Бледные

Глава вторая. Бледные.

Тогда я никому не признался в том, что был готов плясать от радости, когда Макс позвал нас на вписку к Слепому Пью. Перспектива куковать в подъезде до утра, пока мама развлекается с Гошей определенно не радовала. Напрашиваться на ночевку к Славику я бы не стал. Более того, никогда бы не признался в своем постыдном положении.

Концерт закончился ближе к полуночи, и готы принялись растекаться по округе все теми же черными, боязливыми ручейками. Они ныряли в темноту, растворяясь в ней без лишних слов и эмоций. Только небольшая компашка с Максом и Блодвен во главе отправилась на трамвайную остановку. Мы со Славиком, естественно, последовали за ними.

Странное то было шествие, перепугавшее и случайных забулдыг, которые дрыхли в парке рядом с «Семерками», и немногочисленную гопоту, потерявшую дорогу домой. К счастью, до нас никто не доебывался. То ли и правда удивление было слишком сильным, то ли попросту никто не рисковал нарываться на столь многочисленную компанию бледной молодежи во всем черном. Лишь троица обычной шпани синхронно рассмеялась, когда мы прошествовали по парку в сторону остановки. Рассмеялась и вернулась к распитию «плодово-ягодного». Лето отцветало, в головах у людей еще плавал хмель и тепло. Скоро его сменит осенняя меланхолия и злоба. Тогда так просто по парку ночью ты уже не прогуляешься, не лишившись пары зубов, а то и жизни. Впрочем, доебов в тот вечер мы не миновали. А виной всему двое пьяных пацанов с Окурка, которые ехали на трамвае домой.

– Гля, Камыш, какая цаца, – заржал один из них, как только Блодвен устало плюхнулась на сиденье в хвосте трамвая рядом с Максом.

– Ничо так сиськи, – согласился Камыш – болезненно худой, с желтой пергаментной кожей и пьяными злыми глазками. – Девушка, а, девушка? А вашей маме зять не нужен?

– Расслабься, родной, – вздохнула Блодвен. – Моя маман таких, как ты за пять минут пережует и вздернуться заставит.

– У, страшно, – гоготнул первый. – Слыш, Камыш, а может рискнем?

– А чоб нет, Слив. Можно и рискнуть, – кивнул Камыш, поднимаясь со своего места. Икнув, он сделал пару шагов вперед, а потом недоуменно посмотрел на того, кто преградил ему путь. – Ты чо, блядь, бессмертный?

– Отнюдь, – буркнул Славик, задрав подбородок. Шпану его ответ только повеселил.

– А ты чо такой бледный-то? – нахмурился Камыш, смотря на Розанова сверху вниз. – Глаза подвел еще, как баба. Пидор, что ли?

– Отнюдь, – повторил Славик. – Гетеросексуал.

– Точно пидор, – откликнулся Слива. Он пока предпочитал сидеть на своем месте, но в голосе послышались злые нотки. Шпана постепенно распалялась, как было всегда. Теперь им достаточно одного неправильно брошенного слова, чтобы доебаться и кинуть предъявы.

– Что-то ты на пидорах помешанный, родной, – заметила Блодвен. – Попка в прошлом не страдала?

– А давай я тебе на клыка дам, там и узнаешь, на чем я помешан, – усмехнулся Камыш, делая характерное движение тазом.

– Оставьте девушку в покое, – потребовал Розанов, напоминая шпане о себе. Вместо ответа Камыш вытащил из кармана китайскую «бабочку» и, раскрыв ее, со злобой посмотрел на Славика. Тот, опешив, сделал шаг назад.

– Съебал бы ты, а? – шепнул ему Камыш. – И вы, бледные, тоже бы съебали. А бабы пусть остаются. Покажем им кой-чо веселое.

– Угомонитесь, пацаны, – встрял в разговор незнакомый мне крепкий парень в черной безрукавке и джинсах. Он отстегнул от пояса металлическую цепь и намотал ее на кулак.

– А ты типа хахель ейный? – уточнил Слива. – Чо ты впрягаешься?

– Не хахель, – передразнила Блодвен. – А друг, залупа ты стоеросовая. Но он прав. Угомонились бы вы, а?

– Итак, – подал голос Макс, выходя вперед. Он мягко оттеснил от Камыша Славика и с улыбкой посмотрел на нож. – У нас два пути, господа. Разойдемся по местам, согласно купленным билетам? Или же продолжим беседу в деструктивном тоне и постепенно перейдем к драке?

– Чо? – нахмурился Камыш, выставив нож вперед. – Чо ты, блядь, несешь?

– Говорю, что либо расходимся мирно, либо мы вам дадим пизды.

– А сдохнуть не ссышь, бледный? – зло рассмеялся Слива, выглядывая из-за плеча своего друга. Камыш в подтверждение этих слов приставил нож к шее Макса, но гот даже не дрогнул. Напротив, его глаза весело заблестели, а на губах появилась улыбка.

– Все мы, когда-нибудь, сдохнем, как вы выразились. И станем едой для червей. Сегодня, завтра, через десять лет. Без разницы. Финал пути у каждого един. Однако у вас, как и у нас, есть выбор. Забавно, но хоть в этом мы похожи, да?

– Чо?

– Выбор. Он есть у каждого. Утром, думаю, вы не вспомните этот разговор. Сейчас в ваших головах плещется не разум, а хмель. Но выбор вы сделать все же можете. Проснуться утром с больной головой или не проснуться вовсе.

– Ты попутал? – буркнул Камыш. Он слишком сильно сжал рукоятку ножа, так, что костяшки побелели. Но в его голосе я услышал и кое-что другое. Страх. Шпана привыкла к тому, что их жертвы сочатся страхом. А голос Макса был ровным, тихим, вежливым и равнодушным. Он не боялся смерти, которая слюдяно поблескивала на острие ножа. Более того, он готов был ее принять. И шпану это напугало.

