Белорусские народные сказки

СТАРЫЙ ОТЕЦ

прежние времена было так: как состарится отец, завезет его сын в глухую пущу да и бросит там…

Вот однажды повез сын отца в пущу. Жаль ему отца — сильно любил он его, да что поделаешь! Не повезешь, люди засмеют, старых обычаев, скажут, не держится. Еще из села прогонят…

Едет он невеселый, а отец и говорит ему:

— Неужто ты, сынок, меня, старого да хворого, одного в лесу бросишь?

Подумал сын, утер слезу и говорит:

— Нет, батько, не брошу. Но для людей хотя бы надо это сделать. Ночью я за тобой приеду и буду тебя до самой смерти в темной коморе держать, чтоб никто не видел.

Так сын и сделал.

Когда настала ночь, он привез из пущи отца и спрятал его в темной коморе.

А случилось несчастье — град все жито побил, и нечем было новое посеять.

Пришел сын к отцу в темную коморку, жалуется:

— Что делать? Не посеем жита — в будущем году без хлеба останемся.

Отец говорит:

— Нет, сынок, доколе я жив, без хлеба мы не будем. Слушай меня. Когда ты был еще маленький, я гумно строил. А был в том году большой урожай. Вот я необмолоченным житом гумно и накрыл. Сними стреху, обмолоти — и будет у тебя зерно на посев.

Сын так и сделал. Снял стреху с гумна, обмолотил и посеял осенью жито.

Дивуются соседи: откуда это оп зерно достал? А сын молчит, ведь нельзя же признаться, что это старик-отец ему помог.

Подошла зима. Нечего есть. Опять идет сын к отцу в темную комору.

— Так, мол, и так, — говорит, — придется с голоду помирать…

— Нет, — говорит отец, — с голоду мы не помрем. Слушай, что я тебе скажу. Возьми лопату да покопайся в хате под лавкою. Там, как был я еще молодой, закопал немного денег про черный день. Жизнь, сынок, прожить — не поле перейти: все может случится. Так я думал, так и делал.

Обрадовался сын, выкопал отцовы деньги и купил зерна.

И сам с семьей ест да еще и соседям занимает. Вот они и спрашивают у него:

— Скажи нам, брат, откуда ты хлеб достаешь?

Признался сын:

— Отец, — говорит, — кормит меня.

— Как же так? — дивуются соседи. — Ты же отвез своего отца в лес, как и все добрые сыновья!

— Нет, — говорит, — я сделал не так, как вы делаете, а оставил отца у себя век доживать. Вот зато, как пришла беда, отец мне и помог. У старых людей ума больше, чем у молодых.

Перестали с той поры сыновья отцов своих в пущу отвозить, а стали их под старость уважать да кормить.

ПОЛЕЩУКИ И ПОЛЕВИКИ

ыло у отца двенадцать сыновей, все хлопцы рослые да удалые.

Жили они на большой поляне, среди дремучего леса. Занимались хозяйством, охотились на диких зверей и птиц.

Старик-отец, как голубь седой, сидел и летом в кожушке и только распоряжался. И были в семье лад да любовь.

Оженились сыновья, пошли у них свои дети. Большая выросла семья. Все слушались старика-отца, и каждый делал свою работу.

Но вот спустя некоторое время умер отец. И пошли в семье нелады. Ссорятся жены братьев, одна другую поедом едят, нету согласья. И такая пошла между ними свара, что и мужья ничего поделать не могут. Кричат жены, хотят делиться.

«Ну что ж, — думают братья, — надо делиться». Начали делиться. Да дело оно не такое и легкое, как им казалось. Кое-как с криком да зыком поделили добро и скот. А как дело дошло до земли, то чуть друг друга не поубивали: никак не могут поделить свою полянку, чтоб никому не было обидно. Перессорились братья из-за земли и стали один другому врагами.

Только два младшие брата жили между собой в большом согласии: куда один, туда и другой. Не захотели они биться с братьями за землю, покинули отцову хату и пошли по свету искать другого пристанища.

Сделали братья из двух дубов большие сани, запрягли в них шесть пар волов, положили добро, посадили жен с детьми и двинулись в путь на санях по песку. А коровы и мелкий скот пошли за ними.

Протащили волы по песку дубовые сани немного да и стали, как вкопанные. А колес-то у братьев не было, и ничего о них не знали они. Ведь никуда из своего леса не только летом, но и зимою не ездили.

Начали братья отпиливать круглые колодки и подкладывать их под полозья. Катятся колодки, и сани вперед ползут. Надоело младшему брату подкладывать под полозья колодки, вот и говорит он старшему:

— Давай сделаем так, чтоб колодки сами под полозьями крутились.

И сделали они первые в тех краях колеса. Легче пошли теперь волы, так что братья и сами сели на воз. Едут и дивуются, как это они до сих пор без колес обходились.

Ехали они, ехали, доехали до большой реки. Осмотрели реку — всюду она глубокая, нигде нету удобного места, чтоб переехать вброд. А тут такая буря поднялась, что лес, словно зверь, ревет. Ломает буря деревья, как соломинки, и бросает в реку. Плывут они по реке целыми грудами.

Посмотрел на них младший брат, подумал и догадался, как перебраться через реку.

Наловили они с братом деревьев, очистили их от веток, связали бревна одно с другим и сделали крепкий плот. А когда буря утихла, втащили свой воз на плот. Сами стоят на плоту, управляют длинными жердями — баграми, и плывет себе плот, как корабль.

Увидели коровы, что волы поплыли на другой берег, кинулись в реку за ними вдогонку. Только свиньи да овцы побоялись прыгнуть в воду. Стоят на берегу, хрюкают, блеют. Вернулись братья с плотом назад и забрали их.

Так переправились все через широкую и глубокую реку.

Поехали они дальше и забрались в такую пущу, что и конца ей нету.

Начали братья прорубать в пуще просеки да гребли мостить. Да куда там! Чем дальше, тем лес все гуще и гуще, а в нем такие провалья, что и выбраться нельзя.

Старший брат заморился, ослаб.

— Останусь, — говорит он младшему брату, — я здесь, ведь силы не хватит из этого лесу выбраться.

И остался жить со своею семьей в лесу. С той поры и его самого и весь его род стали называть полещуками.

А младший брат не захотел в лесу оставаться. Был он силен, как тур, и надеялся на свою силу. Он один прокладывал просеки, гатил гребли и ехал дальше.

И до наших времен остались еще на Полесьи те просеки да гати, что понаделал младший брат.

Долго ли он так выбирался из дремучего леса, или недолго, но вот наконец стали попадаться прогалины да песчаные поляны. Поселился младший брат на этих полянах, стал их распахивать да сеять хлеб.

И с той поры прозвали его и весь его род полевиками.

А потом расселились полещуки и полевики, заняли и другие леса и поля, стали добрыми соседями.

Так живут они и теперь.

КАК МУЖИК ЦАРСКОГО ГЕНЕРАЛА ПРОУЧИЛ

опал мужик погреб и нашел кусок золота. Очистил его от песка и думает: «Что ж мне с ним делать? Ежели отнести пану, то пан отберет и ничего за него не даст. Отнести шинкарю — тот обманет: скажет, что это, мол, не золото. Дома хранить — могут воры украсть… Нет, отнесу-ка лучше его самому царю. Что он даст, то и возьму».

Надел мужик новую свитку, обул новые лапти и понес царю золото.

Шел он, может, неделю, а может, и две.

Приходит наконец в царскую столицу. Подошел к царскому дворцу.

— Ты куда, дядька? — спрашивает его часовой-солдат.

— К царю, служивенький.

— Зачем?

— Да вот несу ему кусок золота.

Солдат и пропустил мужика в ворота.

Подошел мужик к царским покоям. А там сам царский генерал стоит на часах.

— Куда, мужик, лезешь? — грозно закричал генерал.

— К царю, — говорит мужик.

— Зачем?

— Да копал я погреб на огороде и выкопал кусок золота. Вот и несу царю — может, он за него что даст.

— Покажи, — говорит генерал, — золото.

Показал ему мужик золото. Поглядел генерал, покрутил свои усы и говорит:

— Если уступишь мне половину того, что царь тебе за золото даст, то пропущу, а нет — ступай назад.

— Ладно, папок, дам! — говорит мужик.

Генерал доложил царю. Вышел царь, взял золото и спрашивает мужика:

— Что ж тебе, мужичок, дать за пего?

— Да ничего, царечек-паночек. Ежели есть чем угостить, то сделай милость, а то я с дальней дороги, очень есть захотелось.

Царь приказал, и слуги принесли мужику каравай белого хлеба и бутылку вина.

Поглядел мужик на такое угощение и говорит:

— Царечек-паночек! Мой дед и прадед такого хлеба не едали, такого вина не пивали, и я к этому не привычный. Нету ли у тебя солдатского хлеба да простой водки?

Принесли мужику черного солдатского хлеба и простой водки.

Наелся мужик, выпил маленько и благодарит царя.

— Ну, а что еще, мужичок, ты хочешь?

— Да ничего, царечек-паночек. Теперь дозволь поплясать в твоих покоях.

— Эй, музыку! — крикнул царь.

Явилась полковая музыка.

— Нет, — говорит мужик, — под такую музыку я плясать не умею.

— А под какую же ты умеешь?

— Под дуду.

Нашли дударя с дудой. Заиграл дударь, и как пошел мужик плясать, аж царские покои трясутся. Наплясался вволю, все лапти сбил, а потом говорит:

— Хватит!

Дударь перестал играть.

— А теперь, царечек-паночек, — говорит мужик, — есть у меня еще одна последняя просьба.

— Какая?

— Да вот я тебе здесь нашумел, нагрязнил своими лаптями, так дай мне за это сто розог.

— Зачем тебе розги? — говорит царь. — Ты же мне золото принес!

— Нет, царечек-паночек, дай розог, я так от тебя не уйду.

Ну, делать нечего. Позвал царь палачей с розгами. Положили мужика на лавку. Намочили палачи розги в соленой воде и приготовились его бить.

А мужик вдруг как закричит:

— Погоди, царечек-паночек! У меня напарник есть.

— Какой напарник?

— Да вот когда шел я к тебе, то меня один твой генерал не пускал. «Коли дашь, — говорит, — половину того, что тебе царь за золото даст, то пропущу». Я посулил ему отдать половину. Так дайте ему первому его половину — все ж он мне не ровня, я должен ему свой черед уступить.

Привели генерала. Как увидел он розги, задрожал весь, начал что-то говорить, да язык его не слушается. А мужик говорит:

— Не бойся, панок-генерал, я тебя не обижу: твою долю отдам сполна. Дайте ему пятьдесят, а потом остальные мне.

Раздели генерала, положили на скамью и начали сечь розгами.

Когда отсчитали ровно пятьдесят, мужик говорит:

— Царечек-паночек! Он тебе хорошо служит, так дай ему и мою половину. Мне не жалко.

Всыпали генералу еще пятьдесят розог. А мужик шапку в охапку — и за порог.

КРАДЕНЫМ СЫТ НЕ БУДЕШЬ

ыло у одного человека два сына. Выросли они, а отец и говорит им:

— Пора, сыновья, за настоящую работу приниматься. Кто из вас чем хочет заниматься?

Молчат сыновья, не знают, какую себе работу выбрать.

— Ну так пойдем, — говорит отец, — по свету походим да посмотрим, что люди делают.

Собрались и пошли потихоньку. Идут, сыновья ко всему приглядываются, думают, какую бы им работу выбрать.

Подошли к одной деревне. Видят — стоит у выгона кузница. Зашли они в кузницу. Поздоровались с кузнецом, поговорили. Старший сын даже молот взял в руки — помог кузнецу лемех выковать. А там двинулись дальше.

Подошли к другой деревне. Старший сын поглядел туда-сюда: не видать кузницы в этой деревне. Вот и говорит он отцу:

— Почему бы и тут кузницу не поставить? Я бы мог кузнецом остаться. Эта работа мне нравится.

Обрадовался отец: нашел, думает, старший сын себе средство к жизни!

— Ладно, — говорит, — будь кузнецом в этой деревне.

Поставил он сыну кузницу, тот и начал кузнечным делом заниматься. И люди хвалят его, и сам он своей работой доволен.

А младший сын сколько ни ходил, никак себе работу по вкусу не найдет.

Идет он раз с отцом мимо луга. Видит — пасется на лугу вол. А деревня далеко, и пастуха не видать.

— А не начать ли мне, батька, волов красть? — говорит сын. — Работа эта легкая, и каждый день мясо будет. И сам растолстею, как вол.

— Кради, — говорит отец. — Затем я тебя и вожу, чтоб ты себе постоянное занятие выбрал.

Взял сын вола и погнал домой. А отец говорит:

— Подожди меня возле леса — мне надо еще в эту деревню заглянуть: там один мой знакомый живет…

Гонит сын вола да все, как волк, оглядывается, нс бежит ли кто за ним. Пока до леса добрался, порядком перетрусил. Аж тошно от страха стало.

Подождал он у опушки, пока отец воротился, и погнали они вместе вола домой.

Зарезали дома вола, сияли с него шкуру и стали мясо варить. Наварили, а отец и говорит сыну:

— Вот что, сынок, давай-ка сначала снимем мерки да посмотрим, кто из нас от этого вола раздобреет.

Взял он шнурок, смерил шею себе п сыну и завязал узелки.

Сели за стол. Отец ест спокойно, а сын всё на двери поглядывает: не идет ли кто вола искать? Залает собака, пройдет или проедет кто мимо хаты — сын хватает мясо и в чулан прячется. А у самого руки и ноги дрожат… И пошло так день за днем.

Съели они наконец вола. Вот отец и говорит сыну:

— А теперь давай шеи мерить: кто ж из нас раздобрел?

Померяли — у отца шея вдвое потолстела, а у сына вдвое похудела.

Удивляется сын:

— И чего оно так?

— А оттого, что ты краденого вола ел, — говорит отец.

— Так и ты же ел краденого!

— Нет, я хозяину уплатил за вола и ел, как своего. Потому-то я и потолстел. А ты как сядешь за стол — страх тебе сразу на шею прыг и душит! Оттого она и худеет. Краденым, брат, сыт не будешь!

ПАНУ НАУКА

у так слушайте! Расскажу вам не сказку, а быль.

Было это еще во время панщины. И злые же были папы! Не люди, а зверье. Попадешь к такому вот папу, и хоть ложись да помирай: ничем ему не угодишь. И правду говорят: «Черта няньчить — не уняньчить».

Так вот и пан. Уж ты ему как стараешься и работаешь хорошо, а он все покрикивает: «Не так, негодяи, не так, оборванец, не так, пся крев!» и ест тебя поедом, издевается, презирает. А чуть что не угодишь, живьём шкуру сдерет.

Ой, тяжко, как тяжко было жить при папах!

Так вот. Был в одном поместье такой злой паи. И чего он только нс вытворял! Как только над людьми не измывался. Не одного до смерти запорол. А своих крепостных п за людей вовсе не считал.

Велел раз поганый этот пан, чтобы все, у кого были волы на продажу, приводили бы их только к нему на панский двор. Расставил по краям села стражу и не дозволял проезжать туда ни одному купцу. А ежели приведет кто на панский двор вола на продажу, так пан посмотрит и скажет:

— Ты что это привел, осел? Ведь это ж не вол, а козел!

И заплатит, как за козла. А кто вздумает ему перечить — пошлет того на конюшню и всыплет розог.

Долго мучились люди с таким поганым паном, долго терпели, да что поделаешь, кому пожалуешься? Ведь паны-то всюду тогда заседали — ив судах, и в поместьях.

Но нашелся, наконец, один человек, что отплатил пану за все людские обиды да слезы.

Был это смышленый да удалый парень, звали его Римша. Рано он осиротел, но и один кое-как обзавелся хозяйством. Гордый был парень Римша. Никто не отваживался его пальцем тронуть.

Вот привел раз Римша на панский двор вола продавать. Вышел пан на крыльцо и говорит:

— Что ж это ты привел, осел? Это же не вол, а козел!

Оглянулся Римша, видит — никого кругом нету, показал папу хворостину и спрашивает:

— Что это, пане: береза или лоза? Я же тебе привел вола, а не козла!

И давай хлестать пана хворостиной. Бил, бил, пока рука не заболела.

— Вот тебе, — говорит, — за то, что ты над людьми измываешься! Коль одужаешь, то дожидайся меня еще в гости.

Сказал так Римша, оставил вола и в лес убежал.

Нашли дворовые люди пана без памяти — так отлупил его Римша. Только на третий день опамятовался пан.

— Поймать мне Римшу! — велел он слугам.

Да где там! Его и след уж простыл. Были прежде леса дремучие, темные. Живи себе в них сколько хочешь, никто тебя не найдет.

Идет день за днем, а пан никак одужать не может. Каких только докторов не звали — а толку никакого: видно, здорово-таки отбил ему Римша печенки.

А тут вскоре приезжает в поместье новый доктор с целым сундуком разных лекарств. Позвал к себе пан нового доктора, угощает его и просит, чтоб полечил его.

— Хорошо, — говорит доктор, — я пана вылечу. Надо только баню натопить.

Затопили слуги баню. Повел доктор пана в баню, посадил его на полок и велел за жердину держаться обеими руками. А сам стал натирать его разными мазями.

Сидит пан, за жердину держится да только покряхтывает.

Да недолго кряхтел он. Достал вскорости доктор из кармана сыромятный ремень, привязал им к перекладине панские руки и заткнул ему кляпом рот. Потом взял хворостину и говорит:

— Что это, пане: береза или лоза? Я же продал тебе вола, а не козла!

