Большая советская экономика. 1917–1991

В начале июля 1918 года на V Всероссийском съезде советов Ленин крайне эмоционально убеждал левых эсеров, что в текущих условиях борьба за социализм и борьба с голодом суть одно и то же, что никакой возможности дожить до нового урожая и спасти от голода рабочих и сельскую бедноту, кроме как с помощью разверстки и комбедов, нет и что это не наступление на крестьян, а наступление на спекулянтов, которые готовы, пользуясь моментом, уморить голодом значительную часть населения.

В этот раз красноречия Ленину не хватило: на следующий день после его речи, 6 июля, левые эсеры убили германского посла Мирбаха с целью возобновить войну с Германией (и тем самым пересмотреть позорные итоги Брестского мира) и начали восстание в нескольких городах.

Восстание было подавлено, но 30 августа эсеры убили председателя петроградской ЧК Моисея Урицкого и ранили Ленина (по одной из версий, атеросклероз, раньше времени сведший его в могилу, стал результатом повреждения пулей левой сонной артерии [44, C. 59]). В ответ большевики объявили о начале красного террора – взятии заложников из числа представителей имущих классов с расстрелом их в случае продолжения борьбы. Официально красный террор продолжался всего два месяца, но маховик гражданской войны неумолимо раскручивался дальше.

Декретом ВЦИК от 2 сентября 1918 года вся Советская Россия объявлялась военным лагерем, вся ее хозяйственная жизнь подчинялась требованию «Всё для фронта, всё для победы!»

Большевикам надо было экономически обеспечить ведение боевых действий, то есть вооружить, одеть и накормить Красную армию, в условиях, когда денежная система была развалена, рабочие голодали и разбегались из городов, основные запасы топлива и крупнейшие производственные районы были потеряны, а хлеб приходилось отбирать силой у деревни.

В таких явно ненормальных условиях и сформировался комплекс экономико-политических мер, названный военным коммунизмом. Последний решал, по существу, одну задачу – обеспечить победу большевиков в гражданской войне. При нехватке всех видов ресурсов для ее решения требовалась их максимальная централизация, чтобы они тратились только на самые неотложные нужды. Здесь авральная национализация оказалась полезной – запасы сырья и материалов со всех национализированных предприятий образовали единый фонд, за счет которого можно было маневрировать.

Органы управления периода военного коммунизма

Характер военного коммунизма иллюстрируется названием одного из основных хозяйственных органов этого периода – Комиссии использования. 13 июля 1918 года в связи с началом гражданской войны вышло постановление СНК об образовании Центральной междуведомственной комиссии по распределению эвакуированного, эвакуируемого, подлежащего эвакуации и демобилизованного имущества при Всероссийской чрезвычайной эвакуационной комиссии. Опыт по распределению пригодился быстро. 21 ноября был издан декрет СНК «Об организации снабжения населения всеми продуктами личного потребления и домашнего хозяйства», которым была запрещена частная торговля. Снабжение должно было производиться по единому плану использования всех производимых в стране и импортируемых продуктов [45, C. 36]. Для составления этого тотального плана и была создана Комиссия использования ВСНХ, которую возглавил Ларин, один из авторов-идеологов декрета «Об организации снабжения».

«Этот комитет устанавливает для каждого продукта, сколько его должно быть передано для Красной армии, сколько для распределения среди населения, сколько употреблено на премирование заготовок и рабочих, сколько на технические нужды, сколько передано в экспортный и сколько в резервный фонд; он рассматривает и утверждает материальные сметы, устанавливает порядок снабжения, численность различных категорий населения, нормы снабжения этих категорий (рабочих, крестьян и так далее), средние нормы натурального премирования заготовок и труда и так далее» [40, C. 137].

Ларин упоминает три других главных хозяйственных органа того периода:

• Центральная производственная комиссия при президиуме ВСНХ, проверяющая и устанавливающая производственные программы отдельных отраслей хозяйства.

• Главный топливный комитет при президиуме ВСНХ (Главтоп), определяющий размеры заготовки и снабжения топливом всех потребителей.

• Высший совет по перевозкам при СНК.