– Ебнутый какой-то, – согласился Слива. В его голосе поубавилось уверенности. И Макс это заметил.

– Вы не представляете насколько, – усмехнулся он. Камыш вздохнул и, косо посмотрев на остальных готов, нехотя убрал нож. Улыбка Макса стала шире. – Правильный выбор.

– Ты точно ебнутый, – повторил Слива. – Своей смертью ты не умрешь. Бля буду.

– Нашу жизнь определяет выбор, который мы делаем, – ответил Макс и, обернувшись, добавил. – Когда придет мое время, я встречу смерть, как старого друга. Не боясь и смотря ей в глаза. Мы все мертвы. Просто вы еще не знаете об этом.

– В пизду, Слив. Нахуй. Погнали, – вздрогнул Камыш, когда до него дошел смысл сказанного. Шпана покинула трамвай на ближайшей остановке, и, как только двери за ними закрылись, Макс и Блодвен синхронно рассмеялись.

– Ну ты выдал, – утерев слезящиеся глаза, воскликнула Блодвен. – Чисто Брендон Ли в «Вороне».

– Ожидаемо. Стоит пофилософствовать на тему смерти, как весь гонор исчезает, – зевнул Макс. Он тепло посмотрел на Славика и благодарно тому кивнул. – Приятно, что ты заступился за Настю. Это редкость в нашем мире.

– Я так воспитан, – хмыкнул Славик. Румянец пробился через грим, что повеселило остальных. – Какой бы грубой ни была девушка, долг мужчины защищать ее.

– Ну, родной, тут и парировать нечем. Ладно, Эндрю, – Блодвен кивнула в сторону парня в безрукавке, который снова прицепил цепь к джинсам. – Ему подраться, что чихнуть. А ты? От горшка два вершка, а не испугался.

– За мной правда. У кого правда, тот сильней, – насупился Славик. – И рост у меня нормальный для моего возраста и телосложения.

– Не обращай внимания, – перебил его Макс. – Говорю же, либо ты привыкнешь к этой язве, либо будешь избегать ее до конца своей жизни.

– Тебе не было страшно? – тихо спросил я, оборвав веселый смех. И тут же смутился, когда готы на меня посмотрели.

– Нет, – коротко ответил Макс. – Мне не было страшно.

– Он мог ударить.

– Нет, не смог бы. Я видел глаза тех, кто мог бы ударить. У него были другие глаза. Пьяные и напуганные, – улыбнулся он. – И, как видишь, оказался прав.

– Я бы так не смог, – шепнул я, но Макс услышал. Он понимающе кивнул и положил ладонь мне на плечо.

– Потому что боишься. Убивает не нож и не пьяная шпань. Убивает страх.

– Так, хватит философствовать, – рявкнула Блодвен. – Наша остановка. А значит, нас ждет унылая рожа Пью и, надеюсь, полный холодильник приличного вина.

Слепой Пью тоже жил в Грязи, минутах в десяти ходьбы от моего дома. Жил он в типичной хрущевке, которыми застроен был каждый район нашего города. Хрущевке маленькой, тесной и по-хорошему неформальской. Сегодня в эту хрущевку набилось какое-то запредельное количество народу, причем преимущественно готы всех сортов и расцветок. Мы со Славиком не сдержали удивления и раскрыли рот, когда переступили порог квартиры.

На стенах висели пожухлые плакаты из музыкальных журналов, странные картины, которые здоровый человек попросту не мог бы нарисовать, пахло сигаретами, вином и потом, а из глубин квартиры до нас доносилась музыка.

– «Реквием» Моцарта, – озвучил очевидное Славик.

– Ожидаемо, – кивнул я, разуваясь в прихожей. Блодвен и Макс уже умчались здороваться со своими знакомыми, а мы с Розановым, чуть подумав, отправились на кухню, где знакомых лиц было все-таки побольше, чем в гостиной. На кухне было тесно, пахло подгорелой кашей и сигаретами, а закопченную плиту, которая сразу бросалась в глаза, кажется, не мыли с момента заселения в квартиру.

– Что пить будете? – спросил меня крепыш в безрукавке. Блодвен назвала его Эндрю. Поди разбери, мирское это имя или темное. В мире готов я пока чувствовал себя неуютно. Как и в компании совершенно незнакомых людей. Славик же наоборот втянулся быстро, словно всю жизнь провел в шкуре гота.

– А пить обязательно? – поинтересовался он.

– Так или иначе, а пить придется, – усмехнулся крепыш. – Есть водка, вино, пиво, коньяк. Но коньяк мутный, не советую. Хуй знает, где Пью его взял, но пахнет отвратительно.

– Тогда вино, – чуть подумав, ответил Славик. Он посмотрел на меня, ожидая моего ответа, но я мотнул головой.

– Я не пью. Спасибо.

– А чо так? – позади раздался голос Блодвен и ее рука перехватила стакан с вином, который предназначался Розанову. – Болеешь?

– Нет. Просто не пью. Да и мама не будет рада, если с запашком приду.

– Нет, красотуля. Выпить придется. Хотя бы за знакомство. Не боись, успеет выветриться, – пропела она мне на ухо, обдав кожу жарким дыханием. Смутившись, я невольно вздрогнул, что повеселило всех обитателей кухни. – Давай, налетай. Андрюшенька, сладость моя, плесни ему винца тоже.

– Ладно, – буркнул тот. Вздохнув, я взял стакан и сделал глоток вина. Дешевого, теплого, кисловатого. Наполнившего сердце теплом почти сразу. От взгляда Блодвен это не укрылось. Она хохотнула и повисла у меня на плече, прижавшись грудью к спине.

– Вот умничка. А то «не пью, не пью». У Пью все пьют. Ну и знакомство обмыть надо.

– Осторожнее, – рассмеялся Андрей, – пацан сейчас в обморок шлепнется, если ты тереться об него не перестанешь.

