Без демократии не получится. Сборник статей, 1988–2009

Контекст

Последний период интеллектуальной биографии Егора Гайдара — это попытки сначала продвинуть, а потом спасти реформы. Но это и объяснение текущей реальности и — снова — логики преобразований не только экономики, но и общества и государства.

Еще и еще раз в большой работе «Аномалии экономического роста» и в ряде статей, в том числе в публикуемой на этих страницах «Если обойтись без комплиментов», архитектор российских реформ объясняет их смысл и разбирается в природе экономического роста при социализме и в постсоциалистических обществах. Колоссальная часть производственной деятельности при социализме экономически неоправданна, потому что производится то, на что нет спроса, — эту, казалось бы, внятную мысль нужно лишний раз подробно обосновывать. А впечатляющие темпы роста после периода транзита от социализма к капитализму объясняются тем, что он носит восстановительный характер: это сочетание действия новых рыночных сил и старых экономических ресурсов. Когда прежние ресурсы вырабатываются, рост замедляется, и для его поддержания, безусловно, необходимо создание устойчивых рыночных институтов, чья стабильность, и в том числе защищенность частной собственности, поддерживаются демократическими институтами.

Именно в те годы Гайдар вступает в полемику о «смерти» либерализма. Автор либеральных реформ, благодаря которым Россия в тот период постепенно становилась современной страной, впервые за долгие годы своей истории не испытывающей товарного дефицита и серьезных ограничений политических прав, отмечал объективные сложности этого перехода и неизбежность шагов, предпринятых реформаторами: «Трудно представить себе мир, в котором возможен прыжок из осени 1991 года, когда Советский Союз обанкротился, признал себя неспособным выполнять обязательства по 100-миллиардному долгу, когда валютные резервы были равны нулю, — прямо в 1999/2000 год».

Егор Гайдар показывает взаимозависимость развитого рынка и зрелой политической демократии, вводит в научный оборот понятие «закрытой демократии» — внутри этой модели долгосрочное успешное развитие и необратимая модернизация невозможны. Отсюда главный посыл автора полемических статей о либерализме — «без демократии не получится».

Гайдар в те годы сформулировал повестку критически необходимых для России структурных реформ, соответствующих вызовам постиндустриального общества и демографическим трендам: от преобразований пенсионной системы до механизмов комплектования армии (этому посвящен целый раздел его фундаментальной книги «Долгое время»). Во многом именно его идеи были положены в основу реформ социальных систем, образования и армии в начале нулевых годов, что учитывало тенденции формирования современных образованных городских слоев и совершенно новых типов их существования и поведения: «За годы, прошедшие после введения всеобщей воинской обязанности в странах — лидерах современного экономического роста, произошли глубокие изменения в социальной структуре. Теперь доля сельского населения не превышает 5 процентов. Доминирует малодетная семья с высокой продолжительностью предстоящей жизни детей. Для подавляющей части образованного населения два-три года принудительной, практически бесплатной службы в армии — уже не социальная адаптация и дополнительное образование, а потерянное время, помеха в социальном и профессиональном росте. Для малодетных семей отправка единственного сына в армию, тем более на войну — катастрофа».

В анализе современности Гайдар обращается в том числе к марксизму как научной теории, трезво оценивает ограниченность его прогностических возможностей, отсутствие исследовательской гибкости и очевидные ошибки, но и продуктивность некоторых понятий в описании текущей действительности. Вместе со знатоком экономической истории и экономических теорий Владимиром Мау Егор Гайдар (в настоящем сборнике приводится заключительный фрагмент их объемной статьи о теории Маркса) делает вывод о возможности существования своего рода «либерального марксизма»: «Современные производительные силы требуют либерализма и демократии. Наиболее успешные примеры развития в последней трети XX века демонстрируют страны, которые смогли снизить бремя государства, лежащее на экономике. Это же можно сказать о странах, успешно решающих задачи догоняющего развития в постиндустриальном мире. Практические выводы из марксистской философии истории оказались далекими от прогноза победы коммунизма».

Для объяснения современных реалий Гайдар постоянно обращается к истории, в том числе к особенностям трагического опыта сталинской индустриализации. Цена экономического роста «на костях» миллионов людей, на голоде, рабском труде и страхе чрезмерно высока и неоправданна — эти истины приходится снова и снова объяснять. Это касается и повседневного поведения людей в условиях репрессивного режима: «Угроза репрессий заставляет десятки миллионов людей, не находящихся в ГУЛАГе, в условиях ХX века вести себя как традиционное закрепощенное непривилегированное сословие аграрных государств».

В масштабных трудах того времени — «Долгом времени» и «Гибели империи» — Гайдар показывал исторические ловушки и ограничения развития ресурсозависимых государств. А в научной злободневной публицистике обращал внимание на современные ему риски экономической расслабленности в период высоких цен на нефть (которые, с его точки зрения, чрезвычайно волатильны и слабопредсказуемы), равно как и на вызовы дальнейшего сжатия «закрытой» демократии и остановки реформ, в том числе из-за нефтегазовой самоуспокоенности.

Беспокоила Гайдара и возможность ужесточения внутренней и внешней политики, а также распространения антиамериканских и в целом антизападных настроений, которые в ряде случаев могли быть спровоцированы и мотивированы неаккуратными действиями и высказываниями западных политиков и ученых. Среди прочего он опасался изменения российской ядерной доктрины — возвращения ее к советской концепции «ответно-встречного» удара (нанесение его в случае появления угрозы со стороны противника). В этот период Гайдар выполнял различные неформальные миссии — в Ираке, бывшей Югославии, многократно разъяснял западным политикам опасность размещения систем ПРО в Восточной Европе и возможные реакции на это российских властей и общественного мнения.

Егор Гайдар был среди тех, кто предсказал неизбежность и значительный масштаб мирового экономического кризиса 2008–2009 годов, который в полной мере затронул и Россию, — эта проблема беспокоила его в последние два года жизни. Но всякий раз он смотрел на кризис шире, не только как экономист и даже экономический историк, но и как гуманитарный мыслитель, все время предостерегая от скатывания к жесткому авторитарному режиму, который может ослабить иммунитет страны к кризисам самого разного рода.

Если обойтись без комплиментов

«Я предпочитаю стоять за высокие темпы роста, чем сидеть за низкие», — говорил известный советский экономист академик С. Струмилин. Какова природа экономического роста в нашей сегодняшней экономике?

Идут продолжительные дебаты о том, какова природа экономического роста, который с 1999 года наблюдается в России. Есть две основных точки зрения. Одна предельно комплиментарная для правительства: к власти пришел В. Путин, последовала политическая стабилизация, начались структурные реформы, они и вызвали рост. Вторая никаких особых заслуг за правительством не признает и связывает рост с высокими ценами на нефть и с обесцениванием рубля.

Структурные реформы, конечно же, для перспектив роста важны; точно так же важна для российской экономики динамика цен на нефть и реального курса рубля. Но глубина и природа сегодняшнего экономического роста в России прямого отношения к обозначенным выше факторам не имеют.

Почему-то, обсуждая тему роста в нашей стране, мы игнорируем тот факт, что существует еще примерно три десятка государств, которые, подобно нам, решают задачу постсоциалистического восстановления. И если анализ развития событий в России производить в контексте того, что происходит у наших соседей, станет очевидно, что сегодня растут экономически, за мелкими исключениями, практически все страны, расположенные на постсоветском пространстве. Между 1991 и 1994 годами во всех этих государствах наблюдалось падение производства. В 1995 году начинают появляться признаки роста, в первую очередь в тех странах, которые до этого были втянуты в войны или оказались объектом блокады. В 1996–1998 годах видим рост и в других странах. Неустойчивый, часто обратимый; признаки роста сменяются падением. С 1999-го рост обретает стабильность и происходит почти повсеместно, кроме Украины. С 2000-го — повсеместно (исключение — Киргизия в 2002 году).

Напомню, что среди постсоветских государств есть нетто-экспортеры нефти и нефтепродуктов. Есть нетто-импортеры нефти и нефтепродуктов. Есть те, в которых в течение 1995–2002 годов происходило реальное укрепление национальной валюты. Есть те, в которых происходило ее реальное ослабление. Ни в одной из постсоветских стран, кроме нашей, не приходил к власти Владимир Владимирович Путин и не начинались реформы по российской модели 2000–2001 годов. И тем не менее все они являются сегодня растущими экономиками.

Но если мы все вместе «падали» в первой половине 1990-х, а с конца 1990-х все вместе «растем», есть резон предположить, что и падение в начале десятилетия, и сменивший его в конце десятилетия рост — части единого процесса.

Так оно и есть, и объясняется этот постсоциалистический переход из спада в рост тем обстоятельством, что при социализме колоссальная часть производственной деятельности была экономически неоправданна.

Крупнейшие экономисты XX века, создававшие концепцию национальных счетов и валового внутреннего продукта, к понятию валового внутреннего продукта относились очень и очень деликатно, прекрасно понимая его социальную обусловленность.

Можно вспомнить блестящего американского ученого русского происхождения, нобелевского лауреата Саймона Кузнеца, отмечавшего, что при своеобразных погребальных обрядах, характерных для Древнего Египта (умершим оставляли съестные припасы), трудно определить применительно к тогдашней египетской экономике подушевое значение валового внутреннего продукта: делить ли все, что произведено, на живое население Египта или же на число живых и первое поколение мертвых?

Можно вспомнить о том, что Саймон Кузнец отказывался включать социалистические страны в предмет изучения современного экономического роста именно по той причине, что не был уверен, в какой степени сама концепция ВВП применима для социалистических экономик.

Однако сегодня мы оперируем понятием ВВП чересчур легко, нередко забывая о фундаментальных гипотезах, которые лежали в его основе.

Концепция ВВП формировалась для рыночных экономик с относительно небольшим государственным сектором, при этом государственным сектором, который функционирует в условиях демократии. Отсюда гипотеза создателей концепции ВВП: если за товар или услугу кто-то платит либо как налогоплательщик, либо как потребитель, то, следовательно, мы имеем дело с осмысленной экономической деятельностью, которая имеет ценность. Кажется, все логично и достаточно просто, но лишь для рыночных экономик, функционирующих в условиях демократии. А попробуем наложить сказанное на реалии социалистической экономики… Здесь ничего реально не продается и не покупается, здесь доминирует рынок продавца. Объемы производства, структура производства, структура распределения — все определяется авторитарной властью. Можно ли полагать, что всякая экономическая деятельность, осуществляемая в рамках подобного режима, является осмысленной экономической деятельностью? Огромные объемы экономической деятельности, которая осуществлялась в течение социалистического периода, не имели никаких оснований, платить за них в условиях рынка и демократии никто бы не стал.

А это означает, что колоссальная часть этой деятельности не имеет ни малейшего экономического смысла.

В свое время осушали Кара-Богаз-Гол для того, чтобы остановить падение уровня Каспия. Потом строили канал Волга — Чограй, чтобы отвести воду из Волги и приостановить повышение уровня Каспия. И в первом случае, и во втором создавался ВВП — если, конечно, рассматривать это понятие под привычным углом зрения социалистических экономик. В 1970-х годах прошлого века были потрачены крупные средства на то, чтобы осушить торфяники под Москвой. В 2002 году эти торфяники горели, и сейчас обсуждается вопрос о том, не надо ли оросить их снова. Работы по осушению давали прирост валового внутреннего продукта. Если придется орошать, это тоже даст увеличение валового внутреннего продукта. Если приступить к реализации идеи Ю. М. Лужкова о переброске сибирских рек в Среднюю Азию, валовой внутренний продукт будет бурно расти. Конечно, придется немножко перестроить наши экономические, и не одни лишь экономические, институты, может быть, посадить людей на карточки, но валовой внутренний продукт возрастет.

Демонтаж социалистической структуры хозяйствования высветил тот фундаментальный факт, что значительная часть экономической деятельности, которая реализовывалась в условиях социализма, никогда не будет востребована в условиях рынка и демократии. Но перераспределение ресурсов, сконцентрированных в этих видах деятельности, в другие, в те, на которые есть реальный рыночный спрос, не может произойти немедленно.

(Собственно, и постсоциалистическая рецессия, и последующее восстановление — это единый процесс. На первых стадиях перехода ресурсы, которые высвобождаются из нерыночного сектора, значительно превышают по объему те, которые могут быть задействованы в секторе, работающем на рынок, на реальный спрос. К тому времени, когда ресурсы, которые могут быть задействованы в рыночном секторе, оказываются больше, чем те, которые высвобождаются из нерыночного сектора, рецессия останавливается и начинается постсоциалистический восстановительный рост.)

Исследователи указывают на то, что бо́льшую глубину и бо́льшую продолжительность постсоциалистическая рецессия имеет в тех странах, где социализм существовал на протяжении не двух поколений (40 лет), как в Восточной Европе или в странах Балтии, а трех (75 лет), где масштабы нерыночного сектора и диспропорции, порожденные периодом социалистического хозяйствования, были больше.

Рост, который мы видим в России сегодня, — в отечественной истории не уникален. У него много схожих черт с восстановительным ростом, имевшим место при нэпе, после революции и Гражданской войны. Понятие «восстановительный рост» ввел в научный обиход замечательный российский экономист В. Громан, описавший его особенности в своих работах, относящихся к 1920-м годам. Согласно Громану, восстановительный рост — это рост, который происходит при использовании ранее созданных производственных мощностей, ранее обученной, квалифицированной рабочей силы. Эти составляющие в сочетании с ликвидацией дезорганизации, восстановлением хозяйственных связей (ученый отмечал, что, несмотря на те разрушения основных фондов, которые принесла Гражданская война, гораздо большую роль в падении производства сыграли не физические разрушения, а дезорганизация хозяйственных связей) позволяют объединить вновь факторы производства, запустить производственный процесс.

Характерная черта восстановительного роста — его предельно высокие темпы на начальном этапе, неожиданные для специалистов, экспертов, политической элиты. Никто из специалистов Госплана, вспоминает Громан, не ожидал, что темпы экономического роста в 1923–1924 хозяйственных годах, сразу после денежной реформы и стабилизации денежного обращения, будут столь высокими. Госплан прогнозировал, что экономический рост в 1923–1927 годах без масштабных капиталовложений может в целом вывести национальный доход Советского Союза на уровень примерно половины национального дохода России 1913 года. Оказалось, национальный доход СССР достиг уровня, близкого к 100 процентам российского ВВП 1913 года (статистика этого периода является спорной, оценки колеблются в пределах от 90 до 110 процентов, но общая картина от этого не меняется).

Точно так же нынешнее российское правительство в своих бюджетных документах наиболее вероятными на 2000 год считало показатели в диапазоне от 0,2 процента роста до 2,2 процента падения. Международный валютный фонд прогнозировал весной 2000 года рост российского ВВП на 1,5 процента. Реально же рост ВВП составил 9 процентов. Рост промышленного производства — 11 процентов[11].

На Украине, где пик темпов роста пришелся на 2001 год, прогнозировалось увеличение ВВП на 3,5 процента. Реальный рост составил 9 процентов.

В общем, восстановительный рост с его чрезвычайно высокими на начальном этапе темпами приходит неожиданно, как приятный сюрприз. Но вот дальше — уже далеко не радостная особенность: восстановительный рост по своей природе носит затухающий характер, поскольку производство запущено, как говорилось, благодаря соединению имевшихся старых мощностей со старой квалифицированной рабочей силой, а располагаем мы обоими этими ресурсами в объемах ограниченных. Поэтому темпы роста начинают падать, как они падают сегодня у нас.

Однако сами предельно высокие темпы восстановительного роста на его ранних стадиях затем задают планку в экономической политике.

В 1920-х годах в России проблема того, как не допустить падения темпов экономического роста, порожденного восстановительными процессами, была важнейшей. Попытки резкого увеличения темпов вложений и форсирование экономического роста в 1925–1926 годах привели к дестабилизации денежного обращения, росту цен и появлению дефицита товаров. Тогда эти процессы протекали на фоне еще не исчерпанных резервов восстановительного роста. Поэтому весной 1926 года советское правительство искало разрешение противоречий на пути восстановления баланса денежного обращения, преодоления инфляционных тенденций, снижения темпов роста капитальных вложений.

В 1927–1928 годах аналогичная попытка подстегнуть темпы экономического роста проходила уже на ином фоне: основные резервы восстановительного роста исчерпаны, его темпы резко падают. И вновь давшие о себе знать финансовые диспропорции (рост цен, обострение товарного дефицита) были разрешены уже не путем восстановления финансового и денежного баланса, а на основе полного демонтажа инструментов новой экономической политики, принудительного изъятия зерна у крестьян, насильственной коллективизации.