Поскольку речь шла о загрузке уже существующих предприятий, технический расчет расходования продукта или материала на единицу выработки на них уже был в общих чертах известен. Потребности в топливе, сырье, материалах конкретизировались и уточнялись Центральной производственной комиссией. Всеми ресурсами, кроме топлива, ведала Комиссия использования, поэтому лимиты сырья и материалов, а также лимиты топлива, выделяемые Главтопом, фактически и определяли производственную программу. Высший совет по перевозкам доставлял эти ресурсы на конкретный завод. Всем остальным органам управления оставалось только пустить их в производство. Начало этой практике было положено уже 27 августа 1918 года, когда вышел первый декрет о распределении металла.

Окончательную стройность система обрела в 1920 году, когда для руководства распределением рабочей силы был создан Главный комитет труда (Главкомтруд). Он среди прочего проводил принудительные мобилизации крестьян для строительных, лесозаготовительных и иных работ. Юридически деятельность Главкомтруда была обеспечена введением всеобщей трудовой повинности. Тогда же НКВД начал привлекать к трудовой деятельности заключенных в концентрационные лагеря, а Центральный комитет по оказанию помощи пленным и беженцам, соответственно, пленных и беженцев.

Теперь государство могло маневрировать всеми факторами производства по своему усмотрению.

Непосредственно за производство отвечали главные управления отраслей промышленности ВСНХ (главки), которые представляли собой окрепшие, оформившиеся и обособившиеся секции производственных отделов. Почти каждая отрасль национализированной промышленности имела свой главк, который ею и руководил. Главкам спускалась производственная программа, которую «их» заводы должны были выполнить. Весьма примечательно, что те работники ВСНХ, которые оставили книги о начальном периоде его работы (уже знакомый нам Ларин, а также Л. Крицман) затрудняются назвать точное число главков, указывая, что их было около пятидесяти. Названия этих главков навсегда вошли в золотой фонд русской словесности: Центрошифер, Центрошамот, Главфармазав, Центрощетина, Главжир, Чеквалап (чрезвычайная комиссия по заготовке валенок и лаптей) и другие.

Постепенно от Комиссии использования стали отпочковываться главки, ведавшие по аналогии с Главтопом распределением отдельных видов продукции: Продрасмет, Химснабжение и тому подобные. Многие виды продукции распределялись самими главками на основании поступающих заявок.

16 августа 1918 года при ВСНХ была создана чрезвычайная комиссия по производству предметов военного снаряжения во главе с Леонидом Красиным. Она положила начало созданию параллельной ВСНХ и аналогичной ему структуры, управляющей военными заводами.

В ноябре 1918 года был создан Совет обороны и входившие в него Главное управление продовольственным снабжением Красной армии при Народном комиссариате продовольствия (Главснабарм) и чрезвычайный уполномоченный Совета обороны по снабжению Красной армии (чусоснабарм, должность учреждена 9 июля 1919 года), отвечавший за поставки непродовольственной продукции (обмундирование, вооружение и тому подобное). Высшим хозяйственным органом в области производства вооружений стал Совет военной промышленности (Промвоенсовет), подчиненный чусоснабарму. Единство действий ВСНХ и Промвоенсовета одно время достигалось за счет того, что их возглавлял один и тот же человек – Алексей Рыков. В начале 1920 года после перелома в Гражданской войне Совет обороны был преобразован в Совет труда и обороны (СТО), который должен был стать новой инстанцией, стоящей над всеми уже существующими для согласования деятельности ВСНХ, Промвоенсовета и наркоматов (продовольствия, внешней торговли, финансов и др.).

В целом организационное строительство было одной из тех сфер, где теоретические установки большевиков сильнее всего расходились с практикой. При декларируемом и желаемом всеми единстве хозяйственного плана и хозяйственного центра в реальности органы управления все больше дробились, специализировались и обосабливались.