– Правда упадешь? Тебе нравится? А так? – шепотом спросила Блодвен, прижавшись ко мне еще сильнее. В паху сладко заныло и живот свело в сладкой истоме. И Блодвен снова это подметила. Вздохнув, она легонько ущипнула меня за задницу и с тихим вздохом отстранилась. – Ладно, ладно, мечта вампира. Не буду тебя смущать.

– Почему «мечта вампира»? – спросил я, стараясь изгнать из головы слишком уж похотливые мысли.

– Девственен ты весьма. Как черешенка еще не сорванная, – пояснила Блодвен. – Вампиры таких на раз вскрывают. Соблазнительно-то как…

– Отстань от парня, Насть, – рассмеялся Макс, входя на кухню. Он благодарно кивнул Андрею, который протянул ему бутылку пива, после чего уселся на подоконник и с интересом на меня посмотрел. – Не бери в голову…

– Бери в рот, – перебила его Блодвен. – Не понравится – выплюнешь.

Через секунду громкий хохот сотряс кухню. Но смех этот не жалил и не приносил боль. Он был теплым, искренним и каким-то дружеским что ли. Я тоже не удержался от улыбки. На миг мелькнула мысль – а когда я улыбался последний раз? Мелькнула и пропала, потому что ответа на этот вопрос попросту не было. Впрочем, обо мне быстро позабыли. Настя завела разговор с худенькой девчонкой, сидевшей на табуретке. Макс о чем-то тихо разговаривал с Розановым, а Андрей, занявший место у холодильника, снабжал всех желающих алкоголем. Из гостиной до меня донесся упругий бас и знакомые аккорды. Моцарта сменил Питер Стил и его Type O Negative. Хмыкнув, я пригнул голову и незаметно слинял с кухни. Глупо стоять одному, пока остальные о чем-то разговаривают.

В гостиной было гораздо больше шума, чем на кухне, но я все же нашел себе местечко в уголке, на продавленном диване, где уже сидел хозяин квартиры – Слепой Пью, обнимавший незнакомую мне бледную девушку в пышном черном платье. На меня они даже не посмотрели, полностью сосредоточившись на беседе друг с другом. Это радовало. Меньше всего я хотел привлекать внимания. Комфортнее было просто молчать. Как и всегда. Впрочем, побыть одному мне так и не дали. Пью со своей подругой отправился в другую комнату, а его место заняла худенькая девушка, с которой на кухне беседовала Блодвен.

– Можно присесть? – осторожно спросила она, неловко вертя в пальцах бокал с вином. Я удивленно на нее посмотрел и, смутившись, дёргано кивнул. – Спасибо.

– Не за что.

– Ты же с Максом пришел, да?

– Ага, – снова кивнул я. Настал черед девушки смущаться, а я в которой раз проклял свою неловкость. – Из меня не очень хороший собеседник. Простите.

– Все в порядке, – робко улыбнулась она и протянула мне ладошку. – Василиса.

– А в миру?

– Это оно и есть. Имя мое, то есть, – ответила девушка. – Правда меня чаще всего Васей зовут. А я и привыкла.

– Красивое имя, – ответил я, заставив ее зардеться. – Ярослав. Можно просто Ярик.

– Рада знакомству. Ты давно Макса знаешь? – спросила она.

– Навскидку… часов шесть, – сострил я. Василиса поддержала шутку смешком и заинтересованно склонила голову.

– Не подумай… я к тому, что Макс обычно очень выборочно относится к тем, с кем общается. Чем-то ты ему приглянулся.

– Не я. Слава. Ну, друг мой, – махнул я рукой в сторону кухни. Славик все еще болтал с Максом, причем так, словно знал того всю свою жизнь.

– Не скажи, – мотнула головой Василиса. – Незнакомых на вписку к своим не зовут, если что. Чем-то вы его зацепили.

– Славик на музыке повернут. Для него она вся жизнь, Василис, – вздохнул я, пригубив вина.

– Просто Вася. Не люблю, когда меня называют полным именем. Так вот… Для Макса музыка тоже нечто большее, чем просто хобби. Погоди, сейчас догонится до нужной кондиции, гитару возьмет и пиши пропало.

– Он тоже музыкант?

– Можно сказать и так, – чуть подумав, ответила Вася, причем ее глаза загадочно блеснули. – Многие из нас кружатся в мире музыки. В этом плане мы с Максом очень близки.

– И ты?

– И я. Музыкалка окурковская по классу гитары. Пара-тройка групп. И любовь к тяжелым риффам. До харизмы Макса мне, конечно, далеко, но нет предела совершенству. Ты что слушаешь?

– Все подряд, чем меня Розанов снабжает, – тихо ответил я. Горло с непривычки начало болеть и добавило голосу хрипотцы. – Сейчас просвещаюсь в готике, до этого была классика трэша, дэта и блэка.

– И что тебе ближе?

– Готика, как ни странно.

– Ожидаемо, – рассмеялась она и, смутившись, хлопнула себя по щеке, чем неслабо меня удивила. Впрочем, вопросы о странной пощечине я решил пока отложить. Мало ли, захочет, сама расскажет.

– Готика красива. Чем-то похожа на классику, а классику я еще с музыкалки люблю.

– Макс тоже говорит, что лучше классических произведений ничего нет. Все остальное вторично. А вот и он, – она махнула рукой Максу и Славику, которые подошли к нам и синхронно плюхнулись на диван.

– Не скучаете? – улыбнулся Макс и, дождавшись нашей реакции, понимающе хмыкнул. – Успели познакомиться?

– Немного, – кивнул я, переглянувшись с Васей. Девушка снова зарделась, вызвав у Макса улыбку.

– Вася у нас скромница, но на гитаре играет, как богиня. Хочешь фламенко? Пожалуйста. Хочешь Iron Maiden? Легко.

