Берберские пираты. История жестоких повелителей Средиземного моря ХV-ХIХ вв.

Глава 3 Арудж Барбаросса, 1504–1515 гг.

Остров Лесбос многое подарил миру, в частности лесбосское вино и лесбосскую поэзию, семиструнную лиру, поэмы Сапфо, однако последний из всех этих подарков, несомненно, оказался наиболее сомнительным, ибо замыкали череду выдающихся лесбосцев братья Барбаросса.

Завоевав остров в 1462 г., султан Мухаммед II, по словам турецких историков, оставил там сипаха по имени Якуб, в то время как испанские авторы называют этого человека коренным христианином. Так или иначе, именно он стал отцом Аруджа Барбароссы и его брата Хайр-эд-Дина. Сведения об их ранних годах, а также о причинах, побудивших связать свою жизнь с морем, разнятся. Однако Лесбос на протяжении долгого времени славился своими пиратами, как местными, так и прибывшими из Каталонии и Арагона, и нет ничего удивительного в том, что братья избрали занятие, близкое по духу храбрым сердцам и в то же время проверенное временем и вполне традиционное. Вскоре Арудж, старший из братьев, стал реисом, или капитаном, галиота и, осознав, что проведению его операций на архипелаге мешает господство флота султана, решил найти более широкое и менее нестабильное поле для своих опустошительных набегов.

Слухи об успехах мавританских пиратов достигли Леванта. Рассказывались удивительные истории об огромных караванах судов, нагруженных сокровищами из Нового Света, снующих туда-сюда по морю между Европой и Азией и как будто просивших захватить их. Вскоре (в 1504 г.) капитан Арудж уже плавал на двух галиотах вдоль побережья Берберии в поисках подходящих бухт и надежного убежища от преследователей.

В порте Туниса корсар мог получить все, что только пожелает. В те времена Голетта была слабо укреплена, и основным зданием города, помимо замка, являлась таможня, где султан из династии Хафсидов облагал податями богатства многочисленных народов. Одного вида подобного заведения было достаточно для того, чтобы разбудить воображение любого пирата. Арудж стал окучивать султана Туниса и вскоре пришел с ним к полному взаимопониманию по вопросу отчислений с украденного имущества. Корсар получил доступ во все порты Туниса, а правитель пообещал защитить его от преследований в обмен на определенную долю – пятую часть добычи. Очевидно, политика просвещенных правителей Туниса больше не устраивала последнего из них.

Обзаведясь таким образом базой для своих операций, Арудж не стал заставлять своего нового союзника долго ждать доказательств его доблести. Однажды, когда он плыл мимо острова Эльба, на горизонте показались две принадлежавшие его святейшеству папе Юлию II галеры, нагруженные всевозможными товарами из Генуи и направлявшиеся в Чивитавеккью. Они плыли неспешно, их команды даже не думали о турецких корсарах, ибо в этих водах еще не видели ни одного из них. Да и вообще там не встречался ни один корабль крупнее мавританского брига, которому папские моряки были готовы дать отпор. Итак, две галеры плыли примерно в десяти лигах от корабля корсаров, а Арудж оценивал добычу. Взять на абордаж галеру, превышавшую судно пиратов по размерам в два раза, на борту которой находилось неизвестное количество вооруженных людей, – непростая задача для галиота с 18 банками для гребцов.

Тунис в XVI в. Из Sphere des deux Mondes, 1555 г.

Турки, входившие в команду пиратского корабля, возражали против такого безрассудства и уговаривали своего капитана поискать противника более подходящего размера. Однако вместо ответа Арудж просто сбросил большинство весел за борт, из-за чего побег стал невозможен. Затем он приказал лечь в дрейф и ждать приближения первой из галер. Она горделиво плыла по воде, а члены команды не подозревали о грозившей им опасности. Внезапно впередсмотрящий увидел тюрбаны турок, являвшиеся весьма неожиданным для итальянских прибрежных вод зрелищем, и на корабле зазвучали призывы охваченных паникой членов команды взяться за оружие. Теперь корабли плыли борт о борт, и из-за резкого града посыпавшихся на них ядер и болтов христиан охватил еще больший ужас. Вскоре Арудж и его люди взошли на ют, а слуги его святейшества оказались в заточении.

До этого еще ни одна галера не сдавалась галиоту. Однако худшее было впереди. Арудж заявил, что хочет и должен завладеть кораблем сопровождения. Его офицеры тщетно объясняли ему, насколько опрометчиво подобное решение, и утверждали, что разумнее всего будет скрыться с богатой добычей, чем самим оказаться поверженными из-за чрезмерной жадности. Однако у корсара была железная воля, и члены его команды, окрыленные триумфом, заразились его дерзостью. Они переоделись в вещи пленных христиан и укомплектовали захваченную галеру, делая вид, будто состав ее команды не изменился. Через некоторое время подошел корабль сопровождения, команда которого ничего не знала о случившемся, пока на галеру не посыпались град стрел и немногочисленные ядра. Благодаря этому корабль удалось взять приступом до того, как моряки успели прийти в себя.

Арудж привез свою добычу в Голетту, где прежде не видели ничего подобного. «Невозможно выразить словами, какое изумление и потрясение, – пишет Аэдо, – это благородное деяние вызвало в Тунисе и в христианском мире, и то, с каким почтением с тех пор стали произносить имя реиса Аруджа. Во всем мире его стали считать самым отважным и предприимчивым командиром. А из-за того, что борода, которую он носил, была ярко-рыжего цвета, с тех пор его стали называть Барбаросса, что в переводе с итальянского означает „Рыжая борода“».

Благодаря захвату папских галер Арудж получил то, чего так давно желал, – гребцов. Отныне его турки только сражались, а на веслах сидели пленные христиане. Так поступал каждый пират на протяжении столетий, да и христианские корабли передвигались по морю за счет рабов-мусульман. Подобная практика, очевидно, добавляла в сражение определенную и весьма своеобразную изюминку, ибо получалось, что человек держит в своем домашнем хозяйстве собственных врагов. Венецианский флотоводец прекрасно знал, что две или три сотни рабов, трудившихся на его галере, страстно желают разорвать цепи и присоединиться к врагу. На корабле турецкого пирата также имелись упрямые субъекты, готовые воспользоваться первой же возможностью, чтобы поднять бунт с целью поддержки христианского противника своего капитана. Поэтому часто случалось так, что победу обеспечивали сильные руки закованных в цепи рабов противника, готовых обменять оставшуюся половину своей жизни на победу над врагом. Однако быстрая плеть боцмана, ходившего по палубе между банками с гребцами, никуда не пропадала и по-прежнему являлась аргументом, противостоять которому были способны совсем немногие спины.

Галера XVI в.

Арудж совершил первый шаг и не стал долго ждать возможности закрепить успех. Через год он захватил испанский корабль, на борту которого находилось 500 солдат, часть из которых сильно страдала от морской болезни, а другие были слишком заняты выкачкой воды из образовавшейся в судне течи, вследствие чего стали легкой добычей для пиратских галиотов. Не успело пройти пять лет, как благодаря плаваниям и постройке из древесины, полученной после разборки множества захваченных им кораблей, в распоряжении Аруджа имелось уже восемь прекрасных судов, водить которые ему помогали двое его братьев. Порт Туниса теперь не полностью удовлетворял его запросам, поэтому он организовал временную базу на плодородном острове Джерба, обладавшем множеством мест, пригодных для стоянки на якоре, откуда его корабли отплывали к побережью Италии, которое опустошали.