Руководство ВСНХ, губсовнархозов, районных, кустовых управлений и непосредственно предприятий назначалось по согласованию с профсоюзами, в которые весной 1918 года влились фабзавкомы. Это должно было обеспечивать участие рабочих в управлении. II Всероссийский съезд профсоюзов в начале 1919 года закрепил, что профсоюзы от отстаивания интересов рабочих переходят к управлению хозяйством [29, C. 20]. Если ранее профсоюз объединял работников определенной профессии (железнодорожников, банковских работников и так далее), то теперь – одного предприятия. Это делало отдельный профсоюз более похожим на прежнее правление или совет директоров предприятий, но одновременно объективно снижало его влияние как массовой организации с политическими задачами.

В новой программе РКП(б), принятой VIII съездом партии 22 марта 1919 года, профсоюзам отводилась роль «всего управления всем народным хозяйством как единым хозяйственным целым. Обеспечивая, таким образом, неразрывную связь между центральным государственным управлением, народным хозяйством и широкими массами трудящихся», большевики продолжали утверждать, что власть в государстве – это сами рабочие, и, главное, проводили этот принцип в жизнь.

Все национализированные предприятия делились на три группы. Самыми важными предприятиями (первой группы) главки управляли напрямую, а предприятиям второй группы устанавливали планы производства. Предприятиями третьей группы руководили местные совнархозы. Предприятий первой группы в 1920 году было 2910 единиц [29, C. 27]. Оперативное управление предприятиями второй и третьей группы осуществляли губернские совнархозы. Поскольку предприятий второй и третьей группы было много, для управления ими существовала еще одна промежуточная ступень – районные или кустовые управления, руководившие группами предприятий, либо расположенных на одной территории (районное управление), либо технологически связанных между собой (кустовые).

Предприятия были лишены хозяйственной самостоятельности в оперативной работе и числились на государственном бюджете. Их продукция не поставлялась на рынок, то есть не являлась товаром в классическом марксистском смысле, а поступала в ведение ВСНХ для распределения.

Половина из оставшихся частными предприятий (главным образом мелкие предприятия кустарной промышленности) были объединены единой системой государственных централизованных заказов (20 из 50 отраслей кустарной промышленности), получали от государства сырье и сдавали ему свои изделия. Ларин отмечал, что кустарная промышленность не конкурировала с фабрично-заводской, но дополняла ее, изготавливая такие предметы быта, которые на заводах не производились [40, C. 99]. Это означало, что при загрузке кустарей государственными заказами выпуск товаров ширпотреба сокращался и заменить его было нечем.

Принципы организации работы народного хозяйства во время военного коммунизма

Нормированное снабжение

Еда для рабочих была таким же фактором производства, как топливо и сырье для промышленности, и ее нехватка также лимитировала производство.

Галопирующая инфляция буквально уничтожала зарплату, распад денежной системы и ликвидация банковской системы приводили к натурализации обмена. За один год, с августа 1918 по июль 1919 года, потребительская инфляция в Москве составила 684 %, причем рост цен шел с ускорением: за три осенних месяца 1919 года они взлетели еще на 312 % [40, C. 49]. К 1 января 1920 года в сравнении с мирным временем цены в стране выросли в 750 раз, а в Москве в 3400 раз (!) [40, C. 51].

Для защиты рабочих от инфляции 1 июля 1918 года в Петрограде был введен так называемый классовый паек: карточное снабжение населения. Купить определенный продукт по фиксированной цене мог только обладатель специальной карточки, в которой делалась отметка о покупке. К концу июля карточки были введены во всех населенных пунктах городского типа. Карточки делились на четыре категории снабжения: рабочие, служащие, члены их семей, представители бывших господствующих классов. Проблема заключалась в том, где государству брать продукты для продажи по фиксированным ценам по карточкам.

Уже упоминавшийся декрет «Об организации снабжения населения всеми продуктами и предметами личного потребления» устанавливал, что все предметы ширпотреба, изготовляемые национализированными заводами, поступают в распоряжение Наркомпрода и распределяются им по государственным и кооперативным лавкам, непосредственно распределением заведует Главпродукт (один из главков Наркомпрода). При этом каждый гражданин должен был быть приписан к какой-либо государственной либо кооперативной лавке. Фактически тем самым вводился не только запрет на свободную продажу, но и запрет на свободную покупку. Таким образом, частная торговля была объявлена вне закона – государство старалось извести мешочников и спекулянтов, – но заменить их разветвленным и налаженным аппаратом государственной торговли в тех условиях, конечно, не могло.