Когда весной 2002 года в политической элите началась дискуссия о недопустимости ориентации российского правительства на осторожные проектировки 4-процентного роста ВВП и о необходимости иметь более амбициозные планы, я не мог не вспомнить о том, что председатель Совнаркома А. Рыков первый раз подал в отставку в марте 1928 года на заседании Политбюро ВКП(б) именно в ответ на требования товарищей ставить перед собой более амбициозные задачи. Известный советский экономист академик С. Струмилин в то время говорил: «Я предпочитаю стоять за высокие темпы роста, чем сидеть за низкие». Жесткая позиция премьера М. Касьянова, сказавшего весной 2002 года, что прорывов не будет, показывает, что за прошедший век мы чему-то научились.

Для того чтобы создать предпосылки уже не восстановительного роста, а устойчивого, долгосрочного роста на основе создания новых мощностей, вложений, когда вкладывать деньги инвестор должен не на короткий период, а на многие годы, нужен совершенно другой уровень гарантий, вообще всех институтов доверия к собственности, нежели при восстановительном росте, когда ты просто запустил производство и оно начало давать тебе прибыль.

Нынешнее российское правительство стремится — по крайней мере стремилось в 2000–2001 годах — создать предпосылки устойчивого, а не восстановительного роста, и это, разумеется, правильно. Но здесь мало провести налоговую реформу или ввести новый Трудовой кодекс, нужен целый набор важнейших структурных реформ, и они должны дополнять друг друга. Потому что можно иметь замечательную налоговую систему, но если при этом судебная система не функционирует, а государственный аппарат коррумпирован, то люди не будут вкладывать на долгие годы и с огромными рисками свои деньги в нашу экономику. А значит, рост будет носить затухающий характер, отсюда риск авантюрных экспериментов, подобных тем, которые подорвали нэп.

Едва ли не самая, на мой взгляд, серьезная угроза, с которой мы сталкиваемся сегодня, заключена именно в сочетании затухающих темпов восстановительного роста и резкого замедления — под усиливающимся влиянием российской бюрократии — структурных реформ, которые необходимы стране для того, чтобы обеспечить базу устойчивого экономического роста. Это опасный риск, который вполне может сыграть крайне негативную роль в развитии ситуации в российской экономике, в российском обществе.

Одно из проявлений этой проблемы — олигархический капитализм. Не в том виде, в котором он существовал в конце 1990-х годов, когда очень небольшая группа людей вела себя как реальное правительство России, да в общем и являлась реальным правительством России, — это вчерашний день. Но колоссальная концентрация ресурсов в руках очень небольшого круга крупнейших компаний, позволяющая обеспечить тесное переплетение экономической мощи с политическим влиянием, сращивание власти с собственностью — это сохраняющиеся и сегодня российские реалии.

Частично это реакция на несовершенство российского государственного устройства, на слабость судебной системы: если вы не можете добиться, чтобы контракты выполнялись через суд, вы создаете крупные вертикально интегрированные компании и обеспечиваете управляемость за счет того, что контролируете всю производственную цепочку. Но, привыкнув решать свои хозяйственные конфликты с использованием властного ресурса, с привлечением силовых структур, вы заинтересованы в том, чтобы у вас и дальше был коррумпированный государственный аппарат, и дальше оставалась слабой судебная система. А это стратегически крайне опасно для страны.

Либерализм: слухи о смерти преувеличены

Статья «Кризис либерализма в России», подписанная М. Ходорковским, вызвала оживленную дискуссию. Даже те, кто принял ее с восторгом, обратили внимание на банальность сказанного, на то, что все это неоднократно повторялось противниками российских либералов. Принципиальной новостью стало не содержание статьи, а авторство. А также место, где она была написана. Автор из-за решетки совершает покаяние, вершит моральный суд, благословляет и ниспровергает. Пишет о сервильности либералов, их готовности забыть про конституцию ради севрюжины с хреном.

Прочитав письмо, оказался в сложном положении. Согласиться со сказанным невозможно. Спорить с тем, что человек пишет из неволи, — по российской традиции занятие малопочтенное. Для меня с 6 апреля (когда Минюст обнародовал объяснительную записку, в которой Ходорковский говорит, что «собственноручных материалов» в газету не передавал) авторами статьи стала группа неизвестных товарищей, объединенная псевдонимом «М. Ходорковский». Впрочем, нет претензий к газете, опубликовавшей текст, подписанный Ходорковским. Текст представляет общественный интерес, кто бы ни был его автором.

Ситуация во многом трагикомическая. Одно дело — писать молоком, макая перо в чернильницу из хлебного мякиша: «Время лукавства прошло — и из каземата СИЗО № 4, где я (т. е. „группа товарищей“?) сейчас нахожусь, это видно, быть может, чуть лучше, чем из других, более комфортабельных помещений…». Другое дело — набирать этот текст в уютном кабинете. Здесь можно было бы поставить точку. Как только написанное перестает быть статьей Ходорковского, оно становится набором банальностей. Оставаясь при этом, как выражались в благородном XIX веке, «печатным доносом».

Небезынтересен строй сознания, ассоциации. Перепевы мотивов, звучавших между 1934 и 1954 годами, очевидны. Есть призывы к либералам осознать «моральную ответственность» за дефолт. Здесь трудно не вспомнить, как в 1935 году, пытаясь избежать расстрела, Каменев и Зиновьев признали свою «моральную ответственность» за убийство Кирова. Слова о том, что надо «оставить в прошлом космополитическое восприятие мира», навевают нечто из начала 1950-х. Призыв «Надо заставить большой бизнес поделиться с народом» напоминает булгаковское «Сдавайте валюту!». Невнятица с тем, кто и где именно писал этот текст, показывает, что профессионализм кадров за последние десятилетия во многом утрачен. Трудно не согласиться с самокритичными словами авторского коллектива: «И, перефразируя знаменитые слова Сталина, сказанные в конце июня 1941 года, мы свое дело прос…ли». Где уж тут поймать Басаева!

История, как писал Маркс, повторяется. И действительно в виде фарса. Правда, опыт полутора веков, прошедших со времени написания Марксом этих строк, показал, что и фарс может быть кровавым. Именно поэтому считаю своим долгом высказаться по существу вопроса.

В картине мира, нарисованной в письме, два жестко разграниченных периода. Период, когда президент Ельцин со своими реформаторами проводил антинародную политику. И период новой власти, когда жизнь наконец стала налаживаться. Вторая эпоха рождается прекрасной, как Афродита, — и непосредственно из морской пены. К сожалению, и люди, и экономико-политические системы рождаются мучительнее.

На деле периоды российской истории неразрывно связаны. Чтобы существовала эффективная рыночная экономика, в которой доминируют частная собственность, свободные цены, конвертируемая валюта и шестой год кряду продолжается экономический рост, нужно было провести либеральные реформы на руинах советской системы. Трудно представить себе мир, в котором возможен прыжок из осени 1991 года, когда Советский Союз обанкротился, признал себя неспособным выполнять обязательства по 100-миллиардному долгу, когда валютные резервы были равны нулю, — прямо в 1999/2000 год.

Любому трезвомыслящему человеку понятно, что структурные реформы дают позитивный результат с временным лагом. Сегодня очевидно, что экономический рывок США в 1990-х годах тесно связан с преобразованиями, проведенными за десять лет до этого при Рейгане, — дерегулированием, налоговой реформой. Откуда убежденность, что мы в этом отношении исключение, — понять невозможно. Сколь ни различны личные качества, убеждения, приоритеты, политическая стилистика первого и второго президентов России, все же ельцинский и путинский периоды нашей истории — часть единого процесса политико-экономической трансформации.

Один из ключевых тезисов письма — вина либералов. Некоторые участники дискуссии говорят о ней, потирая руки от восторга. Поражение всегда неприятно. Не снимаю с себя ответственности за него. Но делать из нашего поражения на выборах вывод о крахе либерализма в России — неумно.

Проигранная битва — не проигранная война. Сколько раз либерализм хоронили — и после поражения ДВР на выборах 1995 года, и во время правительства Примакова. Тогда тоже было опубликовано немало покаянных текстов. Но российский либерализм, как птица Феникс, все норовит восстать из пепла. Видимо, потому, что спрос на политическую и экономическую свободу в России есть. Значит, будет и предложение.

В цикличности успехов и неудач либеральных сил Россия не уникальна. Польские демократы и либералы победили в 1989 году и потерпели поражение в 1993-м, добились успеха в 1997 году и опять проиграли в 2001-м. Все это несмотря на то, что экономические реформы были успешными, а уровень жизни намного вырос. В 2001 году, после того как реформаторский «Союз свободы» не прошел в парламент, в Польше немало было написано о крахе либерализма. Через два года лидер, сформировавший правительство посткоммунистической партии, признал, что либеральному курсу нет альтернативы. Сама партия распалась. Обновленное либеральное крыло политического спектра — «Гражданский союз» — пользуется поддержкой 25–30 процентов населения и имеет неплохие шансы на следующих выборах. Да, для этого польским коллегам пришлось перестроить партию, найти новых людей и другую стилистику. Кто сказал, что подобная реорганизация либеральной части политического спектра невозможна в России?

Удивляет утверждение, содержащееся в письме, что социальная стабильность только и может быть основой всякой долгосрочной реформы. От хорошей жизни никто реформы не проводит. Как правило, их начинают, когда отступать некуда, старые структуры общественного устройства теряют эффективность или просто разваливаются. Говорить о социальной стабильности как предпосылке реформ, начатых после краха социализма и банкротства СССР, могут лишь люди, формирующие миф о былом процветании. Или — хуже того — сами верящие в этот миф.

Реформы многих травмируют материально, кого-то — психологически. Одни выигрывают, другие проигрывают. При этом люди в демократическом мире склонны считать улучшение жизни своей личной заслугой, а ответственность за неудачи предпочитают возлагать на правительство. Отсюда регулярные приливы и отливы политических симпатий в периоды глубоких реформ.

Часть развернувшейся дискуссии посвящена навязшему в зубах «во всем виноват Чубайс». Я, как и Чубайс, лучше многих знаю об ошибках, которые совершал, о компромиссах, на которые вынужден был идти. Оглядываясь назад, много раз пытался взвесить цену компромисса, цену ошибок, возможные последствия альтернативных решений. Многое из прошлого хотел бы поменять — и не раз писал об этом. Но каяться в чем-либо, тем более в сложившейся политической ситуации, считаю недостойным и контрпродуктивным.

До конца дней меня будут попрекать обесценившимися вкладами. Люди, потерявшие вклады, не обязаны разбираться в финансовой проблематике. Да и объяснять им все детали — занятие неблагодарное. Гораздо выгоднее указать виновного. Но кто-нибудь из авторов письма мог бы потрудиться и прочитать хотя бы два-три исследования по этой теме, вспомнить о «денежном навесе» — избыточном объеме денежной массы, порождающем дефицит в социалистической экономике. Нетрудно понять, что возможности спасения вкладов были ограничены спросом на деньги и унаследованными золотовалютными резервами, что с осени 1990 года шестнадцать центральных банков в республиках СССР имели возможность самостоятельно создавать ликвидность; можно поинтересоваться тем, где же на постсоветском пространстве удалось адекватно решить проблему вкладов. Выяснить, что — нигде. И лишь после этого пускаться в пафосные рассуждения о защите пенсионеров.

Могучая идея о том, что проблему решил бы выпуск государственных ценных бумаг, — продукт воспаленного воображения. В стране, объявившей себя банкротом, где доверие не только к госбумагам, но и к национальным деньгам равно нулю, новые ценные бумаги стоили бы дешевле тех листков, на которых они напечатаны. Государство еще долгие годы не могло бы их обслуживать. В подобной ситуации подавляющая часть населения за гроши избавляется от таких «филькиных грамот». Они быстро концентрируются в руках финансовых спекулянтов. Когда государственные финансы приходят в порядок, валютные резервы растут — выясняется, что вкладчики остались без сбережений, зато теперь налогоплательщики должны сотни миллиардов долларов владельцам нескольких крупных финансовых групп. Действительно, чтобы придумать такое, нужно было, говоря словами авторов письма, «пошевелить мозгами».

В России осенью 1991 года угроза голода, подобного пережитому во время первой русской революции, была реальностью одного-двух месяцев. Я не раз подтверждал это цифрами и фактами. Благодаря реформам и запуску рыночных механизмов угроза была отведена. И благополучно забыта. Как забыты «табачные бунты», отказ принимать павловские сторублевки, талоны на еду и многое другое из той поры.

В письме сказано: «Мы (видимо, имеется в виду „ЮКОС“. — Е. Г.) действительно реанимировали раздавленное последними годами советской власти производство, создали более 2 миллионов высокооплачиваемых рабочих мест». Понятно, все это произошло исключительно благодаря талантам менеджмента, вне связи с либеральными реформами.

Больше всего претензий к приватизации нефтяного сектора. Понятно почему: именно здесь сложилась исключительно благоприятная конъюнктура. Несправедливо! Но напомним, что в этом секторе добыча в СССР начала падать с ноября 1988 года при полном государственном контроле и задолго до реформ. Скоро падение стало обвальным. Только за 1991 год добыча сократилась на 54 миллиона тонн. Сейчас в нефтяном секторе России, где доминируют частные компании, годовой прирост добычи приближается к 50 миллионам тонн.

Сегодня в России рыночная экономика, конкуренция, конвертируемая валюта, частная собственность — укоренившаяся реальность. Участники дискуссии не ставят их под сомнение. Спор идет о том, не пора ли переделить добро, благо оно заметно подорожало. Естественно, переделить в пользу народа, хотя на деле подобные попытки всегда кончаются перераспределением в пользу элиты, близкой действующей власти.

Во времена Древнего Китая после смены династии земли, принадлежащие старой элите, обычно конфисковывались, нередко под предлогом того, что необходимо передать их крестьянам, чтобы восстановить уравнительную справедливость. Чудесным образом они вскоре оказывались в руках тех, кто близок к новому режиму. Как показывает тысячелетний опыт, результатом такого тесного союза собственности и власти, когда гарантии собственника определяются его лояльностью власти, всегда было торможение экономического роста.

Либерализм: без демократии не получится[12]

Важнейший неявно поставленный в ходе нынешней дискуссии вопрос — нужна ли демократия России и возможна ли она. Текст письма гласит: «Все эти люди — реже искренне, чаще фальшиво и по заказу, но оттого не менее убедительно — говорят о крахе либеральных идей, о том, что в нашей стране, России, свобода просто не нужна. Свобода, по их версии, — пятое колесо в телеге национального развития. А кто говорит о свободе, тот либо олигарх, либо сволочь (что в целом почти одно и то же). На таком фоне либералом № 1 представляется уже президент Владимир Путин — ведь с точки зрения провозглашаемой идеологии он куда лучше Рогозина и Жириновского. И хочется задуматься: да, Путин, наверное, не либерал и не демократ, но все же он либеральнее и демократичнее 70 процентов населения нашей страны». Вроде бы авторы и не согласны с тем, что России не нужна демократия, но если человек, который, по мнению «группы товарищей», не является демократом, демократичнее 70 процентов населения страны, то до демократии ли здесь? При всей очевидной фарсовости затеи это действительно серьезно. По этой теме считаю необходимым высказаться вдвойне ответственно.

Я по убеждению либерал, уверен, что свобода самоценна. Но обсуждаются не мои убеждения, а реальная ситуация в России. Поэтому отвечаю на явно или неявно сформулированные претензии.

Для большей части человечества то, что сегодня называют демократией, — установление новое. Еще три-четыре поколения назад оно было мало распространено в мире. То, что аграрные общества с низким уровнем доходов, доминирующей неграмотностью, неэффективной экономикой являются, как правило, традиционными монархиями или (реже) авторитарными режимами; то, что высокоразвитые постиндустриальные общества в подавляющем большинстве случаев — устойчивые демократии; то, что перемены, связанные с индустриализацией, урбанизацией, широким распространением образования, порождают политическую нестабильность, — все это известно давно и хорошо. Правда, не всем, а только тем, кто ценит факты выше идеологии. Именно на переходную стадию развития приходится время молодых, нестабильных демократий, социальных революций, неустойчивых авторитарных режимов. В России на эту фазу экономической эволюции пришлись две революции ХX века.

Простой ответ на вызовы, связанные с отсутствием демократических традиций, невысоким уровнем развития, — формирование авторитарного режима, основанного на личной власти диктатора. Иногда ему ставят прижизненные памятники. Власть туркменбаши, пожалуй, самая яркая иллюстрация того, как функционируют такие режимы в постсоветском пространстве. При более цивилизованных формах памятников не ставят, но суть дела от этого меняется мало. Беда такого решения во внутренней нестабильности и неплодотворности авторитарных режимов.

В условиях урбанизированного и образованного общества надолго убедить людей в том, что не ими избранный человек призван определять, как жить, — неразрешимая задача. Раньше или позже диктатор умирает, бежит или его убивают. Памятники сносят. Разваливается вся политическая конструкция авторитарного режима, ставятся под сомнение ранее заключенные контракты, рушится сложившаяся структура распределения собственности. Созданные под предлогом обеспечения стабильности авторитарные режимы сами оказываются источником потрясений. Автократ в современном урбанизированном, грамотном обществе, как правило, вынужден постоянно доказывать, что его режим — временная мера, переходный период, после которого он непременно восстановит демократию.

