на каком уровне он велся. Никто больше в этой комнате не знал Треди как кардинала-борца, которому не раз приходилось выходить на передовую. Никому из них не довелось ощутить его силу на вершине горы.
Лучше, чем кто-либо на этом стадионе, я понимал: даже табун диких лошадей не сможет помешать Его святейшеству Пию XIII подойти к алтарю. Я сказал ему то, что он хотел услышать, чтобы он смог сделать то, что намеревался сделать в любом случае. Невероятно просто даже для бедного брата.
То, что я выступил в роли псевдоспециалиста по принятию решений в подобных ситуациях, стало для Треди избавлением. Если случится несчастье, я буду главным виновником; личный специалист по безопасности папы — придумают для меня название Тилли и ее друзья — отверг мнение экспертов и без нужды, глупо, опасно и неприемлемо — подберут убийственное определение — подверг риску жизнь его святейшества.
Чтоб ему ни дна, ни покрышки. И нет вины на ребятах из Нью-Йорка или настоящих сотрудниках безопасности из Ватикана.
Треди усмирил хор возражающих голосов, начав действовать. За считанные мгновения папа был облачен во все свое великолепие. Он расправил плечи, протянул руку, взял свой пастырский посох и позвал сицилийского кардинала, который был его первым министром и министром иностранных дел.
— Командуйте парадом, Калоджеро, — распорядился он.
Затем папа прошел к боковой двери зала. Альтамирано, я и еще несколько человек последовали было за ним, но он поднял руку: останьтесь.
— Божье благословение, — сказал папа и сделал решительный шаг к безумствующей толпе.
Я не раз потом просматривал пленку — это была самая лучшая запись, которую когда-либо делали телевизионщики.
В неразберихе, царившей на стадионе, Треди можно было увидеть сначала у левого края алтаря, тыльная часть которого выходила к закрытой части стадиона. Восторженный гул доносится с трибун правой части поля. Затем он идет вперед, медленно и решительно, твердо глядя прямо перед собой. Уже все на стадионе могут его видеть. Еще больше криков и воплей. Он не обращает на них внимания.
Какой-то специалист за пультом управления приглушил освещение стадиона и направил на папу луч прожектора. Перед папой выросла его тень, когда он, как обычно, начал медленное восхождение к алтарю по лестнице в сорок одну ступеньку.
Он пришел, чтобы сделать кое-что, это было понятно. Но день был длинный. Он — усталый офисный служащий, вернувшийся домой с работы, водитель грузовика, у которого ноют руки и стучит в висках, учитель с кипой домашних заданий для проверки, изможденный шахтер, поднявшийся из шахты. К тому времени, когда он преодолел три четверти пути вверх по ступенькам, люди забыли о потасовке.
Папа был там, он был один. Человек, символ, идея. Наверху лестницы он низко кланяется алтарю. Поворачивается, чтобы оказаться лицом к лицу с гигантской толпой; крупный план, видно сосредоточение на его лице.
Это момент, когда начинается месса. Вместе с папой должны присутствовать пятьдесят три прелата в торжественных одеждах, восемнадцать алтарников: трое, несущие ладан, опытные чтецы Ветхого Завета, Миссала и Евангелий; Рейлли, который проводит торжественную церемонию принятия митры и так грациозно складывает ее, в идеальной последовательности переворачивает страницы лежащего на престоле Священного Писания и всегда следит за тем, чтобы папа кланялся в нужную сторону.
Но помост зиял пустотой.
Папа был один. Он должен был начать мессу. Вместо этого он подошел к микрофону.
— Друзья мои, — сказал он по-английски, который, когда ему было нужно, становился не только идеальным, но еще и с нью-йоркским акцентом, так как здесь он учился в университете, — я счастлив быть здесь с вами сегодня вечером, и вижу, что кое-кто из вас решил начать веселье без меня.
Послышался смех, шелест.
— Женщинам — свободный выбор! — донесся крик приблизительно от второй базы, но отклика не получил. Люди слушали одинокую фигуру.
— Нас много. Мы едины, — сказал он. — Сегодня вечером я прибыл сюда, чтобы отслужить вместе с вами мессу. Только вы, я и, — поднятый вверх палец, — Господь. Разве нам нужно что-то еще? На самом деле вам и я не особенно нужен. Этот танец — для двоих.
Опять смех, крики, но не так интенсивно.
— Я знаю, что большинство из вас пришло сюда, чтобы разделить со мной чудо и таинство мессы. Если здесь есть те, кто пришел по другой причине, кто пришел, чтобы выразить свое отношение к другим вопросам, волнующим вас, я уважаю это. Но прошу вас, в свою очередь, проявить уважение к тем, кто пришел на совместную молитву. Опустите ваши плакаты и кулаки. Останьтесь с нами на церемонию, я вас приглашаю. Если кто-то не желает слушать мессу, пожалуйста, уйдите сейчас. Идите с миром.
Позже репортеры нашли несколько сотен человек, сказавших, что они ушли со стадиона в знак протеста, но, глядя на монитор, я заметил лишь небольшое движение в толпе. В комнате для переодевания было так тихо, что можно было бы услышать, как падает облатка.
Он постоял там, в наэлектризованной тишине, минуты две, словно ожидая ухода огромного количества народа. Затем сказал:
— Поскольку сегодня ночью должно состояться такое особенное для всех нас событие, я хотел бы, чтобы вы присоединились ко мне в моей любимой молитве, объединяющей всех христиан по всему миру. Мы читаем ее на каждой мессе: «Отче наш»…
Толпа молится. Затем Треди поворачивается к престолу. Он оставляет свой посох и без всяких церемоний снимает митру, затем обходит престол, чтобы снова оказаться лицом к толпе, и начинает мессу.
— У него нет Священного Писания! У Его святейшества нет никаких книг!
Кардинал-архиепископ Нью-Йорка был на грани удара. Поднялась невероятная суматоха. Обычно Библия для мессы уже лежит на главном престоле слева от проводящего службу, когда тот подходит к алтарю.