Завершился этот процесс 16 марта 1919 года, когда вышел декрет СНК «О потребительских коммунах». Этим декретом в каждом городе и в каждой сельской местности все кооперативы объединялись в единый распределительный орган – потребительскую коммуну. Все население конкретного города или сельской местности включалось в нее, а распределительные пункты (лавки) всех «старых» кооперативов теперь подчинялись единой коммуне данной местности. Смысл декрета состоял в ликвидации нескольких параллельных каналов снабжения (по линии Наркомпрода, рабочей кооперации, общегражданской кооперации).

В первую очередь режим экономии привел к сокращению производства товаров ширпотреба. Кроме того, после запрета частных лавок сама организация торговли стала хуже, государственная и кооперативная сеть не могли «в момент» заменить частника. С другой стороны, все излишки у крестьян изымались в порядке госзаготовок, жесткость которых все более усиливалась. Наркомпрод должен был централизованно получать на предприятиях определенный фонд промышленных товаров для обмена на хлеб. Но получать за предназначенные для обмена на хлеб промтовары удавалось стабильно меньше, чем планировалось.

Из-за этих проблем в январе 1919 года изъятие хлебных излишков заменяется разверсткой – теперь государство старается изъять у крестьян не все сверх необходимого минимума (потому что на практике определять размеры крестьянских запасов оказалось слишком трудно, что позволяло крестьянам обманывать заготовителей), а объем, необходимый государству, – уже не заботясь, останется крестьянам тот самый минимум для проживания или нет.

Государственная монополия на хлеб была расширена. С 1920 года она стала распространяться на картофель, скот, дичь, овощи, творог, молоко, мед и другие продукты. Все они теперь официально могли закупаться только органами Наркомпрода согласно разверстке. В случае несдачи установленных разверсткой количеств взыскание недоданного проводилось принудительно продотрядами. Крестьянские потребительские общества снабжались промтоварами только после выполнения обществом его доли разверстки.

В апреле 1919 года вводится бесплатное снабжение продовольствием детей всех рабочих и служащих в возрасте до 16 лет. На 1 января 1920 года снабжалось 3 млн детей.

Натурализация зарплаты расширялась. Летом 1919 года вводится запрет на повышение квартплаты сверх уровня, достигнутого на 1 июля, что в условиях гиперинфляции означало фактически ее упразднение. Также были заморожены цены на сахар, соль, спички для продажи по карточкам.

С декабря 1919 года рабочие бесплатно снабжались мылом, затем настала очередь спецодежды: было выделено 100 млн аршин сукна для пошива за счет государства рабочей одежды и отчасти нижнего белья для рабочих – по аналогии с тем, как это уже делалось для красноармейцев. Выдача одежды началась с января 1920 года.

Вокруг городов начинают создаваться подсобные хозяйства для прокорма работников, поставляющие продукты для заводских столовых. Такие хозяйства просуществовали весь период советской власти, являясь частью системы ОРСов – отделов рабочего снабжения. На станции метро «Арбатская» Филевской линии до сих пор для всех желающих работает столовая ОРСа Московского метрополитена, а подмосковный город Московский назван так потому, что расположен на землях бывшего совхоза Московский, принадлежавшего Московскому горсовету и снабжавшего Москву овощами. С марта 1920 года всем рабочим и служащим стали предоставляться бесплатные горячие обеды.

Не забывали и о нематериальных потребностях: местными советами начинают организовываться бесплатные театральные представления для рабочих [40, C. 50].

В середине 1920 года вышел декрет о едином трудовом пайке для всего трудоспособного населения. Паек должен был выдаваться только за фактически отработанные трудовые дни. Лозунг «кто не работает, тот не ест» стал реальностью.