Альтернативный способ решения проблемы политической стабильности — формирование «закрытых» или, что то же самое, «управляемых» демократий. Это политические системы, в которых оппозиция заседает в парламенте (а не сидит в тюрьме), регулярно проводятся выборы, нет массовых репрессий, есть свободная пресса (обычно это не относится к СМИ, имеющим выход на массовую аудиторию), правительство можно критиковать не только на кухне, но и на улице, в газетах, в парламенте. Нет пожизненного диктатора, политическая элита договорилась о механизмах передачи власти. В некотором смысле смена власти в условиях закрытых демократий напоминает устройство преемственности в Риме периода принципата. Там оно опосредовалось не контролируемыми выборами, а усыновлением наследника. Для современного мира это все-таки экзотика.

Примеры таких режимов известны: это Мексика на протяжении десятилетий после революции, Италия после Второй мировой войны и до конца 1980-х годов, Япония того же периода. Есть все элементы демократии за одним исключением — исход выборов предопределен, от избирателей на деле ничего не зависит. Гражданин может думать что угодно, но на выборах победит либерально-демократическая партия Японии, она же и сформирует правительство. В Мексике преемником президента станет тот, кого он назначил министром внутренних дел. В течение многих лет мексиканская и японская системы правления рассматривались в качестве примера для подражания соответственно в Латинской Америке и Азии. Неспособность обеспечить устойчивое функционирование такой системы нередко становилась базой формирования откровенно авторитарных режимов.

Развитие событий в России в последние годы позволяет думать, что значительная часть политической элиты именно такую модель считает образцовой или по меньшей мере пригодной на ближайшие десятилетия. Этот тезис достоин обсуждения. Да, подобные режимы позволяют надолго сохранять стабильность. Эрнесто Че Гевара, профессиональный революционер, писал, что революция не имеет шансов на успех, если речь идет о свержении правительства, которое пришло к власти на основе народного голосования, сколь бы достоверно оно ни было, и которое сохраняет хотя бы внешние формы конституционной законности. Именно сохранение видимости свободных выборов и конституционного режима — черта, отделяющая «закрытые» демократии от откровенно авторитарных режимов. Однако надо понимать и учитывать последствия такой стратегии. Характерная черта «закрытых» демократий — широкое распространение коррупции. Сам по себе демократический режим, разумеется, не является гарантией от коррупции. Но его отсутствие делает ее неизбежной деталью политического и экономического механизма.

Если учесть, что коррупция в российской власти — явление многовековое, если вспомнить о безуспешных попытках Петра I справиться с ней административными мерами, то легко понять, какую траекторию развития государственности на десятилетия вперед мы зададим, сформировав режим «закрытой» демократии. И никакими ритуальными кампаниями, никакими громкими процессами с этой проблемой не справиться. Она функционально связана с характером режима, организацией политического процесса, который развивается в ее рамках.

Еще одна характерная черта «закрытых» демократий — их склеротичность. Откровенно авторитарные режимы и эффективно функционирующие демократии бывают способны на проведение глубоких структурных реформ. Чили при Пиночете и Великобритания при Тэтчер — очевидные тому примеры. В «закрытых» демократиях с течением времени выстраиваются хорошо организованные группы, способные ради защиты частных интересов блокировать необходимые реформы. Пример Японии, столкнувшейся с одним из самых тяжелых экономических кризисов в развитой стране конца ХX века и оказавшейся неспособной провести необходимые реформы в течение пятнадцати лет, — наглядное тому подтверждение. В мире XXI века, где гибкость, способность менять установки и сложившиеся структуры, реагировать на вызовы времени — важнейший залог конкурентоспособности, выбор в пользу «управляемой» демократии — очевидная ошибка.

К тому же важнейший фактор конкурентоспособности национальной экономики в условиях постиндустриального развития (если Россия не собирается ориентироваться исключительно на сырьевые отрасли) — способность воспроизводить и сохранять высококвалифицированные кадры. Опыт показывает: люди, конкурентоспособные на мировом рынке квалифицированной рабочей силы, в большинстве своем хотят, чтобы их мнение было услышано при выборе будущего страны. Формирование «закрытой» демократии в России — прямой путь ускорения «утечки мозгов».

Построить в России действующую демократию сложнее, чем ее муляж. Но эту задачу придется решать. Не надо иллюзий. Мы живем в XXI веке, а не в XVIII. Глобальный характер обмена информацией, быстрые, масштабные социально-экономические изменения, современный характер общества не оставляют шансов на эффективное функционирование недемократических режимов.

В ХX веке мы пережили две революции, каждая из которых дорого обошлась России. Обе были вызваны неспособностью режима провести необходимые реформы. Как человек, имевший прямое отношение к российской революции конца ХX века, очень не хотел бы, чтобы кому-то пришлось повторять этот опыт в XXI веке. России на многие десятилетия хватит революций.

По уровню развития Россия вплотную подошла к уровню, за которым формирование нормальных, стабильных демократических режимов и возможно, и неизбежно. Мне приходилось неоднократно обсуждать проблемы России и Китая с представителями китайской научной и политической элиты. Многие из них прекрасно понимают, что стратегическая проблема, которая стоит перед Китаем и решать которую все равно придется, — формирование реальных демократических институтов. Если не решить ее — политическая дестабилизация неизбежна. Для России, которая заплатила немалую цену за формирование пусть молодых, не оптимальных, но живых демократических институтов, отказываться от них — значит совершить стратегическую ошибку, за которую потом придется расплачиваться десятилетиями.

В переводе на язык практических дел это значит, что выход из сформировавшегося сегодня режима «закрытой» демократии, восстановление базовых демократических институтов, возрождение свободных СМИ, честных выборов, независимой от исполнительной власти судебной системы, реальной политической конкуренции — важнейшая задача, которую предстоит решать в ближайшие годы. В интервью, которое дал сразу после выборов президент Путин, в качестве приоритета второго срока президентства он назвал укрепление демократических институтов в России. В этом я с ним согласен. Надо стремиться к тому, чтобы это было воплощено на практике.

«Группа товарищей» сообщает: «Фактически сегодня мы ясно видим капитуляцию либералов». Могли бы выразиться точнее: «хотели бы видеть». Наполеон на Поклонной горе тоже хотел видеть ключи от города. Не увидел. И они не увидят.

Марксизм: между научной теорией и «светской религией» (либеральная апология)

Сегодня, имея за плечами опыт XX века и абстрагируясь от идеологического противостояния левых марксистов и правых либералов, можно попытаться оценить, подтвердила ли жизнь законы исторического развития, сформулированные Марксом. Он выделил характерные для современного ему экономического роста изменения в производстве и социальной структуре, указал на динамичный характер общественной эволюции; продемонстрировал, что социально-экономическая структура не остается неизменной, находится в постоянном развитии. Это подтвердил опыт XIX и XX веков. Маркс выявил роль производства, роста технологических возможностей как динамичного фактора, который оказывает огромное влияние на развитие общества. Он продемонстрировал, что между производственными отношениями и развитием производительных сил есть обратная связь, что возможны ситуации, когда сложившиеся производственные отношения становятся тормозом развития производства. Современные неоинституционалисты называют такие ситуации «институциональными ловушками».

В то же время Маркс переоценил возможность прогнозировать развитие общества в условиях современного экономического роста, не понял, да и не мог понять, располагая доступной ему информацией, какими непредсказуемыми и резкими могут быть изменения, казалось бы, устойчивых, проверенных опытом тенденций, характерных для стран-лидеров. «Гений Маркса, секрет притягательности его идей лежит в том, что он был первым, кто сконструировал социальные модели, ориентирующиеся на долгосрочное развитие. Но эти модели были слишком простыми и неизменными. Им придали силу закона и начали использовать как готовые автоматические объяснения процессов, протекающих в любом месте и в любом обществе… Именно это ограничило эффективность использования наиболее сильных средств анализа социальных процессов в течение последнего века»[13]. Основоположник марксизма был убежден, что закономерности, которые он наблюдал с середины XIX века в Англии, «носят всеобщий характер и в дальнейшем не только сохранятся, но и будут усиливаться»[14].

В этом заключается одна из важнейших проблем, ограничивающих использование Марксова аналитического инструментария. Сложность кроется здесь в самой природе феномена экономического роста. Это незавершенный, продолжающийся процесс динамичных и глубоких преобразований, не имеющий прецедентов в мировой истории. Для него характерны масштабные изменения того, что кажется прочно устоявшимся. Поэтому ни один из законов, описывающих характерные для роста тенденции, нельзя признать вечным и абсолютным.

Многие десятилетия экономический рост отождествляли с индустриализацией. Он сопровождался быстрым ростом доли промышленности в ВВП и структуре занятости. Во второй половине XX века выяснилось, что индустриализация — лишь одна из стадий современного экономического роста, ей на смену приходит другая: за счет промышленности растет доля сферы услуг. В те времена, когда Маркс работал над своими трудами, еще не проявился коварный характер экономического роста, его способность преподносить сюрпризы тем, кто счел себя знатоком его логики. Маркс, используя доступный ему теоретический и фактический материал, пытался постичь законы развития капиталистического способа производства, выявить его противоречия, механизмы крушения. Теперь мы знаем об этом росте больше. Именно поэтому современный исследователь должен разграничивать методологические принципы анализа общественного прогресса и законы (тенденции) развития данного общества. Если методологические принципы марксизма являются и сегодня мощным инструментом анализа, то наши знания о закономерностях социально-экономического развития в условиях современного экономического роста ограниченны. Это обусловлено плохопредсказуемыми тенденциями развития производительных сил.

Располагая сегодняшним опытом, мы вынуждены осторожнее подходить к анализу долгосрочных закономерностей и взаимосвязей социально-экономического развития. Историческая практика показала, насколько динамичен и нестационарен современный экономический рост, как опасно прогнозировать грядущие экономические и политические события и процессы в странах-лидерах. Неслучайно даже в самых интересных работах, посвященных долгосрочным тенденциям социально-экономического развития, последние разделы, содержащие анализ настоящего и прогнозы на будущее, выглядят слабее других[15]. Лишь значительная историческая дистанция позволяет адекватно оценивать происходившее[16].

Из этого вытекает отношение к конкретным закономерностям, выявленным Марксом. Так, Марксова теория прибавочной стоимости, которая сегодня кажется столь архаичной и оторванной от жизни, — неплохо описывала известные его современникам реалии аграрных и раннеиндустриальных обществ. По словам Й. Шумпетера, теория прибавочной стоимости Маркса ошибочна, но гениальна[17].

Классовый конфликт — реальность Англии во время создания «Манифеста Коммунистической партии» — положен в основу концепции классовой борьбы как важнейшего процесса мировой истории. Маркс прогнозировал обострение этой борьбы. Социальная дезорганизация, присущая ранним этапам индустриализации, превращается у него в закон абсолютного обнищания рабочего класса при капитализме. Подмеченную тенденцию концентрации зарождающегося капитала он объявляет общим законом развития капитализма.

Вопреки представлениям Маркса и его последователей на одном и том же уровне развития производительных сил исторически долгое время могут сосуществовать радикально отличающиеся друг от друга системы экономических и социальных институтов. В странах с разными институциональными и культурными традициями на близких уровнях развития наблюдаются схожие структурные перемены, встают одни и те же проблемы. Поэтому на вопрос, который сформулирован в начале данной статьи, можно ответить так: опыт XX века не дает оснований отказываться от апробированного метода анализа долгосрочных проблем. Те, кто исследовал и анализировал подобные проблемы в начале XX столетия, считали этот метод естественным и добротным. Учтем их мнение. Изучая отечественные реалии, не станем абстрагироваться от опыта стран — лидеров современного экономического роста, от проблем, возникавших в процессе их развития.

Важнейшей особенностью рубежа XX–XXI веков с точки зрения перспектив развития прогностического потенциала марксизма является радикальная смена политических сил, готовых опираться на марксистские традиции. Левые фактически отказались от марксизма как методологии, базы своего учения. Это неудивительно, поскольку фундаментальный марксистский тезис о соответствии (пусть и в конечном счете) экономических и политических отношений уровню развития производительных сил не внушает оптимизма левым партиям — сторонникам активного перераспределения, централизации и государственного вмешательства в экономику.

На рубеже XIX–XX веков господствовало представление, что признание правоты Марксова тезиса о роли производительных сил в формировании общественных институтов равнозначно историческому оправданию тоталитаризма. Технологический прогресс разворачивался в направлении крупных индустриальных форм, над которыми должны были возвышаться экономическая централизация и политический тоталитаризм. Ф. Хайек отмечал: «Практически все социалистические школы использовали философию истории как способ доказательства преходящего характера разных наборов экономических институтов и неизбежности смены экономических систем. Все они доказывали, что система, которая основана на частной собственности на средства производства, является извращением более ранней и более естественной системы общественной собственности»[18].

Либералы середины XX века искали свои пути противодействия теории «исторической неизбежности». Они апеллировали к единственному, что оставалось в их распоряжении, — тезису о непредсказуемости технологического прогресса. Тем самым они отказывались признать то, что казалось тогда очевидным, — неизбежность смены рыночной демократии централизацией и тоталитаризмом. Важнейшим этапом либерального противостояния «железным законам» стала книга К. Поппера «Нищета историзма», главная идея которой — доказательство невозможности прогноза истории человечества на основе научных или иных рациональных методов[19]. Главный аргумент либералов — ключевая роль в социально-экономическом развитии новых достижений науки и технологий. На человеческую историю всегда оказывал влияние общий, постоянно растущий багаж знаний, а отнюдь не методы, позволяющие предсказать количественные и качественные характеристики потока инноваций даже в недалеком будущем. Поэтому дать научный прогноз дальнейшего развития человеческой истории тоже невозможно[20].

Либералы середины XX века оказались правы. Современные производительные силы требуют либерализма и демократии[21]. Наиболее успешные примеры развития в последней трети XX века демонстрируют страны, которые смогли снизить бремя государства, лежащее на экономике[22]. Это же можно сказать о странах, успешно решающих задачи догоняющего развития в постиндустриальном мире. Практические выводы из марксистской философии истории оказались далекими от прогноза победы коммунизма.

В такой ситуации правые либералы рубежа XX–XXI веков склонны воспринимать марксистскую философию истории как один из центральных компонентов своей мировоззренческой и методологической базы. Это имеет место в России, где по понятным причинам все воспитывались в рамках марксистской традиции. Но постепенно подобное восприятие утверждается и на Западе, где ряд видных мыслителей обращаются к марксизму. Наиболее ярким примером здесь стали работы Ф. Фукуямы. Рассматривая политические и идеологические тенденции конца XX века и приходя к выводу о принципиальном торжестве либерализма, он основывается на марксистской традиции. Речь идет о наличии таких тенденций социального развития, когда с переходом на новый уровень производительных сил происходят схожие изменения в системе общественных институтов разных стран. Эти тенденции могут приводить к конвергенции политических форм, причем подчас в самых неожиданных сферах, задолго до формального политического сближения стран и вопреки любым политическим декларациям[23].

В последние годы вновь появились сторонники тезиса о наличии некоего «конечного состояния» общественного прогресса, достижение которого создает оптимальные для человека и производительных сил условия для безграничного прогресса. В качестве такой универсальной и конечной системы рассматривается либеральная демократия. В значительной мере этот вывод опирается на анализ волны демократизации последней трети XX века, связанной с возникновением постиндустриальных производительных сил. Социализм, принятый Марксом и его последователями за конечное состояние исторического прогресса, на самом деле есть часть старой, индустриальной истории и в этом смысле остается лишь этапом (хотя и не неизбежным) на пути к распространению свободы и демократии во всемирном масштабе[24].

Здесь следует сделать ряд оговорок относительно устойчивости либеральной тенденции, возможности рассматривать ее как «конец истории». Во-первых, даже признавая этот вывод справедливым, нельзя абсолютизировать тенденцию, прямолинейно выводя господство демократических институтов из современного уровня развития производительных сил. Нетрудно заметить, что сами эти технологии могут использоваться в интересах консервативных сил. Во-вторых, либеральная тенденция пробивает себе дорогу лишь в конечном счете, а потому нельзя исключить колебания и движения вспять. Существуют внешние угрозы либерализму в виде радикальных тоталитарных течений. Существуют и внутренние угрозы, связанные с противоречиями самого либерализма. «Но видеть в поражении либеральной демократии в любой конкретной стране или в целом регионе свидетельство общей слабости демократии — признак серьезной зашоренности взгляда»[25]. В-третьих, теория «конечного состояния» («конец истории», «end state») опасна, поскольку создает искушение ее абсолютизировать. Нельзя говорить о поступательном и гарантированном торжестве либерализма отныне и навеки. Прогресс производительных сил не стал более прогнозируемым, чем пятьдесят, сто или двести лет назад. Скорее, наоборот — их динамика становится сейчас еще менее предсказуемой.