– Скажешь тоже, – фыркнула Вася.

– Констатирую факт, – вздохнул Макс, поднимаясь с дивана. – Так, пойду обновлю напиток и вернусь.

Как только Макс ушел, Славик тут же повернулся ко мне и, судя по его горящим глазам, сообщить он хотел нечто особенное. Посомневался ради приличия, стоит ли делать это при Васе, но в итоге махнул рукой и выпалил, как на духу:

– Он потрясающий.

– Кто? – нахмурился я.

– Максим, – ответил Славик. – Я думал, что настоящий панк – это Зед. Нет, Ярослав. Вот кто настоящий панк. В хорошем смысле.

– И у нас еще один, попавший в сети Макса, – понимающе улыбнулась Вася. Славик покраснел и пробормотал что-то язвительное, но девушка лишь махнула рукой. – Не смущайся. Первое впечатление у всех такое.

– Моим первым желанием было затащить его в постель и сделать это удалось легко, – мечтательно протянула Блодвен, подсаживаясь к нам. Она снова прижалась к моей руке и заговорщицки улыбнулась. – Сплетничаете?

– Беседуем, – поправил ее Славик. – О Максиме.

– О, Максимушка – наш темный гений, мастер и кумир. Я давно удивляюсь, как тараканы в его головушке умудряются уживаться мирно с его талантом. Не будь он таким распиздяем, давно бы правил всем миром.

– О чем ты? – спросил Розанов, не поняв, куда клонит Настя.

– Знаешь, сладкий, говорят, что талантливый человек талантлив во всем? Вот это про Макса. Когда рот открывает – заслушаешься. Стихи пишет – ну, прям ножом по сердцу. А гитару в руки берет, так время останавливается.

– Звучит слишком хорошо, чтобы быть правдой, – хмыкнул Славик.

– Именно. Но это правда. Как правда и то, что такого ебанько еще хуй где найдешь, сладенький, – рассмеялась Настя. – Одно могу сказать точно, если он положил на тебя свой взгляд, значит что-то в тебе есть.

– Я тоже так сказала, – кивнула Вася. – Абы кого Макс к себе не подпускает.

– Точняк… – Настя неожиданно замолчала и крайне ехидно улыбнулась, увидев, как в гостиную входит странный тощий пацан. Странным он был не из-за прикида и не из-за рваной майки-сеточки на голое тело. А из-за головы, выкрашенной в неестественный оранжевый цвет с редкими красными всполохами. – А вот и Валера. Ну, значит, будет веселье.

– Кто это? – нахмурился Славик, рассматривая тощего гота, который ходил по гостиной и здоровался с гостями Слепого Пью.

– Это? Это Асгарот. Новенький. Типа, как вы, но чуток иначе, – пояснила Настя. – Ща его в готы посвящать будут.

– Как это «посвящать»? – переспросил я.

– Увидишь, – коротко ответила Настя и резко чмокнула меня в щеку. – А ты сладенький.

– Отстань от человека, Блодвен, – вздохнул Макс, возвращаясь с кухни с двумя бокалами вина. Один он протянул своей подруге и, расслабленно выдохнув, опустился на диван.

– Ничего не могу с собой поделать, красотуля, – рассмеялась та. – Как вижу девственную плоть, так сразу с катушек слетаю.

– Это твой знакомец? – палец Макса описал полукруг и указал на тощего гота с оранжевой головой. – А что у него с прической?

– Шампунь паленый попался. Хотел стать, как Шон Брэннан.

– А стал, как мандарин. Плешивый, – хмыкнул Макс и в его глазах зажегся интерес. – Значит, хочет влиться в нашу компашку?

– Жаждет, я б сказала.

– Ладно. Поглядим, что за человек.

Не прошло и десяти минут, как Макс без проблем разговорил новенького. Он внимательно выслушал и об увлечениях оккультизмом, и о музыкальных пристрастиях, и понимающе хмыкнул, услышав историю необычной прически. А потом самым что ни на есть серьезным тоном заявил Асгароту, что тому, чтобы стать своим, придется провести ночь на кладбище. В давно уже разграбленном склепе одного цыганского барона. И если остальных это очень повеселило, то я наблюдал за диалогом без улыбки. Понимал, что над тощим попросту издеваются. По взгляду Славика становилось понятно, что ему тоже не по себе. Сказались годы учебы, за время которых он не раз подвергался издевательствам от одноклассников. Эти гадкие смешки и он, и я слышали часто.

– Это жестоко, – тихо сказал я, когда Асгарота выпроводили из квартиры, вручив ему бутылку вина и старое одеяло.

– Почему? – тут же спросил Макс. Причем в его голосе не было издевки. Ему правда было интересно, почему я так думаю.

– Вы над ним просто издеваетесь, – ответил за меня Славик. – Что-то сомневаюсь, что каждый здесь на кладбище ночевал. Или скажешь, что нам тоже это предстоит?

– А вы хотите? – улыбнулся Макс. – Нет. Так я и думал. Если не хотите, то не придется. Он вот хотел.

– На кладбище переночевать, чтобы заслужить ваше уважение? – спросил я.

– Нет. Хотел влиться в нашу тусовку. И готов ради этого на все. Мы просто дали ему то, что он хотел. Вот и все.

– Могли бы и пиздеца добавить. Голубя там в жертву принести в полночь или в ритуальное агентство к Шакалу залезть, – добавила Настя.

– Он мог отказаться, – продолжил Макс. – Мог сказать, что не готов к такому посвящению. Мог заорать и послать всех нахуй. Но он сделал свой выбор. Согласился и отправился на кладбище. Мне без разницы, переночует он там или нет. Важнее то, что он будет верить, что справился с посвящением. А значит, станет достойным нашего круга в собственных глазах. Нельзя осуждать чужой выбор, каким бы он ни был.