По постановлению состоявшегося в апреле 1920 года IX съезда ВКП(б) стало развиваться натуральное премирование: сахаром, солью, тканями и тому подобными товарами. Система натурального премирования так же, как и подсобные овощные хозяйства, существовала довольно долго: и в 1930‑е, и даже в 1950‑е годы нередки были случаи премирования мотоциклами, сукном для пошива пальто и тому подобными дефицитными товарами, а «продуктовые наборы» ко всесоюзным и прочим праздникам выдавали гражданам СССР до конца 1980‑х годов.

Комиссия использования в основу исчисления потребностей гражданского населения (для Наркомпрода) и красноармейцев (для Главснабарма и Цусоснабарма) закладывала медицинские душевые нормы потребления, но обеспечить их всему населению не могла. В начале 1919 года потребление взрослого занятого ручным трудом рабочего в Москве составляло всего 78 % от нормы, а в Петрограде и вовсе только 53 % [40, C. 42]. Неудивительно, что рабочие бежали в деревню, где шансы раздобыть еду были выше. К этому времени относятся классические работы знаменитого советского экономиста и статистика С. Струмилина, который доказал, что производительность труда падает быстрее относительно падения калорийности пищи в сравнении с нормальным уровнем. Другими словами, один сытый человек работает лучше, чем два полуголодных. В результате при нехватке продовольствия государство пошло не по пути сокращения норм, а по пути сокращения количества людей, которым оно могло эту норму обеспечить.

Несмотря на все эти меры, в целом «средний» рабочий к 1920 году все же жил примерно на 30 % хуже, чем до войны (а без нормированного снабжения исходя из соотношения роста цен и роста зарплат он жил бы хуже на 80 %) [40, C. 54]. Органы снабжения обеспечивали только треть потребности горожан в продовольствии (а в деревне – вообще 11 %) [47, C. 139]. Свыше 60 % продуктов питания горожане покупали на нелегальных рынках, символом которых была Сухаревка (рынок близ Сухаревой башни в Москве). Во многом получаемые рабочими в счет натуральной оплаты труда промышленные товары предназначались для бартерного обмена на хлеб.

На 1 января 1917 года на территориях, которые к началу 1920 года были под контролем советской власти (без Дона, Украины, Кавказа, Сибири и Туркестана), насчитывалось 2,048 млн промышленных рабочих. На 1 августа 1918 года их осталось только 1,4 млн, к 1 марта 1919 года – 1,2 млн, а к 1 января 1920 года – только 1 млн человек [40, C. 39–41]. В целом количество работающих по найму за три года сократилось с 7,5 до 5 млн человек. Пролетарская партия рисковала остаться без класса, интересы которого она взялась отстаивать.

Нехватка рабочих рук привела к появлению «трудовых армий»: по мере улучшения ситуации на фронтах красноармейцев начинают привлекать к неквалифицированному труду без демобилизации. Постановление о первой революционной армии труда было подписано Лениным 15 января 1920 года, сразу же после победы над Деникиным, когда почти на всей европейской части страны гражданская война окончилась.

Для руководства распределением рабочей силы в том же 1920 году был создан Главный комитет труда. С его появлением система военного коммунизма обрела окончательную стройность. Теперь государство определяло, где и как должен был работать рабочий, что он за это получал, а вся произведенная им продукция поступала в распоряжение распределительных органов, члены которых решали, как ее использовать.

Сложившаяся система действительно кое-чем отдаленно напоминала ленинские теоретические конструкции времен «Очередных задач советской власти» (весна 1918 года) и дооктябрьского периода. Однако вместо добровольной ассоциации трудовых коллективов, которые делегируют своих представителей в ВСНХ, существующий для координации их деятельности и продуктообмена, система была построена «сверху» для борьбы с голодом и снабжения армии в условиях нехватки практически всех видов сырья, материалов, топлива и продовольствия. Вместо добровольного самоограничения коммунистически сознательных тружеников пришлось вводить нормированное снабжение. Вместо продуктообмена с деревней пришлось отбирать у крестьян хлеб силой: промышленность работала на армию и предложить крестьянам почти ничего не могла.