На ренессанс либерализма и активное использование методологии Маркса правыми либералами указывают и исследователи левого толка, ранее полагавшие, что обладают монопольным правом на марксизм. Одни видят в обращении либералов к марксизму силу учения и не выходят в этом за рамки идеологического штампа[26], другие — более глубокую основу данного процесса, обусловливая ренессанс либерализма характером постиндустриальных производительных сил[27].

Дальнейшее освоение Марксовой методологии поможет лучшему пониманию истоков доминирования либеральных тенденций в экономике современных развитых стран, равно как и в посткоммунистической России. Она позволяет исследовать современные общественные феномены, в том числе объяснить, почему на рубеже XX–XXI веков восторжествовал либерализм. Это надо открыто признать, равно как и признать естественность и даже необходимость углубления исследовательской традиции, которая может быть охарактеризована как либеральный марксизм.

Социально-экономический прогресс и трансформация системы комплектования вооруженных сил

В России широко обсуждаются проблемы реформы комплектования вооруженных сил, перехода к контрактной армии, сокращения срока службы по призыву. В 2002–2003 годах они неоднократно были предметом рассмотрения на заседаниях правительства России. Разработана и утверждена целевая программа, направленная на комплектование контрактниками частей постоянной боевой готовности, сокращение срока службы по призыву до одного года.

При анализе имеющихся альтернатив, возможных вариантов решений важно учитывать, что те проблемы, с которыми Россия сталкивается в области комплектования вооруженных сил рядовым и сержантским составом, не случайность, не просто следствие недостаточности финансовых ресурсов или патриотических чувств у молодежи. Это результат глубоких изменений социальных и демографических характеристик общества, произошедших в последние десятилетия. От этих проблем нельзя отмахнуться, надеясь на то, что в изменившихся условиях методы комплектования вооруженных сил, которые были эффективными, больше того, практически неизбежными в XIX — первой половине ХX века, можно сохранить в XXI веке. Такое заблуждение опасно и для армии, и для общества. Именно потому, что речь идет о долгосрочных и глубинных тенденциях развития, связывающих систему комплектования вооруженных сил и социально-экономические изменения, анализ проблемы целесообразно вести с точки зрения длительной исторической ретроспективы.

Чтобы лучше понять эти процессы, попытаемся коротко проанализировать этапы трансформаций военной организации на протяжении веков, предшествующих современному экономическому росту.

Со времен сражения при Адрианополе (378 год н. э.) закат римских легионов — ранее наиболее эффективной формы организации вооруженных сил, по меньшей мере в Средиземноморье, основанной на использовании организованной, обученной совместным действиям пехоты как основной ударной силы армии, — становится очевидным. Период V–IX веков н. э. — время доминирования кавалерии в Евразии. Эти перемены были вызваны изобретением стремени, которое позволяло всадникам уверенно и метко стрелять из лука, использовать тяжелое копье и меч.

Если не вдаваться в детали, организация конницы в Евразии идет по двум направлениям, соответствующим разным географическим и социальным ситуациям. С одной стороны, это степная конница, главное преимущество которой — мобильность. С другой — конница, возникшая как ответ оседлых аграрных цивилизаций: сначала в Иране, затем — на других оседлых территориях Евразии, тяжело вооруженная, использующая крупных лошадей, несущих на себе закованных в доспехи рыцарей. До XIV века эти формы военной организации, совместимые с различными институтами аграрных обществ (от централизованной аграрной империи в Иране до феодальной системы в Западной Европе), доминируют.

Как не раз было в истории аграрных обществ, именно в военной сфере эффективные инновации оказываются востребованными, быстро получают распространение. Использование начиная с XIV века тяжелого лука, арбалета, затем огнестрельного оружия изменяют ситуацию в военном строительстве. Тяжесть брони, необходимой для эффективной защиты от этих видов вооружений, оказывается несовместимой с ограниченной физической силой даже крупной, хорошо обученной лошади[29]. Победы англичан в сражениях Столетней войны над французской рыцарской конницей, успехи ополчения швейцарских крестьян-горцев в борьбе с рыцарскими отрядами[30] обозначили начало заката господства конницы в Евразии. На протяжении двух веков (между XIV и XVI) доля кавалерии в численности европейских армий снижается с 50 до 15 процентов[31]. Она становится одним из вспомогательных видов войск. Возрастает роль родов войск, требующих специальной подготовки, таких как артиллерия, саперное дело.

Социальная структура, традиции военной организации консервативны. Потребовались Столетняя война, несколько тяжелейших поражений, чтобы правящая французская знать осознала неизбежность радикальных перемен в организации военного дела, бесперспективность попыток в изменившихся условиях опираться на феодальную конницу. Лишь к середине XV века необходимость таких изменений становится очевидной.

В XIV–XV веках политические элиты стран континентальной Европы сталкиваются с тяжелой проблемой. Феодальная конница как способ организации ведения военных действий устарела. Но вся структура социальных установлений, сформировавшихся на протяжении столетий, в соответствии с которой рыцарь обязан сюзерену сорока днями службы в году, разделение на пеших и конных воинов, проводящее грань между простонародьем и знатью, делает невозможным переход от рыцарского ополчения к рыцарским же, комплектуемым за счет мобилизации привилегированного сословия, организованным, включающим специализированные рода войск пехотным армиям.

В большинстве стран западной континентальной Европы на протяжении веков укоренилась традиция, запрещающая крестьянам — подавляющему большинству населения — хранить или носить оружие. Линия на четкое отделение специализирующегося на насилии привилегированного меньшинства и мирного, не привыкшего применять оружие крестьянства — одна из важнейших черт эпохи[32]. Доминирующий на протяжении XV–XVII веков способ разрешения этого противоречия — распространение наемных армий, часто формируемых за счет привлечения профессиональных солдат-иностранцев или их отрядов. Швейцарские крестьяне-горцы, в XIV–XV веках неоднократно показывавшие эффективность своей военной организации, становятся в это время одними из самых востребованных наемников в Европе[33]. Наемников поставляет не только Швейцария, на этом рынке присутствует и Северная Германия, в частности города-государства Ганзейского союза, а также страны, где сохранилась традиция совмещения ролей крестьянина и воина (Испания, Португалия).

Наемные армии в этот период демонстрируют очевидные преимущества по сравнению с феодальным ополчением. Они лучше организованы, способны использовать эффективные по меркам своего времени военные технологии. Но у них есть и слабости. Отряды наемников разнородны, недисциплинированны, проводят произвольные реквизиции, применяют насилие по отношению к местному населению, в том числе и тех государств, которым служат. Эти армии дорого стоят. При перебоях с финансированием, нередких в этот период, легко разбегаются или переходят на сторону неприятеля. Высшая точка эпохи распространения наемных армий в Западной Европе — Тридцатилетняя война с характерными для нее беспрецедентными масштабами жертв среди мирного населения, мародерством, разорением крестьян.

Испанская армия XVI–XVII веков была наемной, но, в отличие от армий многих других европейских государств, национальной. Ее основу составляла кастильская пехота. Национальный характер армии позволял сделать ее необычно, по стандартам времени, дисциплинированной и выученной. В XVI веке она, безусловно, одна из лучших в Европе[34].

Первой постоянной армией, комплектовавшейся не из наемников, а из солдат-профессионалов, принимавшей участие в европейских войнах, был корпус янычар в Оттоманской империи.

В Европе ответ на вызовы, порожденные доминированием наемников в военном деле, находит король Швеции Густав Адольф. Почему это произошло в Швеции, понять нетрудно. В этой стране феодальная система, господствовавшая в континентальной Европе, была более мягкой. Традиция совмещения ролей крестьянина и воина, унаследованная от нормандского периода, не исчезает окончательно. Четвертое сословие (крестьянство) хотя и слабо, но представлено в парламенте. Именно это облегчило Густаву Адольфу возможность введения первой в Европе системы рекрутского набора, при которой местные сообщества обязаны были поставлять определенное количество призывников для службы в армии с заданного количества крестьян.

В Швеции все мужское население страны в возрасте от пятнадцати лет было занесено в списки военнообязанных. Набор производился местными властями на основе королевских распоряжений. Льготы имели шахтеры, оружейники, крестьянские семьи, в которых один сын уже служит в армии[35].

Военная служба была долгосрочной, по существу, пожизненной. В армии сохранялась жесткая дистанция между привилегированным сословием, занимавшим офицерские и генеральские должности, и простонародьем, выходцы из которого служили рядовыми и сержантами. Численность шведской армии, составлявшая в 1590-х годах 15 тысяч человек, с введением системы рекрутского набора к 1650-м годам увеличивается до 70 тысяч. Постоянный характер службы позволял обеспечить высокий уровень боевой подготовки, дисциплину, поддерживаемую жесткими наказаниями. Постоянная рекрутская армия никогда не была единственным элементом шведских вооруженных сил. Она дополнялась набором иностранных наемников. Однако наличие организованного ядра, формируемого на основе рекрутчины, обеспечило Швеции победу в Тридцатилетней войне, успехи в первые годы Северной войны[36].

С конца XVII века необходимость использовать шведский опыт комплектования вооруженных сил, систему рекрутского набора и больших, постоянных армий становится очевидной в континентальной Европе. Именно эта модель была взята за основу Петром I в его реформах российской армии. Постоянные армии, основанные на рекрутском наборе, доминируют в Европе до конца XVIII века.

В это время проявляются как сильные стороны, так и ограничения в организации вооруженных сил и военного дела, порожденные опорой на рекрутский набор, дополняемый привлечением иностранных наемников. Армия этого времени — сословная. Между условиями жизни, прохождения службы офицера-дворянина и рядового, мобилизованного по рекрутскому набору крестьянина — пропасть.

Для крестьянина, которому выпало несчастье стать рекрутом, это жизненная катастрофа, возврат к реалиям отношений периода крепостничества, давно отмершего или смягчившегося в Западной Европе. Отсюда массовые случаи дезертирства — важнейшая проблема армий, сформированных на основе рекрутского набора. Это определяет и ограничение выбора способов ведения боевых действий. Чтобы избежать дезертирства, приходится применять малоподвижные, но позволяющие постоянно держать рядовых под контролем офицеров воинские порядки, такие как каре[37]. Самостоятельность, инициатива солдат, децентрализованная организация боя исключены. Известный принцип, сформулированный Фридрихом II Прусским: «солдат должен бояться своего офицера больше, чем боится врага», — отражает проблемы сословных рекрутских армий[38].

Исследователи военного дела отмечают, что одним из факторов, сделавших российского солдата одним из лучших в Европе XVIII века, была органичность системы рекрутского набора социальным институтам царской России этого периода, жесткому крепостническому режиму. Поставка рекрутов была обязанностью крестьян, мещан, солдатских детей и других лиц податных сословий. С 1793 года срок службы был установлен в 25 лет (вместо существовавшего ранее пожизненного), призывной возраст — в интервале от 20 до 35 лет[39]. Для российского крепостного крестьянина рекрутчина означала личную беду, но воспринималась не как радикальное изменение социального статуса, а лишь как изменение формы несения повинностей перед государством и привилегированным сословием. В этом причина ограниченного распространения дезертирства в российской армии, возможность более гибкого управления вооруженными силами. По мнению некоторых исследователей, русские солдаты в конце XVIII века выучкой и отношением к военной службе превосходили солдат армии Фридриха II, одной из лучших армий Западной Европы[40].

Специфичность прусской военной организации, обусловленная ограниченностью ресурсов государства и военными амбициями прусской элиты, стала ответом на вызов времени, связанный с доминированием дорогостоящих постоянных армий. Со времен Фридриха Вильгельма I Пруссия сочетает небольшую постоянную армию, в значительной степени формирующуюся из иностранных наемников, но организуемую, обучаемую и дисциплинируемую по принципам, характерным для рекрутских армий, с массовой подготовкой военнообученного резерва, который может быть мобилизован в случае войны или ее угрозы. Резервные полки закрепляются за территориальными округами. Центры пехотных полков — города, кавалерийских — сельская местность. Резервисты обязаны проходить военную подготовку (примерно пять недель) ежегодно. Остальное время они свободны для мирных занятий. Система военной подготовки организована так, чтобы в минимальной степени мешать сельскохозяйственному производству. Такой способ организации вооруженных сил позволил Пруссии во время Семилетней войны выставить армию, примерно равную армии Франции (170 тысяч человек), при территории, населении и финансовых ресурсах в несколько раз меньших[41]. В конце XVIII века прусская система комплектования вооруженных сил не получила широкого распространения. Однако в XIX веке она стала одним из элементов, заложивших основу немецкой военной реформы 1813–1814 годов, базой доминирующей в мире XIX — первой половины XX века системы обеспечения массовых армий людскими ресурсами.

Здесь не место говорить о роли Великой французской революции в крахе старого режима в Западной Европе, создании предпосылок распространения современного экономического роста. Однако то, что она стала переломным этапом в способе комплектования вооруженных сил и военного дела, очевидно и общепризнанно.

Ломка традиционной социальной структуры, отделяющей привилегированную знать от массы населения, открыла дорогу переходу к эпохе массовых армий, формируемых на основе призыва, уже не разделенных на привилегированных офицеров и бесправных солдат, а внутренне интегрированных, объединенных патриотическими, гражданскими чувствами. Большинство маршалов и генералов Наполеоновской эпохи не были выходцами из дворянских семей, вышли из простонародья, начинали службу в армии рядовыми или унтер-офицерами. Слова «плох тот солдат, который не носит в ранце маршальский жезл» были гиперболой, но отражали характерные черты французской армии эпохи революций и империи.

Это радикально отличало ее от рекрутских армий феодальной Европы. Изменение отношения к военной службе, призыву, отсутствие проблемы дезертирства как массового явления и необходимости жесткого контроля офицера за каждым шагом рядового, палочной дисциплины позволили внести серьезные изменения в организацию военного дела. Можно было перейти от малоподвижных и уязвимых для артиллерийского огня каре к мобильным и маневренным колоннам, широкому использованию действий в рассыпном строю. Это делало французскую армию более гибкой, мобильной по отношению к противостоящим ей феодальным армиям[42]. Возможность массового призыва прокладывала дорогу созданию вооруженных сил, численность которых по отношению к численности населения Франции была выше, чем в других странах Европы, полагавшихся на постоянные армии, комплектуемые рекрутами[43]. Сочетание численности, мобильности и социальной сплоченности — важнейшие предпосылки успехов армии Наполеона.

Всеобщая воинская обязанность была введена во Франции в 1793 году как экстренная мера, чтобы противостоять войскам австрийско-прусской коалиции. Но потребность в ресурсах для борьбы с феодальными государствами Западной Европы оказывается долгосрочной. Призыв институционализируется, становится привычным. К 1798 году он трансформируется из чрезвычайной меры в постоянную практику. Наполеон не вводил призывную систему, он получил ее в наследство от республиканского периода, но в полной мере сумел воспользоваться ее преимуществами.

Неаполитанский публицист В. Куоко в статье, опубликованной в 1802 году, писал, что из всех идей, которые родились, были опробованы, иногда оставлены или изменены на протяжении предшествующего десятилетия, наибольшее влияние на будущее Европы окажет идея всеобщей воинской обязанности[44].

Введенная во Франции система призыва не была всеобщей. С самого начала в нее была включена система самовыкупа, при которой подлежащий призыву молодой человек или его семья могли за деньги нанять того, кто заменит его на военной службе, или выплатить денежный взнос государству[45]. Был набор льгот по призыву для отдельных категорий населения по семейным обстоятельствам (женатые, единственные сыновья, на содержании у которых находится их мать, и т. д.). Существовали категориальные льготы, в том числе для профессий, необходимых для военного дела. Ни финансовые возможности, ни военная необходимость на протяжении правления Наполеона не требовали мобилизации всего призывного контингента.

С распространением французских завоеваний в Европе система призыва по французскому образцу формируется в подконтрольных Франции провинциях и вассальных государствах. Наполеон ввел такую систему в Итальянской республике в 1802 году, в 1806-м — в Неаполе, 1807-м — в Вестфалии, 1810 году — в Голландии. Система призыва в эти годы работает с перебоями, порождает проблемы. Широкое распространение получают различные формы уклонения от военной службы, злоупотребления льготами. Особенно массовыми эти явления становятся в странах, завоеванных Францией, там, где нельзя было полагаться на патриотические чувства. В Италии входят в моду фиктивные браки. Бурно растет число семинарий (учащиеся семинарий не подлежали призыву). Нередки были случаи отрубания пальцев на правой руке (необходимых для стрельбы), взяточничества в органах, ответственных за призыв, дезертирства[46]. Во Франции — центре империи — также не обходилось без проблем уклонения от призыва, сходных с итальянскими, но масштабы их распространения были меньшими[47]. Однако даже в условиях, когда национальная традиция противоречила установлениям, связанным с всеобщей воинской обязанностью, а о патриотических чувствах говорить было трудно, за 3–4 года, после отработки организационной системы, обеспечивавшей призыв, удавалось сделать ее эффективным способом мобилизации контингентов для армии. В 1807 году итальянская армия, практически не существовавшая к моменту наполеоновского завоевания, уже насчитывала 70 тысяч человек.