Однако титул правителя Джербы не соответствовал амбициям Аруджа. Он желал править гораздо более обширной территорией и, будучи пиратом по самой своей сути, жаждал взять в свои руки упорядоченную власть с той же силой, что и стремился к приключениям. В 1512 г. ему представилась такая возможность. За три года до этого испанцы изгнали из Буджаи ее правителя-мусульманина, и ссыльный монарх попросил пирата помочь ему вернуть власть, дополнив свою просьбу обещанием разрешить свободно использовать порт Буджаи, с помощью которого можно было с легкостью обеспечить себе господство в испанском море.

Аруджу понравились перспективы, которые сулило подобное предложение; кроме того, в его распоряжении теперь имелось 12 галиотов с орудиями и тысяча турецких солдат, не говоря уже о перебежчиках и маврах, и он чувствовал, что вполне способен совершить нечто подобное. О совершенных пиратом деяниях слышали в самых далеких уголках мира, и, когда стало известно, что реис Арудж выходит на тропу войны, выяснилось, что у него есть приверженцы во всех районах Леванта. Его неисчерпаемая энергия и пылкость порождали в его людях энтузиазм, и он, как и другие бравые командиры, пользовался большой популярностью.

Джиджель в 1664 г. Фрагмент карты из коллекции Британского музея

Получив широкую поддержку и обзаведясь осадной артиллерией, существовавшей в то время, в августе 1512 г. Арудж высадился на берег неподалеку от Буджаи, где его в сопровождении 3000 горных берберов ожидал низвергнутый правитель. Испанский гарнизон находился в прочном бастионе, укрепленном графом Педро Наварро после захвата города. Крепость противостояла ударам пиратской артиллерии на протяжении восьми дней. В тот самый момент, когда в стене начала образовываться брешь, Арудж был ранен – выстрелом ему оторвало левую руку выше локтя. Лишенные возможности руководствоваться примером своего героического предводителя турки потеряли веру в свое превосходство над испанцами и предпочли отвезти раненого капитана в Тунис, чтобы там о нем позаботились врачи. Буджае удалось устоять, но пираты смогли найти хотя и незначительное, но все же утешение в захвате богатого генуэзского галиота, направлявшегося на принадлежавший Ломеллини рынок в Табарке и встреченного корсарами по пути. Вместе с захваченной добычей Арудж вернулся домой, чтобы восстановиться после ранения, в то время как его брат Хайр-эд-Дин сторожил замок Голетты и постепенно заводил галиоты и захваченные корабли через канал в озеро в Тунисе, чтобы обезопасить их от преследования.

Правда, он опоздал. Консулы, входившие в совет Генуи, узнав о захвате галиота, пришли в ярость и отправили Андреа Дориа, которому вскоре суждено было стать величайшим христианским флотоводцем своего времени, в сопровождении 12 галер требовать компенсации. Он высадился на сушу возле Голетты и вынудил Хайр-эд-Дина бежать в Тунис. Крепость была разграблена, а половину кораблей Барбароссы перегнали в Геную. Так закончилась первая встреча Хайр-эд-Дина и Дориа, но следующая окажется для благородного генуэзца менее удачной.

После подобного унижения Хайр-эд-Дин, знавший о свирепом нраве брата, не рискнул встретиться с ним лицом к лицу, вынудив его, все еще больного, кипеть от злости и бессилия, в то время как сам Хайр-эд-Дин незаметно ускользнул на Джербу, где дни и ночи напролет занимался строительством кораблей. Арудж, очевидно уже успевший к тому времени надоесть правителю Туниса, присоединился к нему следующей весной, и вскоре они получили возможность смыть свое бесчестье. Правда, первая попытка оказалась неудачной, а следующее нападение на зловещие крепости Буджаи (1514) едва не завершилось успехом, но из Испании к ее защитникам прибыло подкрепление. Берберские союзники больше беспокоились о необходимости посадить семена после дождя, чем о захвате крепости, а вынужденный снять осаду Барбаросса впал в яростное неистовство. Он безумствовал, рвал свою рыжую бороду и поджег корабли, чтобы они не попали в руки испанцев.

Арудж понимал, что не сможет показаться в Тунисе или на Джербе и что после еще одной неудачи ему следует найти новое укрытие. По пути в Буджаю он заметил место, прекрасно подходившее для этой цели. Защищать его было легко, ибо оно находилось на неприступной скале, но в то же время имело превосходную бухту, благодаря которой пират мог компенсировать потери, понесенные им в предшествующие годы. Это как раз и был Джиджель, расположенный примерно в 60 милях к востоку от Буджаи, отважные жители которого не были связаны клятвой верности ни с одним султаном, но готовы были приветствовать такого прославленного (хотя и невезучего) воина, как Барбаросса. В итоге Арудж поселился в Джиджеле, где завоевывал расположение местных жителей с помощью зерна и добычи, захваченной во время плаваний, пока эти «неукротимые африканские горцы», никогда не признававшие чьего-либо превосходства над собой, не провозгласили его своим правителем.

Глава 4 Захват Алжира, 1516–1518 гг.

Новоиспеченный султан Джиджеля стал готовиться к гораздо более масштабной кампании, чем походы во главе своих воинственных подданных против соседних племен. Правда, следует признать, что, когда речь заходила о мордобое, он всегда чувствовал себя как рыба в воде. Из Алжира поступила просьба о помощи. Жившие там мавры на протяжении семи лет вынуждены были мириться с эмбарго, наложенным испанцами. Они видели, как гниют их фрегаты, но боялись чинить их; они замечали, как мимо проплывает многочисленная богатая добыча, но так и не осмелились отплыть от берега хотя бы на милю, чтобы более тщательно рассмотреть ее, ибо за всеми их действиями следил пристальный взгляд дозорных из крепости Пеньон, господствовавшей над заливом, из которой в любой момент могли раздаться выстрелы. Король Фердинанд Католик, в свою очередь, не забывал взимать со своих изгнанных подданных дань за то, что столь снисходительно к ним отнесся и не стал губить окончательно. Этим людям, которым пришлось отказаться от своего ремесла и которые ни разу за многие годы не вытащили на берег добычу, оставалось только одно из двух – восстать или голодать.

Как раз в этот момент умер Фердинанд (1516), и алжирские мавры воспользовались подвернувшимся им шансом. Они перестали платить дань и обратились за помощью к правившему по соседству арабскому шейху Салиму, соплеменники которого могли бы обеспечить безопасность города со стороны суши. «Но что они будут делать с двумя сотнями грубых и беспокойных испанцев, засевших в форте, которые станут непрерывно обстреливать город из своих орудий, из-за чего в домах будет слишком горячо для того, чтобы удерживать их, особенно когда вы голодны? Их прекрасные ливийские кобылы и кони, богатые кольчуги, крепкие щиты, хорошо наточенные сабли и длинные упругие копья не помогут прекрасным арабским всадникам противостоять испанским орудийным залпам. И кто, если не непобедимый Барбаросса, повелитель морей, не любящий артиллерию, сумеет разобраться с этой бедой? Разве не он дважды возвращал престол невезучему правителю Буджаи и не потерял руку, служа ему?

Шейх Салим незамедлительно отправил в Джиджель пышное посольство, чтобы уговорить Барбароссу, в котором как сам он, так и его подданные были полностью уверены, спешно отправиться им на помощь. Амбициозный Барбаросса не радовался ни одному сообщению так, как этому. Его новые владения приносили ему довольно скромные доходы, а сам он не был полновластным правителем… Он подвергся ужасному унижению в Буджае, но надеялся, что в Алжире, игравшем гораздо более важную роль, сумеет добиться большего успеха, ибо теперь он был более уверен в необходимости достижения своей цели, которая, как было сказано выше, состояла в том, чтобы создать в Берберии собственную великую державу, в которой он будет полновластным правителем».