Видит патт, что это сам Римша, а не доктор, и хотел было закричать, да не может — во рту кляп!

Вертится пап, как вьюн па горячей сковородке, а Римша лупит его по чем попало. Чуть было всю кожу с пана не содрал. Потом сел на копя и поехал. Только его и видели.

Долго хворал пан. Все думали, что уже конец ему. Да злого-то и смерть не берет: по весне пан одужал и задумал за границу, на воды, ехать. Начал он собираться, а тут как раз денег не хватает. Вот и порешил пан продать лес. Объявил о том, и стали купцы наезжать, лес смотреть. Рядились-рядились, да никак не могут в цене сойтись: пан, вишь, скупой был и больно дорожился.

Приехал однажды в поместье какой-то очень па вид богатый купец. Повел его пан лес осматривать. Пан хвалит лес, хочет подороже взять с купца, а тот все поддакивает ему и ведет его дальше в гущину. Забрались они в такие дебри, что и свету белого не видать. Вот купец и давай руками сосны обхватывать, саженем толщину мерить. Обхватил и пан одну сосну.

— Вот смотри, — говорит, — какое бревнище! Прямо золото, а не лес.

А купец вынул из кармана ремень да и привязал пана к сосне. Потом вытащил из-под полы хворостину, показал пану и спрашивает:

— А что это, пане: береза или лоза? Я же тебе продал вола, а не козла!

И начал пана лупить… Бил, бил, сколько влезло, да так и бросил его к сосне привязанного.

Весь день простоял пан у дерева, пока не нашли его там дворовые люди.

С год, почитай, после того провалялся пан, а все никак не одужает.

Опять советуют ему доктора на воды ехать. Продал пан лес, зерно, скот. Набрал много денег и собрался за границу ехать, на воды.

А Римша все за паном следит. Доведался он, по какой дороге пан будет ехать, и устроил на него засаду: расставил на три гона один от одного двух верхоконных с хворостинами.

Подъезжает пан к первому хлопцу, а тот тряхнул издали хворостиной и кричит:

— Что это, пане: береза или лоза?

— Держи его, держи! — кричит пан кучеру. — Это ведь Римша!

Кучер хвать ножом по постромкам, сел на пристяжную и погнался за хлопцем.

Только он скрылся из глаз, подъезжает к панской карете другой такой же хлопец. Замахнулся издали хворостиной и говорит:

— Что это, пане: береза или лоза?

— Хватай его, хватай, негодяя! — кричит пан лакею. — Это ведь Римша.

Вскочил лакей на вторую лошадь и помчался за хлопцем. Остался пан в карете один. Вдруг откуда ни возьмись перед ним Римша. Вынул он из-под полы хворостину, тряхнул ею и спрашивает:

— Что это, пане: береза или лоза? Я же продал тебе вола, а не козла!

Избил Римша пана, забрал у него деньги и ушел в лес, в свою землянку.

Много добра потом сделал Римша бедным людям: и деньгами им помогал, и от злых панов выручал.

Еще и поныне в дремучем лесу между Запольем и Новоселками[10] стоит гора. Называют ее Римшиной горою. Говорят, там и жил гордый и смелый парень Римша.

СТРАШНАЯ ЗАКРУТКА

режде, почитай, в каждом селе был свой знахарь. А что ни знахарь — то первейший плут. Знахарь, он и шепчет, и закрутки[11] вырывает, и всяким колдовством занимается. Люди боялись их, угождали им, как злой болячке.

Ну так вот, был, значит, в одном селе такой знахарь. Знали его не только во всей околице, а и в целой округе. И никто не смел перечить ему, чтоб не накликал он какой беды.

А жил в том селе один смелый человек. Звали его Тодор. Много он по свету походил, где только не бывал, чего только не повидал.

— Голову морочит вам этот знахарь, — говорит Тодор соседям. — Ничего он не знает и не ведает.

— И что ты говоришь! — не верят соседи. — Гляди, как бы не наслал он на тебя беды…

— Ну так сами увидите, правду ли я говорю, или нет.

Пошел Тодор в свое жито и сделал закрутку. Спустя несколько дней приходит он к знахарю.

— Так, мол, и так, — говорит, — какой-то злодей сделал на моем жите закрутку. Боюсь, как бы не случилось чего дурного. Сходи вырви. Ты ж с нечистью этой водишься. Я заплачу тебе, чем хочешь.

Услыхал знахарь про плату и охотно согласился. Пошли они на поле. Поглядел знахарь издали на закрутку и говорит:

— Уж больно страшная закрутка. Так просто я к ней и сам боюсь приступиться.

Снял он рубаху, чтоб напустить на Тодора больше туману, да и пополз па карачках к закрутке.

Ползет знахарь да все покряхтывает, очень, мол, страшную закрутку кто-то сделал: видно, чтоб помер хозяин.

Подошли туда и Тодоровы соседи поглядеть, как будет знахарь страшную закрутку вырывать.

Тут Тодор, не долго думая, уселся верхом на знахаря, вынул из-под полы дубинку и давай дубасить обманщика.

— Уж я тебе, шельмец, покажу эту страшную закрутку! Я ж ее сам и сделал!

Вопит знахарь на всю глотку, а Тодор дубасит его по чем попало. Бил, бил, а потом и спрашивает:

— Ну, будешь добрым людям головы морочить?

— Нет, — стонет знахарь, — только отпусти меня живым.

Отпустил Тодор знахаря, поднялся тот да наутек — и от рубашки отказался.

Испугались соседи, решили, что знахарь сживет Тодора со свету: он-то ведь может все сделать… Но проходит педеля, вторая, и живет себе Тодор да плюет на знахаря.

А знахарь кряхтел, кряхтел, да и окачурился — видно, Тодорова дубинка была посильней его колдовства.

МУЖ И ЖЕНА

дин муж все с женой ссорился.

— Лентяйка ты! — кричит он на нее. — Я и пашу и кошу, а ты даже обед ленишься мне в поле принести!

— Да у меня работы дома побольше, чем у тебя в поле, — говорит жена. — Когда ж мне носить тебе еще обед?

Не верит муж жене:

— И какая там дома работа! С такою работой я шутя управлюсь.

Рассердилась однажды жена:

— Коли так, — говорит, — я поеду пахать, а ты дома оставайся.

Обрадовался муж:

— Ладно. Теперь ты увидишь, кто из нас правду говорит! Пахать — это не горшки в печи переставлять.

Собралась жена в поле и говорит мужу:

— Ты только смотри ж, чтобы всю работу сделал.

Муж окинул глазом хату:

— Да какая тут работа?

— Вон, видишь, опара в деже?

— Вижу, — отвечает муж.

— Так вот, намели на жерновках муки, замеси тесто, посади хлебы в печь.

— Ну, это работа легкая, — махнул муж рукой. — Еще что?

— Сбей масло.

— И это дело нетрудное. Что еще?

— Смотри за телятами на выгоне, чтобы шкоды не наделали. Обед свари да за наседкой поглядывай, чтоб с решета не слетела, а то яйца остынут.

Рассказала жена мужу, что ему дома делать, собралась да и поехала в поле. А муж топает по хате, сам про себя ухмыляется: «Я не только эту работу сделаю — еще выспаться успею».

Закурил он трубку и принялся молоть муку. А чтобы работа лучше спорилась, привязал к поясу маслобойку со сметаной. Крутит жерновки, а сам из стороны в сторону покачивается, ну сметана — бултых, бултых! — на масло сбивается.

Спорится работа!

А тут вдруг соседские дети как закричат под окном:

— Дяденька, а ваши телята в овес залезли!

— Ах, чтоб их волки заели! — крикнул мужик и бросился на выгон.

А маслобойка — бац, бац! — его по коленям. Пробежал он немного и повалился, как сноп, наземь. Крышка с маслобойки соскочила, и вся сметана пролилась.

Поднялся мужик, плюнул со злости и побежал дальше. Выгнал телят из овса, пригнал их домой.

— Не хотите, — говорит, — пастись на выгоне, так стойте ж в хлеву голодные!

Вернулся мужик в хату. Глядь, а там вместо него рябая свинья хозяйничает: рассыпала всю муку, опару поела и согнала с решета наседку.

Выгнал мужик свинью вон, стал посреди хаты и почесывает затылок: что теперь делать? Надо, думает, хоть яйца спасти, а то, как остынут, тогда и цыплята не выведутся, — достанется ему на орехи от жены… Покрутился туда-сюда — нету курицы.

Сел мужик с горя сам на решето. «Как вернется наседка, — думает, — тогда и слезу, стану обед варить, а ее посажу».

Проезжал той стороной казак и зашел в хату воды напиться. Увидал мужика на решете.

— Ты что делаешь? — спрашивает.

— Да цыплят высиживаю.

— Кто ж это тебя, беднягу, на решето посадил?

Рассказал мужик про свою беду: как он дома хозяйствовать остался и как не повезло ему.

Посмеялся казак, а потом давай его плеткой хлестать… Бьет и приговаривает:

— Вот тебе за твою глупость! Жена поле пашет, а ты что делаешь?

Вертелся-вертелся мужик да и подавил все яйца. Видит — дело плохо. Спрыгнул с решета, забрался с перепугу на чердак и спрятался в короб с перьями. А казак напился воды и поехал дальше. Сидит мужик в перьях, дрожит от страху.

А приехали на ту пору в гости женины родичи. Входят они в хату. Посмотрела теща на непорядки в доме и говорит старику:

— И не диво, что зять с нашей дочкою ссорится! Видно и правда, что лентяйка она.

— Коли так, — говорит старик, — то отдадим лучше гостинец не дочке, а зятю!

Мужик все это слышит с чердака. «Какой же они, — думает, — гостинец привезли?»

Перегнулся он из короба, чтоб посмотреть на гостинец, а короб — бу-бух! — и полетел вниз с мужиком вместе.

Услыхали старик со старухою грохот, выбежали в сенцы и увидели там мужика в перьях.

— Черт! Черт! — закричали они в один голос.

Начала старуха креститься, а старик схватил кочергу и давай черта дубасить.

— Ишь куда, нечистая сила, повадился!

Поднялся мужик и бросился на огород. Спрятался там в конопле и сидит ни жив ни мертв, побитые бока чешет.

Воротилась вечером с поля жена. Старики говорят ей:

— Ну, теперь будешь ты жить с мужем в ладу.

— Почему? — спрашивает дочка.

— Да мы выгнали черта из вашей хаты. Это он, проклятый, вас ссорил!

И правда — перестал с той поры муж называть жену лентяйкой.

РАЗУМНАЯ ДОЧЬ

ил один бедняк с женой. Родилась у них дочь. Надо справлять родины, а у пего ни хлеба, ни к хлебу. Чем гостей угощать?

Пошел бедняк за водою на речку. Набрал полные ведра, назад возвращается. Глядь — лежит в кустах телочка. Да такая слабая, плохенькая, что сама и не подымется.

Принес бедняк домой воду и рассказал жене о телочке.

— Так возьми ее, — говорит жена.

Вернулся он на речку, взял телочку и домой принес.

— Давай, — говорит жене, — зарежем ее: будет чем гостей угостить.

Понравилась жене телочка — такая пестренькая, белолобая. — Нет, — говорит она, — пускай лучше растет.

— Да она ведь совсем слабенькая. Видно, кто-то ее бросил, чтоб в коровнике не околела.

— Ничего, может, и выходим ее. Подрастет дочка — будет ей молоко.

Послушался муж жену, и стали они телочку выхаживать.

Окрепла телочка, растет как на дрожжах. И дочка тоже как на дрожжах растет. Да такая умница вышла, что и старики охотно ее слушаются.

Выкормилась из пестренькой, белолобой телочки славная корова.

Подросла девочка, исполнилось ей семь лет, стала сама корову пасти.

Засмотрелся однажды богатый сосед на бедняцкую корову.

— Откуда она у тебя? — спрашивает.

Бедняк и рассказал ему все как было.

— Эге, — говорит богатей, — так это ж моя телочка! Это я ее выбросил — не думал, что она на ноги подымется. Нет, тогда я заберу свою корову назад…

Запечалился бедняк.

— Ведь я ж ее выкормил, — говорит он. — Теперь она моя.

Не соглашается богатей:

— Не отдашь по-хорошему — пойдем к пану судиться.

Что делать? Пошли судиться к пану.

Богатей подал пану руку, поздоровался: известно, богатый с богатым свои люди. Пан ему говорит:

— Садись.

Сел богатей в кресло, а бедняк у порога стоит, снял шапку. Пан на него и не смотрит.

— Ну, что скажешь? — спрашивает он богатого.

— Да вот, пане, какое дело вышло, — начал жаловаться богатый. — Семь лет назад забрал этот человек мою телку, а теперь не отдает.

Выслушал пан и бедняка, а потом говорит им:

— Хорошо. Суд мой будет таков. Задам я вам три загадки: «Что на свете жирнее всего?», «Что на свете слаще всего?», «Что па свете быстрее всего?» Кто отгадает, у того и корова останется. А теперь ступайте домой, пораздумайте. Завтра приходите с отгадками.

Вернулся бедняк домой, сел и плачет.

— Чего ты, тата, плачешь? — спрашивает дочка.

— Да вот хочет богатый сосед корову у нас отобрать, — отвечает отец. — Пошли мы с ним к пану на суд, а тот задал нам три загадки. Кто из нас отгадает, у того и корова останется. Да где ж мне отгадать те загадки!

— А какие, тата, загадки? — спрашивает дочка.

Отец сказал.

— Ничего, тата, не печалься, — говорит дочка. — Ложись спать. Утро вечера мудреней: завтра что-нибудь да придумаем.

А богатей пришел домой и радуется.

— Ну, баба, — говорит он жене, — будет корова наша! Только нам надо с тобой отгадать три загадки: что на свете жирнее всего, что слаще всего и что быстрее всего?

Подумала жена и говорит:

— Вот диво! Да тут и отгадывать-то нечего. Пет ничего на свете жирнее моего рябого борова, слаще липового меда наших пчел, а быстрее нашего гнедого жеребца никто бежать не может: ведь он как помчится, так и ветер его не догонит!

— Правда, — согласился муж, — я так пану и скажу.

Наутро приходят богатый с бедным к пану.

— Ну что, отгадали мои загадки? — спрашивает пан.

Богатый вышел вперед:

— Да тут и отгадывать-то нечего: нету на свете никого и ничего жирнее моего рябого борова, слаще липового меда моих пчел и быстрее моего гнедого жеребца.

— А ты, — спрашивает пан у бедняка, — отгадал?

— Отгадал, пане: нет ничего жирнее земли — ведь она нас всех кормит; нет ничего слаще сна — хоть какое случилось горе, а уснешь, все позабудется, и нет ничего быстрее людских мыслей: ведь сам ты еще здесь, а мысли уже далеко-далеко.

Правильно отгадал бедняк! И пришлось пану присудить ему корову.

— Кто это тебя научил так отгадывать мои загадки? — спрашивает он у бедняка.

— Моя дочка-семилетка, — говорит бедняк.

Удивился пан: не может быть, чтоб какая-то малолетняя бедняцкая дочь отгадывала его загадки! Решил он посмотреть на умную девочку. Приехал однажды к бедняку, а тот как раз в это время был в поле. Встретила пана дочь-семилетка.

— Девочка, — спрашивает пан, — к чему мне лошадей привязать?

Посмотрела девочка на сани и па повозку, что стояли на дворе, и говорит:

— Можешь к зиме привязать, а можешь и к лету.

Пан так глаза и вытаращил: как это можно привязать лошадей к зиме или к лету? Смеется, видно, над ним девчонка!

— Ну, хоть к саням привяжи, хоть к повозке, — пояснила девочка недогадливому пану.

Видит пан, бедняцкая дочка и вправду очень разумная. Обидно это пану. Услышат люди, что она умнее его, тогда хоть беги из поместья.

Поговорил пан с девочкой и поехал, а ей сказал, чтоб отец пришел к нему вечером.

Пришел бедняк вечером к пану.

— Что ж, — говорит пан, — умна твоя дочка. А я все же умнее ее.

Дал пан бедняку решето с яйцами:

— На, отнеси это дочке да скажи, чтоб она посадила на них наседку и вывела мне к утру цыплят на завтрак. А не выполнит Этого — велю бить кнутом.

Пришел бедняк домой пригорюнясь. Сел на лавку и плачет.

— Ты чего, тэта, плачешь? — спрашивает дочка.

— Да вот, доченька, какая беда: задал тебе пан новую загадку.

— Какую?

Показал отец решето с яйцами:

— Сказал, чтоб ты посадила на эти яйца наседку и вывела ему к утру цыплят на завтрак. А разве можно это сделать?

Дочка подумала и говорит:

— Ничего, тата, завтра что-нибудь да придумаем. А пока что возьми, мама, эти яйца да изжарь на ужин яичницу.

Утром говорит дочка отцу:

— На тебе, тата, горшок, ступай к пану. Скажи, чтоб он за день ляду вырубил, выкорчевал да вспахал, просо посеял, сжал и обмолотил да в этот горшок насыпал — цыплят кормить.

Пошел отец к. пану, подал ему пустой горшок и сказал все, что дочка велела. Подкрутил пан усы и говорит:

— Умная ж у тебя дочка, а я все же ее умней.

Взял он три льняных стебля, подал их бедняку:

— Скажи дочке, чтоб она к утру этот лен вытеребила, спряла, соткала и сшила бы мне из пего рубашку.

Вернулся отец домой пригорюнившись. Дочка спрашивает: — Что сказал тебе пан?

Подал отец ей три льняных стебля и рассказал, что пан загадал.