Предпосылка эффективности системы всеобщей воинской обязанности в сочетании с правом самовыкупа — ее соответствие социальным условиям периода создания предпосылок современного экономического роста и его ранней фазы. Бо́льшая часть населения живет в деревне, занята сельским хозяйством. Семья многодетная, смертность высокая. Для выходцев из крестьянской семьи призыв — это возможность интеграции в меняющийся мир, дополнительного образования, социальной адаптации. В условиях войны, к тому же победоносной, это и возможность получить военную добычу, доступ к военной карьере. Для многодетной крестьянской семьи гибель сына — беда, но беда обыденная. К тому же общество только выходит из рамок традиционного аграрного общества с характерными для него натуральными повинностями крестьянского населения. Для немногочисленной привилегированной верхушки система сохраняет возможности освободить сыновей от военной службы (право самовыкупа).

Французская система всеобщей воинской обязанности для определенных возрастных групп мужского населения с правом самовыкупа и набором льгот по семейному положению и категориальных льгот после наполеоновских войн становится нормой в континентальной Западной Европе. Успехи Наполеона, несмотря на его конечное поражение от войск общеевропейской коалиции, сделали сохранение рекрутских или наемных армий непозволительной роскошью для континентальных государств. Как правило, формирующаяся после наполеоновских войн система комплектования предполагала сочетание короткой службы для тех, кто проходил ее по призыву (2–3 года), и долгосрочной для тех, кто был либо поставлен вместо военнообязанного сына обеспеченной семьи, способной заплатить выкуп, либо нанят государством за счет доходов от выкупа (6–8 лет). Если учесть существовавшие семейные и категориальные льготы, система всеобщей воинской обязанности на деле не была таковой.

Исключением стала Пруссия. После поражения прусской армии при Йене и Ауэрштедте по условиям мирного договора Наполеон ограничил ее численность 42 тысячами человек. Это, вместе со сформированной со времен Фридриха Вильгельма I традицией массовой военной подготовки, подтолкнуло прусские власти к распространению краткосрочной мобилизации значительной части подходящих по возрасту контингентов мужского населения, позволило в случае необходимости быстро включать военнообученный контингент в состав действующей армии. После русской кампании 1812 года именно эта система дала возможность за несколько месяцев нарастить численность прусской армии до величины, вдвое превосходящей установленную по договору с Наполеоном.

Наследие эпохи Фридриха Вильгельма I и Фридриха II, опыт 1807–1813 годов подталкивают прусскую элиту к введению в 1813–1814 годах всеобщей воинской обязанности, формы призыва, в рамках которой самовыкуп невозможен[48]. При этом срок службы ограничен двумя-тремя годами[49]. Важнейшая задача прохождения службы — военная подготовка. И в Пруссии выбирался не весь военнообязанный контингент. Существовали категориальные льготы, а также льготы, связанные с семейным положением. Финансовые ресурсы Пруссии не позволяли иметь армию с численностью, которая предполагала бы мобилизацию всех мужчин призывного возраста. Но распространение воинской обязанности в Пруссии по европейским меркам было необычно широким. Это — в сочетании с коротким сроком службы и сохранением обязанности пребывания в резерве, прохождения воинской подготовки и воинских сборов после завершения регулярной двух- или трехлетней службы — позволяло Пруссии, затем Германии, на которую после объединения была распространена прусская система комплектования вооруженных сил, иметь аномально высокое соотношение мобилизуемой, подготовленной армии военного времени по отношению к постоянной армии.

Когда Франко-прусская война стала реальностью, выяснилось, что мобилизационный потенциал Германии позволяет сформировать армию военного времени, которая примерно в три раза больше той, которую способна выставить Франция. Исход Франко-прусской войны 1870–1871 годов был предопределен до ее начала[50]. Одним из факторов успешного функционирования немецкой системы формирования вооруженных сил, предполагавшей относительно краткосрочную службу, был высокий (по стандартам времени) уровень начального образования в Германии. Это способствовало тому, что краткосрочная военная подготовка позволяла получать качественный рядовой и сержантский состав.

После войны 1870–1871 годов необходимость использовать прусский опыт комплектования вооруженных сил для обеспечения обороноспособности становится очевидной для руководства подавляющего большинства стран континентальной Европы, особенно тех, которые территориально близки к Германии. Во Франции подобная система была введена в 1872 году.

Органичная связь крепостного права и рекрутской армии в России проявилась во время, когда необходимость перехода от рекрутского набора к всеобщей воинской обязанности в Европе стала очевидной. Увеличить контингент призываемых за счет сокращения срока службы, чтобы создать кадры запаса, необходимые для развертывания армии в случае войны, было невозможно. Рекруты, зачисляемые в армию, освобождались от крепостного права. В условиях сохранения крепостничества увеличить количество призываемых, создать обученные кадры запаса было нереально. С середины 1860-х годов здесь идет тяжелая внутриполитическая борьба вокруг военной реформы, еще сохраняется рекрутский набор, хотя и с сокращенными сроками службы. Результаты Франко-прусской войны становятся одним из важнейших аргументов сторонников военной реформы. Именно его использует военный министр граф Д. Милютин в дискуссии с представителями старого генералитета по вопросу о радикальных изменениях системы комплектования вооруженных сил, об отказе от рекрутского набора, о введении всеобщей воинской обязанности. Он доказывает, что Россия, содержащая большую и дорогостоящую постоянную армию мирного времени, пополняемую на основе рекрутского набора, в условиях войны столкнется с превосходящими по численности армиями военного времени Германии и Австро-Венгрии и не будет иметь возможности нарастить вооруженные силы из-за недостатка обученного резерва[51]. Этот аргумент стал решающим доводом в пользу начала глубокой военной реформы, введения всеобщей воинской обязанности в России в 1870-х годах.

Эволюция систем комплектования вооруженных сил в Англии, в английских колониях, в образовавшихся на их основе независимых государствах отличалась от характерной для континентальной Европы. В Англии с IX века укореняется традиция воинской обязанности свободных мужчин, распространяющаяся как на знать, так и на простонародье. Это не всеобщая воинская обязанность в смысле, используемом в Европе в XIX веке. Речь идет о возможности мобилизации милицейского ополчения для отражения норманнских набегов. Практика призыва ополчения сохраняется и после норманнского завоевания. В Англии не укореняется норма, запрещающая тем, кто не принадлежит к привилегированному сословию, носить оружие. Эта традиция позволяет Англии во время Столетней войны дополнять рыцарскую конницу ополчением, укомплектованным из простонародья. Островное положение дает Англии возможность на протяжении столетий в военном строительстве обходиться сочетанием сильного флота, феодальной конницы, народной милиции и малочисленной наемной армии.

Первая крупная, хорошо организованная постоянная армия, финансируемая из государственного бюджета, возникает в Англии в XVII веке в ходе гражданской войны. Скоро выясняется, что эта армия не только инструмент, обеспечивающий парламенту победу в войне, но и самостоятельная политическая сила. Ее невозможно ни адекватно финансировать за счет налогов, ни распустить, когда она перестает быть нужной в ее прежних масштабах. Бюджетные неплатежи армии — ключевая проблема политики и финансов Англии периода революции[52]. Армию этого периода нередко называют армией Кромвеля. Но и для него риски, связанные с попытками распустить армию, очевидны. Он понимает безвыходность финансовой ситуации, но не может решиться на такой шаг. Лишь с реставрацией Стюартов, во время постреволюционной стабилизации, роспуск постоянной армии открывает дорогу улучшению финансового положения, ликвидации бюджетных неплатежей[53]. Этот урок на столетие привил английской элите недоверие к постоянным армиям.

Английские традиции организации вооруженных сил были перенесены и в английские колонии, в том числе североамериканские. В колониальный период формируется система всеобщей воинской обязанности, понимаемая как обязанность участвовать в отражении нападений индейцев. Речь идет не о регулярной армии, а о территориальных милицейских формированиях.

В ходе Войны за независимость, когда возникает необходимость в постоянной и организованной армии, Дж. Вашингтон, пытаясь мобилизовать силы местной милиции для постоянной службы в армии федерации, сталкивается с тяжелыми проблемами. После победы в войне за независимость дискуссия о постоянной армии становится одной из ключевых тем при обсуждении конституции США. Широко распространенной была позиция, в соответствии с которой в конституции необходимо прямо и однозначно запретить создание и содержание постоянной армии в мирное время. Она может стать угрозой свободам граждан[54]. Контраргументы авторов конституции состояли в том, что при важной роли милиции как сообщества вооруженных граждан ограниченная по численности, находящаяся под гражданским контролем постоянная армия необходима для отражения неожиданно возникающих угроз, она позволяет выиграть время, необходимое для мобилизации милиции[55]. Позиция федералистов возобладала. Конституция США не запрещает содержание постоянной армии в мирное время. Но под влиянием опасений оппонентов в конституцию со временем была внесена вторая поправка, гарантировавшая гражданину право хранить оружие и выступать с оружием в руках в защиту свободы и демократии.

Вплоть до 1861 года армия, построенная по модели близкой к английской, основанная на милицейской системе при ограниченных постоянных вооруженных силах, оставалась базой системы военной организации США. Масштабные военные действия периода Гражданской войны были несовместимы с ее сохранением. И на севере, и на юге формируются массовые армии, созданные на базе милиции, добровольческие, но организованные, постоянные. Недостаток добровольцев, готовых нести не милицейскую службу вблизи дома, а участвовать в широкомасштабной войне вдали от него, побуждают сначала в южных штатах, обладающих более ограниченными людскими и материальными ресурсами (в 1862 году), а затем и в северных (в 1863 году) ввести всеобщую воинскую обязанность уже не как обязанность участия в вооруженной милиции, а как право властей мобилизовать соответствующие возрастные контингенты населения в действующую армию. И на юге, и на севере успехи мобилизационной кампании были ограниченными[56].

Воинская обязанность в то время была далека от того, чтобы быть всеобщей, предполагала право самовыкупа, льготы. Мобилизация противоречила традициям, воспринималась как несправедливая, произвольная мера. Известны массовые случаи уклонения от воинской службы, дезертирства, восстаний против призыва, уничтожения призывных списков. До конца войны бо́льшую часть армий Конфедерации и северных штатов составляли добровольцы.

После Гражданской войны организация вооруженных сил США возвращается к довоенной модели. Несмотря на дискуссии в американской военно-политической элите конца XIX — начала ХX века о том, в какой степени такая система соответствует реалиям современного мира, когда в Европе существуют массовые призывные армии, она в общих чертах остается неизменной вплоть до начала Первой мировой войны. Основные перемены в военной организации в это время — масштабная программа строительства флота, не противоречащая англосаксонской традиции, постепенное увеличение численности постоянной армии, комплектуемой на добровольческой основе.

С началом Первой мировой войны, когда германский флот стал регулярно атаковать суда нейтральных стран, в том числе американские, ограниченность численности сухопутных войск и обученного призывного контингента были факторами, которые заставили власти США на годы отложить вступление в войну. Лишь в 1917 году в США вводят систему всеобщей воинской обязанности и объявляют войну Германии.

В Англии также лишь через два года после начала войны вводится всеобщая воинская обязанность. Малочисленность армии Великобритании мирного времени, ограниченность призывного контингента были важнейшими факторами, не позволившими ей в короткие сроки прийти на помощь Франции в начале войны. Это поставило Францию в 1914 году, накануне битвы на Марне, перед угрозой военного разгрома.

Первое столетие современного экономического роста сделало данностью введение всеобщей воинской обязанности, по меньшей мере во время войны. В первую очередь речь идет о крупных странах, претендующих на участие в мировой политике, на сохранение территориальной целостности. Это фундаментальное изменение установлений, доминирующих в мире аграрных обществ. В аграрном мире было принято считать, что соотношение тех, кто регулярно занят военным делом, к численности населения, как правило, не может превышать одного процента[57]. Были исключения (горские народы, кочевники, античный мир). Но это — аномалии на фоне логики функционирования аграрных цивилизаций, охватывающие незначительную часть населения мира. Низкий уровень продуктивности традиционного аграрного хозяйства, деградация земледелия при попытках избыточных налоговых изъятий, слабость налоговых систем ограничивали возможность в течение длительного времени финансировать крупные постоянные армии. Можно продемонстрировать связь краха античных институтов с военным перенапряжением государства. Так, соотношение численности 500–600-тысячной армии Рима[58] и населения Римской империи (55 миллионов человек)[59] было близко к одному проценту.

Современный экономический рост изменяет ситуацию. В странах, вовлеченных в этот процесс, душевой ВВП значительно превосходит объем ресурсов, необходимых для поддержания жизни. Расширяется потенциал мобилизации финансовых средств государства, совместимый с сохранением налогового потенциала. Появляется возможность резко увеличить и численность граждан, мобилизуемых для участия в долгосрочных военных действиях, и масштабы ресурсов, направляемых для их обеспечения.

Во время Наполеоновских войн, даже после введения всеобщей воинской обязанности во Франции и на подконтрольных Франции территориях, доля европейского населения, участвовавшего в войнах, вряд ли превышала 2 процента. В ходе Второй мировой войны в основных государствах-участницах она поднимается до 10 процентов.

Даже в США, где традиция всеобщей воинской обязанности как необходимости служить в постоянной армии отсутствует, а первый опыт применения призывных систем во время Гражданской войны был малоэффективным, призыв 1917 года идет организованно. Правда, в англосаксонской традиции призыв еще рассматривается как исключительная мера, связанная с крупными войнами. Сразу после окончания Первой мировой войны эта система отменяется в Великобритании и США. Они возвращаются к традиционным контрактным системам комплектования армии. Но понимание того, что в случае новой крупной войны вновь придется прибегнуть к призыву, укореняется и здесь. Поэтому в 1940 году, когда более чем за год до вступления США в войну американские власти принимают решение о первом призыве на воинскую службу в мирное время, это решение не встречает серьезного сопротивления.

В континентальной Европе, где нет моря, отделяющего страны от потенциального агрессора и позволяющего выиграть время для перехода к армии военного времени, всеобщая воинская обязанность сохраняется и между мировыми войнами.

После окончания Второй мировой войны реальности времени (начало холодной войны, Корейская, Вьетнамская войны) заставляют США, где нет традиции призыва в мирное время, на десятилетия сохранить призывную систему комплектования вооруженных сил. По доминирующим в 1950–1960-х годах представлениям военной элиты ведущих развитых стран (за исключением Англии, Канады, Австралии) в современном мире система призыва стала естественной и неизбежной. Как часто бывает, в условиях радикальных перемен, связанных с современным экономическим ростом, это представление оказалось ошибочным.

За годы, прошедшие после введения всеобщей воинской обязанности в странах — лидерах современного экономического роста, произошли глубокие изменения в социальной структуре. Теперь доля сельского населения не превышает 5 процентов. Доминирует малодетная семья с высокой продолжительностью предстоящей жизни детей. Для подавляющей части образованного населения два-три года принудительной, практически бесплатной службы в армии — уже не социальная адаптация и дополнительное образование, а потерянное время, помеха в социальном и профессиональном росте. Для малодетных семей отправка единственного сына в армию, тем более на войну, — катастрофа.

Способности демократического государства постиндустриального мира навязывать обществу то, чего оно не хочет, ограниченны. Молодежь в массовых масштабах уклоняется от воинской службы. Растет доля призывников, имеющих отсрочки и освобождения. Призыв становится несправедливым натуральным налогом, возлагаемым на наиболее бедные, низкостатусные группы населения, не имеющие возможности обеспечить своим детям отсрочку от воинской службы[60]. В элитарном обществе XIX века эти проблемы решались на базе системы самовыкупа. Богатые платили за то, чтобы в армии служили бедные. В демократическом высокоиндустриальном и постиндустриальном обществе такая практика становится невозможной.

Если значительная, больше того, доминирующая часть общества категорически не принимает принудительной службы своих детей в армии и нет простых и прозрачных способов освободить их от нее, неизбежно распространение разнообразных форм легальных или полулегальных привилегий, коррупция в системе рекрутирования призывников, системе их медицинского освидетельствования. Механизм отбора призывников, формально эгалитарный, на деле становится все более коррумпированным и несправедливым.