В сопровождении 6000 человек и 16 галиотов Арудж отправился по морю и суше, собираясь спасти Алжир. Сначала он неожиданно напал на Шершель, хорошо укрепленный пункт, расположенный примерно в 15 лигах к западу от Алжира и некогда занятый маврами из Гранады, а теперь оказавшийся под управлением храброго турецкого пирата Кара-Хасана, который, решив повторить успех, достигнутый его товарищем в Джиджеле, вынудил разбойников из Шершеля признать себя их предводителем. Арудж не походил на двух королей Брентфорда[8] и в качестве меры предосторожности (чтобы не подвергать его опасности, связанной с новым конфликтом с испанцами) отрубил Кара-Хасану голову.

Алжир в XVI в. Из Sphere des deux Mondes, 1555 г.

Вскоре Барбаросса прибыл в Алжир, где шейх Салим и жители города встретили его очень тепло, предоставили весьма удобное жилье и всячески развлекали как самого Барбароссу, так и его людей. Крепость, которую он прибыл захватывать, располагалась на расстоянии арбалетного выстрела от города. Арудж отправил туда послание, в котором он давал гарнизону крепости гарантии безопасности, если солдаты сдадутся. Испанский капитан ответил, что «ни угрозами, ни знаками внимания нельзя ничего добиться от людей его склада характера», и напомнил пирату о событиях в Буджае. Услышав это, Арудж, скорее решивший сделать приятное своим ничего не подозревавшим хозяевам, чем окрыленный верой в успех, на протяжении 20 дней вел обстрел Пеньона из легких полевых орудий, не нанеся при этом какого-либо значительного урона его укреплениям.

Тем временем арабы и мавры, призвавшие Аруджа на помощь, начали осознавать свою ошибку. Вместо того чтобы избавиться от старого врага – испанцев, они сами пригласили к себе нового, гораздо более опасного, чем первый, противника, и очень скоро Арудж показал им, кто здесь главный. Он и его турки общались с представителями старинных мавританских семейств с высокомерием, выносить которое потомкам Абенсерагов и других знатных родов Гранады удавалось с большим трудом. Арабский шейх Салим стал первой жертвой деспотизма Аруджа – его убили в собственной бане, причем поговаривали, будто пират сделал это лично. Охваченные беспокойством алжирцы вступили в тайные переговоры с солдатами, служившими в Пеньоне, и планировали поднять широкомасштабное восстание. Однако однажды во время пятничной молитвы Барбаросса, находясь в заполненной людьми мечети, заявил, что ему известны их планы. Закрыв двери мечети, турки связали тех, кто еще недавно их развлекал, с помощью тюрбанов, которые были сняты с их голов, а после того, как предводителей восстания тотчас же обезглавили у дверей мечети, сопротивление было полностью подавлено. Не большего, чем восстание алжирцев, успеха сумела добиться и огромная армада, отправленная кардиналом Хименесом к побережью Африки под предводительством дона Диего де Веры. Турки и арабы наголову разбили семь тысяч испанцев. Окончательное крушение планов христиан ознаменовала сильнейшая буря, из-за которой корабли вынесло на берег и вся многочисленная экспедиция погибла.

Правители христианских государств были обеспокоены тем, что авантюрист, командовавший пестрой толпой необученных бандитов и кочевников, сумел одержать победу над испанской армией. Овладев одним или двумя укрепленными пунктами на побережье, он стал не кем иным, как султаном Средней Берберии (Центрального Магриба). Тогда правитель Тинниса настроил против него все сельское население, и, узнав о приближении к Алжиру сильного противника, Арудж выступил ему навстречу в сопровождении 100 турок и 500 мавров. Несмотря на отсутствие хотя бы единой пушки, пираты наголову разбили врагов и преследовали их вплоть до их города. Правитель Тинниса бежал в горы, и Арудж стал править вместо него (1517).

После того как Барбаросса занял Тлемсен, его владения, в состав которых, однако, не вошли Оран и несколько крепостей, таких как Пеньон-де-Алжир и Буджая, по своей площади совпали с территорией современного Алжира и стали граничить с государствами Тунис и Фес. Арудж был в состоянии заключить союзы с Фесом и Марокко. Капитаны его галиотов славились своей скрупулезностью, заставившей их ответить на вызов дона Диего де Веры, и многие купцы из Генуи, Неаполя или Венеции тщетно всматривались в море, надеясь увидеть корабль, который из-за зоркости пиратов больше никогда горделиво не войдет в бухту.

Узнав обо всем этом, новый король Испании, который впоследствии станет императором Священной Римской империи Карлом V, прислушался к просьбе маркиза де Комареса, наместника Орана, и отправил в Африку 10 000 умелых воинов, которые должны были покончить с пиратами раз и навсегда. Арудж Барбаросса находился в Тлемсене в сопровождении всего лишь 1500 солдат. Когда многочисленный противник приблизился к городу, пират под покровом ночи бежал в Алжир, захватив с собой своих турок и ценности. Однако вскоре об этом узнали вражеские разведчики, и маркиз направился в погоню. Путь беглецам перегораживала река с обрывистыми берегами. Они понимали: если сумеют пересечь ее, то у них появится шанс на спасение. Арудж разбрасывал драгоценности и золото, тщетно надеясь, что это заставит жадных испанцев затормозить. Однако Комарес и его люди растоптали все ценности и настигли арьергард турок, половина которых уже успела перебраться через реку. Их предводитель уже находился на противоположном берегу, в безопасности, но, услышав крики своих солдат из арьергарда, вернулся. Пират не был человеком, способным бросить своих сторонников в беде, и, не замешкавшись ни на минуту, он снова пересек судьбоносную реку и бросился в бой. Вряд ли хотя бы одному турку или мавру удалось покинуть поле сражения. Они сражались до тех пор, пока не падали замертво, и среди них виднелась могучая фигура Барбароссы, до последнего бившегося, подобно льву, с помощью единственной руки.

«Согласно свидетельствам тех, кто помнил его, Аруджу Барбароссе на момент смерти было около 44 лет. Он был не очень высок, но хорошо сложен и крепок. Его волосы и борода имели ярко-рыжий цвет, он обладал хорошим зрением, его глаза всегда блестели, а взгляд был живым. Он был обладателем орлиного или римского носа, его лицо имело средний цвет – не совсем светлый, но и не смуглый. Арудж был человеком исключительной храбрости, непоколебимым, отважным, благородным, предприимчивым, свободомыслящим, никоим образом не кровожадным, за исключением поля боя, и не жестоким, кроме тех случаев, когда ему не повиновались. Его искренне любили, боялись и уважали солдаты и слуги, горше всех остальных оплакивавшие его смерть и сожалевшие о ней. Он не оставил после себя ни сыновей, ни дочерей. Арудж жил в Берберии на протяжении 14 лет, в течение которых сумел причинить христианам невыразимо серьезный вред».

Глава 5 Хайр-эд-Дин Барбаросса, 1518–1530 гг.

Теперь Арудж Барбаросса, доблестный, импульсивный, безрассудный, солдат удачи, достойный любви, был мертв, и казалось, будто все созданное благодаря его неуемной энергии неизбежно канет в Лету вместе со своим творцом. Судьба Алжира была в руках маркиза де Комареса и испанских солдат – для того чтобы изгнать пиратов из Африки, им нужно было совершить лишь один решительный марш-бросок. Однако войско село на корабль и отправилось обратно в Испанию, маркиз вернулся в свой аванпост в Оране, вследствие чего испанцы лишились такой прекрасной возможности, которая представится им только через триста лет. Если бы данное событие было единичным, его можно было бы посчитать проявлением полнейшей глупости. Алжирцы снова вздохнули спокойно, а их предводитель стал планировать новые завоевания.