Наконец, социалистические методы хозяйствования (продуктообмен и централизованно составляемые планы) из-за гражданской войны пришлось распространить и на мелкую промышленность и индивидуальное крестьянство, которые экономически были к этому совершенно не готовы. Это не только привело к сбоям и бюрократизму, но сделало всю экономическую систему внутренне противоречивой: черный рынок и «мешочники» были ей столь же необходимы, сколь и противны.

Ликвидация финансовой системы и проблема учета при социализме

Замена продажи промышленной продукции ее распределением, гиперинфляция, натурализация зарплаты рабочих и продразверстка все более широкого круга сельхопродукции для крестьян приводили ко все большему сворачиванию товарно-денежных отношений. Расчеты между предприятиями производились в основном без физической пересылки денежных знаков, путем бухгалтерских записей в Государственном казначействе, которое стало единым расчетным аппаратом Советской республики.

Резолюция состоявшегося в декабре 1918 года II Всероссийского съезда совнархозов о финансовой политике требовала в конечном итоге устранить всякое влияние денег на соотношение хозяйственных элементов. Народному банку отводилась роль расчетно-кассового аппарата при ВСНХ. С 1 января 1919 года государственные предприятия освобождались от каких бы то ни было налогов и сборов. Денежные средства выдавались предприятиям главным образом для выплаты заработной платы.

4 марта 1919 года СНК принял декрет о финансировании промышленности, которым предприятия полностью лишались собственных средств. Все денежные поступления они были обязаны сдавать в казну. Ассигнования из бюджета становились единственным источником финансирования предприятий. Сметы предприятий утверждались главками (главными комитетами) ВСНХ, то есть его производственными отделами. У местных властей, таким образом, не оставалось никаких рычагов для влияния на экономическую политику.

В июне 1920 года ВЦИКом были отменены все денежные налоги и сборы (кроме налога на «самостоятельные частные хозяйства»), в июле отменены плата за проезд рабочих и служащих в общественном транспорте и оплата перевозки грузов государственных учреждений. Бесплатной стала и посылка писем.

Своеобразным пиком этой тенденции стала ликвидация летом 1920 года всех банков. Экономическая система царской России окончательно прекратила свое существование.

Новая, практически безденежная система хозяйствования сразу же поставила вопрос о том, как теперь измерять эффективность работы. Для действующих производств задача решалась сравнительно легко: были известны технологические нормы расхода сырья, материалов и топлива, а также необходимое количество рабочих каждой профессии. Надо было стремиться их соблюдать. Однако при проектировании новых производств вставал вопрос сопоставления вариантов, и было неясно, по каким критериям следует их отбирать. Один вариант требовал относительно больше одних ресурсов, другой – других. Прежде сравнение шло в деньгах, а теперь сравнивать стало не в чем.

Неслучайно именно к 1920 году относится появление знаменитой работы Людвига фон Мизеса «Экономический расчет в социалистическом обществе», в которой он впервые выдвигает так называемый «калькуляционный аргумент» о принципиальной невозможности социализма.

Калькуляционный аргумент постулирует, что на рынке постоянно происходит сравнение затрат на производство определенного товара и его полезности для потребителя. Товар, в который вложили слишком много труда и который из-за этого стоит чрезмерно дорого, просто не купят. Рынок, таким образом, позволяет сравнивать индивидуальные затраты со средними. Предприниматель, который научился делать товары быстрее и проще, а следовательно, дешевле, получает сверхприбыль, и это двигает вперед технический прогресс. Если рынка больше нет, то нет и денежной оценки товара, так что производитель просто не знает, хорошо он поработал или плохо, работает он лучше или хуже других производителей. Следовательно, исчезает объективная основа для составления любых планов, так как нет ориентиров, на которые следует опираться.

В ответ на «калькуляционный аргумент» социалисты, в первую очередь немецкий экономист Отто Лейхтер, указали, что раз цена является отражением общественно необходимых затрат труда, то результат работы отдельных производителей можно сравнивать без рынка и без денег – непосредственно через их затраты труда. Так или иначе существует тарифная сетка, через которую можно привести затраты труда квалифицированных рабочих к затратам труда неквалифицированных и выразить стоимость продукции в часах труда неквалифицированного рабочего.