– Я на кладбище ночевать не буду, – насупившись, ответил Славик. Макс широко улыбнулся и хлопнул его по колену. – И не просите.

– Только если сам захочешь.

Я понимал, что Макс стелет слишком гладко. Понимал и то, что в чем-то он был прав. И злился, что он был прав. Честно говоря, мне было плевать на этого Асгарота, плевать на посвящение, плевать на смешки, ведь смеялись не надо мной. Я пытался найти изъян в словах Макса и не находил его. И снова злился. Потому что он был прав. И пусть Макс довольно быстро забыл о нашем разговоре, я неоднократно к нему возвращался, сам не понимая, какой ответ пытаюсь найти.

Зато чуть позднее я понял, о чем говорила Настя, когда упомянула талант Макса. Стоило ему взять в руки старенькую Трембиту, как мигом в квартире воцарилась тишина. Даже взъерошенный Пью выбрался из спальни, вид имея довольно меланхоличный и помятый. А потом Макс коснулся струн… и мир перестал существовать.

Исчезла квартира Слепого Пью, исчезли люди, исчез кислый запах дешевого вина, а на смену им пришла тихая прохлада и грусть. Я словно сидел где-то на окраине древнего некрополя, под мелким, холодным дождем, который, струясь, стекал по моим щекам, оставляя на коже не грязные разводы, а кровавые раны. Пожалуй, так себя чувствовали каменные ангелы, склонившиеся в скорби над могилами давно забытых людей. Когда же Макс запел, я невольно открыл от удивления рот. Потому что его волшебный голос смог затмить не менее волшебную музыку. Пел Макс на французском, причем без акцента, будто всю свою жизнь свободно изъяснялся на этом языке. Пел низким, красивым голосом и в этом голосе сплелась и мрачная мощь Пита Стила, и английская хрипотца Anathema, и нарочитая грубость My Dying Bride. Что уж там, даже Славик, которого удивить, казалось, было невозможно, хмурился и шевелил губами, стараясь неслышно подпевать. Когда Макс закончил, в гостиной воцарилась благоговейная тишина. Никто не решался ее нарушить, пока одинокий плеск чьих-то ладоней не превратился в оглушительный шум. Я тоже хлопал. Громко, восторженно и никого не стесняясь.

– Это «Парижский сплин», да? – тихо спросил Славик, когда Макс отложил гитару и сделал глоток вина. – Ну, «Сплин» Бодлера?

– Ага. Одно из моих любимых стихотворений. Ну, цикл вернее, – в свою очередь удивился он. – Приятно, что тебе это знакомо.

– Я люблю Бодлера. Есть в нем свое очарование, – кивнул Славик. – А музыка?

– Моя аранжировка. Вася помогла, чтобы звучало все гармонично.

– Это было потрясающе.

Тут уже удивился я. Удивить Розанова музыкой – та еще задачка. А здесь он был искренне потрясен.

– Рад, что тебе понравилось, – улыбнулся Макс. – Похвала от музыканта вдвойне приятна.

– Поебитесь еще, – хохотнула Настя. – Два таланта. А вообще… давай ту, нашу любимую.

– Ты про Бонни Тайлер? – уточнил Макс.

– Про нее родимую. Мощная баба. Сразу видно, что с душой пела. Но ты, родной… Твоим язычком ее песни звучат еще прекраснее. Рви душу, Максимушка. Не стесняйся.

– Сделаем, – кивнул он, снова берясь за гитару. И снова настал черед удивляться. Хотя бы потому, что своим голосом Макс владел превосходно. Чувственный темный романтик уступил место веселому, пьяному панку, который драл глотку, выдавая одну из самых необычных перепевок «Holding Out for a Hero», что я слышал. Пел он так громко, так весело, что народ, не удержавшись, бросился в пляс, не обращая внимания ни на пыль, которую выбивали десятки ног из старого ковра, ни на яростный стук по батарее от разъяренных соседей.

За ту ночь через квартиру Пью прошел, казалось, весь неформальный город. Такого количества неформалов всех сортов и расцветок я попросту никогда не видел, а от их имен начала болеть голова. Ни я, ни Славик тогда еще не догадывались, что через месяц будем знать каждого гота в городе. С кем-то сложатся приятельские отношения, кто-то мелькнет бледной тенью и исчезнет в водовороте времени, а кто-то станет частью нашей жизни. Но тогда мы видели лишь незнакомых людей. Странных не только внешне. Впрочем, я слукавлю, если скажу, что так никого и не запомнил, кроме Макса, Андрея, Насти и Василисы. Запомнил.

К примеру Лаки, которая приехала ближе к трем ночи. Холодная, тихая, с пакетом, в котором лежали две бутылки особого вина. Лаки, увидев Макса, расплылась в улыбке и, подойдя к нему ближе, слилась с ним в поцелуе. Таком, от которого сразу стало жарко. К моему удивлению, Макс через десять минут обнимался с Настей, причем их объятия дружескими назвать было сложно. Прояснил все, как ни странно, Андрей, предпочитавший сидеть рядом со мной на диване и потягивать холодное пиво.

– Слышал что-нибудь за полиаморию? – улыбнувшись, спросил он, рассеянно наблюдая, как Макс целуется с Настей. – В нашей компашке многие ее практикуют. Удобно, свободно, без нервотрепки.

– Первый раз слышу, – честно признался я. Андрей серьезно кивнул и подался чуть вперед.

– Фактически это полигамия. Ну, одна из форм. В общем, у одного человека может быть несколько партнеров.

– И их устраивает? – удивился я.

– Ага. В этом и смысл. Отношения строятся только со всеобщего согласия. Если кто-то из партнеров против определенного человека, то это обговаривается. Свобода выбора, хули, – снова улыбнулся он.

– А ты… тоже?