Мантия Аруджа оказалась на весьма достойных плечах. Старший брат, несомненно, обладал всеми качествами, необходимыми для того, чтобы совершать безрассудные поступки – возглавить штурмовой отряд, взять на абордаж галеон, пикироваться и кричать: «Защищайтесь!», и ему не было равных, но Хайр-эд-Дин, который мог похвастаться такой же храбростью и решительностью, был наделен предусмотрительностью и подобающим государственному деятелю умом, приведшими его к более масштабным свершениям, хотя при этом он не совершил подвигов, связанных с большей опасностью. Он всегда учитывал риски, к которым может привести тот или иной поступок, и никогда без крайней на то необходимости не ввязывался в предприятие, если оно могло закончиться поражением. Однако, когда Хайр-эд-Дин видел, что путь чист, никто, кроме него, не мог нанести столь тяжелых и эффективных ударов.

Уже первое предприятие стало ярким свидетельством его проницательности. Хайр-эд-Дин отправил в Константинополь посла, чтобы тот принес от его имени клятву верности великому господину и попросил его величество защитить новую провинцию Алжир, которую его ничтожный слуга просит включить в состав Османской империи. На это он получил весьма любезный ответ. Селим незадолго до этого захватил Египет, и присоединение Алжира позволяло ему расширить свои африканские владения на запад. Мудрого пирата незамедлительно назначили бейлербеем, или наместником, Алжира (1519) и передали причитавшиеся человеку, занимавшему эту должность, регалии – коня, кривую саблю и флаг с конским хвостом. Кроме того, султан прислал отряд из 2000 янычар, которые должны были помогать новоиспеченному наместнику, и обещал поощрить тех из своих подданных, кто отправится на запад, в Алжир, и поможет укрепить власть пирата.

Бейлербей не мешкая начал бороться с последствиями вреда, причиненного испанцами. Он усилил гарнизоны крепостей, стоявших вдоль побережья – в Мельяне, Шершеле, Тиннисе и Мостаганеме, а также заключил союзы с предводителями наиболее влиятельных арабских племен, живших в глубине материка. Тщетно армада, состоявшая примерно из 50 военных и транспортных кораблей, включая восемь галер, под командованием флотоводца дона Уго де Монкада, высадила состоявшую из ветеранов армию на побережье Алжира. Их вынудили разбить строй и вытеснили обратно, а один из штормов, подаривших берегу столь мрачное название, завершил дело, начатое турецкой сталью (1519). Порты и крепости центральной части Берберии один за другим переходили под власть пирата. Хайр-эд-Дин Барбаросса стал господином Кола, Боны, Константина и смог вернуться к своему любимому занятию – рысканию по морям в поисках христиан, которые могли бы стать его добычей.

Один или два раза в год он выводил в море свои личные 18 прочных галиотов и призывал на помощь других рисковых людей. Привлекаемые славой, которой было овеяно его имя, они прибывали из Леванта, и под началом каждого из них были собственное быстрое судно с командой из крепких мужчин и банда турецких головорезов. Во время таких походов Хайр-эд-Дин был окружен капитанами, которым вскоре суждено было стать знаменитыми независимо от того, чем они промышляли – захватывали корабли или разоряли берег. Среди них были Драгут, Салих-реис, Синан, «еврей из Смирны», которого подозревали в применении черной магии, так как он мог определить угол наклона с помощью поперечного жезла, и грозный разбойник Айдин-реис, которого испанцы называли Качадьябло, или «Дьявол, бьющий дубинкой», хотя правильнее его было бы назвать «Бьющим дубинкой испанцев».

Начинались такие походы, как правило, в мае и продолжались до тех пор, пока из-за осенних штормов судам не приходилось возвращаться в бухты или по крайней мере не отправляться в плавание на большие расстояния. Летом алжирские галиоты наводняли все Западное Средиземноморье, вынуждали жителей Балеарских островов и побережья Испании платить дань рабами и ценностями и даже, пройдя через проливы, поджидали добычу, возвращавшуюся в Кадис с грузом золота и драгоценностей из Индии. Никто не был защищен от их нападений, члены команды каждого судна, проплывавшего по пути из Испании в Италию вдоль полного опасностей побережья Берберии, чувствовали, как сердце судорожно стучит в груди. Началось «Избиение христиан»[9], из-за которого все жители Европы на протяжении трех столетий находились в состоянии постоянного беспокойства. Алжирские пираты, являвшиеся повелителями морей, делали все возможное для того, чтобы все, кто перебегал им дорогу, чувствовали их превосходство на своей шкуре, причем речь шла не только о торговцах, но и о галерах его святейшества, команды которых приходили в ужас, лишь заслышав скрип уключин турецких кораблей.

Однажды в 1529 г. Хайр-эд-Дин отправил верного ему Айдин-реиса в плавание во главе 14 галиотов. Капитан должен был возглавить нападение на Мальорку и соседние острова. Ни одно другое дело не могло так же обрадовать истинного пирата, и находившийся с ним Салих-реис полностью разделял его воодушевление. Корсары начали с традиционного захвата нескольких кораблей в открытом море, нападения на острова и побережье Испании и захвата множества христиан, которым теперь предстояло сидеть на веслах или заплатить за свою свободу песо, всегда столь желанные пиратами.

Наблюдение с помощью поперечного жезла

Узнав о группе морисков, желавших бежать от своих испанских повелителей и готовых хорошо заплатить за переезд в Берберию, Айдин-реис и его соратники ночью пристали к берегу неподалеку от Оливы и посадили на борт 200 семей, нагрузили корабли значительным количеством ценностей и легли в дрейф возле острова Форментера. К несчастью, в это время генерал Портундо, которого сопровождали восемь испанских галер, возвращался из Генуи, куда он доставил Карла V, которого римский папа должен был короновать в Болонье, чтобы тот занял трон императора Священной Римской империи. Узнав о сделанном пиратами, он спешно двинулся в сторону Балеарских островов, чтобы отправиться за ними в погоню.

Айдин-реис спешно высадил на берег своих друзей-морисков, чтобы лучше подготовиться к сражению или бегству, ибо появление восьми вражеских галер выходило за рамки достигнутой договоренности. Однако, вызвав его искреннее удивление, противник не выпустил ни одного снаряда, хотя уже подошел к пиратским кораблям на расстояние пушечного выстрела. Портундо не хотел топить турецкие суда, опасаясь, что вместе с турками погибнут и беглецы-мориски, которые, по его мнению, должны были находиться на борту и за захват которых ему обещали заплатить 10 000 дукатов. Однако корсары решили, будто данный поступок свидетельствует о трусости генерала, и, внезапно превратившись из жертвы в хищника, набросились на галеры, подобно орлам. После отчаянного сражения врукопашную, в ходе которого Портундо был убит, они взяли семь галер на абордаж, в то время как восьмая из них на огромной скорости понеслась к Ивице.

Благодаря этому смелому ходу в Алжир, помимо морисков, взволнованно наблюдавших за ходом битвы с берега, прибыло множество высокопоставленных пленников, а сотни рабов-мусульман, трудившихся на галерах, были освобождены и избавлены от оков и ударов кнута. Несомненно, увидев семь галер, включая capitana, или флагманское судно, жители Алжира радостно встретили Айдин-реиса, а испанцы горько оплакивали свою утрату. Неудивительно, что подобные победы способствовали процветанию нового берберского государства.