Среди вариантов безденежного учета, выдвигавшихся в годы военного коммунизма, преобладали проекты организации прямого учета стоимости товаров в рабочем времени. Наиболее подробно система трудового учета была разработана С. Струмилиным, предложившим в качестве единицы учета тред – трудовую единицу: продукт одного часа труда рабочего первого разряда при выполнении нормы выработки на 100 %. Отдел фабрично-заводской статистики ВСНХ выработал систему показателей, характеризующих качественную сторону работы предприятий («показательные числа», или, по выражению экономиста А. Вайнштейна, «технические модули»). Этими показателями были трудоемкость и материалоемкость единицы продукции, расход топлива на единицу продукции и на одного работающего и другое.

Однако в конкретных условиях 1920‑х годов разработать такие ставки было крайне затруднительно. Пока речь шла о работе уже существующих производств, можно было ориентироваться на довоенные нормы выработки и расхода сырья в натуре, но вопрос неизбежно должен был обостриться с началом нового строительства.

Общие итоги военного коммунизма

И сейчас в исторической литературе нередко встречаются оценки, что военный коммунизм был не чрезвычайщиной, а реализацией изначального замысла большевиков, от которого они «открестились» лишь постфактум, когда довели своими утопическими идеями экономику страны до полного краха.

Однако даже Л. Крицман, который написал, наверное, самую восторженную книгу о военном коммунизме («Героический период Русской революции», первое издание вышло в 1925 году), признавал, что экономическое развитие страны было не подготовлено к коммунистическим методам хозяйствования, однако их пришлось вводить под воздействием гражданской войны, из-за чего эти тенденции «неизбежно должны были осуществиться не в чистом виде, а с известными извращениями» [47, C. 71]. Он прямо пишет, что с точки зрения развития производительных сил регрессом были как «социализация земли» по Декрету о земле, так и запрет частной торговли в ноябре 1918 года, но обе меры были абсолютно необходимы политически. Таким образом, уже в начале 1920‑х годов советскими экономистами было отрефлексировано то, что некоторые политически необходимые преобразования могут в кратко- или среднесрочной перспективе приводить к экономическому спаду, если в соответствии с условиями политического момента их приходится проводить без достаточной подготовки.

В следующий раз проблема выбора между политически необходимым и экономически целесообразным обострилась при принятии решения об ускоренной коллективизации. Тогда в среде экономистов развернулась большая дискуссия о принципах планирования (полемика между «генетиками» и «телеологами», речь о ней пойдет в следующих главах), где одним из аргументов «телеологов» был как раз тезис о том, что нужен не любой рост производительных сил, а только тот, который приближает советское общество к желаемой классовой структуре.

В третий раз проблема выбора между политической и экономической целесообразностью остро встала перед реформаторами уже в 1990‑е годы. А. Чубайс откровенно заявлял в своих интервью, что главная цель приватизации была политическая: сформировать класс крупных капиталистов, которые не допустят коммунистического реванша на выборах президента в 1996 году, и ради ее достижения он счел возможным поступиться экономической обоснованностью тех форм приватизации, которые были тогда выбраны.

Этот довольно подробный рассказ о принципах работы промышленности в 1918–1920 годах, надеюсь, достаточно убеждает, что военный коммунизм просто не мог быть сколько-нибудь долгосрочной экономической моделью, и руководители советского правительства понимали это не хуже нас. Главной интригой военного коммунизма был вопрос, что кончится быстрее: наличные ресурсы или гражданская война? В 1920 году в стране производилось на душу населения всего 8 кг угля, 1 кг чугуна, 300 г цемента [48, C. 48]. К моменту победы красных на Урале, где сохранялись с довоенных времен крупные запасы чугуна, в Центральной России чугуна оставалось всего 0,5 млн пудов (для сравнения, за один 1913 год было выплавлено 257 млн пудов) [40, C. 65]. Крупная промышленность сократилась по сравнению с довоенным уровнем больше, чем в 5,5 раза, а по товарам ширпотреба так и вообще в 7 раз; мелкая – в два с лишним раза [47, C. 57].