Но престол папы был пуст.
Через минуту или около того появляется Миссал, пухлая книга в красной обложке, и я вижу, как затевается короткая борьба за то, кто понесет его папе. Единственным возможным победителем оказался нью-йоркский кардинал, но я не принял во внимание монсеньора Рейлли, ватиканского смотрителя всех алтарных правил.
— Его святейшеству не нужен Миссал, спасибо, ваше высокопреосвященство. На сегодня он знает мессу.
— Но чтения, Евангелие…
Рейлли и Ночилла с Альтамирано выстроились у двери в стрелковую цепь. Они выглядели так, словно готовы были дать отпор первому, кто захочет отнести папе Миссал.
— Пожалуйста, ваше высокопреосвященство, Его святейшество сможет, — говорит Ночилла, который, будучи кардиналом — первым министром Ватикана, превосходит по рангу кардинала-рхиепископа Нью-Йорка примерно на две звездочки.
У престола Треди завершает предначинательную молитву и «Славу в вышних Богу» и поднимает взгляд.
— Для сегодняшней мессы есть три чтения, но я не захватил с собой Лекционарий. Может кто-нибудь одолжить мне свой?
Снова суета в толпе и коллективное изумление. Папа забыл Лекционарий! Прошла минута смущения, и полицейский в шлеме из отряда по обеспечению порядка вскарабкался по ступенькам с одолженным у кого-то небольшим молитвенником. Я разглядел красные закладки-ленточки, которыми были отмечены чтения на тот день.
Папа сказал:
— Очки я тоже забыл. Пожалуйста, прочтите вы.
Немая сцена у престола. Полицейский оглядывается; рядом больше никого нет. Указывает на себя: «Я?» Папа кивает.
«Я!»
— Пожалуйста, — говорит папа.
Полицейский, а им оказалась женщина, снимает шлем, встряхивает головой, чтобы высвободить гриву густых черных локонов, и отчетливым чистым голосом читает два поучения.
Когда она закончила, папа подошел, расцеловал ее в обе щеки и сказал несколько слов. К тому моменту стадион был словно зачарованный. Никто и никогда не присутствовал на подобной мессе.
В комнате под престолом все замерло, но когда я оглянулся, то увидел, что Рейлли сжал ладони словно в молитве или в знак победы; Альтамирано походил на ребенка, чей отец только что принес решающее очко своей команде, а в глазах Ночиллы что-то заблестело.
Наступило время чтения Евангелия, и после короткой паузы на этот раз к престолу подскочил черный парень в огромных кедах и со смешной прической.
Он кивнул папе, подошел к микрофону и открыл служебник:
— Евангелие от Луки, — начал он, и огромная толпа встала.
Треди прочитал короткую жизнерадостную проповедь.
— Мы — церковь, которая уважает каждого и прислушивается ко множеству голосов. Мы смотрим в будущее. Мы приветствуем тех, кто мыслит по-другому, потому что и они наши братья и сестры, — сказал он.
Рейлли исчез за несколько минут до начала сбора пожертвований, и когда наступило время для вина и хлеба у престола, латиноамериканка в обтягивающих джинсах и светловолосый паренек, на левой руке которых были бело-желтые повязки с надписью «распорядитель», принесли папе вино и хлеб.
Я раздал огромное количество облаток в тот день, и мне было как никогда хорошо. Я оказался в центре поля, спасибо, и, естественно, думал о Ди Маджио и Мантле и представлял, каково это — играть с ними.
Но я думал и о Треди тоже, поскольку с самого начала понял, что истинной причиной, по которой он вышел к толпе один, была не одна лишь гордость. Он не хотел, чтобы пострадал еще кто-то, если бы до этого дошло.
Тем вечером в ФБР раздался звонок, омрачивший мне удовольствие от представления, устроенного Треди. Может, все дело в картинке: подсвеченный сзади папа в одиночестве тяжело поднимается по ступеням. Все телевизионные новости открывались этой картинкой, каждая газета печатала ее на видном месте. «Самый одинокий человек в мире призывает к единению», — писала лучшая газета города. Один из таблоидов поместил более игривый заголовок: «Папа — городу: займитесь делом». Возможно, и на мой образ навели бы глянец, если бы узнали, что я был тем человеком, который послал его туда одного; может, тогда мне не пришлось бы в следующем году снова посещать занятия по нумерологии. «Ватиканцы» обыгрывали историю о бесстрашном Треди в логове льва, и никакого упоминания об отчаянном специалисте по психологии толпы; но я узнал об этом позже, потому что тот вечер провел в недрах Куинса.
Там я наблюдал за тем, как федералы быстро, энергично и с ослепительным множеством электронной мишуры проводят масштабную операцию по обезвреживанию колумбийских наркоторговцев. Это был рейд Администрации по контролю за применением законов о наркотиках, однако представители ФБР тоже присутствовали из-за ничтожного шанса обнаружить какую-нибудь связь с гипотетическим покушением на папу. Я был приглашенным гостем. В ящиках с надписью «Колониальная мебель» участники рейда обнаружили кокаин на два миллиона долларов, а в складских помещениях — столько огневой мощи, что хватило бы для защиты Аламо.[105] Была арестована горстка лохматых латиноамериканцев, слава Богу, обошлось без стрельбы. Ничего для себя интересного я там не обнаружил.
— Мелкие любители. Не наш уровень, а? — произнес сопровождавший меня сотрудник ФБР.
— Нет. Думаю, против Треди выступит одиночка. Возможно, здесь он даже не попытается напасть; твои парни слишком хороши.
— Мы стараемся, Пол. Господь свидетель, как мы стараемся. Он отличный папа. Не хочу, чтобы с ним разделались в наше дежурство.
Или в мое, amigo.