Воодушевленный успехом Хайр-эд-Дин наконец осмелился напасть на испанский гарнизон крепости Пеньон-де-Алжир, бросавший ему вызов одним своим существованием. Его раздражало, что ему приходится вытаскивать свои галиоты на пляж в миле к западу и тащить их по берегу, а погода ставит под угрозу «бизнес» купцов, встававших на якорь к востоку от города. Хайр-эд-Дин решил, что в Алжире у него должен появиться собственный порт, благодаря которому он избавится от надетой на него испанцами узды. Он потребовал, чтобы дон Мартин де Варгас сдал крепость, и, получив отказ, обстреливал Пеньон днем и ночью на протяжении 15 дней из тяжелых пушек, часть из которых была сделана в Алжире, а часть захвачена вместе с французской галерой. Пушки стреляли до тех пор, пока не появилась возможность взять крепость приступом. В итоге туркам удалось быстро одержать победу над жалкими остатками гарнизона, которые затем отправились в тюрьму для рабов. Камни, из которых была сложена крепость, пошли на сооружение мола, защищающего гавань Алжира на западе, причем для этой работы на протяжении двух лет намеренно использовали рабов-христиан.

Еще больше усугубила бедствие странная драма, которую можно было наблюдать на протяжении двух недель после падения крепости. На горизонте показались девять транспортных судов, полных людей и нагруженных снаряжением, отправленных для усиления гарнизона Пеньона; они долго рыскали в поисках знаменитой крепости, которой пришли на помощь. И пока они удивлялись тому, что не видят крепость, в море на своих галиотах и легких шебеках вышли пираты, захватившие весь караван, взяв в плен 2700 христиан, а также получив в свое распоряжение большое количество оружия и продовольствия.

Казалось, будто все, что Хайр-эд-Дин берет в руки, превращается в золото. Месяц за месяцем численность его флота увеличивалась до тех пор, пока наконец в его распоряжении не оказались 36 галиотов, летом постоянно находившиеся в море. Он сумел захватить неисчислимо богатую добычу, а его войско пополнилось мужчинами из числа 70 000 морисков, освобожденных им в ходе нескольких плаваний от испанского гнета. Пустынные земли Африки теперь были населены трудолюбивыми крестьянами и ремесленниками, которым испанские короли не сумели найти применения. Плавильни и судостроительные верфи Алжира наполнились постоянно спешащими работниками. Строительством защитных сооружений в гавани занимались 7000 рабов-христиан, и каждая попытка императора спасти их и покончить с пиратством заканчивалась катастрофическим провалом.

Глава 6 Османский флот, 1470–1522 гг.

Никто так не радовался успехам бейлербея Алжира, как султан Сулейман. Прежде неискушенные в делах мореплавания османы жаждали учиться. Турецкий флот развивался медленно, в основном это происходило из-за того, что в начале существования османского государства всегда находились люди, готовые ходить по морю за деньги. Когда Мурад I изъявил желание перебраться из Азии в Европу, чтобы там встретить армию собиравшихся напасть на него Владислава и Хуньяди, капитаны генуэзских кораблей с радостью согласились перевезти его солдат, если он заплатит им по дукату с человека, надеясь, что таким образом сумеют досадить своим извечным соперникам венецианцам, согласившимся служить противникам турок. Возможность контролировать Босфор османы получили только после падения Константинополя, благодаря чему Мухаммед II принял решение о создании собственного флота.

Туркам опять помогло судьбоносное соперничество между христианскими государствами, из которого им так часто удавалось извлекать выгоду. Влиятельные торговые республики Венеция и Генуя на протяжении долгого времени боролись друг с другом за превосходство на море. Венеция контролировала множество ключевых портов на островах архипелага и на побережье Сирии, где располагалась крепость Акра, подаренная ей крестоносцами за помощь на море. Генуэзцы могли похвастаться более сильными позициями в Черном и Мраморном морях, где располагалась генуэзская колония Галата, до захвата ее турками представлявшая собой не что иное, как восточный аналог Генуи. В Пере[10], на пустынном холме, до сих пор виднеется башня, построенная генуэзцами, а генуэзские крепости нередко встречаются в районе Босфора и в Крыму, где они возвышаются над небольшой Балаклавской бухтой.

В Мраморном море неоднократно разгорались ужасные битвы между флотами противников. В 1352 г. у стен Константинополя генуэзцы одержали победу над объединенным флотом венецианцев, каталонцев и греков. Однако через год жители Невесты моря[11] сумели умерить пыл генуэзцев во время катастрофического для последних сражения при Альгеро, а в 1380 г., когда генуэзцы завладели Кьоджей и чуть не заняли саму Венецию, горожане как один поднялись против врага и сумели не только разбить захватчиков, но и окружить их и заставить сдаться. С тех пор влияние Генуи значительно ослабло, в то время как сила и высокомерие венецианцев возросли.

Адмиральская галера

Захват Константинополя турками и последовавшее за ним изгнание генуэзцев из Трапезунда, Синопа, Каффы[12] и Азова ознаменовали конец преобладания Лигурийской республики[13] в восточной торговле. Теперь Черное и Мраморное моря оказались во власти турок. Построенные на берегах Дарданелл замки, снаряженные тяжелыми орудиями, защищали османский флот от преследователей, и, хотя Джакомо Веньери демонстративно под обстрелом провел свой корабль через пролив и обратно, потеряв при этом только 11 человек, последовать его примеру больше никто не осмелился.

Когда Мухаммед II в 1470 г. выступил во главе флота, состоявшего из сотни галер и двух сотен транспортных судов, перевозивших 70 000 солдат, и отвоевал Негропонт[14] у венецианцев, для того, чтобы оказаться в полной безопасности, ему нужно было только пройти через Геллеспонт. Жаждавшие мести венецианские адмиралы – знаменитые Лоредани – сумели лишь напасть на те острова архипелага, которые находились под властью турок, и разграбить побережье Малой Азии. Они превосходили турок в том, что касалось сооружения галер и управления ими, но не обладали такими же, как у противника, военными ресурсами. Их солдаты были наемниками, не выдерживавшими сравнения с янычарами и сипахами, хотя способность соперничать с ними почти обрели смелые и выносливые страдиоты из Эпира, одевавшиеся подобно туркам, но не носившие тюрбаны, ярким представителем которых является Отелло.

На суше армия республики не могла соперничать с войском великого господина[15], и после того, как приближение турецкой армии, дошедшей в 1477 г. до берегов Пьяве, стало угрожать самому ее существованию, венецианцы заключили мир с турками и даже (как поговаривали) убедили последних захватить Ортанто. Теперь продвижению османских галер по Адриатическому морю ничего не мешало, и турки огнем и мечом прошлись по побережью Италии, представляя настолько серьезную угрозу, что, как только на горизонте появлялось изображение полумесяца, украшавшее мачту судна, испуганные крестьяне бежали вглубь материка, бросая свои дома на откуп пиратам. Вот-вот должен был начаться период господства турецких корсаров.

Помимо дискредитировавшей себя Генуи и платившей туркам дань Венеции, существовала еще одна морская держава, с которой последним приходилось считаться. Иерусалимские рыцари-госпитальеры, которых в 1403 г. изгнал из Смирны Тимур, поселились на Родосе, спешно сделав его неприступным. Очевидно, это им удалось, так как все попытки вытеснить их из принадлежавшей им твердыни, позволившей им контролировать торговлю между Александрией и Константинополем, предпринятые мамлюкскими султанами Египта, проваливались одна за другой. Кроме того, госпитальеры с удовольствием нападали на проходившие мимо суда.