— Ничего, — отвечает дочка, — ложись, тата, спать: завтра что-нибудь да придумаем.

Наутро дает дочка отцу три кленовые палки и говорит:

— Отнеси их пану да попроси его посадить их, за одну ночь вырастить и сделать из них станок для тканья, чтоб было на чем полотна ему на рубашку наткать.

Пошел бедняк к пану, подал три палки и сказал так, как дочь научила.

Покраснел пан и говорит:

— Умная ж у тебя дочка — ничего не скажешь. А я все же умнее ее! Так вот передай ей, чтоб она не пешком пришла ко мне, не на лошади приехала, не голая, не одетая и принесла б мне подарок, да такой, чтобы я не мог принять его. Если она все это сделает, то приму ее в дочери — вырастет, паньею будет! А не сделает — плохо ей придется…

Вернулся отец домой пуще прежнего запечаленный.

— Ну, что ж тебе, тата, пан сказал? — спрашивает дочка.

— Да вот, доченька, наделала ты беды и нам и себе своими отгадками…

И рассказал ей отец, что пан загадал.

Засмеялась дочка:

— Ничего, тата! Как-нибудь обманем пана и на этот рад. Только поймай мне живого зайца.

Пошел отец в лес, поставил капкан и поймал зайца.

Дочка сняла рубашку, набросила на себя вместо платья рыбачью сеть, села верхом на палочку и поехала с зайцем к пану.

Пан стоит на крыльце, видит — опять перехитрила его бедняцкая дочка! Разозлился он и натравил на нее собак — думал, что они разорвут умницу. А девочка выпустила из рук зайца — собаки и кинулись за ним в лес.

Подошла она к пану.

— Лови, — говорит, — мой подарок: вон он в лес убежал…

Пришлось пану взять умную девочку в дочери.

Поехал пан вскоре за границу, а девочке сказал:

— Смотри ж без меня не суди людей моих, а то плохо тебе придется.

Осталась девочка одна в усадьбе.

И случилось в то время такое дело. Пошли два мужика на ярмарку. Один купил телегу, а другой кобылу. Запрягли кобылу в телегу и домой поехали. По дороге остановились отдохнуть. Легли и уснули. А проснулись, глядь — бегает у телеги молодой жеребеночек. Дядьки заспорили. Тот, чья телега была, говорит: «Жеребенок мой — это моя телега ожеребилась!» А тот, чья кобыла, на своем настаивает: «Нет, жеребенок мой — это моя кобыла ожеребилась!»

Спорили, спорили и порешили ехать к пану на суд.

Приехали, а пана нет дома.

— Рассуди хоть ты нас, — просят дядьки приемную панскую дочку.

Узнала девочка, какое у них дело, и говорит:

— Пусть тот из вас, чья кобыла, выпряжет ее из телеги и поведет под уздцы, а тот, чья телега, пускай тащит ее на себе в другую сторону. Да кем жеребенок побежит, тот и будет его хозяином.

Так дядьки и сделали. Жеребенок побежал за кобылою, на том спор у них и окончился.

Вернулся пан из-за границы и узнал, что умная девочка без него судила. Рассердился он, поднял крик:

— Что ж ты меня не послушалась? Теперь ты мне не дочка. Возьми себе из поместья что пожелаешь и ступай домой, чтоб я тебя больше не видел!

— Хорошо, — говорит девочка. — Но мне хочется на прощанье тебя вином угостить.

— Угости, — буркнул пан. — Только поскорей.

Напоила его девочка вином, пан и уснул без памяти. Тогда велела она слугам запрячь лошадей, положила пана в карету и повезла домой. Дома с отцом вынесла его из кареты и перенесла в сени на кучу гороховины.

— Вот тебе, — говорит, — постель вместо перины. Отлеживайся себе.

Проснулся наутро пап, по сторонам озирается: где же это он? Увидал свою приемную дочку и спрашивает:

— Почему я тут, в грязной мужицкой хате лежу?

— Ты сам так захотел, — смеется девочка. — Ты мне сказал: «Бери себе из поместья что пожелаешь и ступай домой». Я и взяла тебя. Вставай, бери топор и мотыгу да иди вместо отца панщину отбывать. Ты мужик крепкий, будет работник из тебя неплохой.

Услыхал это пан, вскочил на ноги и так махнул назад в свое поместье, что только его и видели. Даже от лошадей с каретою отказался.

МЕНА

или дед и баба. Были у них хатка да клочок земли. И не было у них ни копя, ни вола. А это такое горе, что хоть сам в плуг впрягайся.

Собрали они кое-как денег. Пошел дед на ярмарку, купил буланого конька и ведет домой.

Встречает по дороге пастухов, что пасли волов.

— Здравствуй, дед! Где был? — спрашивают пастухи.

— На ярмарке.

— А что купил?

— Коня.

— Давай, дед, менять коня на вола: у нас волов много, а коня нету.

Подумал дед: вол тоже в хозяйстве пригодится.

— Ладно, — говорит, — давайте меняться.

Отдал дед пастухам коня, взял себе вола и ведет его домой. Встречает по дороге пастухов, что пасли овец и баранов:

— Здравствуй, дед! Где был?

— На ярмарке.

— Что купил?

— Коня.

— А где он?

— Променял на вола.

— Давай меняться: ты нам вола, а мы тебе барана.

— Ладно: баран тоже в хозяйстве не лишний.

Взял дед барана за рога и ведет домой.

Встречает по дороге пастушков, что пасли индюков.

— Здравствуй, дедуля! Где был?

— Па ярмарке.

— А что купил?

— Коня.

— А где ж конь?

— Променял на вола.

— А где вол?

— Променял на барана.

— Бери у нас индюка за барана.

— Ладно: индюк тоже в хозяйстве не лишний.

Отдал дед пастушкам барана, сам взял индюка под мышку и пошел дальше.

Приходит в деревню. А на улице дети играют, ездят на кочергах. Подбежали к нему дети:

— Здравствуй, дедушка! Где был?

— На ярмарке.

— А что купил?

— Коня.

— А где конь?

— Променял на вола.

— А где вол?

— Променял на барана.

— А где баран?

— Променял на индюка.

— Ой, дедушка, отдай нам индюка за кочергу: мы с индюком играть будем!

— Ладно, — говорит дед, — давайте кочергу.

Взял дед кочергу и понес домой.

Проведала обо всем баба, схватила дедову кочергу и давай его бить. Била, била — кочерга сломалась.

Кончилась и сказка.

БАБКА-ШЕПТУХА

ила в одном сельце старенькая бабка. А сельцо-то было небольшое, дворов с десять. И на самом его краю стояла бабкина хатка. Была она такая же старенькая, как и сама бабка.

Нашелся какой-то добрый человек, поставил подпорки к бабкиной хатке и завалинкой ее обложил. И стоит она, не зная, па какой ей бок повалиться. По-собирает бабка щепок, растопит печку да и греется себе у огня. Понятно, старому человеку и летом-то холодно. Коли есть что, то поест, а нету — и так обойдется.

А проезжал раз через то сельцо пан. Увидел он знакомую бабку и удивился.

— Ты жива еще? — спрашивает.

— Жива, паночку. Не идет за мной смерть.

— А сколько ж тебе лет?

— Да я своим годам и счету не ведаю.

— А как живется тебе?

— Да какое ж мое житье-то! Чем так жить, так уж лучше сгнить: работать не в силах, а дети и внуки все давно поумирали. Одна я теперь на свете, как во поле былинка. Некому и воды подать. А не помог бы ты, паночку, чем-нибудь старому человеку?

А пан был скупой. Не было еще того, чтоб помог он кому-нибудь в беде. Подумал он и говорит:

— Чего ж ты, старая, не шепчешь или не ворожишь?

— Да не умею я, панок.

— Так я тебя научу.

— Что ж, научи, голубь, научи, чтоб не задаром мне на свете жить.

Наклонился пан к бабкиному уху да и говорит:

— Как позовут тебя к больному, ты подуй на пего немного да шепчи: «Сигала жил, сигала нет». Пошепчи так вот маленько, дай попить из бутылочки, он и одужает. А не одужает, так сигал его забери.

Поблагодарила бабка пана да и начала шептать, как он научил ее.

Пошла молва по околице, что объявилась такая, мол, бабка шептуха, что очень хорошо лечит и людей и скот. Да не только лечит, а и все угадывает.

И повалил к той бабке народ отовсюду. Несут и везут ей всякое добро.

Живет теперь бабка и помирать не хочет.

А выехал однажды пан на охоту. День был холодный. Долго гонялся пан за зайцами, кричал на ветру во всю глотку, ну и случись в горле у пего болячка.

Пан и к тому, и к другому доктору — никто той болячки вылечить не может. А она вот-вот задушит его.

Жена говорит, что надо, мол, шептуху позвать, а пан и слушать о том не хочет: он-то ведь знает шептуху эту!

Терпел он, терпел, наконец не выдержал да и согласился бабку позвать.

Привезли бабку, а пан уже еле дышит. Вот и принялась бабка скорей дуть да шептать: «Сигала жил, сигала нет»…

Слышит пан, что бабка шепчет то, чему он в шутку ее научил, и одолел его смех. А бабка ни па что вниманья не обращает — шепчет: «Сигала жил, сигала нет»…

Слушал-слушал пан, а потом как захохочет — тут болячка в горле и лопнула…

Опамятовался пан, стал бабку благодарить, что спасла она его от смерти.

— Ты это так все и лечишь, как я тебя научил? — спрашивает пан.

— Ага, панок, вот так и лечу.

— Ну, а как же ты угадываешь?

— Да как случится…

— Так угадай, что я сейчас думаю.

Посмотрела бабка пану в глаза и говорит:

— Думаешь: заплатить ли мне за шептанье или нет?

Пан засмеялся:

— А чтоб тебе, бабка, пусто было: как же это ты угадала?

— Да это, пане, каждый ведь угадает, кто тебя знает.

КАК СТЕПКА С ПАНОМ ГОВОРИЛ

ил когда-то один пан, да такой злой, что прямо беда: никто не мог ему угодить. Все его как огня боялись. Бывало, придет к нему кто что-нибудь попросить, а он как гаркнет: «Что скажешь?», так от страху человек и забудет о своей просьбе;

— Ничего, паночку, все хорошо, — отвечает бедняга.

— На конюшню его, негодяя! — вопит пан. — Всыпать ему розог, чтоб больше сюда не ходил!

А по-другому этот пан с людьми говорить не умел. И люди боялись с пим заговаривать, а то скажешь что-либо не так, против шерсти, — до смерти запорет.

Однажды играл пан в карты и выиграл у соседнего пана поместье. Было это весной. Собрался пан и поехал осматривать свое новое имение. А как поехал, так и остался там на все лето: очень ему понравилось новое поместье. И верно говорят, что новое сито на гвозде висит, а старое под лавкой лежит.

Тем временем в старом поместье приключилась большая беда. «Как же, — думает приказчик, — рассказать пану о беде?» А сам ехать к нему боится. И вот надумал он послать кого-нибудь из дворовых. Да нету на то охотника: кому же хочется от пана лишние розги получать?

А был в том поместье один человек. На вид так себе, невзрачный, да зато на язык бойкий: за словом в карман не полезет. Имя у него было Степан, но все звали его просто Степка. Прослышал Степка, что приказчик ищет, кого бы послать к пану, пришел к нему и говорит:

— Пошлите меня — я с паном сумею поговорить.

Обрадовался приказчик. Дал Стенке хлеба, сала, полную пригоршню медяков и отправил в путь-дорогу.

Идет Степка, медяками позвякивает, ни одной корчмы не пропустит. Долго шел он пли коротко, пришел наконец в новое поместье. Хотел Степка идти прямо в панский дом, да лакей остановил его:

— Ты чего тут, бродяга, шатаешься!

И натравил на него собак.

Достал Степка из сумы кусок хлеба, кинул его собакам, те и перестали лаять. Тут Степка опять подошел к крыльцу.

— Что тебе надо? — кричит лакей. — Здесь сам пан живет!

Степка поклонился лакею и говорит:

— А, паночку мой дорогой, вот мне-то и нужен сам пан. Пришел я к нему из старого поместья.

Лакей немного смягчился.

— Ладно, — говорит, — я доложу о тебе пану. Но скажи мне, откуда ты знаешь, что и я пан?

— Хм! — Степка хитро кашлянул. — Вижу: ты пап, нс пан, а так, полупанок, и лоб у тебя низкий, и нос слизкий, вот и видать, что лизал ты панские миски.

Разозлился лакей, схватил Степку за шиворот и давай его бить. Увидал это пан из окна и кликнул лакея к себе.

— Что это за хлоп? — спрашивает пан у лакея.

— Да какой-то бродяга из старого папского поместья, — ответил лакей и низко поклонился пану.

Пап вспомнил, что давно не бывал в старом поместье.

— Позови-ка его сюда, — велел он лакею.

Побежал лакей звать Степку, а тот вынул кисет, набил трубку табаком, достал из кармана трут и кремень, взял кресало и давай высекать огонь. Высек огонь, закурил трубочку. Курит да поплевывает на чистое панское крыльцо.

— Ступай в покои, тебя пан зовет! — кричит ему лакей.

— Что его лихорадка трясет, что ли? Подождет! — отвечает Степка и покуривает себе трубочку.

— Да скорей же ты! — злится лакей. — А то пан тебя розгами засечет…

— Не засечет. Вот докурю трубку, тогда и пойду.

Ждал, ждал пан Степку, не дождался. Зовет снова лакея:

— Почему хлоп не идет?

— Трубку курит.

Обозлился пан:

— Гони его сюда!

Докурил Степка трубку, выбил из нее пепел, спрятал ее за пазуху, а потом двинулся потихоньку в панские покои.

Лакей бежит впереди, отворяет Степке двери, словно пану.

Вошел Степка к пану да и закашлялся после крепкого табаку. Кашляет, а пан ждет, только глазами злобно ворочает. Откашлялся кое-как Степка и говорит:

— Добрый день, паночку!

— Что скажешь? — хмурится пан.

— Все хорошо, папочку.

— А после хорошего что?

— Да вот, папочку, прислал меня приказчик. Знаете, панский нож перочинный сломался.

— Какой нож?

— Да, видно, тот, которым пану перья чинили.

— Как же его поломали?

— Ведь говорят же, пане, что без свайки и лаптя не сплетешь. А всякий инструмент при работе портится. Так вот и с панским ножом. Хотели с гончей собаки шкуру снять — пану на сапоги, взяли ножик. А на панской гончей уж больно крепкая шкура была. Ну, ножик и сломался.

— Какой гончей? Что ты плетешь, негодяй? — закричал злой пан и хотел уже было приказать слугам, чтоб забрали Степку на конюшню розгами пороть. Но Степка продолжал рассказывать дальше:

— Панская гончая, та самая — может, пан помнит, — что вскочила когда-то в колодец, а Микитку посылали ее вытаскивать, так он там и утопился. Да та самая гончая, что пан любил брать на охоту. Кажись, ежели не ошибаюсь, пан отдал за эту собаку соседнему пану трех мужиков…

— Что ж, значит, моя лучшая гончая сдохла?

— Сдохла, пане.

— Отчего ж она сдохла?

— Да кониной объелась, ну, враз ноги и протянула.

— Какой кониной?

— Да мясом жеребца.

— Какого жеребца?

— Панского буланого жеребца, со звездочкой на лбу.

— Сдох, пане. A жаль, хороший был жеребец.

— Ох, какое несчастье!

— Э, пане, и чего так печалиться? Уж известно: коль родится жеребенок со звездочкой на лбу, то он либо сдохнет, либо волк его задерет.

— Отчего ж жеребец пал?

— Подорвался, видно.

— А что, разве на нем работали? Загнали его, что ли?

— Да нет, пане, на нем и не ездили, он в стойле стоял.

— А что ж?

— Воду, пане, на нем возили.

— А зачем нужна была вода?

— Да люди ведь, паночку, недаром говорят, что когда тонешь, то и за соломинку хватаешься. Когда загорелся панский свинарник, то приказчик велел и на жеребце воду возить.

— Что, и свинарник разве сгорел?

— Сгорел, пане.

— Отчего ж он загорелся?

— Видать, пане, он стоял близко возле коровника, вот от него и загорелся.

— Значит, и коровник сгорел?

— Сгорел, пане, как свечка.

— Отчего ж он загорелся?

— Вот этого, паночку, я толком не знаю: то ли от сарая, то ли, может, от дома огонь перекинулся.

— О, значит и дом сгорел?

— Сгорел, пане, начисто все погорело, будто кто языком слизал.

— И вся усадьба сгорела?

— Вся, пане: чисто, гладко, хоть репу сей.

Схватился пан за голову и давай причитать.

— Но отчего ж дом загорелся? — спрашивает опять пан у Степки.

. — От свечей, пане.

— А зачем свечи зажигали?

— Ну как же, пане, всегда свечи зажигают, ежели кто помрет.

— А кто ж помер?

— Царство небесное, чтоб ей на том свете легко икалось, — пани померла.

— Что, что?… Что ты говоришь?… Пани умерла?!

— Померла, пане…

Услыхал это пан, так с кресла и повалился. А Степка закурил трубочку и пошел себе домой.

НЕУЧТИВЫЙ СЫН

ыл у одного человека сын. Большой он уже вырос, а ни разу отца отцом не назвал.

— Кузьма, — кричит сын на отца, — ступай пахать! Кузьма, загони-ка свиней в хлев!

Обидно это отцу, да что поделаешь: сызмальства не переучил, а теперь что ж…

Смеются люди над Кузьминым сыном.