На следующий день в соборе Святого Патрика папу опять ждал большой успех. Взмывающий ввысь собор, один из величайших архитектурных памятников, сверкал в лучах солнца на исходе дня, когда папамобиль торжественно двигался вверх по Пятой авеню. Целый день папу показывали по телевидению на встречах с монахинями и священниками, с бездомными, с главами других религий. Сотни тысяч ньюйоркцев плотной толпой заполняли широкие тротуары, чтобы хоть краем глаза увидеть высокую фигуру, когда папа проплывал мимо в том, что один из журналистов назвал суперсовременным, электрическим и не наносящим вред окружающей среде ответом старой гондоле дожей.
Месса на стадионе завела меня; я был слишком возбужден и после нее не мог долго спать. Все утро я пребывал в напряжении, ждал каких-нибудь известий, какого-нибудь знака, предупреждения об атаке Кабальеро.
Nada.[106]
Внутри кокона из своего пуленепробиваемого и просматриваемого насквозь микроавтобуса Треди, казалось, был в безопасности, словно в сейфе. Безопасность выглядела полной: полицейские на мотоциклах, выстроившиеся плотным клином вокруг папамобиля, снайперы на крышах, вертолеты над головой. Только Богу известно, сколько полицейских в штатском находилось в толпе, но когда я спросил Чета Диллона, нью-йоркского полицейского, отвечавшего за связь, он широко улыбнулся:
— Много.
Из автобуса для ватиканских служащих, медленно двигавшегося через сердце величайшего города Америки, все это выглядело весьма обнадеживающе. Если бы не одно обстоятельство: как и все полицейские в городе, я знал, что безумец, желающий обменять свою жизнь на жизнь папы, всегда будет иметь возможность это сделать.
Обычно я не особенно люблю заходить в церкви, но в собор Святого Патрика я пошел. Не за тем, чтобы увидеть, как творится история. Я пошел, потому что руки чесались, горло пересохло, а на голову давила огромная тяжесть. Я нервничал. Я убедил себя, что Кабальеро нападут на Треди, пока он будет в Нью-Йорке. Церковь могла стать более подходящим для этого местом, чем стадион, если вы спец по политическим убийствам.
В соборе Святого Патрика все, кто хоть что-нибудь собой представлял, набились в деревянную полированную ложу для почетных гостей. Далеко не все из них были католиками. Президент Америки — протестантка — пришла вместе со своим мужем, присутствовал мэр Нью-Йорка — иудей, главы гораздо большего количества религий, чем упоминалось в Библии, и тысячи две лучших или, по крайней мере, самых фотогеничных представителей города.
Я обнаружил Диллона, беспокойно бродившего в глубине церкви во время мессы. Ищейка в поисках следа. Я воспринял это как добрый знак.
— Никаких подпиленных стропил, шатающихся колонн. Никаких сумасшедших монахов. Никаких смертельных вирусов, — отважился я.
— Даже не шути на эту тему, — прорычал Диллон. — В данный момент ты стоишь на самом безупречном с точки зрения безопасности участке недвижимости в целом мире. Ценой, между прочим, приведения в ярость всех епископов в здании: мы заставили их всех снять свои наперсные кресты, после чего проверили металлоискателем.
— За это они отправят тебя в чистилище.
— Оно того стоит. Всем нравится этот папа. И здесь мы безупречны. Единственное, что могло бы восприняться как угроза за весь день, — это цветок в одной из исповедален. Никто не знает, как он там оказался.
— Ну, цветок — это ниче…
Я похолодел.
— Это была красная гвоздика?
— Я не разбираюсь в цветах. Какой-то красный цветок.
— Гвоздика. Узнай. А записки с ним не было?
Должно быть, это прозвучало странно, так как я заметил тревожные огоньки в его глазах, когда он начал бормотать что-то в микрофон на лацкане.
Пока мы ждали ответа, он осторожно спросил:
— Пол, я чего-то не знаю?
— Может, ничего особенного. Просто немного тревожно. Я уверен…
Но Диллон уже беседовал с кем-то по рации.
— Хорошо, сообщение принято, — сказал он и снова обратился ко мне. — Они считают, что это могла быть гвоздика. Никто не помнит, была ли там какая-нибудь записка, но сейчас это уже история. Цветок давно в каком-то мусоровозе, который мы бы не смогли отыскать, даже если бы захотели.
Прежде чем я смог переварить это, он сказал:
— В чем дело, Пол? Расскажи мне.
Я сообщил то, что ему следовало знать.
— Папе присылали кое-какие угрозы в Риме, они приходили с красной гвоздикой. Может, это совпадение; гвоздики — довольно распространенные цветы.
— Совпадение. Но тебе оно не нравится, — сказал он.
Я пожал плечами. Он видел, что мне это не нравится, поэтому я спросил:
— У тебя же есть запасной выход, чтобы вывести папу после мессы из собора?
— У нас есть три запасных выхода, — сказал нью-йоркский полицейский с гордостью и некоторой заносчивостью.
— Тогда воспользуйтесь тем, который больше всего похож на служебный выход, и все будет в порядке.
Так они и поступили, но я сказал неправду. Не может быть все в порядке, когда где-то рядом находятся Кабальеро. Гром, что грянул после мессы, не имел к папе никакого отношения, зато был непосредственно связан с Тилли, и только с ней. Мы с Тилли прокладывали себе дорогу к автобусам, как вдруг высокая женщина на тротуаре принялась кричать:
— Сестра Джин! Сестра Джин! Сюда!
Женщина держала в руках ужасный розово-зеленый плакат, на котором было написано: «Боже, женщине нужна священник-женщина». Плакат торчал словно больной зуб в стройных рядах небольших, размером с ладонь, желто-белых ватиканских флажков, которыми размахивали восторженные зрители.
— Джин! Сестра Джин! — раздавалось словно вой сирены.
Идя рядом со мной, Тилли посмотрела на женщину взглядом, который я посчитал профессионально оценивающим, словно женщина могла добавить строчку в ее материал.