Рыцари с Родоса были левантийскими пиратами-христианами. Благодаря лесам Карамании они строили корабли, а население Малой Азии снабжало их рабами. Пока они бороздили моря, моряки, плававшие на галерах султана, чувствовали себя весьма неловко. От их высокомерия страдали даже корабли христиан, и в 1480 г. венецианцы с удовлетворением наблюдали за тем, как Мухаммед II отправляет 160 судов, в том числе перевозивших многочисленную армию, усмирять гордыню рыцарей. Однако осада оказалась неудачной. Великий магистр д'Обюссон, проявивший подлинный героизм, сумел отбить масштабную атаку противника, и понесшие значительные потери турки были вынуждены отступить.

Осознав, что османы не такие уж непобедимые, венецианцы воспрянули духом и стали готовиться к войне со своим временным союзником. Сложившиеся дружественные отношения турки использовали в собственных интересах. Яни, христианин и корабел султана, ознакомился с достижениями венецианцев, что позволило ему построить две огромные коки длиной в 70 локтей и шириной в 30 локтей, мачты которых, имевшие длину окружности в четыре локтя, были сделаны из разрезанных и спрессованных вместе стволов деревьев нескольких видов. На грот-марсе этих кораблей стоять и стрелять в противника могли одновременно 40 солдат. Они имели две палубы, одна из которых напоминала традиционную для галиота, а другая – характерную для галеры, причем с каждой стороны обеих палуб было установлено по большой пушке. На верхней палубе располагались 24 весла, каждое из которых приводили в движение девять человек. С кормы свисали лодки, а судовой экипаж, по словам Хаджи Халифе, состоял из 2000 солдат и моряков. Двумя этими чудесными судами командовали Кемаль-реис и Бурак-реис. Весь флот, состоявший примерно из еще 300 кораблей, под командованием Давуд-паши отправился в Адриатическое море, чтобы напасть на Лепанто.

В конце июля 1499 г. турки увидели венецианские корабли, ожидавшие их у Модона. Этот флот состоял из 44 галер, 16 галеасов и 28 обычных судов. Ни один из противников не решался вступить в сражение, ибо все знали, что это приведет к серьезным последствиям. Венецианский адмирал Гримани отдал приказ отступать к Наварину[16], а турки встали на якорь у Сапиенцы. Однако 12 августа Давуд-паша, знавший, что султан ждет его вместе с сухопутным войском в Лепанто, решил, что ему следует двигаться вперед любой ценой. В те времена турецкие штурманы не очень уверенно чувствовали себя в открытом море и предпочитали держаться берега, благодаря чему в случае плохой погоды корабли могли войти в какой-нибудь порт. Соответственно, Давуд предпринял попытку пройти между островом Продано и Мореей, что к северу от Наварина. Венецианцы, прекрасно знавшие о передвижениях противника, перегнали свои корабли в конец узкого пролива, благодаря чему им представлялась прекрасная возможность загнать врага в ловушку. В тот самый день Андреа Лоредана, проведитор Корфу, усилил венецианский флот 10 кораблями. Венецианцы выбрали прекрасную позицию, к тому же ветер оказался для них весьма благоприятным – он дул в сторону турецких кораблей, выходивших из пролива.

Однако венецианский адмирал сделал основную ставку на галеасы, ибо в те времена искусство маневрирования кораблей в боевом порядке находилось в зачаточном состоянии. Немного неудачной рулежки, чуть-чуть неумелого обращения с парусами, и, когда корабли противников оказались рядом друг с другом, команды галеасов пришли в замешательство, а сами эти корабли были беспомощны, ибо ветер нес их в середину флота противника или отгонял в сторону, где они оказывались бесполезны, и турецким галерам удалось пройти. Флагманский корабль Лоредана сгорел дотла, другие суда также были уничтожены огнем.

Галеас

Большие корабли Яни сыграли важную роль в сражении. Два галеаса, на борту каждого из которых находилось по 1000 человек, а также еще два судна окружили корабль Бурак-реиса, но выстрелы, сделанные с менее крупных кораблей, не могли преодолеть высокие борта кок, и эти венецианские суда вскоре были затоплены. Бурак-реис велел своим людям метать в сторону галеасов горящий деготь, из-за чего сгорели как сами корабли, так и их команды. Он не останавливался до тех пор, пока его собственный корабль не загорелся и сам он вместе с другими выдающимися капитанами, проявив чудеса храбрости, не погиб в пламени. Поэтому вплоть до настоящего времени турки называют остров Продано островом Бурака. Христиане называли это сражение «прискорбной битвой при Зонкьо» в честь древнего замка, стоявшего в Наварине, у которого оно произошло.

Несмотря на победу в битве при Зонкьо, Давуд-паше все еще предстояло пробиваться к Лепанто. Венецианцы собрали свой разбросанный по морю флот и получили подкрепление от союзников из Франции и с Родоса. Было ясно, что они готовятся отомстить. Турки, не ослабляя бдительность, подошли к суше, а ночью встали на якорь. По пути постоянно происходили стычки. Венецианцы пытались застать противника врасплох во время стоянки, но к тому времени турки уже успели выйти в море. Из-за дождливой и ветреной погоды Гримани не удалось претворить в жизнь свой план, и он, охваченный чувством горькой обиды, был вынужден наблюдать за тем, как догорают шесть подожженных им кораблей, не причинив врагу ни малейшего вреда.

Снова и снова казалось, будто Давуду не уйти, но из-за избранной Гримани выжидательной политики враг выскальзывал из расставленных им ловушек. Когда наконец победоносный турецкий флот вошел в залив Патраикос, где оказался под защитой артиллерии султана, располагавшейся у Лепанто, командовавший французской эскадрой великий приор Оверни, испытывавший сильнейшее отвращение к малодушию «коллеги», приказал своим кораблям плыть прочь.

Лепанто пал 28 августа, и допустивший грубую ошибку Гримани был заключен под стражу. Формально его приговорили к пожизненному заключению, однако через 22 года он стал дожем.

После этого поражения Венеция так и не оправилась. За потерей Лепанто и перекрытием Коринфского залива и Патраикоса последовал захват Модона, контролировавшего пролив у Сапиенцы. Отныне восточное побережье Адриатического и Ионического морей стало недостижимым для христианских судов. Еще больше торговые отношения республики с Востоком подорвало завоевание турками Египта (1517), из-за которого она лишилась важнейшего рынка, а благодаря открытию Нового Света испанские купцы получили возможность успешно конкурировать со своими венецианскими «коллегами».

Саму Венецию вполне можно было назвать восточным городом. Трудившиеся там умелые ремесленники учились своему мастерству в Египте и Месопотамии, на ее рынках в изобилии продавались товары, привезенные с Востока, – канифас и другие ткани, в том числе шелк и парча, из Дамьетты, Александрии, Тинниса и Каира, хлопок из Баальбека, шелк из Багдада, атлас из Мадины в Армении. Именно благодаря Венеции в Европе не только узнали о существовании восточных товаров, но и впервые услышали их названия. Так, балдахин назван в честь Багдада, а слово «аксамит» произошло от «шами», свидетельствовавшего о том, что эта ткань происходит из Сирии[17].

Лишившись из-за враждебных отношений с турками возможности торговать с Востоком, Венеция больше не могла постоять за себя и вынуждена была, смирившись со своей судьбой, признать превосходство турок как на море, так и на суше. Венецианцы даже стали платить султану дань за остров Кипр. Когда Сулейман Великолепный унаследовал престол после смерти Селима и в 1521 г. захватил Белград, венецианцы спешно увеличили размер дани и стали платить ее и за Закинф. Невеста моря отныне стала весьма смиренной.