При этом главную стратегическую задачу военный коммунизм выполнил. Численность Красной армии на конец 1918 года составляла 400 тысяч бойцов, к середине 1919 года она возросла до полутора миллионов, а в 1920 году под ружьем состояло уже 5 млн человек [46, C. 77]. Вся эта армия была обеспечена патронами и винтовками лучше, чем царская армия времен Первой мировой войны. Производительность труда на военных заводах была в среднем такой же, как в мирное время. Месячное среднее производство патронов увеличилось в России с января 1919 по июнь 1920 года почти в четыре раза. За один 1919 год государство изготовило для армии 3 млн шинелей, 1,9 млн суконных и 1,75 млн теплых рубах, 6 млн пар обуви, 2 млн гимнастерок, 8 млн комплектов нижнего белья. [40, C. 76]. Это экономически обеспечило победу красных в гражданской войне.

Выше в разделе о нормированном снабжении речь шла исключительно о рабочих и служащих, число которых неуклонно сокращалось. Абсолютное большинство населения было предоставлено само себе и должно было выживать самостоятельно. Продразверстка лишала крестьян стимулов выращивать что-либо сверх необходимого им самим для пропитания объема. Нехватка продовольствия для рабочих ограничивала возможности производства предметов потребления, а сформированный из осколков кооперативной сети снабженческий аппарат даже предметы первой необходимости распределял со сбоями. Пока сохранялась опасность возвращения помещиков, крестьяне из «двух зол» (красные или белые) все же выбирали красных, но чем глуше становились выстрелы заканчивающейся гражданской войны, тем ярче вспыхивали огни крестьянских восстаний. Восстание моряков в Кронштадте, известное как Кронштадтский мятеж, в начале 1921 года и массовые крестьянские восстания в Черноземье показали совершенную политическую невозможность сохранения системы военного коммунизма.

Теперь было необходимо ответить на вопросы о направлениях восстановления и развития промышленности и об экономической системе, которая позволила бы это восстановление провести.

Политэкономическое резюме

Если идеи социалистов о «строе цивилизованных кооператоров» применить к экономике, испытывающей острую нехватку всех видов ресурсов, работа которой подчинена одной цели – победить в войне, цели, означающей, что основной объем промышленной продукции просто уничтожается на полях сражений, – то получится именно военный коммунизм 1918–1920 годов. Большевики столкнулись с ситуацией, когда военная и политическая необходимость диктуют меры, объективно усугубляющие экономический спад: неэквивалентное изъятие хлеба у крестьян; вознаграждение рабочих исходя из норм потребления, а не результатов работы; запрет частной торговли при неготовности государственного снабженческого аппарата ее заменить и тому подобное.

Необходимость централизации ресурсов диктовала необходимость централизации политической власти. Местные инициатива и самостоятельность, которые по первоначальному замыслу должны были выступать основой системы производственно-потребительских коммун, из которых состоит социалистическое общество, теперь подавлялись. Недостаток материального вознаграждения и политического участия компенсировался идеологической накачкой, пропаганда становилась самостоятельным элементом политики. Таким образом практически вынужденно формировалась централизованная система политической власти, которую потом так и не удалось децентрализовать.

Эта проблема так или иначе существовала весь период советской власти и сохраняется до сих пор: чрезмерная централизация ведет к бюрократизму и зажиму низовой инициативы; чрезмерная децентрализация ведет к распылению ресурсов, невозможности их концентрации на ключевых направлениях, местничеству вплоть до распада страны. По всей видимости, идеальный уровень централизма можно определить только эмпирическим путем.

Вероятно, наиболее неприятным «открытием» этого периода стала ведомственность. Оказалось, что ликвидация частной собственности сама по себе не приводит к тому, что работники начинают действовать исходя из общественного блага. Новые главки и наркоматы демонстрировали те же групповые – корпоративные – интересы, что и старые капиталистические фирмы. Проблема ликвидации товарного характера производства, то есть экономической обособленности производителей, чтобы они работали не на свое, а на общественное благо, оказалась для идеи советского социализма более фатальной, чем «калькуляционный аргумент» Мизеса.