Я ошибся. Тилли споткнулась. Я схватил ее за руку. Тилли стала пунцовой, испарина покрыла ее лоб.
— Тилли! Что…
Она выдернула руку.
— Все нормально. Это… Увидимся позже.
Она отошла от меня и направилась к тротуару, где полицейский, взглянув на ее удостоверение прессы, освещающей визит папы, позволил ей проскользнуть под ограждение. После короткого колебания я последовал за ней.
Как и следовало ожидать, в своем священническом облачении с ватиканским значком, разрешающим проход где угодно, мне потребовалось гораздо больше времени, чтобы убедить полицейского позволить мне пройти. К тому времени, когда я подошел, отвратительный плакат был прислонен к стене, а Тилли и высокая женщина обнимались.
Это была женщина с хорошей фигурой, чего я не мог не заметить, в симпатичных черных брюках и белой блузке. Затем я увидел грубоватый и очень простой серебряный крест у нее на шее, и все начало проясняться. Точно такой же носила Тилли.
Когда Тилли подняла взгляд и увидела меня, в ее глазах стояли слезы.
— О, Пол, не надо было…
Но потом она едва слышно представила:
— Это…
— Я мать Руфь, приятно познакомиться, святой отец, — сказала женщина, протянув длинную тонкую ладонь и рассматривая меня оценивающим взглядом. Насколько я мог судить, ее рост был примерно метр восемьдесят. Волосы были короткими и черными как смоль, с редкими седыми прядями. Вокруг серых, цвета дыма, глаз собрались морщинки, появляющиеся от слишком долгого пребывания на солнце. Она была одной из самых привлекательных женщин, встреченных мной за долгое время.
— Мы с Кларой… гм, матерью Руфью несколько лет жили в одной комнате, — начала Тилли.
— Когда мы были послушницами, еще во времена Всемирного потопа.
Высокая женщина улыбнулась. Она обратилась к Тилли.
— Я знала, что ты очень давно покинула орден, да? Но никто не мог сказать мне, где тебя искать. Исчезла и не оставила никакого адреса, куда писать. Из Тенанго немного увидишь, уж поверь.
— Я бы никогда не написала, слишком неловко. Теперь я журналистка. Знаешь, как это бывает. Мне правда очень жаль, Клара, что я тебе не написала. Это было глупо и не по-дружески.
Вокруг них собралась толпа. Кто-то начал бить в большой барабан, и люди запели. Но эти две женщины ничего не слышали.
— Не поддерживать отношений с друзьями — самый большой грех, который мы совершили… Журналистка, а? Да к тому же освещаешь визит папы. Вот это успех. Шикарно!
— Ничего особенного. А ты как?
— Ну, я стала той, кого все мы обычно ненавидели: настоятельницей. Вот уже почти десять лет я возглавляю монастырь в нагорье в Гватемале. Около сорока монахинь, в основном учим и ухаживаем за немощными. Все в делах. Это первый мой отпуск за многие годы. Разве не чудесно? Ты знакома с Его святейшеством? Ты не могла бы немного вразумить его?
Тилли — бывшая монахиня! Почему это не пришло мне в голову раньше?
Я оставил их и пошел в отель, полагая, что Тилли позвонит и отменит наше свидание за ужином, чтобы погрузиться с приятельницей в воспоминания о днях, проведенных в монастыре.
Но она не отменила, и мы отправились в местечко под названием «Мандарин» в районе Восточных Шестидесятых улиц. Мы по-приятельски болтали о поездке, о странной симпатии к прессе скрытных представителей церкви, вынужденных пойти на тесный контакт с журналистами, которых они были приучены ненавидеть, о спаде американской иностранной корреспонденции, о нью-йоркских ценах, о погоде. Наконец я сказал:
— Хочешь поговорить?
Палочкой для еды она гоняла креветку по тарелке.
— Нет, — ответила она.
— Ладно.
Мы выпили еще чаю.
— Да, — произнесла она спустя несколько минут, обхватив ладонями чашку. — Это история сестры Джин, без рекламных пауз. Бессвязная, потому что так я это чувствую. Плохо, если на виражах упустишь нить рассказа.
Она отпила немного и уставилась взглядом в чашку.
— Хорошо, я стала монахиней, потому что на то были как разумные, так и неразумные причины. Я любила жизнь, людей и церковь — и продолжаю все это любить. Но мир изменился, Пол, несколько быстрее, чем я могла за ним угнаться, и я тоже изменилась. Я хотела служить Господу. Монахиня надевает обручальное кольцо, когда дает последний обет, ты об этом знал? Невеста Христова.
Прекрасная идея, правда. Но что-то во мне начало меняться, я осознала, что мы, монахини, были для церкви дешевой рабочей силой, выполняли всю нудную работу: обучали, ухаживали за больными, убирали, готовили еду, делали всю мелкую работу, где не требовалась мужская сила. И это начало раздражать, особенно с тех пор, как я познакомилась с огромным множеством праведниц вроде Клары, а также с внушительным количеством священников, оказавшихся пьяницами, а кое-кто из них — старыми похотливыми козлами, и еще с несколькими, которых я сочла по-настоящему гадкими.
Она замолчала и выудила из сумочки носовой платок. Я молча налил еще чаю.
— Спустя некоторое время это осознание лишь возросло. Да кем они себя возомнили, эти мужчины, а в особенности геронтократия, управляющая церковью каждый божий день? Нас, женщин, притесняют и всегда притесняли, и занималась этим церковь, и, похоже, так будет и впредь. Знакомая история, а? И я доказывала, ходила на митинги, участвовала в заговорах, писала гневные письма и посещала бесконечные собрания и семинары. Однажды меня даже арестовали. На все это ушли годы, имей в виду, но однажды я вдруг поняла, что у меня не получится изменить хоть что-то, пока я нахожусь внутри системы. Клара до сих пор борется изнутри. Я не смогла этого вынести. Я ушла.