– Я? Не, брат. Это не мое, – рассмеялся Андрей. – Я – эгоист-единоличник. Если я увижу, как моя девчонка с кем-нибудь сосется, я расшибу рожу и ему, и ей. Но у нас много тех, кто не против иметь несколько партнеров. Макс, например. Блодвен, Лаки, Энжи… А, вот и она. Привет, дорогая.

– Привет, привет, – пролепетала подлетевшая к нам худенькая девчушка, одетая в черную блузку с пышными рукавами, черную юбку и черные, солидно истерзанные ножницами, колготки. Она чмокнула Андрея в щеку и метнула в мою сторону заинтересованный взгляд. – А ты кто?

– Ярослав, – представился я, пусть и пришлось ради этого повысить голос, что тут же отдалось привычной болью в горле.

– Новенький, – пояснил Андрей. – Знакомься. Это Энжи, а позади нее – Никки.

– Очень приятно, – ответил я, пожимая бледную ладошку девушки. Из-за ее спины показалась еще одна. Тоже худенькая, темноволосая, с ехидной улыбкой, делавшей ее похожей на шкодливого бесенка.

– А ты симпатяжка, – усмехнулась она, вогнав меня в краску. Правда интерес ее быстро улетучился. Махнув нам рукой, девушки помчались здороваться с остальными гостями Слепого Пью.

– Ну, определенный интерес ты вызвал, – усмехнулся Андрей. – Только совет, брат. Захочешь Энжи трахнуть, резинку не забудь. Избирательностью она не славится.

– И в мыслях не было, – покраснел я.

– Ну-ну… О, вот с кем тебя познакомить надо. Шак, поди сюда!

К нам приблизился высокий, болезненно худой парень, одетый слишком уж странно даже для гота. Больше он походил на аристократичного джентльмена, выбравшегося из прошлого, чтобы посетить тусовку готов. В его наряде черных цветов тоже было в избытке, а неровно остриженные до плеч волосы покрывал настоящий цилиндр, пусть и слегка засаленный. Андрей похлопал рукой по дивану и парень, словно нехотя, опустился рядом.

– Я же просил не звать меня так. У меня есть полное имя, – недовольно процедил он. Голос у него был скрипучим и неприятным. Словно пенопластом водили по стеклу. – Никакого уважения!

– А, прости, брат, запамятовал. Короче, знакомьтесь. Это Ярик, новенький.

– Шакал, – представился тощий, протянув мне ладонь, испачканную в пудре. Улучив момент, я резко вытер руку об штанину, чем повеселил Андрея.

– Ярослав, – кивнул я.

– Чего звал? – спросил Шакал, повернувшись к Андрею. – Если ты про билет, то я пуст. Пью последнее забрал.

– Не, я не за этим. Просто познакомить вас хотел.

– А, ты по теме фармацевтики? – в голосе Шакала прорезался интерес. Пришлось Андрею снова вмешаться.

– Блядь, говорю ж, новенький он. Просто познакомить хотел. В общем, секи сюда, брат, – он повернулся ко мне и положил широкую ладонь на плечо. – Шакал у нас гений запрещенки. Если тебе надо расслабиться, то это к нему. Абсент, дурман, чо хочешь достанет. И могилку выкопает, когда передознешься.

– Чего? – нахмурился я.

– Шучу, – улыбнулся Андрей. – Шак у нас…

– Шакал!

– Да, да. Шакал у нас в ритуалке работает. Ну, в ритуальных услугах. И барыжит до кучи всяким. Ты маякуй, если захочется.

– Не, – поморщился я. – Это не моя тема.

– Как знать. Макс не брезгует, – пожал плечами Андрей. Шакал демонстративно задрал подбородок и поплелся в сторону Слепого Пью, напомнив мне большого, плешивого стервятника. Андрей проследил за ним взглядом и задумчиво добавил. – Он странный, не без этого, но человек хороший. За своих в лепешку расшибется. Короче, слыхал, как в начале девяностых в ресторане «Шалаш» братков положили?

– Да, – кивнул я. Об этой истории не слышал только ленивый в нашем городе. Тогда, осенним вечером, в ресторан ворвались пятеро, вооруженных калашами, и перестреляли всех – от посетителей до обслуги. А виной всему слушок, что Вова Черный будет трапезничать тем вечером в «Шалаше». Однако Вовы в ресторане не оказалось, зато оказались его люди, которых и изрешетили неизвестные в масках.

– Шакал посудомойкой тогда подрабатывал. В общем, повезло ему. Стоял себе спокойно на кухне, посуду мыл… Как стрельба началась, он под раковину нырнул, там тумба метр на метр. Менты его потом с монтировкой выколупывали, потому что застрял. Тумбу правда тоже прострелили, когда за персонал взялись. Поэтому Шакал теперь хромает. Пуля в ногу попала, кость повредила. А влез бы другим боком, тут бы не ошивался, – буднично ответил Андрей. – С той поры крыша у него и поехала. Смерть, кладбища, и все такое. Институт бросил, в ритуалку устроился, могилы рыть. Так там и работает. Ну, братва наша городская его уважает, что неудивительно. На нашем кладбище у многих соседи незапланированные есть. А фармацевтика… так, хобби. Ну и неудивительно, если честно. После такого какой только хуйней закидываться не начнешь.

– Жуткая история, – поморщился я. Андрей улыбнулся и кивнул.

– Не без жути. Поломанных, как Шакал, в нашей тусовке тоже много. Тянет их к смерти, как ты ни крути.

– Тебя тоже?

– А как же, Яр, – вздохнул он и, допив пиво, поднялся с дивана. – Я на кухню. Захватить бухло?

– Не, хватит, – мотнул я головой.

– Хозяин-барин. Не скучай.