Туркам все еще доставляли беспокойство пираты с Родоса, до полного уничтожения которых османы не могли обрести окончательное превосходство на море. Венеция и Генуя были попраны, теперь пришла очередь рыцарей Святого Иоанна. Селим оставил своему сыну, великому Сулейману, в наследство превосходный флот, полностью готовый к подобному предприятию. В его состав входили 103 быстроходные галеры, 35 галеасов, а также множество более мелких судов и 107 транспортных кораблей, и в конце 1522 г. после героической обороны Родос пал. На протяжении шести месяцев рыцари противостояли флоту, теперь уже состоявшему из 400 кораблей, и армии численностью более 100 000 человек, которой командовал сам султан.

Этот момент мог бы стать переломным в истории Европы, ведь под ударом оказался аванпост христианства. Рыцари самоотверженно отнеслись к своему долгу, но им противостояли лучшие в мире инженеры, а государство, ставшее теперь могущественной державой и возглавлявшееся поистине гениальным правителем, использовало против них все свои ресурсы. Сулейман велел окружить город земляными укреплениями и обеспечил пути для доставки мобильной артиллерии и мин. Однако к концу месяца ни одна стена не была разрушена, и восемь башен, принадлежавших восьми языкам ордена – Англии, Франции, Испании, Италии, Португалии, Германии, Провансу и Оверни, пока оставались нетронутыми. Работами по контрминированию весьма успешно руководил Габриель Мартинего из Кандии. В конце концов английскую башню взорвали, и в разлом повалили турки. Тем не менее рыцарям удалось выбить их из крепости, перебив при этом 1000 солдат противника.

Второй приступ также завершился неудачей. Однако 24 сентября турки сумели заполучить плацдарм, а из-за того, что турецкими минами были разрушены испанский, итальянский и прованский бастионы и измученный гарнизон крепости оказался в крайне рискованном положении, ее защита становилась все более опасной. Османские солдаты также страдали из-за болезней и смертоносного оружия, применявшегося против них рыцарями, и Сулейман в надежде избавить своих людей от страданий обещал сохранить жизнь защитникам крепости и отпустить их на все четыре стороны, если они сдадут ему город. Поначалу рыцари горделиво отказались от его предложения, но через две недели, осознав, что у них заканчиваются боеприпасы, а их число сильно сократилось, защитники крепости 21 декабря стали умолять султана подтвердить эти условия, и Сулейман, проявив весьма достойное милосердие, позволил всем им спокойно сесть на принадлежавшие ему корабли, переправившие их в те европейские порты, которые они выбрали сами.

С падением Родоса исчезло последнее препятствие, мешавшее полному доминированию османского флота в восточном бассейне Средиземного моря. Отныне в этих водах не был в безопасности ни один христианский корабль, если только такова не была воля самого султана. Старые морские республики теперь были полностью беспомощны, и ни одно государство не могло противостоять Османской империи в Эгейском, Ионическом и Адриатическом морях.

Примерно тогда же братья Барбаросса сумели достичь почти столь же впечатляющих успехов на западе. Захват Алжира и строительство на побережье Берберии цепи мощных крепостей позволили турецким пиратам обрести господство в западном бассейне Средиземного моря. Сулейман Великолепный понимал необходимость заключения союза с этими людьми, знал, что Хайр-эд-Дин может многому научить стамбульских штурманов и корабелов, а его великий визирь Ибрагим усиленно способствовал установлению более тесных отношений между турецкими правителями запада и востока. В итоге Хайр-эд-Дин получил от Сулеймана приказ прибыть в Константинополь.

Глава 7 Андреа Дориа и Барбаросса, 1533 г.

Хайр-эд-Дин не спешил прибывать в Блистательную Порту. Прежде ему следовало сделать ряд распоряжений, связанных с обеспечением во время его отсутствия в Алжире, который мог как подвергнуться нападению извне, так и стать жертвой внутриполитических интриг, безопасности и преемственности власти. К тому же он был вынужден считаться с галерами рыцарей Святого Иоанна, которые, проскитавшись гораздо дольше, чем было бы похвально для христианства, столь героически отстаивавшегося ими во время осады Родоса, наконец поселились на не менее комфортабельном острове Мальта, где получили множество возможностей для того, чтобы мешать предприятиям пиратов (1530).

Более того, по морю плавали корабли Андреа Дориа, опасного противника, с которым Барбаросса предпочитал не встречаться. Выдающийся генуэзский адмирал считал, что между ним и Хайр-эд-Дином существует личное соперничество. Каждый из них главенствовал в собственных водах. Оба они были уже стариками и большую часть жизни провели с оружием в руках. Дориа, родившемуся в 1468 г. в знатной генуэзской семье, было 65 лет, почти 50 из которых он провел на поле боя. Он служил в охране римского папы, у герцога Урбино и у короля Неаполя Альфонсо, а когда ему было уже больше 40 лет, он пристрастился к морю и неожиданно для себя самого стал главным адмиралом Генуи (1513).

Командовать галерами своей страны Дориа был назначен благодаря усердию, с которым служил на берегу, а не наличию у него опыта проведений военных операций на море, ведь командир галер являлся не только моряком, но и военным. Несмотря на то что он освоил эту профессию довольно поздно, он оказался очень талантливым мореплавателем, и именно то, флотом какого государства он будет командовать, стало определяющим фактором при решении вопроса о том, какая из соперничавших друг с другом христианских держав должна господствовать в водах Средиземного моря. В 1522 г., когда в результате произошедшего в родной республике Дориа переворота его сторонники потерпели поражение, он стал служить Франции. Пока он находился на службе у французов, те господствовали на море (по крайней мере в той его части, которая не принадлежала берберским пиратам). Посчитав в 1528 г. себя и свою страну оскорбленными Франциском I, Дориа передал принадлежавшие ему лично 12 галер Карлу V. Это ознаменовало новый триумф императорского флота.

Дориа выступал третейским судьей между государствами-соперниками. Он стал освободителем Генуи и, отказавшись провозгласить себя ее королем, превратился для генуэзцев в идола и деспота. Ни одно другое имя не было способно зародить столь сильный страх в сердцах турок. Многие корабли стали жертвами его ненасытных галер, и бесчисленное количество рабов-мусульман работало на веслах его кораблей или томилось в генуэзских тюрьмах. Будучи официально адмиралом, в реальности он являлся пиратом и использовал свои галеры для увеличения собственного богатства.

Андреа Дориа

Хайр-эд-Дин пользовался среди христиан и турок по крайней мере не меньшей славой, чем его соперник. Он изгнал испанцев из Алжира и причинил огромный урон кораблям и побережью империи. Несмотря на то что эти двое на протяжении 20 лет бороздили просторы одного и того же моря, они ни разу не встречались друг с другом в ходе морского сражения. Вероятно, каждый из них настолько уважал другого, что не хотел рисковать.

Задолго до описываемых событий, когда Хайр-эд-Дин еще не обрел славу, Дориа в 1513 г. изгнал его из Голетты, а в 1531 г. генуэзский адмирал внезапно напал на Шершель, который Хайр-эд-Дин к тому моменту уже почти полностью успел укрепить, тем самым нанеся значительный урон и вызывав сильнейшее беспокойство населения на противоположном от Испании берегу. Императорские солдаты высадились на берег, застали крепость врасплох и освободили 700 рабов-христиан. Затем, нарушив приказ и не обратив внимания на сигнальный выстрел, призывавший их подняться на борт, солдаты рассредоточились по городу в поисках наживы, но после того, как их в самый неподходящий момент застали врасплох местные турки и мориски, беспорядочно побежали к морю, на пляж, но, оказавшись там, увидели, как галеры Дориа спешно уплывают вдаль. Из них 900 человек были убиты на морском берегу, а 600 солдат были захвачены в плен. Некоторые объясняют случившееся тем, что адмирал решил наказать своих людей за непослушание; другие утверждают, будто Дориа увидел, как на помощь спешит флот Хайр-эд-Дина. Как бы то ни было, он уплыл прочь, так и не столкнувшись со своим соперником. На обратном пути генуэзец встретил несколько берберских судов, ставших его добычей, что отчасти примирило его с неудачей.