Тилли молчала довольно долго, пристально всматриваясь в чайные листья в маленькой чашке. Я покачал головой, давая понять прохаживавшемуся между столиками официанту, чтобы тот к нам не подходил. Она еще не закончила свой рассказ.
— Но это было не все. Мощная навязчивая идея была лишь частью. Признаюсь, раз уж решила быть честной. Остальным стал секс. С-Е-К-С. У меня его не было, и я почти ничего о нем не знала. Я ушла в монастырь, когда мне было семнадцать, несколько неловких поцелуев при луне после танцев в старших классах, что-то вроде того. Сначала я даже не особенно об этом думала. У монахинь нет секса. Точка. Но затем мне стало интересно, я оглянулась на остальной мир, немного позанималась мастурбацией и задумалась: а не лишила ли я себя чего-то хорошего? Понемногу это стало для меня значить все больше и больше. Вообще-то, пока я была монахиней, то не спала с мужчинами, но признаюсь тебе, было несколько опасных ситуаций. С тех самых пор, приятель, я наверстываю упущенное.
Она вопросительно посмотрела на меня.
— Я когда-нибудь говорила тебе, что ты первый?
Я покачал головой.
— Или единственный?
Я снова покачал головой.
— Что ж, это хорошо, потому что ты не был ни первым, ни единственным. Но не это главное. Самое главное то, что секс — мое любимое занятие на все времена. И я чертовски хорошо умею это делать, если ты еще не заметил.
Она со стуком опустила чашку на стол. Жест пренебрежения. Или, возможно, раздражения.
— Я преуспела, а? Когда я покидала орден, у меня было довольно хорошее образование, но я нигде не работала, у меня никогда не было секса, и я не много знала о том, что называлось миром; правда, продлилось это недолго. И вот она я, успешная журналистка-международница и самая классная любовница на борту самолета папы римского. Неплохо, а?
— Здорово.
Было неважно, что я отвечу, потому что я понимал, к чему она клонит.
— А теперь ответь, Пол, почему, — голос маленькой девочки, — почему, когда я увидела Клару там сегодня, то неожиданно почувствовала себя опустошенной и грязной?
Есть вопросы, на которые не нужно отвечать. Я оплатил счет, и мы пошли назад в гостиницу. Поднялись вместе в пустом лифте, и когда оказались на ее этаже, я сдержанно поцеловал Тилли в щеку и смотрел, как за ней закрываются двери.
Не сегодня, брат. У сестры болит душа.
Следующим утром плохой новостью стало то, что все полицейские Готама[107] так и не обнаружили следов предполагаемого наемного убийцы. Хорошая новость заключалась в том, что никто не проявил ни малейшего желания убить папу Пия XIII, когда он появился — точно в назначенный час — в ООН.
Разгар дня. Когда папа оказался внутри небоскреба на берегу реки, самой большой угрозой для Треди стала пустая болтовня, поэтому я лениво побрел в сторону галереи, где собрались журналисты, чтобы получить текст речи.
— Есть лишний текст? — спросил я французского журналиста, сидевшего у двери.
— Нет текстов, никаких.
— Странно.
— Такого раньше не было. Чертов Ватикан.
Репортеры ворчали, но я не удивлялся. Следовало ожидать чего-то подобного от хорошо знавшего прессу папы, когда ему не нужна утечка информации. Особенно когда он хочет сказать то, что должно потрясти основы церкви.
До сих пор продолжаются споры о том, правильно ли поступил Треди, произнеся эту речь в светской обстановке. А споры о последствиях сказанного не утихнут еще несколько десятилетий. Вот это он и собирался сделать.
Председателем Генеральной ассамблеи в тот год был невысокий пухлый тип с окладистой бородой, откуда-то с востока Урала, не доезжая до Тихого океана. Он произнес короткую и складную речь на русском языке, и на трибуну вышел Треди.
Снова один. После волшебной мессы на стадионе в своем гигантском, отделанном деревом зале Организация Объединенных Наций устроила папе овацию стоя, прежде чем он смог открыть рот.
— Сестры и братья, спасибо за ваш теплый прием.
Его речь была на безупречном английском, на котором разговаривают государственные деятели.
— Сегодня я пришел сюда, чтобы поделиться с вами кое-какими соображениями, которые должны сделать мою церковь более устойчивым и действенным партнером в глобальных поисках мира, материального благосостояния и духовных достижений. Я хочу, чтобы вы приняли участие в проекте, находящемся в стадии разработки. Это проект древней церкви в новом веке.
Треди произнес это медленно, подчеркнуто торжественно. С тем же успехом он мог пронзить журналистский корпус электрическим разрядом. Журналистское сообщество, может, и не было самым трудолюбивым в мире, но и лентяев среди них не наблюдалось. Репортеры понимали: что-то грядет. «O mio Dio», — произнес журналист из «Стампы»,[108] потянувшись за мобильным телефоном. Я наблюдал за тем, как эксперт по Ватикану из «Ассошиэйтед пресс» провел тыльной стороной ладони по пересохшим губам, и его пальцы заплясали по клавиатуре ноутбука. Глава Католической службы новостей непроизвольно щипал себя за бороду, в невероятном сосредоточении закрыв глаза. В следующем ряду Мария выглядела так, как она, наверное, выглядела, ожидая стартового выстрела на Олимпиаде. Тилли была неподвижна. Рядом со мной репортер из «Рейтер» взахлеб говорил кому-то по телефону:
— Текста нет, но это важно. Очень важно. Я буду диктовать. Положитесь на меня в том, что касается этой информации. Оставайтесь на связи, прямо сейчас.
Организация с двухтысячелетним стажем много чего повидала на своем веку, говорил папа. Она по своей природе не может быть заложницей модных идей, которые рождаются и умирают через несколько лет или несколько десятилетий после возникновения. Тем не менее, сказал он, церковь не может отворачиваться от перемен в течении мировых событий и жизни людей. Он назвал несколько: подъем демократии, глобализация рыночной экономики, информационная революция, угрожающее разрушение окружающей среды, катастрофическое перенаселение.