Я не скучал. Наоборот, наслаждался компанией людей, которым было плевать на мое травмированное горло, на хрип, вырывающийся порой вместо слов. Людей, не гнавших меня прочь и не насмехавшихся надо мной. Людей, просто взявших и принявших меня в свое общество. Пусть с непривычки от шума болела голова, пусть на языке от дешевого вина остался горьковатый привкус, меня это не волновало. Более того, я пытался впитать в себя как можно больше эмоций и чувств, которыми была наполнена в ту ночь квартира Слепого Пью. Однако, кое-что все же не ускользнуло от моего внимания.

Пусть Пью и был хозяином, он был хозяином именно квартиры, а не тусовки. В этом плане лидерство себе забрал Макс. Сразу же, как только зашел. Это становилось понятно по глазам и улыбкам готов, когда он оказывался в поле их зрения. Каждый хотел перекинуться с Максом парой слов, а тот не отказывал желающим в этом, с удовольствием принимая участие в беседе.

– Потрясающе, – буркнул Славик, падая на диван рядом со мной.

– Что именно? – поинтересовался я.

– Все, – горячо воскликнул он. – Люди эти, компания, музыка… Макс. Все потрясающее. Мы столько обсудили, ты даже не представляешь. Он… он музыку чувствует на интуитивном уровне. Я показал ему свою пьесу… Ну, ту, что утром написал. Так он сразу же ухватил суть. Понял, что я пытался сказать. И дал ценнейший совет, как сделать концовку еще пронзительнее.

– Интересно, ты хоть когда-нибудь можешь просто взять и отдохнуть, как нормальный человек? – вздохнул я, поняв, что Славика снова потянуло в привычные дебри.

– Грешно упускать такую возможность, – улыбнулся Славик. – Ты знал, что Максим стихи пишет?

– Нет.

– А он пишет. Прекрасные стихи.

– Осторожнее, еще чуть-чуть и влюбишься, – поддел я его. Лицо Розанова вытянулось и он, не сдержавшись, хихикнул.

– Если и влюблюсь, то только в того творческого гения, что сидит у него внутри. Потрясающий человек. Точно тебе говорю.

– Верю, верю, – улыбнулся я и кивнул Максу, который, заметив, что мы о чем-то бурно общаемся, подошел ближе.

– Не скучаете? – спросил он.

– Ничуть, – ответил я. – Слава захлебывается восторгом и, кажется, потихоньку в тебя влюбляется.

– Ну, не он первый, – рассмеялся Макс. – Два творца всегда найдут тему, на которую можно зацепиться языками. Кстати, он показал ту часть со скрипкой, которую ты добавил в его пьесу. Весьма недурно.

– Спасибо. Просто на музыке мы с ним оба повернуты, – улыбнулся я и, поморщившись, помассировал горло. – Прошу прощения. Когда долго говорю, горло болеть начинает.

– Точно, – кивнул Славик. – Он за сегодня норму на полгода по словам выполнил.

– Занятно, – чуть подумав, ответил Макс. Он тряхнул головой, словно прогоняя ожидаемый и навязчивый вопрос, после чего добавил. – Кстати, раз уж разговор о музыке зашел. Так получилось, что я, Андрей и Вася тоже понемногу музицируем.

– О, мы можем помочь, – тут же встрял Славик и, судя по широкой улыбке Макса, этого от него и добивались. – Тем более вы самоучки.

– Славик… – поморщился я, надеясь, что Макс не обратит внимания на грубость. Однако тот махнул рукой и кивнул, веля Розанову продолжать.

– А что? – искренне удивился тот. – Да, есть таланты и среди самоучек. Но им нужна твердая рука человека, для которого музыка – вся жизнь. А помощь я предлагаю совершенно искренне.

– Искренне верю, – беззлобно поддел его Макс. – Думаю, мы еще вернемся к этому разговору. А сейчас советую вам выдохнуть, налить в бокалы вина и насладиться чарующей ночью. Скоро, совсем скоро небо заалеет и ночь кончится. Уйдет прохлада и явится зной. А с ним уйдем в тень и мы.

– Поэтично, – буркнул я. Макс шутливо поклонился и, подмигнув улыбающемуся Славику, отправился вглубь гостиной, где Пью мучил гитару, выводя не слишком стройную версию «Осени» от ДДТ.

Раннее августовское утро по-своему прекрасно. Прекрасно тем, что нет зноя, нет людей, нет шума. Только тишина и редкий ветерок, шелестящий в листве деревьев. Прекрасно, что ты можешь спокойно идти по бульвару и не бояться перепивших гопарей, которым всласть хоть до кого-нибудь доебаться. Прекрасно, что можно просто идти вперед и молчать.

Зевающего Славика я довел до подъезда и, попрощавшись с ним, перешел дорогу и медленно пошел к своему дому, надеясь, что Гоша уже ушел и мне не придется куковать у подъезда лишние два часа. Но ждать все равно пришлось, так как крохотная красная нитка, которую я приклеил между дверным косяком и дверью была нетронута, значит, из квартиры еще никто не выходил. Вздохнув, я спустился по ступенькам вниз и, толкнув деревянную дверь подъезда, вышел на улицу. Затем, чуть подумав, уселся на лавочку в тени сирени и оглушительно зевнул. С непривычки до одури хотелось спать, голова все еще была тяжелой, да и послевкусие от пары бокалов вина приятным тоже не назовешь. Конечно, всегда можно прикорнуть на подоконнике в подъезде, но стоило вспомнить ехидную рожу Гоши, который не упустит случая покуражиться, когда будет спускаться, как желание пропадало напрочь.

– От он, – зевнув, пробасил Гоша, выходя из подъезда. Он колко усмехнулся и помотал головой, прогоняя остатки сна. – Чо, снова полночи тут сидел?

– Нет, – тихо ответил я.

– Ну, мамка у тебя – это нешто, – он противно почмокал слюнявыми губами и почесал пятерней пах. – И чо батя твой откинуться надумал? Такую женщину бросать – преступление.