Через год после этого он сумел вернуть себе былую славу, осуществив блестящую экспедицию к берегам Греции. Дориа, в распоряжении которого имелись 35 парусных судов и 48 галер, напал на Корони, предприняв отвлекающий маневр, в то время как султан был занят вторжением в Венгрию. После масштабной бомбардировки он сумел высадить своих людей на куртине форта. Солдат турецкого гарнизона пощадили, и они сумели покинуть крепость. Командовать ею он оставил Мендозу, в то время как сам Дориа отправился к Патрам и захватил их, а затем занял замки, господствовавшие над Коринфским заливом, и вернулся с победой в Геную, не дав турецкому флоту возможности догнать себя. Это произошло в сентябре 1532 г.

Следующей весной он организовал более смелое предприятие. В Корони заканчивались припасы, так как турецкий флот поддерживал блокаду порта. Тем не менее Христофор Паллавичини сумел под прикрытием выстрелов из замковых пушек прорваться на своем корабле через блокаду, вдохновив таким образом солдат гарнизона на продолжение сопротивления. Следовавший за ним во всем своем величии Дориа пробил себе путь, несмотря на то что половина его флота, состоявшая из галер, легла в дрейф посреди турецких кораблей и ее пришлось спасать из лап противника. Он сумел переиграть Лютфи-пашу и нанести ему поражение. По словам адмирала Жюрьена де ла Гравьера, доставка продовольствия в Корони являлась одной из самых хорошо продуманных военно-морских операций XVI в.

Было ясно: несмотря на то что Дориа не смог ничего противопоставить берберским пиратам, турок он во многом превосходил. Султан жаждал узнать, в чем состоит секрет успеха Хайр-эд-Дина, и считал дни до прибытия алжирского пирата в бухту Золотого Рога. Последний, в свою очередь, слышал достаточно о подвигах Дориа для того, чтобы быть еще более осторожным. К тому же он не хотел снижать себе цену в глазах султана слишком поспешным прибытием в Константинополь по приказу его величества.

Наконец в августе 1533 г., назначив евнуха с Сардинии Хасана Агу, пользовавшегося его безграничным доверием, на время своего отсутствия наместником Алжира, Хайр-эд-Дин отправился в путь в сопровождении нескольких галер. Закончив с собственными делами – разграбив Эльбу и захватив несколько генуэзских кораблей, перевозивших зерно, пройдя мимо Мальты на солидном расстоянии и проплыв вдоль побережья Мореи[18], он приказал своим кораблям встать на якорь в заливе Термаикос. По пути, проходившему мимо острова Святой Мавры[19] и Наварина, он, несмотря на немногочисленность своего флота (которая, однако, увеличилась благодаря захвату нескольких кораблей), очевидно, искал встречи с Дориа. Однако (возможно, к счастью для самого пирата) генуэзский адмирал к тому времени уже успел вернуться на Сицилию, причем два соперника разошлись буквально по пути.

Вскоре охваченный радостью султан увидел, как берберский флот, торжественно украшенный флагами и вымпелами, огибает мыс Серальо и, не нарушая строя, входит в глубокие воды Золотого Рога. И вот Хайр-эд-Дин и 18 его капитанов склоняются перед великим господином и получают награды за свою славу и службу. В тот день все посетители Эски-Сарая могли наблюдать весьма странное зрелище, а диван был переполнен. Закаленные военачальники и сановники величайшего из османских султанов собрались вместе, чтобы взглянуть на грубых морских волков, деяния которых обсуждались по всей Европе.

Наиболее пристальное внимание было приковано к могучему, хорошо сложенному, хотя и немного дородному старику с кустистыми бровями и густой бородой, некогда имевшей темно-рыжий цвет, но теперь под влиянием прожитых лет, перипетий судьбы и капризов погоды ставшей полностью седой. Во взгляде его больших постоянно что-то высматривавших глаз, которые могли гореть непримиримой яростью, они видели отражение твердого ума, призванного показать им путь к победам на море, сравнимым даже с тем, что были одержаны их победоносным султаном у крепких стен и на поле битвы. Великий визирь Ибрагим понял, что Хайр-эд-Дин – именно тот человек, который ему необходим, и алжирский пират (а не один из турецких адмиралов) получил приказ реорганизовать османский флот.

Зиму Хайр-эд-Дин провел на корабельных верфях, где благодаря своей наблюдательности быстро понял, в чем заключаются просчеты кораблестроителей. Он осознал, что константинопольские турки ничего не понимают ни в сооружении галер, ни в управлении ими. Их корабли не были такими же быстроходными, как те, что строили христиане, а вместо того, чтобы самим стать моряками и правильно обращаться со своими галерами, они похищали пастухов из Аркадии и Анатолии, ни разу в жизни не державших в руках парус или румпель, и доверяли этим совершенно неопытным людям управление судами. Вскоре Хайр-эд-Дин все изменил. К счастью, в его распоряжении имелось множество работников и достаточное количество древесины, и, вдохновляя своих подчиненных собственным примером, зимой он запланировал строительство 61 галеры, а весной сумел выйти в море во главе флота, состоявшего из 84 кораблей. Началом эпохи превосходства турок на море следует считать зиму, проведенную Хайр-эд-Дином на корабельных верфях.

Глава 8 Захват и утрата Туниса, 1534–1535 гг.

Жители итальянского побережья вскоре почувствовали перемены, произошедшие с турецким флотом. Теперь им предстояло бояться не только западных, но и восточных пиратов. Летом 1534 г. Хайр-эд-Дин вывел свой флот, состоявший из 84 галер, из Золотого Рога, чтобы удовлетворить аппетит их команд во время широкомасштабной погони за добычей. Пройдя через Мессинский пролив и внезапно напав на Реджо, он забрал с собой корабли и рабов; на следующий день пират взял приступом и сжег замок Святой Лючии, захватив 800 пленников; захватил восемь галер в Четраро; предал Сперлонгу мечу и огню и наполнил свои корабли девушками и женщинами. Тайно пройдя по суше, пираты достигли Фонди, где жила Джулия Гонзага, молодая и красивая вдова Веспасиано Колонна, герцогиня Трайетто и графиня Фонди.

Она приходилась сестрой «божественной Иоанне Арагонской», красоту которой на нескольких языках тщетно воспевали итальянские поэты. Ее сестра, избравшая своей эмблемой цветок любви – амарант, изображение которого украшало ее щит, была столь же привлекательна. Хайр-эд-Дин, решив, будто подобная красота достойна гарема султана, передвигался настолько скрытно, что ему почти удалось застать белокурую Джулию спящей в своей постели. Она успела лишь оседлать лошадь и бежать в сопровождении единственного слуги, которого впоследствии велела убить, вероятно, из-за того, что красота, увиденная им той ночью, заставила его чересчур осмелеть. Разъяренные ее бегством пираты выместили свой гнев на Фонди, в частности разрушив церковь. Грабили они город на протяжении четырех ужасных часов, навсегда оставшихся в памяти местных жителей.