— Дурень, — говорят, — как Это можно отца не уважать!

А ему хоть бы что: не слушает ни отца, ни людей.

Раз поехал Кузьма с сыном за сеном. Наложили возы и домой едут: отец на одном возу, сын — на другом.

Минули ровную дорогу и в лес въехали. Тут пошли кочки да выбоины.

Слез отец с сена, идет сбоку, за возом присматривает, чтоб не перевернулся. А сын лежит себе на своем возу да только покрикивает:

— Кузьма, вон яма, поддерживай воз! Кузьма, проведи-ка мою лошадь по обочине, а то колесо за пень заденет!

Бегает отец от воза к возу, не может управиться. А сын только над ним насмехается:

— Молодец, Кузьма! Хорошо стараешься.

Рассердился отец и перестал к его возу бегать.

В одном месте попал воз сена в глубокую выбоину и перевернулся…

Шлепнулся сын в грязь носом.

Поднялся и бранит отца:

— Видишь, Кузьма, что ты наделал!

Подняли они воз и поехали дальше.

Сын уже и на сено не взобрался. Идет сбоку да все на отца ворчит.

Доехали до крутого поворота. Отец свой воз подпер плечом и объехал поворот, а сын не захотел тратить силы. Воз перевернулся да и подмял его под себя.

— Кузьма! — кричит сын из-под сена. — Подыми воз!

Молчит отец, как воды в рот набрал. Достал из кармана кисет, закурил трубку. «Полежи-ка там, раз ты такой умный», — думает.

Звал, звал сын Кузьму, а тот как оглох. Сын уже еле дышит. Испугался, завопил не своим голосом:

— Батька, спасай!

Обрадовался Кузьма, что сын наконец назвал его отцом. Поднял воз и говорит сыну, усмехаясь:

— Поживешь, брат, на свете — всего наживешь, и Кузьму отцом назовешь!

С той поры и пошла эта присказка.

ГЛУПАЯ ПАНИ И «РАЗУМНЫЙ» ПАН

у вот, жил в деревне мужик. Ко всему ухватистый. Что ни задумает, то и сделает. И все ему легко удавалось.

Захотелось ему однажды над панами посмеяться. Пришел он на панский двор. Смотрит — ходит по двору белая свинья с поросятами. Снял мужик шапку, начал свинье кланяться.

Увидела это пани с балкона.

— Ты чего, мужик, кланяешься моей Белянке?

Почесал мужик затылок и говорит озабоченно:

— Видишь, панечка, дело-то какое: ваша свинья Белянка доводится моей Рябке родною теткой. Рябка замуж выходит, вот и прислала она меня просить тетку на свадьбу. А тетка все привередничает, не хочет идти. Вот я и кланяюсь ей.

— А я и не знала, что у моей Белянки племянница есть! — удивляется пани.

— Есть, есть! — говорит мужик. — Она тоже добрая, тихая да смирная, как и тетка ее.

— А ты как — поведешь ее или повезешь? — спрашивает пани.

— Поведу, панечка: везти-то ведь не на чем.

— А поросята как — дома останутся?

— Нет, панечка. Рябка приглашала тетку вместе с детками. — Да они ведь еще маленькие, дойдут ли?

— Что верно, то верно, панечка, — говорит мужик, — могут, пожалуй, и не дойти: дорога-то неблизкая.

— Так я велю, чтобы лошадь запрягли.

— Понятно, панечка, на возу им лучше было бы: как-никак поросята они не простые, а панские.

Вмиг подали мужику повозку. Связал он Белянку, положил ее на повозку, а поросят сунул в мешок.

— А скоро ли ждать Белянку с детками со свадьбы? — спрашивает пани.

— Да после дождика в четверг, — отвечает мужик.

Сел он на повозку и поехал домой.

Вернулся пан с охоты. Вот пани ему и рассказала, что их Белянка на свадьбу к племяннице поехала, а вернется после дождика в четверг.

— Ах, — говорит пан, — какая ж ты глупая! Обманул ведь тебя мужик: пропадет и свинья с поросятами, и повозка. Ну да меня-то он не обдурит!

Велел пан запрячь тройку лошадей, сел с кучером и помчался мужика догонять.

Летит тройка по дороге, только пыль столбом стоит да колокольчик под дугою звенит.

Услыхал мужик колокольчик и думает: «А не погоня ли это?» Повернул лошадь в лес, привязал ее к дереву. А сам вышел на дорогу, накрыл жабу шапкой и сел рядом, держит обеими руками шапку.

Подъезжает пан.

— Давай дорогу! — кричит мужику.

— Нет, панок, — говорит мужик, — уж вы объезжайте, а мне сойти с этого места нельзя.

Объехал пан, потом остановился и спрашивает:

— Эй, мужик, а не видал ли тут человека со свиньей и поросятами?

— Видел, пане.

— А ты не знаешь, куда он поехал?

— Знаю, панок.

— Так укажи нам дорогу.

— Не могу, панок, рук поднять. Я лучше вам расскажу: езжайте прямо, потом поверните круто-круто направо, потом круто-круто налево и так дальше.

Спрашивает пан у кучера:

— Ты понял?

— Нет, пане.

Пан тогда спрашивает у мужика:

— А ты мог бы его догнать?

— А почему ж не догнать! Я его вмиг бы догнал!

— Так догони, я тебе заплачу.

— Не могу.

— Почему?

— Да вот дело-то какое: ехал этой дорогой мой пан, повстречался по пути с другим паном, а тот и подарил ему заморского щегла. Вот пан и велел мне щегла этого стеречь, пока он не вернется.

— Ну так езжай с моим кучером, а щегла я постерегу, — говорит пан.

— Нет, пане, не могу — ты щегла выпустишь, тогда мне беда будет.

— Ну так я буду стеречь его с кучером, а ты догоняй один.

— Нет, не могу…

— Ну, так на тебе сто рублей — только догоняй.

Подумал мужик и говорит:

— Ладно. Но только ж смотрите — крепко шапку держите, чтоб щегол-то не вылетел!

Взял мужик сто рублей, сел в панскую карету и поехал. По дороге отвязал он колокольчик, заехал в лес, взял повозку с Белянкой и двинулся домой.

Сидят пан с кучером над шапкою час — нет мужика, сидят другой — никого не слышно. Кучер покачал головой и говорит:

— Пани глупая — отдала мужику лошадь с Белянкой и поросятами, а пан еще поглупей: отдал за какого-то заморского щегла тройку лучших лошадей с каретою да еще сто рублей впридачу.

Обозлился пан:

— Что ты мелешь, болван! Не может того быть, чтобы мужик меня перехитрил! Если я дам объявление, то сразу узнаю, чей это щегол, а тогда найду и мужика.

Сидели они, сидели над шапкой, а тут и завечерело уже.

Кучер и говорит:

— Пане, есть хочется. Пора бы домой.

Пану тоже есть захотелось да и руки занемели. Он и говорит:

— Заберем щегла и пойдем. А там я уж мужика этого найду! Ну, я подыму шапку, а ты хватай щегла.

— Ой, пане, — дрожит кучер, — боюсь я, еще выпущу.

— Ну, так ты подымай шапку, а я ловить буду. Я не такой разява, как ты!

Приподнял кучер шапку, а пан хвать обеими руками за жабу! Огляделся да как закричит, как замашет руками…

А кучер смеется:

— А не говорил я, что пани глупая, а пан еще поглупей! — Молчи, — просит пап кучера, — хоть пани не говори… И потащился пан домой, ровно мыла наелся.

СТРЕЛОК И РЫБАК

ыло у отца двое сыновей. Выросли они как дубы, а отцу все нет облегчения.

Старший, правда, был хлопец старательный, да одно беда: с малых лет всё разные капканы мастерил, а когда подрос, достал себе ружье и не расстается с ним. Люди на работу идут, а он ружье на плечи и шмыг в лес или на болото. Бродит весь день, а домой с пустыми руками возвращается, голодный, как волк. Только лапти стаптывает, а толку никакого. А если и подстрелит иной раз какого зайчишку, так скорей пану несет, чтобы тот дал ему пороху.

Поначалу отец на него ворчал, потом видит — ничего не поделаешь, раз у сына такая охота.

А младший сын вырос таким лентяем, хоть из дому его гони. День и ночь сидит с удочкой на речке, а хозяйством совсем не занимается. Наловит горсть пескарей или ершей — а что в них проку? Разве что коту полакомиться.

Стал отец и на него сердиться, что только попусту время тратит. Но и младший сын отца не слушает, ведь известно, охота пуще неволи.

А чтобы перед отцом оправдаться, что приходят они с пустыми руками, выдумывают сыновья разные причины.

Стрелок рассказывает:

— Нынче с самого утра набрел я на козье стадо. Была там коза с козлятами да старый козел бородатый. И только я приладился стрелять, как вдруг у козла — чтоб ему пусто было! — осы в ноздрях защекотали. Он как чихнул, так целый осиный рой из ноздрей и вылетел. И давай осы кусать козу с козлятами… Ну, кинулись они, как ошалелые, в чащу. Я — за ними. Выскочил на поляну, а там стоит на задних лапках большущий, как бык, медведь. Сопит медведь носом и от шмелей передними лапами отбивается. Ну, думаю, видно, только что вылетел из него шмелиный рой. А в эту пору медведи очень уж лютые. Побоялся я в пего стрелять и поскорее на ель взобрался. Вот так и просидел там на ели весь день, пока медведь не ушел…

Рыбак рассказывает:

— Сижу я это на берегу, слежу за поплавком. Вдруг какая-то щучища хвать за крючок — и на дно! Я тяну за удилище, аж жилы у меня трещат. Дотащил до берега, а щука плеснула хвостом — только ее и видели. Будь ты неладна! Закинул я второй раз. Опять та же самая щучища-дурища попалась. Подтянул я ее к берегу, хотел было схватить руками, да не удержался и бултых в воду! Еле живой выбрался!..

Слушает их отец и только головой качает:

— Правду люди говорят, что у охотника дым густой, да обед пустой, а рыбак, коль намокнет, так и рыбы ему не захочется.

Думал-думал отец, как бы ему отучить сыновей от дурной привычки, да ничего придумать не мог.

Зашел к нему как-то старик-нищий и попросился переночевать. Отец разговорился с нищим, на сыновей пожаловался.

— Вырастил я, — говорит, — детей, а помощи на старости нет никакой. Ведь известно: охотник стреляет, а хозяйство гуляет!

Выслушал нищий отцову жалобу и посоветовал, что ему делать, чтобы приучить детей к хозяйству.

На другой день говорит отец сыновьям:

— Вот что, сынки, есть у меня дальняя родня. Пойду я к ней. А вы живите себе, как хотите.

Собрался да и ушел.

Остались сыновья сами хозяйствовать. Долго ли, коротко ли они хозяйничали, вскоре дожились до того, что и крошки хлеба нету. Заспорили братья, кто из них виноват. Спорили-спорили, а правды так и не добились.

Вот спустя некоторое время приходит к ним опять тот же самый нищий. Ну, известное дело, надо дорожного человека накормить, а у братьев ни куска хлеба в доме.

Стрелок упрекает рыбака:

— Хоть бы ты какую-нибудь рыбину поймал, чтобы было чем чужого человека угостить.

Отвечает рыбак стрелку:

— Л ты хотя бы какого-нибудь козленка подстрелил…

Послушал их нищий и говорит:

— Спасибо вам, хлопчики, за заботу. Есть у меня хлеб, дали мне добрые люди.

Вынул он из сумы хлеб, сало и стал потчевать стрелка и рыбака. Совестно им принимать от нищего угощение, да голод не тетка.

Накинулись братья на нищенскую суму и сразу всю ее опорожнили.

— И чего вы такие бедные? — спрашивает их нищий. — Может, у вас беда какая или что?

Братья тяжело вздохнули.

— Совсем, дедушка, захирело наше хозяйство…

— А как же вы жили до этого?

— Да отец занимался хозяйством, вот хлеб и водился.

— А что ж отец ваш, молодой или старый?

— Да совсем уже старый.

— Вот видите, — говорит нищий, — он хоть и старый, а хозяйством кормился и вас кормил. А вы молодые да крепкие, а без хлеба сидите.

Стыдно стало братьям, реже они стали с ружьем да с удочкой таскаться, а больше хозяйством заниматься.

Прошел год-другой, и зажили они как надо.

Тем временем вернулся и отец из гостей. Посмотрел: хозяйство как полагается!

Обрадовался он и говорит СЫНОВЬЯМ;

— Вот теперь я могу спокойно помирать, вижу, что вы ума-разума набрались: ловите, стреляете и хозяйство не забываете.

ДОКУЧЛИВЫЕ ГОСТИ

или два брата. Хозяйство было у них небольшое, да кое-как перебивались.

Приехали к ним однажды гости: два кутилы-гуляки, одного поля ягоды. Приняли братья гостей как полагается: угостили, чем было, повеселили, как умели.

Тем временем проходит день, проходит второй, неделя проходит, а гости и не думают домой собираться: пьют, гуляют, да еще хозяев от работы отрывают.

Надоели братьям гости. Начали они думать, как бы от них избавиться.

Думали, думали и придумали. Пошли молотить, а там слово За слово и давай ссориться, чтобы гости слыхали.

Меньшой брат кричит на старшего:

— Хоть ты и старший, а в обиду я тебе не дамся! Давай делиться!

— Давай! — кричит и старший брат. — Делиться так делиться!

Вернулись в хату и стали делиться. Поделили все хозяйство. Дошло дело и до гостей.

— Давай и гостей делить! — говорит младший брат. — Я возьму одного гостя в свою половину хаты, а ты — другого — в свою.

— Ладно, — согласился старший брат. — Делиться так делиться!

Поделили они и гостей.

Подошло время обедать. Старший брат приготовил хороший обед, даже два круга колбасы на стол положил. А меньшой наварил щей, да и то постных.

Сели есть. Меньшой брат говорит своему гостю:

— Нечем мне тебя, дорогой гость, угощать: видишь, брат все мясо при дележе себе забрал. Возьми у него хоть одну колбаску.

Но только тот протянул к колбасе руку, как старший брат трах ложкой его по лбу.

Тогда меньшой брат схватил уполовник.

— Как! — закричал он на старшего брата. — Так ты моего дорогого гостя будешь ложкой бить? Коли так, то я твоего уполовником тресну!

И так хватил гостя по голове, что ему аж небо с овчинку показалось.

Тогда старший брат схватил кочергу.

— А ежели ты моего, — говорит, — дражайшего гостя уполовником будешь бить, то я твоего кочергой огрею!

— А раз ты моего кочергой, — разъярился младший брат, — то я твоего совсем вон выброшу.

И он схватил гостя старшего брата за шиворот и потащил за порог.

— Ах! — закричал старший брат. — Ежели так, то пускай и твой идет за моим!

При этих словах он схватил гостя меньшего брата да и вытолкал его за дверь.

Опомнились гости от такого угощения, схватили свои пожитки под мышки и айда по домам.

Так избавились братья от докучливых гостей.

ЗАМЫКАЙ

ез человек в город дрова продавать. Догоняет его пан в коляске.

— Эй, мужик! — кричит пан. — Прочь с дороги!

Мужик слез с воза, сошел с дороги и говорит;

— Езжай, пане, хоть к дьяблу!

Пан подумал, что мужик глупый, не понял его.

— Прочь с конем! — говорит он мужику.

Мужик выпряг коня, отвел его в сторонку, а воз оставил на дороге.

Разозлился пан па мужика:

— Прочь с возом, пся крев!

— Вот так сразу бы и говорил, — усмехнулся мужик.

Запряг коня и съехал с дороги.

Приехал пан в город, переночевал, а утром пошел на рынок овес искать. Ходит по рынку да расспрашивает, кто продает овес. Подошел он и к тому мужику, которого вчера догнал на дороге. А на рынке людей много, пан его и не узнал.

— А не слышно ли тут овса? — спрашивает пан у мужика.

— Овса? — переспросил мужик.

— Да, овса.

— Погоди, пане, — говорит мужик, — сейчас узнаем.

Взобрался он на воз и крутит носом. Понюхал, понюхал и отвечает:

— Нет, панок, не слыхать что-то…

Пан видит — смеется над ним мужик.

— А не вчерашний ли ты? — спрашивает пан.

— Да чтоб тебе, пане, пусто было! — отвечает мужик. — Мне уже за сорок перевалило, а ты говоришь — вчерашний!

Пан злится:

— Чей ты, мужик?

— Марьянин.-

— А Марьяна-то кто?

— Жена моя.

— А кто у вас старший?

— Есть у нас, пане, одна бабка, Домицеля, вот ей больше уж ста лет: она всех старше.

Плюнул пан:

— Я не о том тебя спрашиваю! Кого вы слушаетесь?

— A-а… Так бы и говорил! Есть у нас на деревне хлопчик лет восьми-девяти. Как начнет он на дудочке играть, так вся деревня сбегается слушать его.

— Да нет! — топает пан. — Я спрашиваю, кого ты боишься.

— A-а… Есть у нашего Пилипа поганая сучка, так мы все ее боимся: кто проходит мимо Пилипова двора, палку с собой берет.

— И какой ты бестолковый мужик! Я спрашиваю, кто у вас выше всех?

— Есть у нас, пане, мужик Авдей — он выше всех людей.

Видит пан, что с мужиком никак не сговоришься, и начал у других расспрашивать, чей это мужик: какого, мол, пана.

Узнал и поехал к тому пану.

— Твой мужик надо мной смеется, — жалуется он пану.

Велел пан привести мужика на допрос.