– Не знаю, – поддерживать разговор не хотелось, но я понимал, что Гоше надо поиздеваться. К счастью, он, видимо, куда-то торопился, поэтому просто махнул рукой и, закурив, вразвалочку пошел по дороге на остановку. Вздохнув, я достал ключи и отправился к подъезду. Сейчас хотелось просто добраться до кровати и хоть немного поспать. Тусовка у готов, кажется, высосала у меня все силы.

– Ну-ка, сюда иди, – услышав недовольный голос мамы, я по привычке вжал голову в плечи, бросил ключи на шкафчик и вышел из прихожей. Мама сидела на кухне. В халате и с непременной сигаретой в руках. В квартире ощутимо пахло перегаром и сексом. Подойдя ближе, я остановился в трех шагах от нее и молча кивнул. – Где шлялся?

– У Славы ночевал, – соврал я. Мама сразу почуяла ложь и зло улыбнулась. От этой улыбки мне стало не по себе. Ей просто нужен был повод, чтобы хоть до чего-нибудь доебаться. А если ищешь, то всегда найдешь. Так получилось и в этот раз.

– Ну-ка, – повторила она, подходя ко мне. – Дыхни. Это, блядь, что? Ты пил?!

– Мы вино выпили. По стакану. Бабушка Славы угостила, – я запутывался в своей лжи все сильнее и сильнее. И мама это прекрасно понимала. Тяжелая пощечина прилетела слева, как всегда, неожиданно. Неожиданно и больно обожгла щеку, заставила кровь прильнуть к ушам, а сердце пустилось в галоп.

– А ну, сука, не ври мне, – прошипела она, вцепившись стальными пальцами в шею. Боль пронзила горло и отдалась где-то внизу, у сердца. – Где ты шлялся?

– У друзей был. На вечеринке.

– Что пил?

– Вино. Два стакана, – на этот раз я сказал правду и попытался объясниться. – Ты же меня сама выгнала.

– Выгнала? Я выгнала? Я тебя к этому каличному отправила. А не бухать хуй пойми с кем. Что, взрослый стал? Свободу почуял?

– Мам, отпусти, – скривился я, когда хватка стала крепче. – Больно.

– Больно? – тихо переспросила она. – Я покажу тебе, что такое больно. Ну, сука…

Она не договорила. Отпихнула меня в сторону и пулей вылетела в прихожую. Сердце заныло от страха, когда я понял, куда она пошла. Через мгновение мама вернулась из ванной комнаты, сжимая в руке шланг от стиральной машины.

– Пьешь, сука? Матери врешь? Взрослым стал? – заорала она и, резко замахнувшись, обрушила на меня шланг. Инстинктивно я закрылся левой рукой и тут же взвыл от боли, когда рука приняла на себя удар. Шланг был жестким, тяжелым и всегда оставлял после себя жирные, набухшие фиолетовые полосы. Везде, куда попадал. Второй удар пришелся уже на спину. От удара и последующей боли перехватило дыхание. Третий удар рассек кожу на щеке, на водолазку упали капли крови. Странно, но маму это только раззадорило. Она перехватила шланг и принялась лупцевать меня еще сильнее. Эту боль я почти не чувствовал. Тело словно отупело, превратилось в мертвый кусок мяса, которому плевать на все. Лопалась кожа на спине, ныли пальцы, которым тоже досталось, саднила щека, а мама все не успокаивалась. Угомонилась она только тогда, когда по батареям застучали недовольные ранним пробуждением соседи. Но я знал, что ни одна блядь не поднимется по ступеням и не позвонит в дверь, чтобы выяснить, что происходит. Ни один человек потом не спросит, что произошло. Останутся только глухие шепотки в спину, когда люди будут думать, что ты не слышишь. Но ты все равно услышишь.

Это потом мне стала понятна вспышка родительской ненависти. Мама просто что-то не поделила с Гошей, а я попал под горячую руку. Приди я домой на пару часов позже, всего этого, возможно, и не было бы. Но случилось то, что случилось. Мама выплеснула злость, а я превратился в отбивную. Хоть сейчас на сковороду клади. Нежнейшего мяса хуй найдешь. Интересно, когда-нибудь я смогу дать отпор? Или буду скулить от ужаса, пока шланг оставляет на моей коже новые шрамы?

Мама ушла на работу в десять. Она так и не заглянула ко мне в комнату. Просто хлопнула дверью, оставив после себя тишину и запах валерьянки, намертво въевшийся в стены нашей квартиры. И лишь после того, как она ушла, я смог наконец-то попасть в ванную комнату и увидеть, в какого красавца меня превратила мамина рука.

Боли больше не было. Она попискивала где-то глубоко внутри, словно вгрызалась крохотными зубками в истерзанные мышцы. Была лишь обида, которая тоже быстро исчезла, стоило мне бросить взгляд на отцовскую опасную бритву, которая все так же лежала на полочке с мыльно-рыльными принадлежностями. Взяв ее, я завороженно посмотрел на блестящее, смертоносное лезвие и опустил взгляд на свою руку. Синюю, покрытую вспухшими шрамами, оставленными шлангом от стиральной машины. Вздохнул и убрал бритву обратно, понимая, что трус, сидящий внутри меня, ни за что не допустит, чтобы сталь коснулась вен. Не позволит мне секануть по коже лезвием и не даст уйти так легко. Все же у труса внутри меня были свои понятия о чести. Такую трусость отвергал даже он.

Вернувшись в комнату, я не лег спать. Сон исчез, его выбил из тела сраный шланг. Вместо этого я достал тетрадку, куда записывал свои мысли и, чуть подумав, написал на девственно чистом листе бумаги. «16 августа, 1998 год. Ненавижу».

Никто не знал, но семнадцатое августа девяносто восьмого ненавидеть будут куда сильнее, чем я ненавидел себя и свою жизнь. Потому что в этот день многое изменилось. И жизнь многих в нашем городе пошла по пизде.