— Четыре всадника Апокалипсиса не должны посетить землю в новом столетии, — сказал Пий XIII. — Пусть это станет нашей официальной доктриной. Строго руководствуясь во всем моральными принципами, все мы должны проверить наши институты и убедиться, хорошо ли они приспособлены к новым, стремительно меняющимся реалиям. Католическая церковь особо чувствует эти проблемы, потому что ее члены живут практически в каждом государстве. И почти везде женщины и мужчины доброй воли открыто ставят под сомнение принципы, управлявшие их церковью на протяжении многих столетий.
Нас спрашивают, почему женщины не могут быть священниками, почему священники не могут жениться, почему католические пары не могут пользоваться искусственными мерами контроля за рождаемостью, почему мы оплакиваем материализм, бесчинствовавший в коммунистических странах, почему в странах третьего мира церковь не играет на политической арене более активной роли защитницы социальной справедливости, которой она так искренне жаждет. У церкви по всем этим вопросам есть как веские аргументы «за», так и веские аргументы «против».
Слушая папу, я понял, что эти мысли — плод нескольких месяцев напряженных и терпеливых раздумий в Ватикане, и во время наших ночных вылазок и совместных трапез я слышал их обрывки. Папа объединил свои идеи в причудливую симфонию для своего дебюта в ООН. Когда Треди занял престол в соборе Святого Петра, ему пришлось столкнуться с десятками жгучих проблем, требовавших безотлагательного решения. Его папство проходило под знаком противостояния и споров. Вопрос о женитьбе священников, например, наносил тяжелый удар по церкви. В первую тысячу лет священники, как и сами апостолы, были женаты.
Во второе тысячелетие по велению церкви они дали обет безбрачия, но во многих общинах этот обет соблюдался формально. Когда наступило третье тысячелетие, церковь начала проникать в такие места, как Африка и Азия, где была новичком, и укреплять свои позиции в Латинской Америке, где было больше католиков, чем где бы то ни было еще.
И все-таки священников не хватало — везде — для должного служения как старым, так и новым католикам. Все полагали, что количество священников сильно возрастет, если им позволят жениться, но никто в Ватикане не осмеливался произнести это вслух. До сих пор безбрачие священников являлось законом церкви, а не божьим: папа мог изменить правило, хотя это и представлялось чем-то невероятным. Точно так же папа, один или вместе со своими епископами, мог совсем отменить запрет на противозачаточные средства — закон, также установленный церковью, а не Богом. Перемена разозлила бы некоторых католиков, но удовлетворила бы большинство и эффективно обновила бы лицо церкви. Таким был устрашающий список существенных и противоречивых проблем, в решении которых папа мог оставить свой след — будь у него смелость, убеждения и мужество нанести удар хотя бы по одной или двум из этих проблем ради единства и модернизации.
Но Треди выбрал другой путь. Он не станет сражаться с ветряными мельницами и не оставит решение наболевших вопросов своим преемникам. Нет. Несмотря на огромные проблемы, он намеревался пойти до конца. Хотел все решить одним сильным, рассчитанным ударом. Для этого существовал только один способ. Я не самая религиозная карта в колоде, но от того, что Треди собирался сделать, даже у меня перехватило дыхание. Его замысел простирался далеко за пределы католической церкви и касался всех религий, затрагивал все страны, все правительства, все общества. Он призывал к пересмотру всемирного сознания — к рентгеновской проверке рода человеческого на нравственность.
Через два тысячелетия папа римский объяснял восхищенному собранию, что отцы церкви уже не раз встречались, чтобы обсудить, иногда в течение нескольких лет, состояние церковных институтов и их место в мире. Тридентский собор, созванный в 1545 году, был ответом на Реформацию. Первый Ватиканский собор в 1869 году и второй Ватиканский в 1965-м реорганизовали и модернизировали церковь сообразно вызовам своего времени.
— Церковь имеет структуру, данную свыше и сохраняемую как в радости, так и в горе на протяжении веков. Основные принципы не должны меняться. Церковь никогда не согласится с тем, например, что моральные принципы относительны, что это дело личной выгоды. Но вместе с тем, возможно, нам не стоит заниматься проблемами, которые при ближайшем рассмотрении имеют самое ничтожное значение. Думаю, мы должны изучить спорные вопросы и взяться за их решение в контексте древних учений и современной жизни. В конце концов, друзья мои, мы живем в мире, где перемены — почти норма. Новые поколения знаний возникают всего за несколько лет; даже еще быстрее.
Полагаю, моей церкви пора еще раз методично пересмотреть самое себя и свои действия во благо собственного будущего и, я горячо надеюсь, для благосостояния всего человечества. Вот что я хотел вам сказать, и пригласить вас — всех вас, независимо от вероисповедания — присоединиться к нам.
Треди говорил без бумажки, без записей, без запинки. Хорошо, что журналистская галерея отделена от зала Генеральной ассамблеи стеклом, поскольку здесь творилось что-то невообразимое: корреспонденты слушали папу и одновременно кричали в телефоны на пяти различных языках.
— А потом церковь исследует результаты своих действий тем способом, к которому мы уже не раз прибегали после смерти и воскрешения нашего Господа.
— Собор! Он собирается созвать собор? — вопил испанский журналист. — Я не верю!
— Да! Собор! Да, собор!
Немец вскочил, аплодируя.
Новый папа предлагал совершить нравственную и этическую революцию, заключающуюся в публичном пересмотре крупнейшими мировыми религиями своих основ и значимости своих учений. Все журналисты и большинство дипломатов сознавали вселенский масштаб возможных результатов.
Поток речи Треди не прерывался.