Повел тиун мужика в панские покои. А мужик шел за тиуном да не закрыл за собой дверь. Заметил это пан и крикнул:

— Мужик, замыкай![12]

— Му-у! — замычал мужик на всю комнату.

Пан аж за голову схватился.

— Вот видишь, — говорит он приезжему пану, — он и надо мной смеется! Что ж мне с ним делать?

— Всыпать розог! — советует пан-гость.

— Эй, тиун, дать мужику розог! — приказал пан.

Принес тиун пук розог. Мужик взял у тиуна розги и поклонился панам:

— Спасибо вам, паночки, за розги — они мне в хозяйстве пригодятся.

Паны так и остолбенели — ничего не могли мужику ответить. А тот взял розги под мышку — и шмыг за порог.

ДВА КАМНЯ

ежал при дороге большой камень. Кто ни идет — обязательно возле него остановится, передохнет, подзакусит. Люди со всей округи знали тот камень и чтили его.

Поставил в тех местах один человек мельницу новую. Но не было у него камней для жерновов. Поехал он раз в город, купил там жернов-верхник и везет его на волах домой. Увидел жернов у дороги своего товарища и возгордился.

— Вот видишь, какой я пан! Меня на волах возят. А ты тут валяешься, только на щебенку и гож. Сворачивай с дороги, а то сотру в порошок.

А тут как раз напали на волов оводы и слепни. Замахали волы хвостами да как дернули в сторону… Зацепился воз за камень, что лежал у дороги, ось поломалась, а заносчивый жернов наземь свалился. Да так ударился о придорожный камень, что аж в середке у него что-то треснуло.

Лежит жернов и чуть от злости не лопается, что довелось ему очутиться рядом с таким гадким камнем.

Тем временем стал мельник к придорожному камню приглядываться. «А не сделать ли мне из него постав для жернова?» — думает.

Позвал он мастера. Осмотрел мастер камень и вытесал из него для мельничных жерновов постав.

Привез мельник оба камня и сделал из них жернова: камень, что валялся у дороги, положил он под низ, а купленный — сверху.

Мелет нижний камень муку да только радуется, что теперь служит он людям еще лучше. А жерпов-верхник так и скрежещет от злости, чванится перед товарищем:

— А куда тебе со мной равняться! Коли захочу, задушу тебя! Не ты, а я мелю муку!

При этом он так завертелся, так зашумел, что тут же на куски разлетелся.

Погоревал мельник и выбросил те куски в грязь: ни к чему они.

Купил себе мельник новый жернов, долго молол он им, да и тот сломался.

А нижний камень такой крепкий да ладный попался, что и теперь еще мелет.

СЛЕПОЙ, ГЛУХОЙ И БЕЗНОГИЙ

или в одной деревне слепой, глухой и безногий.

Началась в тех краях война. Собрали люди свое добро и двинулись в леса от войны прятаться.

Слышит слепой, что скот ревет на улице, колеса гремят на плотине, люди кричат и бегут куда-то, но ничего он не видит, что кругом делается.

Глухой сидит в холодке на задворках под липой да лапти плетет. Видит он, что за деревней пыль поднялась от колес, люди спешат куда-то, но ничего не Знает, что делается.

А безногий все видит и слышит, а сам-то двинуться с места не может: сидит на завалинке, мух отгоняет.

Тем временем ворвались в деревню враги. Перетрясли все, хлеб забрали и то, что из добра осталось, а хаты подожгли и дальше пошли.

Горит деревня, как сухая солома, и некому ее спасать. Слепой куда ни сунется, все на огонь натыкается. Стал он кричать, звать на помощь. Услыхал его безногий. Но и ему-то самому нет от огня спасения.

Скатился безногий с завалинки и пополз на руках на задворки. Увидел там глухого. Стал ему объяснять, что надо, мол, слепого спасать. А глухой-то не понимает, чего безногий от него хочет. Взобрался тогда безногий к глухому на плечи и указывает, куда ему идти. Так дошли они до слепого. Взял глухой слепого за руку и вывел его из пожарища.

Сгорела деревня дотла: ни кола, ни двора не осталось. Стали слепой, глухой да безногий советоваться, как им дальше жить. Порешили они не оставлять теперь друг друга в беде и делать все сообща, как один человек.

Пошел глухой на задворки, нашел там старую тележку. Сел безногий в тележку, а слепой и глухой взялись за оглобли.

Слепой и глухой везут тележку, а безногий сидит и правит. П едут они, как надо: где яма, там глухой указывает, где голодные волки воют, там слепой предостерегает, ведь слух-то у слепого самый чуткий, а где надо у встречного дорогу спросить, там безногий помогает.

Подъехали они так вот к одной уцелевшей деревушке. А в ней ни живой души. Безногий остался в тележке сидеть, а слепой с глухим взялись за руки и пошли искать пропитания.

Слышит слепой — журчит поблизости вода. Толкнул он глухого в бок, тот огляделся кругом, видит — под вербой колодец. Напились они воды, набрали про запас и дальше двинулись.

Видит глухой — кружится у одного двора воронье и сороки.

Пошел он туда с товарищем, посмотрел, а там сыры в чулане! Забрали они сыры и назад вернулись.

Слышит слепой по дороге — пищат где-то поросята. Толкнул он глухого, тот глянул и увидел на одном дворе поросят.

Вот и нашли они все, что им надо было, и остались жить в той деревушке, пока не вернутся люди. Днем на солнышке греются, а ночью заберутся в овин на солому да и спят себе преспокойно.

Слепой не видит, да слышит зато хорошо, и никто к ним близко не подкрадется. Глухой не слышит, да зато видит, как орел. Заметят они где-нибудь опасность, схватят безногого и спрячутся.

Так прожили слепой, глухой да безногий, пока война не кончилась. Вернулись люди в деревню, нашли их и дивуются:

— Как же это вы, калеками будучи, пережили такую лихую годину?

— Да ведь были мы в согласии, как один человек, вот и пережили, — ответили слепой, глухой да безногий.

НАСТОЯЩИЙ ДУРЕНЬ

или три брата: два умных, а третий дурень. Умные работали, хозяйством занимались, а у дурня не было к работе охоты: лежал он на печи да грел спину.

Поехали однажды умные братья пахать, а женам сказали:

— Принесите нам в полдень обед.

Приготовили жены обед и говорят дурню:

— Чего ты, лентяй, к печи прилип? Хотя бы братьям обед отнес! Они ни свет ни заря на работе, а ты только бока отлеживаешь.

— Отстаньте! — отмахивается дурень. — Сами несите.

Взяли братнины жены ухваты да силой дурня согнали с печи. Дали ему каравай хлеба, горшок щей, горшок каши и выпроводили в поле.

Идет дурень, ворон считает. Надоело считать ворон, начал он по сторонам оглядываться. Видит — идет за ним его тень. Дурень подумал, что это вор крадется, хочет обед отобрать.

— Чего ты ко мне пристал? — крикнул дурень на тень. — Отвяжись! А то как стукну горшком, тут тебе и крышка!

Пошел дурень дальше. Оглянулся — тень не отстает. «Надо от этого вора бежать», — думает дурень. Кинулся он наутек. Бежал, бежал, уморился. Поглядел назад, а вор рядом…

Обозлился дурень и запустил в тень горшком со щами. А сам стоит и смотрит, что будет. Тень тоже стоит.

— Ага! — закричал дурень от радости. — Говорил я тебе: «Отстань, а то убью! «

Двинулся дурень дальше. A тень снова за ним.

— Ах, чтоб ты пропал!.. Ты еще жив? — закричал дурень. — Вот я тебя!

И запустил в тень горшком с кашей. А сам побежал. Пробежал немного и решил проверить, убил ли он вора. Оглянулся — а тот тут как тут…

— Так тебе, негодяй, и двух горшков мало! На тебе еще в придачу!

Размахнулся дурень и стукнул вора караваем хлеба. А сам опять побежал дальше. Глядь — опять за ним тень бежит.

Видит дурень: живучий попался вор, ничем его не убьешь. Испугался он, поднял крик:

— Караул, спасите!

Услыхали братья, прибежали па помощь.

— Чего ты кричишь? — спрашивают.

— Да вот пристал ко мне вор какой-то… Я его и просил, и горшками бил — не отстает!

— Ах ты, дурень! — говорят братья. — Это ж тень твоя, а не вор.

— А чего ж она гналась за мной?

— Ты бежал, ну, и она бежала.

Поругали братья дурня, что горшки побил, и пошли домой обедать. А ему велели.

— Паси лошадей, оводов отгоняй.

Взял дурень ветку и начал оводов отгонять. Сгонит их с лошадей, а те опять садятся.

— Погодите ж, проклятые. — злится дурень, — я вам покажу!

Вырубил он дубинку. И только сядет овод на лошадь, дурень бан его дубинкой!

Бил, бил оводов — и лошадей поубивал.

«Ну, это они наелись, — думает дурень, — и спать легли. Отдохну-ка и я маленько».

Вернулись братья. Разбудили дурня.

— Где лошади? — спрашивают.

— Да вон в кустах спят.

— Л ты оводов отгонял?

— А то нет! — отвечает дурень. — Как поубивал я оводов, так и лошади, враз успокоились и уснули.

Пошли братья за лошадьми, видят — те и ноги уже протянули. Погоревали они и домой воротились. Дома накинулись на жен:

— И зачем вы нам дурня послали? Он и обед не донес, и лошадей загубил. Что нам теперь без лошадей делать?

Думали, думали братья, что им делать, и порешили идти в лес по дрова — деньги на лошадей зарабатывать. Взяли с собой и дурня: там, думают, он вреда не наделает.

Рубят братья хороший лес, а дурень за гнилой пень принялся. Выкопал пень, а под ним полный котел денег…

Увидели братья котел с деньгами, обрадовались. Набили полные карманы, но и половины не забрали.

— Ступай ты, — говорят дурню, — домой за мешком. А мы здесь останемся деньги караулить.

Вышел дурень из лесу и забыл, за чем его братья послали. Вернулся назад и спрашивает:

— Братцы, за чем вы меня послали?

— За мешком, — говорят братья. — А чтобы больше не забывал, ты иди и приговаривай: «Мешок, мешок…»

Идет дурень и бормочет: «Мешок, мешок, мешок…» Напали на него по дороге собаки. Дурень бормочет под нос: «Мешок, мешок, мешок…» А собаки так и крутятся рядом, за ноги хватают.

— Ах, чтоб вас волки заели! — закричал дурень на собак и бросился бежать.

Убежал кое-как от собак и снова забыл, за чем он идет. Вернулся назад:

— Братцы, за чем вы меня послали?

— За мешком, дурень ты!

— Да вот собаки на меня напали, а я начал на них кричать да и позабыл, за чем шел.

— Дурень ты! Надо было взять палку да одну по бокам, другую — по зубам: не ходите, брехуны, по дорогам, не пугайте людей.

Взял дурень палку потолще и пошел за мешком. Встречает по пути попов и дьяков.

— Куда эта дорога ведет? — спрашивают попы да дьяки.

— Сюда мешок, и туда мешок, и туда мешок…

Попы и дьяки подумали, что он смеется над ними. Хотели его избить. А дурень как махнет палкой — того по бокам, того по зубам…

— Не ходите, брехуны, по дорогам, не пугайте людей!

Поразгонял попов и дьяков и опять позабыл, за чем он идет.

Вернулся назад:

— Братцы, за чем вы меня послали?

Видят братья, что с дурнем каши не сваришь, плюнули да сами пошли за мешком.

Недаром говорится: «Пошли дурного, а за ним другого».

ДЕЛО НЕ В СИЛЕ, A В СМЕЛОСТИ

одной деревне жила девушка Марыля. Ростом удалась она маленькая, вот все и звали ее не Марылей, а Марылькой. И силы было в ней, что у того комара.

Посмеиваются над ней подружки. «На тебя, говорят, парень как дунет, ты и взлетишь, как перышко!»

А зато была Марылька такая смелая, что и парню иному с пей не сравняться. Увидит она, бывало, что старший младшего обижает, и налетит на обидчика ястребом, а тот перед ней и отступит.

Стали однажды подружки над Марылькой подшучивать:

— Да не такая уж ты и смелая, как думаешь. Сходи-ка ночью на кладбище, вот тогда мы поверим.

— Что ж, и схожу! — говорит Марылька.

— Небось, как увидишь там пень, — душа в пятки уйдет…

— А вот назло вам и пойду! — говорит Марылька.

Настала ночь. Марылька оставила подружек на улице, а сама побежала на кладбище.

Бежит и не оглянется. Возле могил остановилась и пошла медленно. А чтобы не было страшно, песню запела. Ходит она так у могил и поет — пускай, мол, слышат подружки, что она тут!

И случись как раз, что в ту самую ночь обокрали воры одного богатого хозяина и везли его добро мимо кладбища в свой лес. Услыхали они песню, испугались, бросили повозку и побежали прятаться кто куда.

Подошла Марылька к повозке, окликнула — никто не отзывается. Осмотрела она повозку, а в ней полным-полно разного добра. Догадалась она, что то воровская работа, ведь от воров многие в их околице бедствовали. И никто не знал, откуда они приходят и куда краденое возят.

Села Марылька в повозку и погнала лошадь в деревню.

Увидели воры, что это маленькая девчонка напугала их, кинулись следом за ней, но так и не догнали.

Вернула смелая Марылька хозяину его лошадь и все его добро. Обрадовался хозяин и дал ей за это немалые деньги. Купила она себе на те деньги новое платье, черевички, приоделась так, что все подружки завидуют ей.

А воры никак не могут себе простить, что такая маленькая девчонка разогнала их, как зайцев. Да и краденого добра жаль им. Вот и задумали они заманить смелую девушку к себе в лес и отомстить ей.

Приезжает к Марыльке спустя несколько дней один из тех воров свататься. А Марылька и говорит:

— Ты человек мне незнакомый, я хотела бы прежде посмотреть, где ты живешь и как.

А вор, понятно, и рад: сама идет к ним в руки! Рассказал он ей, где его найти, и уехал.

Собралась Марылька к жениху разузнать про него. Мать стала ее отговаривать, не пускать. Да где там — ничего с упрямой дочкой не поделаешь! Запрягла она свою лошаденку и поехала.

Доехала до леса, видит — сбоку поворот, а возле него на кусте ветка надломлена. Она и свернула в ту сторону.

Проехала немного, а там опять поворот и опять ветка надломлена.

Ехала она, ехала и добралась до какого-то болотца. А дальше пошел лес, да такой густой, что и не пробраться. И нету нигде ни пути ни дороги. Привязала она к березке лошаденку, а сама пошла в гущину. Пробиралась, может, с версту и увидела полянку, а на ней хатку. Подкралась она к хатке, заглянула в оконце, а там воры делят краденое добро. Бранятся, кричат, чуть не с ножами друг на друга лезут. Пригляделась Марылька и узнала среди них того, что к пей свататься приезжал… Стоит он, размахивает большущим ножом, других разнимает. «Видно, это и есть сам разбойничий атаман», — думает Марылька.

Повернула она назад и пошла поскорей к лошаденке.

Пробиралась она, пробиралась сквозь гущину, всю одёжу на себе порвала, и — заблудилась. Туда-сюда мечется — нет лошаденки! Вдруг преградили ей дорогу два волка… Стоят и зубами щелкают. «Ну, — думает Марылька, — задрали они мою лошадку». Обозлилась она па волков, схватила кол и бросилась с криком на них. Испугались волки смелой девушки, поджали хвосты и убежали в чащу лесную.

Пробирается Марылька дальше. Вот уже и солнышко закатилось, птички умолкли, только филин-пугач кричит свое «пу-гу!» да сова к ней подлетает на своих неслышных крыльях, чуть на голову не садится. А когда отлетит и начнет угукать и плакать, будто дите малое, то аж щекот по лесу раздается.

Выбралась-таки Марылька на какую-то дорожку, глядь — едет на ее лошаденке человек. Пригляделась она, а это сосед их, старый Ахрем. Ходил он по лесу с топором, искал срубить себе нужное дерево да и наткнулся на привязанную лошаденку. Покричал он — нету хозяина. «Видно, воры ее украли да здесь спрятали», — подумал Ахрем. Отвязал он лошаденку, сел в повозку да и поехал себе домой.

Услыхал Ахрем чей-то голос, оглянулся — гонится за ним то ли русалка какая-то, то ли ведьма: косы распущены, одежа вся в клочьях… Давай он тогда лошаденку погонять, от беды убегать…

А русалка все за ним гонится да по имени его кличет…

Видит Ахрем, что не спастись ему на лошади от этого наваждения. Соскочил он с повозки, схватил свой топорик да так поднажал, что аж пятки замелькали.

Приехала Марылька домой и рассказала всем, где воры живут. Собрались хлопцы, устроили в лесу облаву и переловили их.

Зажили с той поры люди в той округе тихо и мирно.

Правду говорят: дело не в силе, а в смелости.

ПЕТРУШКА

ил на свете один пан. Большое было у него именье, а всякого добра и не счесть. Но из всех своих богатств больше всего любил он свою гончую. И хитрая ж была эта собака — ну, прямо как человек. Что пан ей ни прикажет — все сделает. И имя дал ей пан не какое-нибудь, а человечье: Петрушка.

А надо сказать, что пан тот был злой-презлой. Ни один работник не мог прослужить у него больше недели.

И вышло однажды так, что пан вовсе без работников остался: все поразбежались. Попробовал он было сам за работу приняться. Да где там: и делать-то ничего не умеет, и ленится. Известное дело, привык на готовом жить. Запряг тогда пан лошадь и поехал работников искать. Ездил-ездил, а никто к нему не идет: все знали, что плохой этот пан!