Во время Второй мировой войны мобилизация мужчин в возрасте с 18 до 26 лет в США была практически всеобщей. После окончания Корейской войны призыв становится все более избирательным. Призывные комиссии получают право определять, нужен ли молодой человек родине больше на своем нынешнем месте работы, учебы — или в армии. Постепенно призыв становится системой, в которой лучше подготовленные, лучше образованные молодые люди считаются слишком ценными, чтобы призывать их на воинскую службу. Те же, чьи достижения или квалификация ниже, подлежат призыву. Следствием стало расширение разрыва между социальными группами, располагающими различными уровнями доходов[61].

В рамках такой системы тяжесть призыва все в большей степени падает на низкостатусные и малообеспеченные группы населения, на тех, кто не способен профинансировать фиктивное образование детей, привести достаточные аргументы для призывной комиссии, что их дети принесут больше пользы обществу, занимаясь гражданской деятельностью. Фиктивное высшее образование, ранние браки и рождение детей, временная эмиграция становятся широко распространенными формами уклонения от призыва.

Выясняется, что в условиях постиндустриального общества с развитой демократией и всеобщим избирательным правом сложно, более того — практически невозможно использовать призывной контингент для ведения длительных войн, если речь не идет об очевидных угрозах для общества, жизни страны[62].

Первым крупным развитым государством, которое столкнулось с этой проблемой, была Франция в ходе войны в Индокитае. Несмотря на тяжесть войны, которая кончилась поражением, власти не решились послать во Вьетнам ни одного призывника из Франции. Войну вели офицеры и унтер-офицеры — профессионалы, солдаты из французских колоний и Иностранный легион[63].

Проблема невозможности длительного участия призывников в войнах, необходимость которых не очевидна обществу, в полной мере проявилась во время участия США во Вьетнамской войне. Американская военная элита вопреки предшествующему неудачному опыту участия призывных контингентов в войнах с партизанами была убеждена в высоком качестве американских призывников, возможности использовать их для организации эффективной военной машины. Реальности оказались иными. Выяснилось, что мобилизованные по призыву, социально несправедливому (в отличие от призыва во время Первой и Второй мировых войн, который был равномерно распределен по социальным группам), американские солдаты во Вьетнаме не имели малейшего желания воевать[64]. Между 1966 и 1970 годами число случаев дезертирства из армии США увеличилось втрое[65]. Исследование, проведенное социологом Дж. Уэббом среди выпускников одного из наиболее престижных в США Гарвардского университета, окончивших его между 1964 и 1972 годами (и, соответственно, подпадавших под действие закона о призыве), показало, что из 12 565 молодых людей лишь 9 оказались во Вьетнаме. В целом же манкирование военной службой представителями обеспеченных слоев населения выступает устойчивой, исторически сложившейся американской традицией[66].

Проводимые во время Вьетнамской войны социологические исследования показали, что при всей яркости студенческих протестов против войны наиболее жесткую антивоенную позицию занимали представители наименее обеспеченных и образованных групп населения, тех, за счет которых и формировался призывной контингент для отправки во Вьетнам[67]. Вместе с тем именно понимание того, что средний класс категорически отказывается отправлять своих детей воевать во Вьетнам, сделало продолжение войны, призыва политически невозможным. Представители среднего класса знали, как поговорить со своим конгрессменом, повлиять на позицию местного сообщества, на тех, кто финансирует избирательные кампании. Средний класс дал четкий сигнал властям предержащим: или уходите из Вьетнама — или свалим вас с ваших выборных постов[68].

К началу 1970-х годов факт невозможности дальнейшего использования американской призывной армии во Вьетнаме стал очевидным американской политической элите, как и то, что в изменившихся социальных условиях система комплектования вооруженных сил по призыву изжила себя. В США начинается серьезная дискуссия по вопросу о ее реформе.

Позиция руководства Министерства обороны, выражающая мнение военной элиты, была сформулирована в докладе Конгрессу США, подготовленном летом 1966 года. В письме заместителя министра обороны Д. Марриса говорится о том, что систему призыва необходимо сохранить. Отказ от нее неоправдан, будет дорого стоить. К тому же служба в армии — патриотический долг. Переход к профессиональной армии породит серьезные административные проблемы ее комплектования. Если удастся укомплектовать рядовой состав вооруженных сил контрактниками, это будет сделано за счет выходцев из низкостатусных групп, приведет к непропорционально большой доле представителей этнических меньшинств в составе вооруженных сил[69]. Но фон, созданный Вьетнамской войной и неприятием призыва, сделал военную реформу политической данностью. В 1969 году Р. Никсон, бывший тогда президентом страны, создал комиссию, возглавляемую бывшим министром обороны Дж. Гейтсом[70], и поставил перед ней задачу проанализировать возможность и целесообразность перехода к добровольческой армии. 20 февраля 1970 года комиссия представила президенту доклад, в котором эта идея была поддержана[71].

М. Фридман, один из членов комиссии, выработавший предложения по реформе комплектования вооруженных сил и отказу от призыва в США, привел следующий набор аргументов в пользу такого решения:

• Добровольческая армия формируется из людей, которые сами выбрали военную карьеру, а не из призывников, думающих лишь о том, как отслужить положенный срок. Переход к ней позволит повысить боевой дух армии, сократить текучесть кадров, экономить средства, расходуемые на подготовку рядового и сержантского состава.

• Добровольческая армия позволит сохранить свободу граждан выбирать — служить или нет; уйти от ситуации, когда призывные комиссии произвольно определяют, кто из молодых людей должен провести несколько важных лет своей жизни на воинской службе, а кто нет; избежать ситуации, при которой угроза призыва ограничивает права молодых людей на свободу слова, собраний и выражение протеста.

• Один из результатов предоставления свободы выбора — возможность избежать дискриминации отдельных групп населения, уйти от тех привилегий, которыми пользуются более обеспеченные социальные группы, имеющие возможность предоставить своим детям платное образование.

• Устранение неопределенностей, связанных с призывом, позволит молодым людям — и тем, кто служит, и тем, кто не служит, — планировать карьеру, семейную жизнь.

• Введение контрактной армии позволит учебным заведениям выполнять образовательные функции, освободит их от необходимости учить сотни тысяч молодых людей, для которых учеба — лишь способ уклонения от воинской службы[72].

В своем выступлении, посвященном отмене призыва в США (1970 год), президент Р. Никсон сказал: «21 февраля я получил отчет Комиссии по переходу к добровольческой армии, возглавляемой бывшим министром обороны Дж. Гейтсом. Члены Комиссии пришли единогласно к выводу, что интересам нации в большей степени соответствует добровольческая армия, чем смешанная армия, состоящая из добровольцев и призывников, и что необходимо предпринять шаги в направлении перехода к ней. Мы все видели, какое влияние призыв оказывает на нашу молодежь, нормальное течение жизни которой сначала нарушается годами неопределенности, а потом — самим призывом. Мы знаем о несправедливости нынешней системы, как бы мы ни старались делать ее справедливой. После тщательного рассмотрения всех связанных с этим факторов я поддержал выводы Комиссии. Убежден в том, что мы должны двигаться в направлении отмены призыва. С настоящего момента целью этой администрации является сокращение призыва до нуля»[73].

Переход американской армии на контрактное комплектование вооруженных сил при сохранении регистрации контингента, подлежащего мобилизации в условиях чрезвычайного положения или большой войны, произошел в 1973 году, на пять месяцев раньше, чем это планировалось.

Военная организация традиционно консервативна. В США сочетание призыва и длительной войны вдали от Америки, основания для которой были малопонятны большей части общества, стало важным фактором отмены призыва, перехода к контрактной армии. В других постиндустриальных странах этот процесс шел медленнее. Но и здесь повсеместно проявляются проблемы несовместимости сохранения сформированной на раннеиндустриальном этапе развития системы всеобщей воинской обязанности с реалиями современного общества.

Сама технология современной войны на постиндустриальной стадии радикально меняется по сравнению с войнами XIX — первой половины XX века. Ускоряются темпы технологического развития. Эпоха массовых пехотных армий уходит в прошлое. Растут требования к уровню подготовки тех, кто способен управлять военной техникой. Подрывается и социальный консенсус, позволявший в предшествующие десятилетия сохранять систему всеобщей воинской обязанности и потребности армии в ней.

Одна из реакций на новые реальности — сокращение срока службы по призыву. Если после Второй мировой войны он, как правило, составлял 2–4 года, то к 1980–1990-м годам в развитых странах, сохранивших систему призыва, он сокращается до 9–12 месяцев[74]. Однако это тот срок, за который можно обеспечить лишь начальную боевую подготовку, но не укомплектовать годные к ведению боя, слаженные воинские части.

Когда президент Франции Ж. Ширак обосновывал необходимость военной реформы во Франции, отказа от призыва, перехода к комплектованию армии на контрактной основе, одним из его аргументов было то, что кризис в Персидском заливе 1990–1991 годов продемонстрировал: многочисленная на бумаге французская призывная армия не способна в обозримые сроки выделить даже 10-тысячный контингент для направления в зону боевых действий[75].

Есть постиндустриальные страны, в которых, несмотря на продолжающуюся дискуссию о необходимости реформы системы комплектования вооруженных сил и отказа от призыва, пока не принято такого решения. Значимый пример здесь — Германия. До 1983 года система призыва в Германии предполагала сочетание обязательной воинской службы (в течение 10 месяцев) и альтернативной гражданской службы в течение периода, на треть превышающего срок воинской службы. Граждане, пожелавшие проходить альтернативную службу, должны были доказать основания своего выбора в органах призыва. Примерно 50 процентов из тех, кто хотел проходить альтернативную службу, получали отказ. К 1983 году невозможность сохранения такой системы стала очевидной. Реформа 1983 года создала основу действующей в настоящее время в Германии системы комплектования вооруженных сил. С этого времени подлежащий призыву молодой человек должен направить в органы призыва письмо с указанием того, хочет он проходить воинскую службу или альтернативную гражданскую службу. 99 процентов ходатайств о прохождении альтернативной службы удовлетворяются. Один процент отклоняется в силу технической неправильности оформления документов. Примерно половина тех, кто проходит альтернативную службу, работает в организациях здравоохранения. Срок военной службы — 10 месяцев, альтернативной — 11. По существу, речь идет о добровольной воинской службе[76].

Аргументы сторонников призыва в Германии своеобразны. Они отмечают, что при сохранении хотя бы частично призывной армии риск того, что политики допустят втягивание страны в военный конфликт за пределами ее границ, минимален. К тому же альтернативная гражданская служба — важный источник рекрутирования кадров для малопрестижных профессий. Отказ от нее создаст дополнительные финансовые проблемы.

Для контрактных армий постиндустриального мира одна из важнейших развилок — выбор приоритета модели контракта. Американская система комплектования вооруженных сил опирается на короткие контракты. Предполагается, что контрактники — молодые люди в возрасте, как правило, 18–20 лет, которые подписывают контракт на 3–5 лет, иногда возобновляют его. К окончанию срока службы они получают набор привилегий, в том числе образовательных, связанных с поступлением на государственную и муниципальную службу. Преимущество такой системы — мобильность рядового состава вооруженных сил, возможность быстрой переброски в горячие точки, выполнение армией роли института, открывающего дорогу социального продвижения выходцев из низкостатусных семей, являющихся обычно источником комплектования кадров контрактников. Недостатки — значительное время, необходимое для подготовки солдат, способных обращаться с современным оружием, повторные затраты при наборе новых контрактников.

Противоположную систему использует Канада. Здесь Министерство обороны делает ставку на длительные контракты, на то, что занятость рядового, сержантского состава в армии распространяется на бо́льшую часть трудовой деятельности, охватывает 20–25-летний период. Преимущества и недостатки здесь симметричны. Немолодых, обремененных семьей контрактников трудно быстро перебрасывать в горячие точки и долго держать там. Но при этой системе можно экономить средства на подготовку контрактников, дольше использовать их, что позволяет им накапливать опыт.

Выбор системы комплектования вооруженных сил определяется в каждом государстве национальными приоритетами, характером доминирующих угроз.

Вне зависимости от существенных деталей форм организации контрактной армии развитие государств — лидеров современного экономического роста на протяжении последних десятилетий убедительно показало, что массовые призывные армии, адекватные усилиям периода индустриализации, доказавшие свою необходимость в мировых войнах ХX века, соответствующие социальным, технологическим условиям полутора веков между началом XIX и серединой XX века, уходят в прошлое. Насколько устойчива эта тенденция, покажет время. Прогнозировать долгосрочные тенденции развития стран — лидеров современного экономического роста — занятие опасное и непродуктивное. Но по меньшей мере один фактор, задающий область допустимых значений, — демографическая динамика, в значительной мере определяющая отношение общества к призыву, — носит долгосрочный характер.

Для стран догоняющего развития представляется важным понимание того, что существующие трудности функционирования системы призыва — не случайные порождения общественной несознательности, недостатка финансовых ресурсов, а глубокая, стратегическая проблема, связанная с долгосрочными тенденциями общественного развития и требующая решения.

Ядерный баланс: опасные игры

Доцент Университета Нотр-Дам Кейр Либер и адъюнкт-профессор Пенсильванского университета Дэрил Пресс опубликовали в американском журнале Foreign Affairs статью «Подъем ядерного превосходства США». В ней изложены результаты расчетов, полученных в рамках разработанной ими модели. Они демонстрируют, что Соединенные Штаты создали ядерный потенциал, достаточный для гарантированного уничтожения России и Китая, позволяющий не опасаться ответного удара.

В статье российскому и китайскому руководству подробно объяснили, в чем смысл развертываемой США системы противоракетной обороны. Речь, по мнению авторов, идет не о предотвращении угроз, исходящих от стран-изгоев, а о другом — о мерах, позволяющих свести к минимуму риски ответного удара России и Китая, который может последовать за ядерным ударом со стороны США.

Америка — свободная страна. Что написали доцент с адъюнктом — их дело. Беда в том, что, когда берешься за столь деликатную тему, хорошо бы понимать ответственность, которую ты на себя принимаешь.

Я профессиональный экономист, в свое время руководил правительством ядерной державы. И в моделях, и в ядерном оружии кое-что понимаю. Когда читаю пассажи о том, что американские крылатые ракеты, запущенные с американских бомбардировщиков Б-52, вероятно, невидимы для средств российских ПВО, меня восхищает слово «вероятно». Хочется спросить авторов модели: кому, в случае если их догадка о невидимости окажется неправильной, они будут объяснять причины своих ошибок?

Мир был ближе всего к ядерной войне в 1962 году, во время кубинского кризиса. Развитие событий происходило в 100 километрах от побережья США. Американское военное планирование базировалось на гипотезе, что на этом острове нет советских тактических ядерных средств. Об этом свидетельствовали данные ЦРУ и американской военной разведки. Исходя из этого разрабатывались планы бомбардировки Кубы, высадки американского десанта. Напомню, что все эти события происходили в стране, которая почти в 155 раз меньше, чем современное российское государство. О том, что в это время на острове было более 100 советских тактических ядерных боезарядов, американские власти узнали 27 лет спустя. Если знаешь историю холодной войны, убежденности авторов в том, что они все понимают в организации ядерных сил потенциального противника, руководстве ими, можно позавидовать. Повторюсь: у разработчиков модели есть неоспоримое преимущество — если она окажется неточной, об этом им никто не скажет.

Все это можно было бы оценить как невинную игру ума, если бы не политические последствия, важные для мира. И в нашей стране немало тех, кто разделяет подобные взгляды на происходящее и уверен, что США готовят ядерный удар по России. Однако публикация подобного набора идей в авторитетном американском журнале произвела эффект разорвавшейся бомбы. Даже журналисты и аналитики, не склонные к истерике и антиамериканизму, оценили ее как выражение официальной позиции американских властей (см., в частности, редакционную статью «Помёт ястреба» в газете «Ведомости» от 22.03.2006). В силу большей информационной закрытости Китая определить реакцию властей этой страны сложнее. Боюсь, что она будет подобной.

С советских времен не люблю слово «провокация». Но если бы кто-то захотел спровоцировать Россию и Китай на тесное сотрудничество в области ракетных и ядерных технологий, направленное против Соединенных Штатов, ему трудно было бы сделать это с большим умением и изяществом.

В основе советского военного планирования лежала концепция «ответно-встречного удара». Речь шла о нанесении ядерного удара при появлении угрозы со стороны противника. Шансы на то, что эта доктрина в России вновь войдет в моду, за последние дни увеличились. Вряд ли это поможет укреплению мировой безопасности.

На протяжении последних лет я и многие мои коллеги вели нелегкую борьбу за сохранение в России ответственной финансовой политики на фоне экстремально высоких цен на нефть. Элементом этой борьбы был стабилизационный фонд. Боюсь, что борьба проиграна. Куда теперь пойдут средства стабилизационного фонда, догадаться нетрудно.