— Я заявляю вам здесь сегодня, что в течение одного десятилетия — считая с сегодняшнего дня — церковь соберет в Риме Третий ватиканский собор. И я приглашаю наших братьев и сестер другой веры поделиться с нами своими мыслями. На нашем соборе все ключевые вопросы будут рассмотрены свежим взглядом и в свете того факта, что мы беремся за решение этих вопросов с опорой на настоящее и будущее. Кто-то скажет, что Второй ватиканский собор состоялся совсем недавно, согласно церковному летосчислению, и в историческом контексте я бы с этим согласился. Но если принять во внимание скорость, с какой меняется мир, десятилетие теперь можно приравнять к нескольким столетиям прошлого.
Делегаты зашумели. В галерее репортеров наступил кромешный ад. В комнате прессы пахло потом и напряжением. Тилли и множество итальянцев ликовали. Мария хмуро сидела в компании поджавших губы традиционалистов.
Треди сделал паузу, чтобы выпить воды. Затем подытожил:
— Надеюсь, я еще буду папой, когда произойдет эта новая самопроверка. Если так, то я буду изучать и слушать и буду менять то, что следует изменить в нашей великой церкви, но оставлю нетронутым, нет, укреплю то, что следует хранить вечно. Если я умру, прежде чем будет созван собор, я оставлю наказ своим преемникам обсуждать все проблемы охотно, с открытым сердцем и без предубеждений. Я заклинаю их справедливо и мирно улаживать отношения нашей древней и истинной церкви с несметным числом своих верующих и с нашими соседями по планете на заре двадцать первого века.
Здесь он остановился — театральная пауза. Он позволил ей затянуться, набрать силу, создать напряжение в огромном зале.
Затем Треди простер руки ввысь, глядя вверх в поисках света, подобно одиноким священникам, приходящим по ночам молиться на купол базилики Святого Петра.
— Может, Господь благословит нас всех, — сказал Пий XIII на прощание.
На обратном пути в Рим, не успел самолет оторваться от земли, как шампанское полилось рекой. Представители церкви были воодушевлены успехом Треди и надеждами на исторический собор; это воспламенит энтузиазмом все министерства Ватикана и наполнит значимостью их деятельность. Репортеры-«ватиканцы» тоже ликовали. Большей частью это были опытные и циничные журналисты, не вмешивавшиеся в идеологические разногласия внутри церкви, но всегда умевшие распознавать сенсацию. Созывая собор, для чего, естественно, понадобятся списки тысяч участников и огромное количество газетного материала, Треди заверил журналистов, что им будет гарантирована бесперебойная работа на многие годы и ореол экспертов.
Я тоже выпил несколько шипучих бокалов, хотя к церковным делам это не имело отношения. Я до сих пор не мог понять, почему Кабальеро даже не попытались остановить папу. Представление, устроенное Треди в Нью-Йорке, взбодрило меня больше, чем все волшебные голубые и желтые пилюли Ивановича.
Я выпил вместе с Марией, но заметил, что она отнеслась к произошедшему без энтузиазма.
— Не унывай. Могло быть и хуже. Треди же не приказал быстро провести глобальные перемены или отменить какой-нибудь ключевой момент политики церкви.
— Это правда, — сказала она. — Но то, что он сделал, возможно, даже хуже.
— Как такое может быть?
— Разве ты не видишь? Он умыл руки. Мы не можем знать, что произойдет на соборе, но в ближайшие годы все изменится. Каждый, кто захочет принизить нашу веру, попытается осуществить свои идеи. Все станут экспериментировать просто так и под звуки фанфар, потому что грядет собор. Люди будут уделять этим экспериментаторам большое внимание, и к тому времени, когда соберется собор, церковь превратится в посмешище, в цирк, объект для шуток. И за все это отвечает папа: он — главный клоун.
Я сбежал от Марии-фаталистки с закравшимся в душу предательским подозрением в том, что, возможно, она права, и отправился туда, где Тилли и раскрепощенная компания соучастников занимались трансформацией церкви в своем возбужденном алкоголем воображении. Я пересказал им то, что один из монсеньоров курии сказал мне в автобусе по пути в аэропорт: сам по себе собор, пусть и высочайшей важности мероприятие в сфере принятия церковных решений, а также мощное средство для продвижения реформ, никогда не сможет предложить панацею от всех болезней церкви. Болезни эти слишком глубоки и слишком привязаны к местности: то, что мешает католикам на одном континенте, едва ли беспокоит на другом. Кроме того, много чего может произойти за те годы, что пройдут до созыва собора, и даже когда собор соберется, какие бы перемены он ни одобрил, все будет происходить не сразу, а по нарастающей. Конечно, я представил все так, словно я сам все это придумал.
— Мы все это знаем, — возразила Тилли. — Но главное заключается в том, что именно этот папа созвал собор. Вот что характеризует нынешнего папу и его взгляды. Вот что, в конце концов, волнует нас. Папа — непредвзятый, чуткий, дальновидный. Он — тот папа, который нужен этому веку.
Она вдруг замолчала.
— Боже, какой великолепный заголовок для передовицы.
Тут я оставил их и направился в укромный уголок, стащив бутылку «Брунелло», чтобы обдумать более важные дела. В Нью-Йорке все прошло мирно, несмотря на приключения. Что это могло значить? Возможно, только то, что убийцам было удобнее действовать в Риме. Они обязательно нападут снова. Что я могу предпринять по возвращении домой, чтобы помешать очередной попытке Кабальеро осуществить покушение на меня, на Треди?
Ночной перелет — тихий, безопасный, это идеальная возможность поразмыслить, пока снижается уровень адреналина. Думая об этом, охлаждаемый воздухом из кондиционера, согреваемый изысканным вином, я старался убедить себя в том, что самое худшее, возможно, уже позади.
Заграничные поездки — очень рискованные мероприятия. Папе приходится появляться на публике намного чаще, чем он это делает в Ватикане. Я допускал, что в Риме остался один коварный наемный убийца, о котором не следует забывать, — хозяин и убийца сорвавшегося с лесов Эрнесто. Но среди латиноамериканцев нет хороших киллеров-самоубийц. И к тому же они не самые настойчивые из детей Господа. Если мне удастся сделать так, чтобы Треди оставался неуловим достаточно долго… Тогда наемный убийца вынужден будет направить свои усилия против меня. А я буду ждать.