Возвращается пан домой сердитый. Глядь — навстречу хлопец идет и песню поет. А сам оборванный да босой.

«Ну, — думает пан, — спрошу, может, хоть этот оборванец пойдет ко мне в батраки».

Придержал он лошадь.

— Эй, босоногий хлоп, — кричит, — не наймешься ли ко мне в работники?

Остановился хлопец.

— А чего ж, — говорит, — не наняться, раз хороший пап попался. Давай нанимай.

Усмехнулся пан и думает: «Эге, видно, наймется, коль хорошим меня посчитал».

— Ну, так садись на воз, — говорит.

Сел Янка (так звали того хлопца) на панский воз, и поехали они в именье.

Приезжают домой, а пан и говорит Янке:

— Бери вторую лошадь, поезжай в лес по дрова.

Янка смутился.

— Может, пане, сначала бы пообедать… Я, видишь, с дороги проголодался.

— А я разве тебя обедать нанимал, а не работать? — закричал пан. — Ишь какой хитрый!

Почесал Янка затылок и говорит:

— Да я ж не знаю, где панский лес и какие там дерева рубить.

— Ну, — отвечает пан, — я заморился и не могу тебе рассказывать. Это сделает моя собака Петрушка. Я шепну ей, и она отведет тебя, куда надо.

Запряг Янка лошадь и поехал вслед за собакой. Обрадовалась собака, что выбралась на волю, и давай прыгать, да куда попало летать. И Янка следом за ней. Собака в лужу — и работник с возом за ней, собака в кусты — и Янка туда же.

Так вот и в лес приехали.

Только срубил Янка одно дерево, а собака повернулась и домой побежала. Бросил Янка работу, сел на воз и следом за собакой. Куда собака — и Янка туда.

Так вот и домой приехали.

Увидал пан, что работник без дров вернулся, напал на него и давай его бить. Бил-бил, чуть не забил.

Наутро разбудил пан Янку и велит:

— Ступай, лентяй, барана зарежь: нынче гости ко мне приедут.

— А какого, пане, барана зарезать? — спрашивает Янка.

Пан махнул рукой:

— Мне неохота тебе рассказывать. Кликни Петрушку, к которому она подбежит, того и режь.

Взял Янка нож, который побольше, кликнул собаку и пошел в кошару[13]. А кошара у пана большая — и овец и баранов в ней много. Вот и стала собака бегать по кошаре: подбежит к одному барану, к другому. А Янка вслед да ней — и хвать по горлу, по горлу тех баранов, к которым подбегает Петрушка. Так всех и перерезал.

Пришел пан поглядеть, хорошего ли барана зарезал Янка для гостей. Как посмотрел на кошару, так за голову и схватился: все бараны его перерезаны!.. Опять начал пан бить Янку. Бил-бил, чуть до смерти не забил.

Едва очухался Янка, а пап ему и говорит:

— Теперь, дурень, вари баранину! Да смотри, чтоб была вкусная: перцу подсыпь и петрушки покроши.

Думал-думал Янка, что это за петрушка, а потом вспомнил: да это ж так панскую собаку зовут! Зарезал он собаку, содрал шкуру, а мясо покрошил мелко и — в котел, как пан приказал.

Собрались у пана гости. Начал Янка бараниной их угощать. Едят паны собачину, аж за ушами трещит. Наелись так, что и дышать не в силах.

— А теперь, дорогие гости, — говорит пан, — покажу я вам свою ученую собаку. Эй, Янка, покличь сюда Петрушку.

— Какую, пане, петрушку? — удивляется Янка. — Ты же сам мне велел ее покрошить да баранину приправить.

Как услыхал это пан, так и позеленел от злости. А тут его так замутило, что все внутренности перевернулись. Ну, из пана и дух вон.

ПАН И СКАЗОЧНИК

дин богатый пан очень любил сказки слушать. Бывало, кто ему что ни наплетет, он все правдой считает.

Захотелось этому пану такую сказку послушать, какой бы он не поверил. И объявил он повсюду: «Если кто расскажет мне такую сказку, чтобы я сказал: врешь, дам тому тарелку золота».

Нашелся один такой сказочник. Звали его Янка. Приходит он к пану:

— Ставь, пан, тарелку золота, буду сказывать сказку.

Поставил пан на пол тарелку золота, а сам уселся в кресле и закурил трубку с длинным чубуком.

— Ну, рассказывай. Только смотри, как бы вместо золота розог не получить.

Присел Янка на корточки перед тарелкой и начал рассказывать:

— И чего, панок, на свете-то не бывает! Вот какой случай со мной вышел однажды. Было это в то время, когда мой отец еще и на свет не родился. Жил я с дедом. Делать дома нечего, вот дед и отдал меня к одному хозяину пчел пасти. Л было у того хозяина целых пятьдесят колод пчел. Надо каждый день поутру пересчитать их и на пастбище гнать. А вечером пригнать, опять пересчитать, подоить да в ульи загнать. И хозяин мне твердо сказал: «Ежели ты хоть одну пчелу потеряешь, то не заплачу тебе за целый год». Вот какая была нелегкая работа!

— Все может быть, — соглашается пан.

Глянул Янка на тарелку золота и продолжает рассказывать:

— Однажды пригнал я пчел с пастбища, пересчитал: нету одной пчелы… Батюшки-светы, быть беде! Я бегом назад — пчелу искать. А уже вечереть начало. Я туда, я сюда — нету пчелы. Вдруг слышу — где-то пчела ревет. Смотрю — за рекой семь волков напали на мою пчелу. А она, бедняжка, от них изо всех сил отбивается, не сдается. Бросился я на помощь пчеле. Прибежал к реке — нет переправы. Что делать? А тут вот-вот волки пчелу разорвут. Я, долго не раздумывая, схватил себя за чуб, раскачал — и гопля через реку! Но до другого берега не долетел — упал посреди реки и, как камень, пошел ко дну. Опамятовался кое-как и начал искать дорогу, чтобы наверх выбраться. А тут, как назло, на дне реки кто-то костер развел да такого дыму напустил, что прямо глаза ест, даже рыба носом сопит и дороги из-за дыма не видать. Иду это я ощупью, глядь — медведь стоит. Хотел я схватить его за хвост, да он ко мне головой повернулся. Я сунул ему руку в горло, добрался до хвоста и за него ухватился. Испугался медведь да как рванется наверх — ну, и вытащил меня. Сам бросился с перепугу в лес, а я на берегу остался, да не на том, что надо. Тут схватил я себя опять за чуб, раскачал еще посильней, чем в первый раз, — и прыг на другой берег!

— Мало ли чего па свете не бывает, — говорит пан. — Может, и правда.

— Правда-то правда, пане, да, пожалуй, с изъяном. Ну так вот. Перескочил я на другой берег, да с разбегу так грохнулся обземь, что по самый пояс увяз. Я и туда и сюда — не выбраться. Без лопаты, думаю, ничего не поделаешь. Побежал домой, схватил лопату — и назад. Откопал себя и бегу на помощь пчеле. Прибежал, отогнал волков, а пчела уже и ноги протянула: задрали ее волки, пока я туда да сюда бегал. Что делать? Прикрыл я пчелу веткой, чтоб волки не съели, а сам пошел к хозяину.

«Беда», — говорю. — «А что за беда?» — спрашивает хозяин. — «Волки пчелу задрали…» Как рассердился хозяин, как затопал на меня ногами: «Теперь не дам тебе ни гроша!» Молчу я. Виноват.

Посердился хозяин и спрашивает: «А волки еще не съели пчелу?» — «Нет». — «Ну, это хорошо, что хоть пчела-то цела. Поедем заберем».

Запрягли мы две пары волов, поехали. На лугу сняли шкуру с пчелы, порубили мясо на куски и привезли домой. Дома засолили — целых двенадцать бочек вышло. Весь год ели мы то мясо с хозяином.

— Мало ли чего на свете не бывает! — говорит пап. — Может, и правда.

— Ну, а как кончился год, хозяин прогнал меня и не заплатил и ломаного гроша. Только выпросил я у него кусок воску. Вылепил я из того воску лошаденку, сел на нес и поехал к деду, ведь отца-то у меня еще не было. Еду, еду — приехал в лес. А тут и есть захотелось. Потянул носом, слышу, на елке жареным пахнет. Подъехал я к елке, а там в дупле жареные дятлы пищат. Ну, голод не тетка. Полез я в дупло за дятлами. Лезу рукой — не влез, лезу ногой — не влез, лезу головой — не влез, бросился всем туловищем — влез. Наелся там дятлов сколько хотел — и назад. Лезу рукой — не вылезу, лезу ногой — не вылезу, лезу головой — не вылезу, всем туловищем понатужился — тоже не вылез. Вспомнил я, что у хозяина за лавкой топор лежал. Побежал, взял топор, прорубил в дупле дырку побольше да и вылез.

— Мало ли чего на свете не бывает! — говорит пан. — Может, и правда.

— Вылез я, сел на лошадку, заткнул топорик за пояс и еду дальше. А топорик тяп да тяп, тяп да тяп… Вдруг лошадка стала — и ни с места. Оглянулся я — половины лошадки нету: отрубил ее топорик! Чтоб тебе пусто было! Вырезал я палку из ракиты, сшил лошадку да и еду опять. А ракита вдруг стала расти и расти — выросла до самого неба. Ну, думаю, полезу на небо, погляжу, что там делается.

Пан перестал пыхтеть трубкой:

— И что же ты там видел на небе?

— Чего я там только не видел, пане! Иду я это по небу, а в одной хате святые вечеринку справляют: пьют, гуляют, веселые песни распевают. Хотелось мне к ним зайти, да нет, думаю, с пьяными лучше не связываться, а то еще тумаков надают. Иду дальше. В другой хате святой Микола храпит под столом, словно пшеницу на базаре продал. Видно, порядком хлебнул.

— Мало ли чего на свете не бывает! Может, и правда, — говорит пан.

— И верно, что правда! Своими глазами видал. Зашел я к Миколе, думал — может, чем поживлюсь. Да где там! Бутылки на столе пустые, хлеба ни крошки. Покрутился я, вижу — валяется возле хозяина золотая шапка. Возьму, думаю, хоть Миколину шапку. Зайду где-нибудь по дороге в корчму, меня за нее и накормят. Взял я шапку — и назад. А тут Микола проснулся, начал шапку искать. А ее нету. Наделал он крику-шуму… Надо, думаю, домой бежать, а то поймают — от беды не уйти. А тут никак не найду того места, где ракита па лошадке растет. Я и туда, и сюда — нету ракиты. Вдруг вижу — святые на току гречиху веют, мякина так по всему небу и рассыпается. Давай я ее ловить да веревку вить. Свил, привязал одним концом к небу и начал на землю спускаться. Спустился к другому концу веревки, а земли все не видать. Повис я меж землею и небом. Хорошо еще, что со мной топорец-то был. Возьму это я отрублю конец веревки, снизу подтачаю и дальше спускаюсь.

— Мало ли чего на свете не бывает! — говорит пан. — Может, и правда.

— Тачал я этак, тачал да и не приметил, как сквозь землю проскочил и в аду очутился. Иду по аду, разглядываю, как там и что. Вдруг вижу: ваш покойный батюшка — худой, босой, оборванный — свиней пасет.

Вытаращил паи глаза, трубка изо рта выпала:

— Врешь, хам? Не может этого быть, чтоб отец мой да свиней пас!

А Янка хвать тарелку с золотом — и за двери!

ПОП И ДЬЯК

или в одном селе поп и дьяк, оба пьяницы. Жалованье получали маленькое, а выпить им хочется, да не на что.

Вот дьяк и говорит попу:

— Есть у тебя, батюшка, святая толстая книга. Я буду красть, а ты по ней гадать, вот и будет нам на что выпивать.

Украл дьяк у соседа быка, завел его в лес и привязал к березе.

Бегает сосед, ищет быка. А дьяк ему и говорит:

— Ступай, милый, к батюшке: есть у него такая книга, он может по ней любого вора угадать. А уж если не угадает, кто украл, то угадает, где спрятал…

Прибежал сосед к попу, чмок его в руку:

— Вычитай, батюшка, в своей книге, кто быка моего украл!

— А что мне за это будет?

— Ничего не пожалею!

— Дашь пять рублей и штоф водки, вычитаю.

— Дам. Больно хороший был бык!

— Ну так неси водку, а деньги потом, когда быка найдем.

Принес сосед штоф водки. Сели поп с дьяком и попивают себе помаленьку. Выпили, поп посмотрел в книгу, пробормотал себе что-то под нос и говорит:

— Не пропал твой бык. Живой и здоровый.

— Неужели? — обрадовался сосед.

— Ступай в лес, он там: стоит у болотца, к большой березе привязан. Хотят его воры дальше увести, да боятся, что светло: ждут ночи…

Пошел сосед в лес, нашел быка.

Приносит попу деньги, благодарит — не наблагодарится. А поп с дьяком купили водки, сидят себе, попивают.

Ну, с той поры и пошло у них как по маслу: если нету денег, а выпить хочется, идет дьяк на промысел: у кого корову украдет, у кого овечку… А поп, понятно, сразу и угадает.

Вот однажды кучер, лакей и повар украли у своего пана шкатулку с деньгами.

Доведался пан, что поп всем хорошо гадает, велит запрячь в карету лошадей и ехать за ним.

Приезжает панский приказчик к попу. А тот сидит пьяный, аж глаза покраснели от водки, как свекла.

Говорит приказчик ему:

— Просил пан, чтобы батюшка приехали к нам в усадьбу.

Причесался поп поскорей, оправил рясу, надел крест на шею и поехал.

Угостил пан попа как следует, а потом и говорит:

— Слыхал я, батюшка, что ты помогаешь людям в беде. Помоги и мне. У меня много денег украли. Ежели ты мне найдешь их, то дам я тебе за это тысячу рублей да два воза пшеницы.

Испугался поп.

— Сейчас, пане, — говорит, — не могу ничего сказать. Книга моя дома осталась. И почем знать — может, придется и целую ночь сидеть да вычитывать… Ведь денег-то у вас много украдено!..

А сам себе думает: «Поскорей бы бежать отсюда — ведь не дьяк украл, значит, не вычитаешь…»

Пан говорит:

— Хорошо. Завтра я пришлю за тобой карету. А теперь поезжай домой да вычитывай.

Вернулся поп домой, позвал дьяка:

— Пропали мы теперь, дьяче, со своею книгой. Надо бежать из этого села в новое место.

— А когда ж бежать-то будем? — спрашивает дьяк.

— Да вот посидим немного, допьем водку, а после третьих петухов и удерем. А то если пан донесет архиерею, что мы людей обманываем, попадет нам обоим.

— Ладно, — говорит дьяк. — Будешь ты в новом месте опять попом, а я — дьяком.

Сидят поп с дьяком возле бутыли с водкой, ждут третьих петухов.

Тем временем кучер, лакей и повар испугались не па шутку: раз поп взялся угадать, кто украл деньги, то наверняка угадает, Это ему не впервой!

— Пойдем, — говорит кучер, — посмотрим, что он делает: гадает или нет?

И только паны уснули, двинулись они к попу. Вошли во двор. Говорят лакей и повар кучеру:

— Подойди ты один к окну, посмотри, а мы обождем.

Подошел кучер к окну посмотреть. Сидят поп с дьяком, водку попивают. А тут как раз попов петух запел. Поп говорит:

— Ну, дьяк, есть уже один!

Кучер так и обомлел. Ведь правду говорят, что на воре шапка горит. Прибежал он к товарищам.

— Узнал меня, — шепчет. — Только подошел я к окну, а он и говорит: «Один уже есть». Попал не в бровь, а прямо в глаз, проклятый!

— Пойду и я послушаю, — говорит лакей.

Подошел к окну, а петух:

— Ку-ка-ре-ку!

Поп говорит:

— Ну, дьяк, уже два!

Вернулся лакей к товарищам, трясется, слова вымолвить не может.

— Узнал, — говорит, заикаясь, — и меня…

Подошел к окну и повар. А тут петух в третий раз:

— Ку-ка-ре-ку!

Поп говорит:

— Ну, дьяк, дождались мы: все три есть!

А дьяк ничего уже не слышит: свалился под стол и храпит.

Кучер, лакей и повар шмыг тогда в дом к попу. Поп испугался, подумал, что это пан прислал за ним.

А они враз бух ему в ноги:

— Батюшка, не говори пану, что мы деньги украли!.. Мы дадим тебе за это по тридцать рублей, только не говори. Ведь кто из нас перед богом не грешен, перед царем не виноват!

Обрадовался поп, спрашивает:

— А куда ж вы деньги девали?

— Закопали, батюшка, в конюшне, возле второго стойла…

— А деньги целы, вы ничего себе не взяли?

— Целы, батюшка. Мы их как украли, так сразу жe и закопали.

— Ладно, — говорит поп, — что с вами поделаешь: повинную голову и меч не сечет. Давайте по тридцать рублей…

Дали они попу по тридцать рублей, приложились к руке и побежали назад, на усадьбу, веселые.

Поп начал будить дьяка:

— Подымайся, дьяче, будем пить до самого дна. Наша взяла!

На другой день поп еще спит, а пан присылает уже за ним тройку лошадей.

Разбудил приказчик попа. Тот быстро собрался, взял свою толстую книгу и поехал.

Входит в комнату к пану, трясет перед ним книгой:

— Вычитал, пане! Нашлася панская шкатулка!

Пан спрашивает:

— Где ж она, батюшка?

— Дайте мне, — говорит, — двух работников.