Мир столкнулся с тяжелой проблемой, связанной с иранской ядерной программой. Единство действий Соединенных Штатов, Европы, России, Китая — ключевая предпосылка, дающая надежду на то, что с ней удастся справиться. В этой ситуации взаимные подозрения в подготовке ядерного удара — худший фон для подобного сотрудничества. Если бы я был одним из иранских руководителей, то заплатил бы немалый гонорар за такую публикацию.

Когда тебя провоцируют, важно сохранять трезвый рассудок, понимать, кому нужно, чтобы ты вышел из себя. Будем надеяться, что у российского и китайского руководства хватит здравого смысла, чтобы это понять.

Страна и нефть. Цена металла в голосе

Недавно в одном из своих выступлений вице-президент США Дик Чейни заметил, что демократия для нашей страны полезна. Реакция российских аналитиков и комментаторов оказалась болезненной. Заговорили о том, что мы можем применить к США экономические санкции, отказаться от закупки американских «Боингов», ограничить участие американских компаний в инвестиционных проектах, связанных с добычей нефти и газа.

То, что демократию в России никто, кроме нас, построить не может, — очевидно. То, что влияние из-за рубежа на развитие внутриполитических процессов в нашей стране ограничено, — также. Лидеры западных государств это понимают. Сказанное Чейни, с точки зрения западного общественного мнения, — тривиальность. Свобода воспринимается в ведущих демократических странах мира как вещь самоценная. Это не значит, что правительства стран Запада всегда на практике действуют исходя из этой парадигмы. Но отклонения от нее воспринимаются как аномалия, чреваты поражением на выборах. Россия, а не Китай, — член «восьмерки» именно потому, что с начала 1990-х годов она рассматривалась в мире как государство медленно, с отступлениями, но идущее по пути формирования свободного общества.

В чем причина столь болезненной реакции на повторение общеизвестной позиции? Позволю себе сформулировать гипотезу: как и во многих поворотах российской политики и экономики, и здесь не обошлось без влияния цен на нефть.

Значительная доля сырья в экспорте, ресурсных платежей в доходах бюджета — не порок. Такая структура экономики бывает характерна и для высокоразвитых стран. Норвегия — наглядный тому пример. Проблема не в том, что экспорт сырья — занятие постыдное, а в самой природе экономики сырьевых отраслей и рынков.

Амплитуда колебаний цен на сырьевые ресурсы больше, чем на продукцию обрабатывающих отраслей. Для крупнейшей в мире экономики (США) на протяжении последних 35 лет максимальное годовое изменение условий торговли (соотношение экспортных и импортных цен) было связано с резким повышением цен на нефть и составило 14 процентов (1974 год). Американская экономика тяжело адаптировалась к новым условиям, вошла в период стагфляции с характерным для него сочетанием высокого уровня безработицы и темпами инфляции. Напомню, речь шла об изменении условий торговли на 14 процентов.

Ресурсозависимые страны живут в ином, менее стабильном мире. Цены (здесь и далее — в долларах 2000 года) на важнейший сырьевой товар — нефть на протяжении тех же 35 лет колебались в диапазоне от менее 10 долларов до более 80 долларов за баррель. Переход от периода экстремально высоких цен к средним многолетним (примерно 20 долларов за баррель в течение более 140 лет активной добычи этого ресурса) или их выход на более низкие уровни происходил за короткий, измеряемый месяцами промежуток времени. Подавляющее большинство аналитиков, власти стран — производителей и потребителей нефти предвидеть его не смогли. Приближение периода необычно высоких цен на нефть точно предсказать также до сих пор не удавалось.

Масштабные колебания цен несут за собой набор взаимосвязанных последствий для национальных финансов, платежного баланса, внутренней политики. Приведу лишь один пример. Для периода аномально высоких цен в богатых ресурсами странах характерны популярные или по меньшей мере стабильные правительства. Бывает и по-другому (Иран 1979 года), но это исключение. Правительства, приходящие к власти на фоне падения ресурсных цен, вынуждены осуществлять непопулярные меры: сокращать социальные программы, снижать объем дотаций, повышать регулируемые государством цены, сокращать инвестиции. Такая политика поддержки избирателей не прибавляет. Общество не обязано понимать, что эти решения — не прихоть властей, они заданы изменившимися условиями, в которых существует национальная экономика. Иногда трудности адаптации к новому уровню сырьевых цен прокладывают дорогу кризису политического режима. История краха советской экономики и самого СССР после падения цен на нефть в 1985–1986 годах — наглядная иллюстрация этому.

Колебания сырьевых цен оказывают серьезное влияние и на выбор внешнеполитического курса. Опыт показывает: сырьевые доходы — ненадежный фундамент для имперских амбиций. Это известно не со вчерашнего дня. Взаимосвязь притока золота и серебра из Америки в Испанию и развертывания внешнеполитических процессов в Европе во второй половине XVI — первой половине XVII века наглядно иллюстрирует данное положение. Суть урока, который полезно извлечь из этого опыта, в том, что на фоне растущих ресурсных доходов принять имперские обязательства легко; а отказаться от них, когда финансовый поток сокращается, трудно. К концу 1640-х годов Испания утратила европейские владения вне Пиренейского полуострова, контроль над Португалией, оказалась на грани потери Каталонии и Арагона. При этом испанская армия, по общему признанию, оставалась сильнейшей в Европе. Ко времени, когда она потерпела первое за десятилетия поражение в крупном сухопутном сражении (1643 год, битва при Рокруа), империя лежала в руинах. Причиной краха стали не военные неудачи, а сокращение потока ресурсных доходов, невозможность отказаться от принятых внешнеполитических обязательств, расстройство финансов, череда государственных банкротств, вынуждающих испанские власти просить о мире страны, которые совсем недавно казались слабыми противниками.

Во время предшествующего периода высоких цен на нефть (1973–1985 годы) СССР ввязался в активные военно-политические операции в Африке, потратил сотни миллиардов долларов на поддержку вассальных режимов, способствовал своей политикой формированию широкой неформальной коалиции, направленной против экспансии советского влияния, включающей не только страны Запада, но и Китай. После начала Афганской войны к этому союзу присоединились ведущие арабские нефтедобывающие страны. Тон диалога Саудовской Аравии с США в том, что касается и безопасности, и действий на рынке нефти, со времени советского вторжения в Афганистан изменился. Падение цен на нефть в середине 1980-х годов было предопределено ситуацией на рынке. Но быстроту и масштабы их снижения трудно понять вне контекста диалога между США и Саудовской Аравией, тон которого определялся опасениями того, что происходящее в Афганистане — первый шаг советских властей, направленный на экспансию влияния на Ближнем Востоке.

В 1985 году советскому руководству и в страшном сне не могло привидеться, что страна через несколько лет будет вынуждена просить о политически мотивированных кредитах, пытаться обменять их на беспрецедентные внешнеполитические уступки. После падения цен в середине 1980-х годов такой обмен стал не просто возможен — по убеждению руководства СССР, он был жизненно необходимым. К началу 1989 года то, что лишь крупные государственные кредиты дадут шанс отстрочить катастрофу, советское руководство осознавало. Шаги, которые М. Горбачев в 1988–1991 годах делает навстречу Западу, если рассматривать их через призму происходившего с валютными резервами, внешним долгом, государственными финансами СССР, предстают не результатом свободного выбора, а следствием глубокого кризиса экономики страны, безуспешно пытающейся адаптироваться к сократившимся нефтяным доходам. На протяжении 1987–2000 годов цены колебались в пределах, близких к средним многолетним (исключение — 1998 год, когда цены упали по отношению к этому уровню примерно вдвое). Экономика постепенно приспосабливается к новым реалиям. Это процесс болезненный, не лучший фон для бряцания шпорами и имперской риторики. На долгие годы они выходят из моды. В начале 2000-х годов цены на нефть начинают повышаться, хотя и остаются на уровне, близком к средним многолетним. Даже это создает благоприятные условия для развития экономики, стабильности финансов и денежной системы. С 2004 года цены на нефть выходят на уровни, лишь немногим более низкие, чем в период максимума конца 1970-х — начала 1980-х годов, расцвета брежневской эпохи.

Нежданный поток доходов кружит голову. Руководству нефтедобывающей страны, столкнувшемуся с периодом высоких цен, легко уверить себя в том, что дела идут в гору потому, что пришли новые люди — энергичные, сильные, не склонные пасовать перед трудностями. Они покажут и соседям, и миру, что политика компромиссов и уступок, характерная для предшествующего периода, — недоразумение, если не предательство. Партнерам по переговорам придется привыкать к жесткому тону диалога. В нашей стране, в которой адаптация к периоду низких нефтяных цен проходила на фоне глубокого экономико-политического кризиса, благоприятная конъюнктура делает поворот во всем, что касается внешнеполитической риторики и практики, почти неизбежным. Однако, принимая решения о выборе внешнеполитического курса страны, важно оценивать связанные с ним риски.

Во внешней политике сила действия обычно равна силе противодействия. Имперский тон в разговоре с соседями объективно подталкивает их к формированию коалиций, направленных на сдерживание внешнеполитического влияния страны, руководство которой его себе позволит, поиск тех, кто может поддержать в нарастающем противостоянии. На это глупо обижаться. Так устроен мир.

Подобные союзы инерционны. Преодолеть укоренившееся недоверие непросто. Когда у государства, претендующего на имперский статус, кончаются деньги, оно не может, как мальчик в песочнице, сказать: «Мирись, мирись и больше не дерись». Имперская политика по отношению к соседям задает фон, на котором придется долго строить отношения с ними. То, что с течением времени российское руководство само или под влиянием заданных обстоятельств осозна́ет тупиковость, контрпродуктивность проводимой сегодня по отношению к соседям политики, сразу дело не поправит. Расхлебывать последствия столь приятных сегодня стальных интонаций придется долго.

Неразумно забывать о том, что вся внешнеполитическая активность, тон, которым мы обозначаем свои интересы за рубежом, по-прежнему основаны на ненадежном фундаменте — аномально высоких ценах на нефть, параметре, который ни мы, ни кто бы то ни было в мире прогнозировать не умеет. Да, сегодня способность российской экономики приспособиться к снижению цен на нефть выше, чем у СССР середины 1980-х годов. Экономика рыночная, действуют автоматические механизмы адаптации к новому уровню нефтяных цен, валютные резервы несопоставимо больше, чем тогда. Но переоценивать уровень устойчивости нашей экономики опасно. В случае падения цен, сопоставимого с тем, которое произошло в середине 1980-х годов, отмеченные факторы позволят без серьезного кризиса пройти два-три года. Гарантий, что за это время цены вернутся к аномально высоким уровням 2005–2006 годов, не существует. Советское руководство в середине 1980-х годов полагало, что низкие цены — явление временное, его можно пережить, наращивая заимствования. Теперь мы знаем: ждать пришлось бы семнадцать лет.

Советским руководителям в 1985 году трудно было представить себе, что важнейшей темой в международных переговорах 1990 года станет вопрос о том, какие объемы гуманитарной помощи, обычно направляемой в беднейшие страны мира, западное сообщество будет готово выделить СССР, а предметом оживленной межведомственной переписки в начале 1991 года будет то, как эту помощь распределять, какую долю ее выделить в распоряжение советских Вооруженных сил, чтобы накормить солдат и офицеров.

На чужих ошибках учатся редко. Хотелось бы научиться извлекать уроки хотя бы из собственных. Тем более что для десятков миллионов россиян последствия решений, принятых в период предшествующего максимума нефтяных цен, задали фон, на котором прошли многие годы их жизни.

Цена сталинской индустриализации

Уничтожение семи миллионов крестьян, рабский труд заключенных ГУЛАГа, изъятие ресурсов сельского хозяйства — такова цена сталинской индустриализации. Насколько необходимы были эти жертвы?

Царская Россия вступила в процесс современного экономического роста на два поколения позже, чем Франция и Германия, на поколение позже, чем Италия, и примерно одновременно с Японией.

Темпы индустриализации в России были высокими. Как показывают расчеты немецкого Конъюнктурного института, продукция русской промышленности увеличилась с 1860 по 1900 год в 7 раз. (Для сравнения: промышленное производство Германии увеличилось тогда же почти в 5 раз, Франции — почти в 2,5 и Англии — в 2 раза.)

Рост «народного дохода» европейской России за 1900–1913 годы, согласно приблизительным расчетам, составлял около 5 процентов в год. Столыпинские реформы, открывшие дорогу формированию индивидуальных крестьянских хозяйств, не связанных общинными ограничениями, привели к росту продуктивности сельского хозяйства и, соответственно, аграрного экспорта. Среднегодовой урожай зерновых в 1911–1913 годах вырос по сравнению с первой пятилеткой века почти на 20 миллионов тонн. К началу Первой мировой войны Россия становится одним из крупнейших производителей зерна в Европе и основным поставщиком молочных продуктов для Северной Европы.

Неизбежно — как это всегда бывает на этапах ранней индустриализации — меняется социальная структура общества, а вместе с этим возникают серьезные институциональные противоречия. С 1887 по 1914 год городское население России увеличилось почти на 10 миллионов человек, в основном это было пришлое крестьянство, которое трудно адаптировалось к условиям города и работе на фабриках.

Лавинообразно нарастают и другие проблемы. В частности, крестьянские волнения 1905–1906 годов, которые стали результатом недовольства крестьян распределением земли после реформы 1861 года; их отказа признать собственность помещиков как легитимную; трудностей развития ипотечного кредитования для выхода из общины и создания индивидуальных хозяйств. Царский режим негибок. Его политические и государственные институты не были способны справиться с возрастающими рисками политической нестабильности, что неуклонно вело к крушению режима. Первая мировая война, в которую оказалась втянута Россия, перечеркнула надежду на эволюционную трансформацию политической системы.

Ключевым для судьбы революции был вопрос снабжения армии и городов продовольствием, от его решения зависело, какие политические силы выйдут из революции победителями. Чтобы обеспечить поставки зерна хотя бы на минимальном уровне, надо было организовать принудительное изъятие продовольствия у крестьян. Ни царское правительство, ни Временное буржуазное правительство, несмотря на законы и декреты, сделать этого не смогли.

Это неудивительно. Чтобы реализовывать такие задачи, нужна готовность расстреливать или сажать в лагеря сотни тысяч людей. Отсутствие такой готовности у Временного правительства и наличие ее у большевиков определили судьбу русской революции.

Встав у власти, большевистское руководство начало политику «военного коммунизма» — конфискацию продовольствия с использованием военной силы.

9 мая 1918 года ВЦИК издал декрет, который объявлял всех, кто имел излишек хлеба и не вывозил его на ссыпные пункты, врагами народа и обязывал предавать их революционному суду и приговаривать к тюремному заключению на срок не менее 10 лет. Как это бывало в истории аграрных обществ, следствием стал голод — правда, беспрецедентный по своим масштабам на протяжении столетий российской истории.

В 1891 году в Поволжье голодали почти 965 тысяч человек. В 1921 году счет велся на миллионы. На IX Всероссийском съезде Советов 24 декабря 1921 года М. Калинин сказал, что голодающими «официально признаны у нас в настоящий момент 22 миллиона человек… Несомненно, близкими к голодающим еще являются не менее 3 миллионов, а я лично думаю, около 5 миллионов человек. Значит, бедствие охватило не меньше как 27–28 миллионов человек». В апреле 1922 года руководство Башкирии было вынуждено принять специальное постановление «О людоедстве», направленное «на борьбу с трупоедством и людоедством, а также на пресечение торговли человеческим мясом»[77].

Во времена нэпа крестьянство ненадолго вздохнуло. Аграрный кризис, невозможность снабжать города продовольствием, крестьянские восстания, признаки нелояльности вооруженных сил заставили большевистское руководство изменить проводимую политику, перейти от произвольных конфискаций к упорядоченному налогообложению, снизить объемы изымаемого у крестьян зерна. Это привело к росту крестьянского потребления, сокращению объема экспорта в сельскохозяйственном производстве по сравнению с довоенным уровнем: с 12 миллионов тонн в 1913 году — до 300 тысяч тонн в 1927/1928-м. Отсюда недостаток валюты и ограничение необходимых для промышленности закупок — проблема, которая станет постоянной для советской экономики вплоть до ее краха в 1991 году. Снова встал вопрос: как, за счет каких ресурсов преодолеть возросшее за годы войны и революции отставание от развитых государств Запада?

Традиционный в России источник накопления капитала для развития экономики — крестьянские хозяйства. Однако антикапиталистическая риторика исключала меры, направленные на развитие эффективных богатых крестьянских хозяйств. Н. Бухарин, лучше других большевистских лидеров понимавший значимость этой проблемы, был вынужден снять свой лозунг «Обогащайтесь!».

Ресурсы восстановительного подъема, связанного с преодолением хозяйственной разрухи после революции и Гражданской войны, постепенно исчерпывались. Лишь резко увеличив объем государственных капиталовложений, можно было подстегнуть темпы развития экономики. Для этого было необходимо повысить государственные изъятия из экономики и уровень налогового бремени, демонтировать связанные с рыночными механизмами ограничители масштабов налогообложения.