Когда принесли ужин, я ел вместе с журналистами в большом салоне эконом-класса в хвосте самолета. Бортпроводники принесли слишком много вкусной еды, погибель рейсов папы, и, конечно, я съел все до единого кусочка — от омаров до бисквита, пропитанного вином и залитого взбитыми сливками. С ощущением, что я вешу теперь полтора центнера, но, с другой стороны, став таким добродушным, каким безумный брат Пол никогда не был, я проспал два фильма и слабую турбулентность. Проснулся я только один раз, чтобы сходить в туалет.
В огромном салоне самолета, словно паря в пространстве, горел один-единственный огонек. Он был так далек от расположенного впереди салона благородного, гордого и одинокого человека, за которым мы неотступно следовали, что, казалось, огонек находится в другом измерении. Возможно, так оно и было.
Свет горел у Марии. Ее кресло у окна не было опущено до конца, хотя и этого наклона было достаточно, чтобы заснуть, но она не спала — неподвижно смотрела на спинку впереди стоявшего кресла.
— Песо — за твои мысли.
Я уселся на подлокотник кресла рядом с проходом. Она неохотно улыбнулась и тихо заговорила по-испански.
— Ночь и звезды. Время летит, но слишком медленно. Печальные, но счастливые решения приняты, осталось пройти по мосту.
— Ого! И в такой час. Если это не Неруда, то очень на него похоже, — сказал я, зная, что это не так.
На этот раз меня наградили более теплой улыбкой. Я наклонился и нежно поцеловал ее в лоб. Она провела ладонью по моей щеке, а я протянул руку вверх и выключил свет.
— Спокойной ночи, linda.
— И вам, Пол.
Завтрак подали с рассветом, слишком рано. Меня немного мучило похмелье, а настроение не располагало к обильной трапезе. Позавтракав, я отправился в средний салон, где расположилась ватиканская свита, чтобы собрать вещи перед приземлением.
Как обычно, незадолго до сигнала «пристегнуть ремни» несколько журналистов решили встретиться с Треди, чтобы сделать фотографии и получить короткий комментарий. Они друг за другом проходили мимо меня, а я решил пообщаться с Рейлли, церемониймейстером, оказавшимся гораздо человечнее того образа робота-алтарника, который ему все приписывали.
— Его святейшество импровизировал во время мессы на стадионе, да?
— Не меньше твоего, специалист по психологии толпы.
Рейлли улыбался.
— Ну, я почти всегда вру. Но как он это делает? Я имею в виду мессу…
Ирландец Рейлли тихо рассмеялся.
— Его святейшество может сделать все что угодно, если захочет.
Сияющая португальская радиожурналистка, возвращаясь после короткой аудиенции у папы, махнула рукой, и к папе прошла рыжеволосая американская тележурналистка с репутацией реалистки. Она вышла, улыбаясь и сжимая в руках подаренные папой четки. Когда я спрашивал Рейлли, как бы он поступил, если бы папа забыл, что нужно говорить на мессе, мимо как раз прошла Мария, которую до портьеры салона Треди проводил помощник ватиканского пресс-секретаря.
Меня она не видела, но ее, как всегда, было трудно не заметить. Мария накрасилась и растянула губы в вежливой улыбке, но весь ее вид выражал отчаяние. Было видно, что Мария на взводе, она рассержена.
Немного рановато для журналистки, решившей сделать папе выговор, но если кто на это и способен, так только Мария Лурдес Лопес дель Рио.
— Я как-то слышал, что на островах Тихоокеанского бассейна состоялась месса, когда…
Потеряв несколько роковых секунд, я все понял. Слишком медленно, Пол.
Возбуждение, злоба, решимость… «Печальные, но счастливые решения приняты, осталось пройти по мосту», и отправится по нему прекрасная бегунья, журналистка и католическая экстремистка Мария Лурдес Лопес дель Рио. Лопес! Сорвавшийся с лесов — Эрнесто Лопес.
— Мария!
Имя сорвалось с моих губ так, словно я закричал от боли. Я был уже на полпути, с трудом пробираясь, протискиваясь вперед, когда услышал тихий хлопок из салона папы. Я был первым, кто ворвался в салон мимо испуганного ватиканского фотографа, ждавшего разрешения войти. Но я непоправимо опоздал.
Диего Альтамирано стоял, вытаращив глаза и открыв рот. Он держал в руке маленький пистолет, который еще дымился. Мария, скорчившись, лежала на полу салона.
Треди словно остолбенел, привстав со своего кресла. Затем он нагнулся над неподвижной фигурой. Я видел, что спешить уже некуда. Входное отверстие от пули кружком темнело под левой грудью Марии. В сердце. Она умерла. Мгновенно, не успела и глазом моргнуть.
Диего, словно безумец, таращился на папу. Будто зомби, с пистолетом в опущенной руке он сделал вперед один шаг, потом другой.
— Она была такой красивой, улыбалась. Я подумал, что она хочет достать фотоаппарат, знаете, некоторые приносят с собой свой фотоаппарат, но когда она вытащила…
— Диего, возьми себя в руки, — резко сказал я, встав так, чтобы оказаться между ним и папой.
Он посмотрел на меня как на незнакомого человека. Затем дрожащими руками отдал мне пистолет.
— …в ее руке было это. Я схватил ее за руку и хотел оттолкнуть. Только оттолкнуть и все. Пистолет выстрелил. Мне очень жаль, да простит меня Господь, мне очень жаль.
— Сядь, Диего, — сказал я. Казалось, еще немного, и он потеряет сознание.
Треди опустился на колени, совершил крестное знамение и начал молиться за упокой души той, что пришла убить своего папу.
Я положил пистолет в карман и рухнул на колени рядом с Треди.