Дал ему пан двух работников. Пошел поп с ними в конюшню, раскрыл свою книгу, поглядел в нее и говорит работникам:

— Копайте вот здесь, возле двери второго стойла.

Начали работники копать и выкопали панскую шкатулку с деньгами.

Отдал поп пану деньги.

— Вот они, — говорит. — А теперь давайте мне обещанное за хлопоты.

Почесал пан затылок: пшеницы-то ему не жаль, а тысячу рублей давать не хочется.

«Как тут быть, — думает пан, — чтоб не давать попу тысячу рублей?»

Вышел он па двор, видит — летит жук. Пан схватил жука, зажал в руке, вернулся назад и говорит попу:

— Ежели, батюшка, угадаешь, что у меня в руке, — отдам тебе все обещанное да и водки еще прибавлю.

Поп так и остолбенел.

— Вот, — бормочет сам про себя, — и попался Жучок в панский кулачок…

— Ишь ты, — удивился пан, — отгадал!

А пан и не знал, что у попа было прозвище Жук.

Ну, делать нечего, отдал пан ему тысячу рублей, два воза пшеницы, да еще ведро водки в придачу.

Приехал поп домой, позвал дьяка и говорит:

— Удалась нам, дьяче, и эта штука. Будем теперь пить-гулять да папскую шкатулку вспоминать.

Выпили поп с дьяком водку и начали деньги делить. Делили, делили — никак поделить не могут.

Поп кричит:

— Я старший, мне две части полагается!

Дьяк кричит:

— Ты старший в церкви, а не в гаданье!

Рассердился поп — да хвать дьяка кадилом!

А дьяк — попа за волосы…

И такая пошла у них потасовка — на всю околицу вопят.

Сбежались на крик люди. Узнали, за что поп с дьяком дерутся, да и прогнали их из села обоих.

ПИСАРЬ-ОБМАНЩИК

ыл один злой пан. Трудно жилось при нем людям: всю неделю на панщину ходи, а что в воскресный день для себя заработаешь, и то пану отдай. То сушеных грибов ему неси, то свежих насобирай, то ягод разных — все ему надо. Бывало, как наступит зима, тянутся целые обозы со всяким добром на панский двор. А сам пап редко когда бывал в поместье: то за границу ездил, то в Варшаву.

Одно время долго что-то не было пана в поместье. Потом прошел слух, будто он и вовсе не вернется. Да кто их там разберет, панов-то этих, что у них делается. Сказывали, будто продал он свое поместье со всеми людьми другому пану за пару заграничных лошадей да за пяток собак каких-то.

И вот не так-то скоро, а приехал новый пан. Собрались люди на сходку, стали советоваться, нельзя ли как-нибудь упросить нового пана, чтоб хоть немного уменьшил панщину и подати, чтоб легче было бедным людям.

Но как же его просить, того пана?… Сумеет ли кто рассказать пану все так, как надо? Люди-то они темные, да и панской речи не понимают. Вот и сговорились тогда написать пану все на бумаге. А тут — новая беда: ведь никто писать не умеет. Считать кое-как считают, а писать — где уж там!

Прослышали мужики, что есть в местечке некий писарь-пьянчужка и может очень хорошо писать. Пишет так мелко, как маком усыпано, а где надо — кружочки, словно яйца, ставит и так накрутит, что только большой грамотей разберет.

Привезли они того писаря, поставили ему кварту водки, угощают и просят, чтобы он написал пану все, как положено.

Целую неделю пил писарь, яичницу ел, а писать не садился. Спустя неделю говорит:

— Надо сперва бумаги достать.

Пошли хлопцы в местечко, купили в мелочной лавке десть[14] бумаги.

Писарь тогда и говорит:

— А теперь насобирайте дубовых орешков и насушите.

Насобирали они орешков, насушили. Пошел писарь в кузницу, набрал из-под точила воды, налил ее в горшочек, насыпал туда дубовых орешков и поставил горшочек на печку.

Спустя три дня снял горшочек с печки, поглядел — а там черные, как сажа, чернила.

— А теперь, — говорит писарь, — нарвите мне перьев гусиных.

Нанесли ему со всего села гусиных перьев. Очинил их писарь целую жменю — прошенье писать.

— Ну, а сейчас водки еще принесите, чтоб рука легче ходила, — велел он мужикам.

Принесли ему штоф водки — чтобы только писал! Хлебнул писарь враз с полштофа, огурцом закусил и давай писать.

Сошлись люди со всего села. Один говорит:

— Напиши, чтобы пан дал нам на каждый двор по пять коп[15] жердей на плетни.

— Пиши, — говорит второй, — чтобы пан подати сбавил.

— Пиши, — подсказывает третий, — чтобы пан освободил нас от панщины хоть дня на два в неделю, а то с голоду помрем.

Много чего навспоминали мужики про свое горькое житье и обо всем просили написать пану.

А писарь все из бутылки потягивает да так пишет, что аж перо скрипит, как немазанное колесо. Аж пот на лбу выступает, будто не пером водит, а топором дрова рубит. А лоб-то у него широкий, голова лысая, хоть горох на ней молоти.

Написал писарь прошение. Мужики поставили вместо подписей крестики и писаря благодарят. Собрали со всей деревни кур, яиц, меду — что у кого было. Забрал все это писарь да и домой поехал, а мужики пошли толпой к новому пану.

Вышел пан на крыльцо.

— Вы чего пришли? — спрашивает.

— Да вот, панок, прошенье принесли…

Взял пан в руки эту самую бумагу, прочитал и говорит:

— Ну, что ж, спасибо, что по доброй воле даете мне с каждого двора по волу, по копе яиц да овса по осьмине. Ступайте собирайте все да на усадьбу везите.

Смотрят мужики на пана — ушам своим не верят: шутит он или что?

— А если сами не отдадите всего, о чем написали, — говорит пан, — то передам вашу бумагу уряднику, уж он с вас взыщет…

Догадались тут мужики: обманул их писарь-пьянчужка! Почесали себе затылки да по домам двинулись. Идут, чуть не плачут. А один и говорит:

— Эх, и подвел же нас этот негодяй! А я и раньше-то знал, что он пишет…

— Откуда ж ты знал? — спрашивают его мужики.

— Да вот вижу — пишет этак размашисто да и закрутит. Ну, думаю, то волы круторогие. А круглое пишет-это вам яйца, а что помельче — овес…

— А чего ж ты нам не сказал?

Напали на него мужики, избили, да беде не помогло это.

КАК КСЕНДЗЫ ВЫЛЕЧИЛИСЬ

или-были три ксендза.

Разжирели они так, что прямо беда. Уж что они ни делали, какие лекарства пи принимали — ничего не помогает.

Посоветовали им доктора на воды ехать: может, говорят, вода из вас лишний жирок вытянет.

Пошли ксендзы по людям деньги на дорогу собирать. Зашли к одному человеку. Звали того человека Адась. Всю жизнь он работал на панской винокурне и был на разные выдумки тороват.

Выслушал Адась толстых ксендзов, подумал немного, а потом говорит:

— Зачем вам, паны ксендзы, самим по людям ходить. Поживите у меня немного, а я за вас эту работу сделаю.

— Хорошо, — говорят ксендзы. — Это для нас еще лучше; а то нам самим ходить тяжело.

Принес Адась водки, начал ксендзов угощать.

Пьют ксендзы, хозяина похваливают: вот, мол, какой добрый человек попался — ничего для божьих слуг не жалеет!

Напились они даровой водки и захрапели на всю хату.

Хозяин оставил их, а сам пошел к своим приятелям — рабочим с винокурни.

— Так, мол, и так, — говорит, — пособите, хлопцы, толстых ксендзов вылечить.

— Это мы можем, — отвечают приятели. — Чем мы не доктора?

Пришли они к Адасю, переодели пьяных сонных ксендзов в рабочую одежу, а вечером перенесли их на панскую винокурню.

Наутро очухались ксендзы. Смотрят — где ж это они? Поглядели друг на друга и еще больше удивились — вместо сутан на них рваные мужицкие свитки, на ногах стоптанные опорки… Все такое же, как у рабочих на панской винокурне!

Но не долго удивлялись ксендзы. Подходит к ним панский надсмотрщик и как крикнет:

— Вы чего тут развалились? Марш картошку носить в котлы!

Десятник подумал, что это пан новых рабочих нанял, а те пришли сюда отлеживаться, а не работу делать.

Хотели было ксендзы с десятником спорить, а тот и слушать не хочет, начал их бить плеткой.

Завопили ксендзы:

— Мы не рабочие, а ксендзы!

— Э, да вы еще надо мной смеяться вздумали!

И начал десятник их бить опять, да еще посильней.

Крутились, вертелись ксендзы, видят — ничего не поделаешь.

— Мы пойдем, пойдем, — говорят, — работать.

— Так сразу бы и говорили! — успокоился десятник. — А то выдумали еще — ксендзы! Я вас наксенжу!

Подумали ксендзы: «А и правда: может, нам это только приснилось, что мы были ксендзами?»

Пошли они картошку носить. Взвалят им рабочие на плечи по мешку, они кряхтят, а несут, только искоса на десятника с плеткой поглядывают. До полудня целую кучу картошки переносили, крепкие были ксендзы.

После обеда задал им десятник новую работу — дрова пилить. А попались дрова дубовые, сучковатые. Пилят ксендзы да все на солнце поглядывают: скоро ли вечер?

Дождались они кое-как вечера и, не евши, тут же у теплого котла и уснули как убитые.

Наутро поднялись, поели вместе с рабочими картошки и — за пилу: боятся, чтоб десятник не отхлестал.

Работают ксендзы на винокурне вместе со всеми, как надо, вместе едят, вместе спят.

Прошла неделя, вторая, стал жирок с ксендзов спадать, а спустя месяц сделались они, как борзые. Посмотрят друг на дружку и узнать не могут — так исхудали. «Наверно, — думают, — это нас черти схватили и в винокурню на послушание засадили».

Вот однажды после работы поднесли ксендзам Адасевы приятели штоф водки и начали их потчевать. Напились ксендзы и уснули без памяти. Взяли тогда рабочие перенесли их к Адасю в хату, сняли с них грязную одежу и спать уложили.

Проснулись на другое утро ксендзы поздно и дрожат, боятся, что на работу проспали!.. Начали поскорей искать одежу. Вдруг видят, лежат возле них настоящие ксендзовские сутаны! Удивляются ксендзы — глазам своим не верят.

А тут входит к ним хозяин со сковородкой яичницы. Запахла яичница на всю хату, аж нос щекочет.

— Вставайте, вставайте, паны ксендзы, — говорит хозяин. — Завтракать пора.

Оделись ксендзы и за стол. Едят и поглядывают молча друг на дружку: видно, опять сон снится!

Позавтракали этак и домой собираются.

Адась говорит:

— Погодите, панове, я ж вам еще денег не собрал на воды ехать…

— Нет, нет, — замахали ксендзы руками, — не надо нам никаких вод: мы и так излечились.

И стрелой один за другим в двери.

Выскочили ксендзы на двор и поскорей каждый в свой костел. И так быстро помчались, что и на лошади их не догнать.

КУЛАК И БАТРАК

ил скупой и хитрый кулак. Работали на него батраки с утра до ночи. А кормил он их только раз в день.

Вот как это было. Усадит кулак батрака завтракать. А завтрак-то даст с комариный нос. Позавтракает батрак и даже не почувствует — было ли что во рту, или пет. А потом кулак и спрашивает его:

— Может, заодно и пообедаешь? А то нечего дать тебе с собой.

— Ладно, — соглашается батрак, — давай и обед.

Съест батрак и обед, а кулак опять спрашивает:

— А может, и поужинаешь за одним разом? Как вернешься с работы, не надо будет времени тратить на ужин — скорее спать ляжешь.

— Давай и ужин, — говорит голодный батрак.

Съест батрак и ужин, а потом целый день работает и, не евши, спать ложится.

Много перебывало у скупого кулака батраков. Больше недели никто не мог выдержать такой житухи.

Но вот нашелся один батрак, что перехитрил кулака. Позавтракал он, пообедал, поужинал и спрашивает:

— А где тут, хозяин, у вас можно спать лечь?

— Как это спать? — удивился кулак. — А кто ж на работу пойдет?

Где ж это видано, чтобы после ужина добрые люди шли на работу? Поужинав, надо спать ложиться.

Развалился батрак на диване и захрапел вовсю.

ПОГАНЫЙ ПАН

ил-был пан, да такой поганый, что и слова ему не скажи — розгами засечет.

Долго он так над людьми издевался. Никто не мог ничего с ним поделать.

Да недаром есть приговорка: до поры жбан воду носит.

Пришел конец и тому пану.

Вот как оно было.

Жили в одной панской деревне три неразлучных друга — хлопцы дюжие да смелые. Стали они за паном следить.

Доведались хлопцы, что пан любит в лес ездить на прогулку — свежим воздухом подышать.

Однажды пошли они в лес, спрятались за деревьями недалеко от дороги, ждут.

Долго ждали они или недолго, вдруг видят — катится по лесной дороге бричка, а в ней толстый пан сидит, сам лошадью правит.

— Это наш! — говорят хлопцы.

Подъехал пан ближе.

— Стой, негодяй! — крикнули хлопцы пану.

Пан так и остолбенел от неожиданности.

Подхватили хлопцы пана, завели его в лес и привязали к дереву.

Стоит пан, дрожит, а потом спрашивает хлопцев:

— Кто вы такие? Как вас звать?

Один говорит: «Меня зовут «Не подходи». Другой говорит: «Меня — «Не тронь». А третий: «А меня — «Поди прочь!»

Ответили ему так хлопцы да и пошли домой. А пан остался привязанный.

Проходил на другой день мимо того дерева лесник. Увидел пана и спрашивает:

— Кто это, пане, тебя привязал?

— Не подходи, Не тронь, Поди прочь! — закричал разгневанный пан.

Лесник плюнул и пошел своею дорогой.

ЗАВИСТЛИВЫЙ ДЯДЯ

или два брата: один бедный, другой — богатый. Бедный, умирая, сказал своим сыновьям-подросткам:

— Смотрите на дядю: что он будет делать, то и вы делайте.

Так сыновья и делали, как отец научил.

Хорошо стали жить братья. А дядя аж чернеет от зависти: этак, чего доброго, племяннички станут богаче его!

Пришел раз к дяде меньшой брат узнать, что он завтра будет делать. А дядя и говорит:

— Буду двор возле хлевов пахать…

Вернулся брат и рассказал старшему, что их дядя собирается делать.

— Ладно, — говорит брат, — будем и мы двор пахать.

Прошли борозду и нашли чудесный камень — блестит, как солнце!

Повертели хлопцы камень в руках — не знают, что оно такое: то ли золото, то ли брильянт?

— Отнесем его, пожалуй, пану, — говорит старшой брат, — может, он знает.

Взял пан золотой камень и дал хлопцам за него целый воз зерна.

Зажили теперь братья лучше прежнего. А дядю еще большая зависть гложет.

— Скажите, — спрашивает он хлопцев, — чем это вы пану угодили, что он вас так вознаградил?

— Да ничем особенным, — говорит старший брат. — Проведали, что пан любит очень к обеду лягушек. Вот наловили мы их целую торбу да и принесли ему в подарок. Да это он нас и наградил.

Побежал завистливый дядя на болото, наловил целый мешок лягушек и потащил пану. Пришел и кланяется:

— Добрый день, панок!

— Ну, что скажешь, Кузьма? — спрашивает пан.

— Да вот принес пану гостинец.

— Какой гостинец?

— Такой, как племянники приносили. Хочу тоже получить вознаграждение.

Развязал Кузьма мешок и шлеп на стол свой гостинец…

Пан так и подскочил вместе с креслом.

— Ах ты, негодяй! — завопил он. — Так ты надо мной смеяться вздумал? Эй, слуги! На конюшню его!

Схватили панские слуги растерянного дядю, потащили на конюшню, да так его вознаградили, что он еле опамятовался.

САМЫЙ МУДРЫЙ

одного полковника околел любимый конь. Погоревал полковник да и послал денщика шкуродера искать.

Пришел денщик в деревню. Кого ни позовет, все отказываются: «Не обучены мы, — говорят, — этим заниматься. Сходи-ка, мол, к тиуну, он на такие штуки мастер: сдерет так, что лучше и не надо».

«Шутят, — думает денщик: — какой же это тиун согласится с дохлого коня шкуру сдирать?»

А надо полковничий приказ выполнить. Пошел денщик к тиуну.

— Кто тут у вас самый мудрый? — спрашивает. — Полковник хочет его вознаградить.

Услыхав о награде, тиун говорит:

— Да, кажись, кроме меня, никого нету. Я всех мудрей.

— Ну так пойдем скорей, — сказал денщик и потащил тиуна в полк.

Пришли к полковнику.

— Вот, пан полковник, — говорит денщик, — самого мудрого шкуродера нашел.

Вытаращил тиун глаза, хотел было что-то сказать, а полковник нож ему в руки:

— Ступай сними шкуру с коня! Kpyг-г-гом! Шагом марш! Согнулся тиун, прикусил язык и пошел шкуру снимать. С той поры уж больше не считал он себя самым мудрым.

КАК ПАНА ПОЗДРАВЛЯЛИ

одился у пана сын. Узнал о том приказчик. «Надо, — думает, — пана поздравить».

Позвал он старосту, лакея и кучера и говорит им:

— Пойдем поздравлять пана с сыном. Я буду говорить первым, а ты, староста, повторяй за мной: «Со всем двором», а ты, лакей: «С детьми и с женой», а ты, кучер: «И со всем своим добром». Поняли?

— Поняли!