Некоторые исследователи резонно считают, что последствия социально-экономической трансформации 1928–1930 годов по своему влиянию на развитие Советского Союза и мира превосходили то, что произошло в 1917–1921 годах. Заниженные цены и налог с оборота на потребительские товары становятся важнейшим источником бюджетных поступлений СССР. Готовность власти к неограниченному насилию, репрессиям для изъятия максимума возможного у крестьянского населения, с тем чтобы направить мобилизованные ресурсы на развитие промышленности, — стержень сталинской ускоренной модернизации.

В январе 1928 года Сталин подписал директиву ЦК ВКП(б) местным организациям. В ней он ориентировал их на применение жестких мер против тех, кто укрывает хлеб. Вооруженные отряды реквизировали не только излишки хлеба, но и домашний скот, сельскохозяйственный инвентарь. К кулакам применялась статья 107 Уголовного кодекса РСФСР. Как и предложил Сталин, 75 процентов конфискованного хлеба шло в распоряжение государства, 25 процентов распределялось среди бедноты по государственным ценам или в порядке долгосрочного кредита. Сталин был откровенен, когда в 1928 году на июльском пленуме ЦК ВКП(б) сказал, что политика советской власти по отношению к крестьянству предполагает нечто вроде введения дани, изъятие которой необходимо для финансирования социалистической индустриализации.

В постановлении ЦК ВКП(б) и СНК от 14 декабря 1932 года к числу «злейших врагов партии, рабочего класса и колхозного крестьянства» отнесены «саботажники хлебозаготовок с партбилетом в кармане, обманывающие государство и проваливающие задания партии и правительства… По отношению к этим перерожденцам, врагам советской власти и колхозов, все еще имеющим партбилет, ЦК и СНК обязывают применять суровые репрессии, осуждение на 5–10 лет заключения в концлагерь, а при известных условиях — расстрел». В ходе кампании по закрепощению крестьянства в 1930 и 1931 годах были депортированы 1 миллион 800 тысяч человек[78].

За 1932–1933 годы население Украины сократилось примерно на 3 миллиона человек[79]. Голодом 1932 года были охвачены Казахстан, Северный Кавказ, Дон, Кубань, бассейн Волги, некоторые регионы Западной Сибири. Оценки числа жертв голода колеблются в пределах от 6 до 16 миллионов человек. Наиболее распространенные — от 7 до 8 миллионов человек. Закон от 6 декабря 1932 года предусматривал составление списка деревень, которые признавались виновными в саботаже. 15 декабря 1932 года в него включили 88 районов Украины. Жителей этих районов выселяли. Закон от 7 августа 1932 года запрещал людям, умирающим от голода, брать зерно, гниющее на складах или сваленное у железнодорожных станций.

Законы от 13 сентября 1932 года и от 17 марта 1933 года прикрепляли крестьян к земле, запрещали искать иную работу без разрешения колхозного руководства. Крестьян, стремившихся вырваться за пределы Украины, чтобы не умереть от голода, возвращали к месту проживания. Масштабы жертв голода 1932–1933 годов мало волновали социалистическое руководство. Сформированная система политического контроля позволяла избежать массовых беспорядков, добиться того, что информация о голоде на протяжении многих лет была засекречена. Зато государственные заготовки зерна увеличились с 18,5 миллиона тонн в 1932 году до 22,6 миллиона в 1933-м.

Милитаризм, приоритет развития военной промышленности, аномально высокая доля военных расходов в ВВП — именно это ставится во главу угла сталинской индустриализации. И принудительный труд заключенных играет немалую роль в выполнении этой задачи, в первую очередь — в обеспечении трудовыми ресурсами крупных инфраструктурных проектов. По данным Главного управления лагерей, только объем капитальных работ, выполнявшихся заключенными, составлял 5,8 процента ко всему объему капитальных работ в СССР.

В краткосрочной перспективе массовые репрессии могли снижать темпы экономического роста вследствие дезорганизации системы управления. Именно это произошло в 1937 году. Однако они были инструментом, укрепляющим базу режима, демонстрировали способность власти неограниченно применять насилие.

Отношение правящей элиты к собственному народу напоминает характерные черты аграрных государств, завоеванных иными в этническом отношении группами, где жесткость режима по отношению к покоренному местному сельскому населению максимальна. Распространенная в советском обществе конца 1920-х — начала 1930-х годов характеристика Сталина как «Чингисхана с телефоном» красноречива.

Угроза репрессий заставляет десятки миллионов людей, не находящихся в ГУЛАГе, в условиях ХX века вести себя как традиционное закрепощенное непривилегированное сословие аграрных государств: смириться с тем, что у них нет права выбора места работы и жительства; что все произведенное сверх минимума, необходимого для обеспечения жизни, может быть изъято; что они не могут и мечтать о правах и свободах и воспринимают это как неизбежную реальность.

Хотя первая пятилетка была полностью провалена, в дальнейшем развитие событий показало, что этот набор институциональных инноваций работал. На ранних стадиях индустриализации (когда доля занятости вне сельского хозяйства не превышала 50 процентов) они позволяли обеспечивать сравнительно высокие темпы индустриализации, промышленного роста. Среднегодовые темпы экономического роста в СССР (по национальному доходу) в 1920–1940 годах составили примерно 5,1 процента в год, прирост промышленного производства в 1928–1941 годах, по разным оценкам, от 9,9 до 17,0 процента в год (данные ЦСУ СССР).

Факторы, обусловившие аномально высокие темпы социалистической индустриализации — снижение уровня жизни сельского населения, масштабы перераспределения ресурсов из традиционной аграрной сферы в промышленность, — порождают и самую серьезную, затянувшуюся на десятилетия аномалию социалистического роста: расходящиеся траектории развития промышленности и сельского хозяйства.

Дефицит продуктов питания становится постоянной проблемой, а их импорт — жесткой необходимостью. За период с 1926 по 1939 год производство продовольствия на душу населения уменьшилось примерно на 15 процентов, что, в свою очередь, предопределило голод военных и послевоенных лет. В 1958 году импорт сельхозпродукции становится сравнимым с ее экспортом. В начале 1960-х годов СССР начинает в крупных масштабах закупать зерно за границей и к середине восьмидесятых становится крупнейшим импортером зерна в мире.

Диспропорция между развитием промышленности и сельского хозяйства сделала крах СССР неизбежным.

Реформы, начатые еще Столыпиным, шли бы своим чередом, индустриализация была необходима и задана, но ее процесс затянулся бы лет на двадцать. Хотя, конечно, Первая мировая война поломала ход экономического развития, внесла самые серьезные коррективы и сделала падение царского режима, Февральскую революцию неизбежными.

И тем не менее стандартная модель индустриализации позволила бы России выйти из числа отсталых стран. Да, Россия вряд ли стала бы супердержавой — она оказалась бы в ряду таких стран, как предвоенная Италия или, что еще скорее, Япония. Напомню: ценой державного статуса СССР стали жизни десятков миллионов граждан.

Проблема, которую не может однозначно решить историческая наука: прошла бы страна через Вторую мировую войну, если бы не был создан военно-промышленный комплекс, на алтарь которого положили крестьянство, заключенных ГУЛАГа и экономику СССР в целом? Думаю, гитлеровская Германия все равно была бы разгромлена, хотя, возможно, открывать второй фронт нашим союзникам, США прежде всего, пришлось бы раньше. Были бы людские потери войны большими, чем те 27 миллионов, которыми заплатили за победу? Современные исследования показывают: несмотря на все инвестиции в армию и военную промышленность, к декабрю 1941 года, то есть через шесть месяцев после начала немецкого вторжения, Красная армия потеряла 4,5 миллиона человек, из которых 2,5 миллиона — военнопленными. То есть армия практически полностью погибла или оказалась в плену. Общий счет армейских потерь за четыре года войны составил более 8 миллионов человек[80]. Другими словами, СССР, несмотря на невероятные усилия, оказался не готов к войне.

Но мало этого. Возникает и другой вопрос: а насколько война была задана? Могла ли Россия — будь она не большевистской и не сталинской — избежать войн? Известно: категорический запрет Сталина немецким коммунистам идти на выборы в рейхстаг в коалиции с социал-демократами сыграл критическую роль в том, что национал-социалисты Гитлера пришли к власти. В известной мере именно Сталин сделал войну неизбежной.

Царское правительство 8 сентября 1916 года приняло закон об уголовной ответственности за повышение цен на продовольствие. Однако сформированные предшествующими десятилетиями представления о нормах организации общества, необходимости в судебном порядке доказывать, что повышение цен непомерно, не позволили реализовать его на практике. Та же судьба постигла и предпринятые правительством в ноябре 1916 года попытки ввести продразверстку. После краха царского режима Временное правительство пыталось продолжить реализацию политики продразверстки. Как справедливо пишет один из советских историков, «еще Временное буржуазное правительство вынуждено было 25 марта 1917 года декретировать хлебную монополию и сдачу крестьянами излишков хлеба по твердым ценам… Однако Временное правительство, приняв этот декрет, ничего не сделало для его реализации».

В 1928 году 5,5 миллиона крестьянских хозяйств по-прежнему использовали соху. Половину урожая убирали серпом или косой.

Нормы сдачи зерна, установленные в СССР в апреле 1930 года, похожи на максимальные нормы изъятий, встречающиеся в истории аграрных обществ. В зерновых районах они составляли от 1/4 до 1/3 валового урожая, в прочих — примерно 1/8. Фактические нормы изъятия были выше. Так, в 1930 году на Украине было изъято 30,2 процента валового сбора зерновых, в 1931 году — 41,3 процента; на Северном Кавказе — 34,2 и 38,3 процента; на Нижней Волге — 41,0 и 40,1 процента.

Источник: Социалистическое строительство СССР. Статистический ежегодник, 1936.

Из записки инструктора НКЗ[81] СССР Снеткова «О размещении и устройстве кулаков, высланных в пределы Северного края»: «К половине апреля (по справке краевых организаций) всего в Северный край прибыло до 75 тысяч кулацких семейств. (Около 375 тыс. чел.) В настоящее время они размещены в городах, при железнодорожной полосе, во временных бараках, и только незначительная часть отправлена к месту поселения. Размещенные кулацкие семейства в церквах и бараках живут весьма скученно, на каждого человека приходится примерно 1 кв. метр площади. Санитарное состояние бараков и церквей далеко неудовлетворительное, поэтому сейчас увеличивается среди них смертность и в первую очередь среди детей».

Характерная черта насилия, применявшегося в ходе социалистической индустриализации, — распространение репрессий не только на подозреваемых в неблагонадежности или нелояльности к режиму, но и на членов их семей. Выписка из протокола № 51 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 5 июля 1937 года: «Установить впредь порядок, по которому все жены изобличенных изменников Родины, право-троцкистских шпионов подлежат заключению в лагеря не менее как на 5–8 лет… Предложить Наркомвнуделу разместить детей в существующей сети детских домов и закрытых интернатах наркомпросов республик. Все дети подлежат размещению в городах вне Москвы, Ленинграда, Киева, Тифлиса, Минска, приморских городов, приграничных городов».

Развилка: России хватит революций

Есть политики, которым везет и которым не везет. Джордж Буш-старший, выигравший войну в Ираке, проиграл выборы из-за рецессии в США. Президенту США Биллу Клинтону повезло. Главным лозунгом предвыборной кампании Клинтона было: «It’s the economy, stupid!» Во времена президентства Клинтона экономика США не пережила ни одного периода спада. Джорджу Бушу-младшему повезло меньше. Его президентство началось с мягкой рецессии 2001 года и завершилось жестким кризисом 2008-го. Каждый из президентов делал свои ошибки. Но многое было задано развитием экономической ситуации и слабо зависело от руководства страны.

Президент России 2000–2008 годов Владимир Путин принадлежит к числу политиков, которым везло. Он стал руководителем правительства в 1999 году, когда страна выходила из спада, вызванного переходом от социалистической экономики к рыночной. При его президентстве валовой внутренний продукт рос темпами, близкими к 7 процентам в год, реальные доходы населения повышались примерно на 10 процентов в год. Цены на основные экспортные ресурсы были, по историческим меркам, аномально высокими. В такой ситуации трудно не быть популярным. Легко убедить и себя, и общество в том, что все эти успехи — заслуга новых властей.

На протяжении последних двух веков мировая экономика развивалась циклично. На рубеже 2007–2008 годов мир столкнулся с очередным экономическим кризисом.

На нашу страну кризис оказал влияние по двум основным направлениям. Цены на сырьевые товары, составлявшие основу российского экспорта (нефть, нефтепродукты, газ, металлы), с лета 2008 года значительно снизились. Приток капитала на российский рынок сменился его масштабным оттоком.

Ведущие мировые экономики — Америка, Евросоюз, Китай, Япония — в последние месяцы приняли масштабные и рискованные меры по стимулированию совокупного спроса. На протяжении ближайших месяцев они, вероятно, дадут результаты. Это обсуждалось на встрече министров финансов ведущих мировых держав, которая прошла 12–13 июня на юге Италии. В прессе появятся материалы, в которых будет говориться, что кризис позади и что пора возвращаться к нормальной жизни.

Боюсь, что это избыточный оптимизм, за которым стоят финансовые интересы. Масштабы проблем в американской и европейской банковских системах неясны. Непонятно и то, насколько острыми будут в 2010 году вопросы обслуживания корпоративных облигаций крупных мировых компаний, насколько велик риск кризиса на финансовом рынке Китая, насколько серьезны риски российской банковской системы, связанные с негарантированным выполнением обязательств заемщиков по кредитам. На эти вопросы убедительных ответов нет. Динамика процентных ставок по долгосрочным государственным облигациям США внушает опасение. Риски неблагоприятного развития событий, возможность того, что мир столкнется со второй волной экономического кризиса, нельзя списывать со счетов.

В макроэкономической политике реакция российских властей на изменившуюся ситуацию была запоздалой, но здравой. Накопленные золотовалютные резервы позволили провести плавное снижение курса рубля по отношению к корзине мировых резервных валют. Повышение базовой процентной ставки ЦБ обеспечило с середины января 2009 года стабилизацию валютных резервов. Была проведена ревизия бюджетных обязательств, их адаптация к новым финансовым реалиям. Руководство страны отказалось от опасных экспериментов в налоговой политике.

Однако макроэкономикой жизнь не ограничивается. Снизившийся спрос на важнейшие экспортные ресурсы России, изменение динамики внутреннего спроса, сокращение темпов роста доходов населения — все это требует изменений и на микроуровне: повышения производительности труда, улучшения контроля над расходами, концентрации производства на наиболее эффективных предприятиях, активной политики создания рабочих мест в малом бизнесе, развития микрокредитования. Разумеется, можно и нужно говорить о социальной ответственности крупного бизнеса, об ограничении престижного потребления, о сокращении флотов частных яхт и личных самолетов. Но надо понимать: фундаментальные проблемы повышения конкурентоспособности российской экономики в посткризисных условиях только этими мерами не решить. Если этого не делать, пытаться административными мерами сохранить сложившуюся неконкурентоспособную структуру экономики, последствия для долгосрочных перспектив развития страны будут тяжелыми.

Меры по реструктуризации производства неизбежно столкнутся с социальным протестом, изменят политическую ситуацию в стране. Перекрытие федеральных трасс и железных дорог может стать массовым явлением. Это будет другая реальность, в которой надо будет вести иную политику. Попытка решить проблемы, закрыв на них глаза, повторение опыта позднего Советского Союза, руководители которого не желали принимать реальность изменившегося мира, может дорого обойтись стране. Писал об этом в книге «Гибель империи. Уроки для современной России». Боюсь, что эти уроки сегодня актуальны.

Происходящее в нашей экономике имеет политические последствия. Управлять Россией, когда реальные доходы населения растут на 10 процентов в год, занятие приятное. В таких условиях для сохранения власти и популярности политические репрессии и манипуляции с выборами не нужны. Руководить страной, когда реальные доходы населения снижаются, а число безработных быстро растет, занятие тяжелое.

В этой ситуации у российских властей есть два альтернативных варианта действий. Первый — ужесточение политических репрессий. Как показывает исторический опыт, это путь к революции и катастрофе. Раньше или позже, но у власти не окажется ни одного надежного полка. Второй сценарий — демократизация режима, разделение ветвей власти, восстановление независимости прессы, реальных выборов, федерализма, независимости судебной системы — всего того, что позволяет обществу приспосабливаться к реалиям меняющегося мира.

Это путь непростой, его не пройдешь за несколько месяцев, но многие страны на этом пути преуспели. Испания после Франко — самый яркий, но отнюдь не единственный тому пример. Надеюсь, что наши власти выберут такую стратегию адаптации к изменившимся условиям мирового развития. Двух революций, которые пережила страна в XX веке, нам хватит.