— Только смотрите говорите от всего сердца, от души. Если скажете все удачно, то пан нас наградит.

— Ладно, — говорят слуги. — Мы от души поздравим пана, Ведь кто ж больше любит его, чем мы!

А чтоб не идти в такой день к пану с пустыми руками, набрал приказчик решето яиц и велел работнику нести.

Собрались да и пошли пана поздравлять: впереди работник с решетом яиц, за работником приказчик, за приказчиком — староста, за старостою — лакей, а за ним — кучер.

Подошли к панским покоям. А тут невзначай развязалась у батрака на лапте обора. Наступил приказчик на обору, а работник и шлепнулся, как мешок, вместе с решетом яиц…

Как увидел это приказчик, позабыл обо всем и крикнул со злости:

— Чтоб тебе пропасть!

Староста не расслышал, что сказал приказчик, и подхватил от души, от всего сердца:

— Со всем двором!

Лакей низко поклонился и запел сладким голосом:

— С детьми и с женой!

А кучер пробасил во все горло:

— И со всем своим добром!

Услыхал пан такое поздравление, и глаза на лоб у него полезли.

ЛЮДЕЙ СЛУШАЙ, А СВОИМ УМОМ ЖИВИ

ыл один придурковатый человек. Вздумалось ему пойти на ярмарку. Поймал он белого петуха, су-пул его за пазуху да и пошел. «Продам, — думает, — петуха, махорки куплю».

Не дошел он еще и до ярмарки, как встречают его купцы:

— Дядька, что продаешь?

— Петуха, — говорит.

Достал он из-за пазухи белого петуха. Купцы посмотрели, головами покачали:

— Да какой же это петух? Ведь это заяц!

«Шутят, — думает дядька, — ну их к бесу!» Забрал петуха, идет дальше.

Прошел немного — другие купцы подбегают:

— Что продаешь?

— Петуха.

Посмотрели:

— Да какой же это петух? Это же заяц!

Присмотрелся человек к своему петуху получше: «А может, и вправду заяц? — думает. — Не верь своим глазам! Пожалуй, правда, ежели все одно и то же долбят».

Пришел он на самую ярмарку. Людей полным-полно, и яблоку негде упасть. У одной лавки в сковороды гремят, у другой косами звенят — покупателей зазывают.

Такой шум, гомон на ярмарке, что человек чуть не оглох.

Пообвык маленько да и сам начал кричать:

— Купите зайца! Зайца купите!

Подходит к нему баба, смотрит:

— Да какой же это заяц? Ведь это ж петух!

А человек стоит на своем:

— Заяц, говорю тебе, а не петух!

Собралась куча народу. Смеются над бабой:

— А дядька правду говорит! Неужто не видишь, что заяц это!

Тут человек и совсем уж поверил, что принес он на ярмарку зайца, а не петуха. И если теперь кто из покупателей говорил, что Это, мол, петух, а не заяц, то он чуть не с кулаками лез на него.

Ходил, ходил человек с петухом по ярмарке, и все ему казалось, что это заяц.

Надоело петуху с человеком шататься — впору бы уже и на насест собираться! Захлопал он крыльями да как запоет на всю ярмарку:

— Ку-ка-ре-ку!

Услыхал это человек и совсем с панталыку сбился: заяц, а петухом кричит!

Выбросил он петуха из-за пазухи, плюнул и домой воротился.

Правду говорят старые люди: людей слушай, а своим умом живи.

РЫЖИЙ И ЛЫСЫЙ

обрался один хлопец ехать в город по делам. Отец говорит ему:

— Только остерегайся, сынок, рыжих да лысых.

— Почему?

— Да рыжие больно хитрые, а лысые больно умные…

Посмеялся сын над отцовой наукой и поехал.

Попалась по дороге корчма. Зашел хлопец в корчму и попросил подать обед. Рыжий корчмарь налил ему миску щей.

Ест хлопец щи да похваливает:

— Вот вкусная еда, каждая ложка целого рубля стоит!

Услыхал это корчмарь, взял мелок и, как только зачерпнет хлопец ложку щей, — раз — под столом мелком.

Наелся хлопец и спрашивает у корчмаря:

— Ну, сколько ж за щи тебе заплатить?

— Сто рублей, — отвечает корчмарь. — По рублю за ложку, как сам говорил.

— Откуда ж ты знаешь, сколько я ложек съел?

Перевернул корчмарь стол и начал считать палочки. Насчитал ровно сотню.

«Вот, — подумал про себя хлопец, — правду ведь отец говорил — остерегайся рыжих».

И как ни просил он — забрал корчмарь все его деньги. Поехал хлопец назад — без денег-то в городе делать нечего. Вдруг видит — едет навстречу какой-то человек в бричке, без шапки, а голова лысая, блестит на солнце, как сковородка. «Ну, — думает хлопец, — теперь я совсем пропал: рыжий деньги забрал, а этому и лошадь, пожалуй, с телегой придется отдать». Свернул он с дороги и погнал в лес.

«Это вор, видно, какой-то, раз от людей убегает», — подумал лысый и кинулся вдогонку. Догнал хлопца, схватил его за шиворот:

— Признавайся, что украл?

Видит хлопец, ничего не поделаешь, и рассказал лысому, почему он так его испугался.

Посмеялся лысый и говорит:

— Ладно, возвращайся назад, я тебе деньги верну.

Приехали они в корчму. Лысый посмотрел туда-сюда, глядь — лежит на колоде телячья лопатка. Подошел он к корчмарю, потрепал его по плечу и спрашивает:

— А сколько стоит твоя лопатка?

Корчмарь подумал, что тот хочет купить телячью лопатку, и говорит:

— Три рубля.

Вынул лысый три рубля, уплатил, взял нож и велит корчмарю: — Снимай пиджак.

— Зачем? — удивился корчмарь.

— А то я испорчу его, когда буду вырезать у тебя лопатку.

— Что ты, любезный, — заскулил корчмарь, — да разве же можно за три рубля свою лопатку продать?

— А разве можно сотню рублей за миску простых щей брать? — говорит лысый.

И как ни выкручивался хитрый корчмарь, а пришлось ему вернуть хлопцу деньги. Да еще и своих половину отдал лысому, чтобы тот лопатку не вырезал.

Обрадовался хлопец и благодарит лысого:

— Дай боже, — говорит, — чтоб у всех так головы облысели, как у тебя. Тогда бы мне не пришлось никого остерегаться.

ХВОСТ И ГРИВА

ыл у отца сын Федос. Вот собрался отец женить его. Сам поехал девку сватать, а сыну велел сушить снопы в овине.

Пошел Федос снопы сушить да и овин сжег.

Приезжает рано поутру отец от сватов, будит сына:

— Идем молотить.

Федос говорит:

— А чем, ведь цепы-то погорели?

— Как погорели?

— Да так, овин сгорел, вот и цепы заодно с ним…

Погоревал отец и думает про себя: «Оженю его, может, он тогда поумнеет».

Послал он Федоса к попу исповедаться.

Пошел Федос к попу.

— Ну что, — спрашивает поп, — жениться хочешь?

— Хочу.

— А молитвы знаешь?

— Нет, — говорит Федос, — никогда не видал их и не слыхал.

А вот есть у меня меньшой брат, так тот на молитвы горазд.

Рассердился поп на Федоса, хотел было его прогнать, да видит, что он держит что-то под полой.

— Что это у тебя?

— Да это я, батюшка, гостинец принес.

— Какой?

— Живности немного да огородины, — и выложил перед по-

Поп подобрел.

— Ладно, — говорит, — но нынче исповедовать тебя не буду — поздно. Бери мою кобылу и езжай в ночное. А завтра я с тобой разочтусь.

На другой день утром пришел Федос к попу, насупился и стоит на пороге. Поп спрашивает:

— Чего ты, Федос, насупился?

— Да и ты бы насупился, кабы в ночном побывал.

— А что ж там такое?

— Да то, что кобылу твою волки покусали.

— Как покусали? А жива она?

— Да где там! Остался один только хвост да грива.

СВЯТОЙ ДУХ

лужил в одном костеле жадный ксендз. И заработки были у него неплохие, а все казалось ему мало. Скупиться стали прихожане на жертвы господу богу! И в костел не часто ходят.

«Надо, — решил ксендз, — чудо какое-нибудь придумать. Без святого чуда дела, видно, не поправишь».

Думал он, думал и придумал. Распустил по окрестным местам слух, что в воскресенье спустится, мол, с неба в костел дух святой.

И пошел слух тот гулять по деревням, по хуторам, а ксендз радуется: «Теперь-то жертвы богу как из мешка посыплются! Ну, а возле бога можно и мне будет малость поживиться».

Позвал работника и говорит ему:

— Поймай белого голубя да отнеси в костел на колокольню. А в потолке проделай дырку и пока что доской ее заложи. В воскресенье отслужу я мессу, начну проповедь читать. А ты тем временем полезай на колокольню, поймай голубя и жди. Как только я скажу: «Дух свенты, сойди на меня!» — пускай сквозь дырку голубя. Понял?

— Понял, пане ксенжа, — ответил работник и пошел исполнять порученье.

Подошло воскресенье. В костел народ валом валит — и старые и малые. Набралось прихожан полным-полно, да и на паперти толпа: всем, понятно, любопытно посмотреть на духа живого.

А ксендз прямо не помнит себя от радости — такого сбора прихожан сроду не бывало! Помогла-таки выдумка! Отслужил он кое-как мессу, торопясь, с пятого на десятое, и поскорей перешел к проповеди. А все уже ждут духа святого и без него ничего на костел не жертвуют. Ну, зато уж гребанет он потом, да не только серебряной мелочи и медяков, а, наверно, какой-нибудь богатый пан и золотого не пожалеет.

Вот начал ксендз читать проповедь, а работник — шмыг на колокольню. Взобрался, смотрит — ист голубя… Один только ксендзов рыжий кот на Колокольне сидит, облизывается. И голубиные перья возле него валяются…

«Что тут делать? — думает работник. — Другого голубя ловить теперь некогда». А тут вскоре ксендзов голос послышался:

— Дух свенты, сойди на меня!

Поймал тогда работник рыжего кота да и кинул его в дырку вместо голубя. «Все равно, — думает, — одна в них святость: у кота ли, у голубя ли».

Плюхнулся кот прямо ксендзу на голову, огляделся — полно народу незнакомого, бежать некуда. Тут с перепугу запустил он острые когти хозяину в лысину и зафыркал на весь костел.

Терпит ксендз — видно, думает, и взаправду святой дух сошел на него. Но чего ж он такой грубый? Фыркает да еще вцепился когтями, как. настоящий кот…

Терпел, терпел ксендз, и давай наконец молиться духу святому:

— Святой дух милосердный, оставь меня, грешного, вознесись снова на небо… Я да тебя с прихожанами день и ночь молиться буду…

Не слушается святой дух — сидит, как клещ, на голове. А парод так со смеху и покатывается: ну и святой же дух сошел на их набожного ксендза! От такого духа не поздоровится его лысине!

Видит ксендз — плохо дело, пристал к нему дух святой, как смола. Не выдержал он, поднял сутану и бежать из костела. А народ за ним:

— Пане ксенжа, куда ж ты святого духа потащил?

Прибежал ксендз домой с рыжим котом на голове. Еле работники сняли вместе с кожей с его лысины духа святого.

Бросил тогда жадный ксендз чудеса выдумывать, а костел с той поры и совсем опустел.

БЫЛА ЛИ У ПОПА ГОЛОВА

осеяли соседи Лявон да Парамон овес на поляне. Овес не уродил — какой-то жучок весь попортил его. Посеяли на другой год гречиху — и с гречихой то же самое.

Доведался о том поп и говорит:

— Надо молебствие отслужить, тогда будет все хорошо родить.

Согласились соседи Лявон да Парамон и заказали попу молебствие. Ну, поп надел ряску, сел в коляску, приехал в поле. Походил, посвятил, потом увидел нору у вывороченного с корнем дерева и говорит:

Пришли к наймичке.

— Была ль у попа голова, когда ты ему вчера косы расчесывала? — спрашивают.

— Не помню, — говорит наймичка. — Может, матушка знает: она ему нынче еду подавала.

Пошли к попадье:

— Была ль у твоего батюшки голова?

— Кто его знает! Кажись, когда утром он блины уплетал, то головою мотал.

И сколько у кого ни спрашивали, так толком ничего и не дознались: была ль у попа голова, или нет?

— Вон где виновник сидит. Лезьте за ним.

Хозяева мнутся — не хотят лезть в нору.

— Ну, тогда я сам полезу. Только привяжите к ногам мне веревку: если меня долго не будет, то тащите.

Полез поп в нору. Прождали хозяева час, другой — и потянули веревку. Вытащили попа из норы, глядь — нет у него головы.

— Любопытно, — говорит Лявон, — а была ли у попа голова, когда он в нору лез?

— Нешто я не приметил, — говорит Парамон. — Надо, пожалуй, у кучера спросить.

Кучер говорит:

— Я хоть и вез его, да как следует не приметил: может, он и с головою был, а может, и без головы. Спросите-ка лучше у наймички: она вчера ему косы расчесывала.

ЦЫГАН И ПОП

одрядился цыган у попа сено косить. Договорились, выпили могарыч. Наутро наложил цыган добрую торбу еды и поехал с поповскими батраками на сенокос. Приехал, поглядел — роса большая. Говорит цыган:

— Утром косить нельзя — росно. Давайте пока, что позавтракаем.

Ну, батраки и рады. Сели завтракать.

А тут и солнце припекло.

— Днем, — говорит цыган, — косить нельзя — душно. Давайте пообедаем.

Пообедали.

— А теперь, — говорит цыган, — надо поспать, чтоб жирок завязался.

— А когда ж косить будем? — спрашивают батраки.

— Вечерком, пожалуй, покосим.

Проспали они до вечера. Поднялся цыган, потянулся и говорит:

— А теперь тоже не до косьбы: комары. Давайте ужинать.

Поужинали. Цыган говорит:

— Ну, а теперь и домой пора.

Приехали домой. Цыган пошел к попу:

— Давай, батя, плату: весь твой дуг скосили.

Заплатил поп цыгану за работу и дал ему пирог в придачу.

Цыган пристал:

— Нет, батя, этого за работу мало. Дай еще сала.

Начал поп торговаться:

— Хватит тебе и без сала!

— Ну, батя, — говорит цыган, — не дал ты мне сала, так чтоб твое сено травою встало.

И пошел своею дорогой.

Поехал наутро поп сам с работниками сено сгребать. Смотрит — и правда: вместо сена трава стоит…

— Ах, — схватился за голову поп, — лучше бы я дал цыгану кусок сала, а то вся работа пропала…

ЗАБЫЛ ПРОЗВИЩЕ

ернулся батрак с дороги, пришел к пану и говорит:

— Кланялся пану пан… а ну его… пехай его — забыл прозвище! Очень важный такой пан… Чтоб ему пусто было.

— Ну-ну, ты припомни, — не терпится пану.

Батрак начал припоминать:

— Да что-то, вроде, на птицу похоже… А чтоб его черти побрали!

— Может, пан Сипицкий?

— Нет.

— Может, Совицкий?

— Нет.

— Может, Воробьев?

— Нет. Он, коли не ошибаюсь, живет в Замостье. Звал тебя в гости.

— Так, наверно, Вербицкий?

— Ага, ага, пане, — он самый!

— Ах, дурень! — говорит пан. — Его прозвище на дерево похоже, а не на птицу!

— Так-то оно так, — не растерялся батрак, — да это все одно: птица ведь не на панову лысину, а на дерево садится.

ДОГАДЛИВЫЙ ХОЗЯИН

одного хозяина украли лошадь. Не долго думая, кинулся хозяин на ярмарку. Походил там и увидел свою лошадь. Схватил ее за гриву и спрашивает:

— Чья лошадь?

— Моя, — отвечает вор.

Хозяин закрыл руками глаза у лошади.

— Ежели твоя, — говорит, — то на какой глаз она слепая?

Вор не успел, понятно, разглядеть как следует краденую лошадь и отвечает:

— Па левый.

Открыл хозяин лошади левый глаз. Вор испугался.

— А, — говорит, — да я ошибся: на правый…

Тогда хозяин открыл у лошади и правый глаз, и все увидели, что лошадь-то была не слепая.

НЕ МОИ НОГИ

Шел с ярмарки пьяный сапожник. Свалился на дороге да так крепко уснул, что и не заметил, как кто-то снял с него сапоги.

Едет вскоре по дороге человек.

— Убери ноги с дороги! — кричит он сапожнику. Опамятовался сапожник, глянул на свои босые ноги и говорит: — Езжай, человече. Это не мои ноги — мои в сапогах!

ПЕРЕУЧИЛ

Греясь у открытой печки, наставлял учитель детей:

— Никогда не говорите, не подумав. Лучше всего считайте про себя до полсотни, а в это время подумайте, что вы хотите сказать.

Только закончил учитель свое поучение, как все ученики загудели разом: «Раз, два, три, четыре…» И так до полсотни. А потом как закричат:

— Пан учитель! У вас штаны горят!

— Ах-ах! — схватился за голову учитель. — Что ж вы мне раньше-то не сказали?

— Да мы до полсотни считали…

ПРИПРАВА К МЯСУ

Едет по дороге мужик. А навстречу ему пан:

— Куда, мужик, едешь?

— В город.

— Зачем?

— Купить к мясу приправу.

— И дурак же ты, мужик: какая же может быть к мясу приправа?

— Э, пане, ведь всякий дурак знает, что без соли-то и мясо невкусное.

Скривился пан, ровно мыла наелся, и поехал своей дорогой.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.