Бородин

В жизни мой герой — человек чрезвычайно добрый, деликатный и уступчивый. Но отношения между героем и автором таинственны, они складываются нередко «вопреки». Вопреки натуре героя, вопреки намерениям автора, даже вопреки здравому смыслу. И Александр Порфирьевич Бородин как литературный герой оказал в данном случае невероятное упорство. Он поступил весьма решительно и в некотором смысле даже жестоко. Он буквально лишил автора дара речи и сам повел рассказ, в который время от времени вплетаются голоса его родных, монологи друзей, учеников, современников. На долю автора досталось не так уж много: хроника событий, отрывки из писем и документов да не слишком пространные рассуждения, помогающие разобраться в ходе событий. «Любезный читатель» — так во времена не столь давние обращался автор к тому, кто раскрывал его книгу; обращался как к другу и понимающему собеседнику, предлагая вместе пережить историю, изложенную в раскрытой книге.

Итак, любезный читатель, отправимся в прекраснейший город на земле, в Петербург. «Полнощных стран краса и диво…» Начало 30-х годов XIX столетия. Северная столица еще недавно бурно росла и строилась, и в самом центре то и дело попадались обширные пустыри и заборы. Но уже близится к окончательному завершению классически ясный, «строгий, стройный вид» города. Население его поражает пестротой лиц и числом: почти четыреста пятьдесят тысяч! Не могу сказать, сколько младенцев мужеского полу родилось в Петербурге в 1833 году и многие ли получили при крещении имя Александр. Но о двух знаю точно. 6 июля у титулярного советника Александра Сергеевича Пушкина и жены его Наталии Николаевны родился старший сын, названный в честь отца Александром. Другой младенец, получивший такое же имя, появился на свет 31 октября. В какой семье? Вот тут мы обратимся к официальной бумаге, к подлинному документу.

«Метрическая выпись об Александре Бородине. Пантелеймоновская церковь в С.-Петербурге, 1833 года октября, тридцать первого числа, отставного поручика Луки Стефанова Гедианова у дворового человека Порфирия Ионова Бородина и законной жены его Татьяны Григорьевой родился сын Александр».

Отца своего я видел редко, и он имел на меня очень мало влияния. Мать всю жизнь называл «тетушкой». На то были свои причины. Всякий человек — более или менее эгоист и охотно говорит о себе. Я человек, следовательно, не лишен этой слабости. Поэтому начинаю с себя. Дело в том, что в моей метрической выписи справедливо лишь утверждение, что я родился 31 октября 1833 года и что зовут меня Александр. Здесь же еще надо обратить внимание на имя Луки Степановича Гедианова. Потому что не кто иной, как Лука Степанович Гедианов, князь из древнего рода Имеретинских, и есть мой настоящий отец. Мать — Авдотья Константиновна Антонова, солдатская дочь, родом из Нарвы. Себя я помню в очень раннем возрасте, мальчиком болезненным, хрупким и тихим. Вокруг множество разнообразных женских лиц. Все наперебой нянчат меня и пекутся о моей особе, но это не вызывает во мне характерного мальчишечьего протеста. Со временем из этих лиц выделяется и прочно остается возле меня одно: бонна Луизхен. Столько, сколько помню себя, помню рядом живую и резвую подругу Мари. Это моя кузина, мой маленький тиран и мой лучший друг. С первого детского лепета Мари называет Авдотью Константиновну, главное лицо в нашем доме, «тетушка». Вслед за ней и я называю ее «тетушкой». Каким-то самому мне непонятным чутьем я догадываюсь, что так надо, что нельзя иначе. Догадываюсь и ни о чем не спрашиваю. Но знаю совершенно твердо, что это моя родная мать. «Тетушка» дает мне самые нежные прозвища, ласкает и балует меня. Игрой и фантазиями наполнена первая пора моего детства. В гостиной, на потолке, нехитрой рукой домашнего мастера намалеваны веселые небеса. Пухлые озорные купидоны барахтаются в круто завитых облаках. Машут голубиными крылышками, лукаво улыбаются и, кажется, поддразнивают: «Не желаешь ли с нами покувыркаться? Полетели!» А ну как и впрямь получится? Взбираюсь на печку, тянусь изо всех сил, стараюсь дотронуться до голубых небес, до облаков, до купидонов и воспаряю в мечтаниях. Здесь, на печке, в самой глубине, — особый «мечтательный» уголок. Заберешься туда — и…

— Саша, куда Вы подевались? Отчего Вы молчите? Да скажите скорее, что там?

Я вздрагиваю от горячего шепота Мари и, тоже шепотом, отвечаю:

— У меня дворец высокий, до неба, такой большой-пребольшой, конца не видно.

Моя подружка призадумалась, помедлила и отвечает уже громко:

— А у меня дворец до неба и еще с эту комнату. Слезайте скорее ко мне в гости!

Я послушно спрыгиваю с печки, беру за руку двоюродную сестрицу и отправляюсь играть с нею. Мари что-то щебечет, деловито распоряжаясь и своим кукольным хозяйством, и милым кузеном. Незаметно я втягиваюсь в эту возню с куклами и начинаю говорить: «Я пришла», «Я взяла». И вдруг, поймав себя на «девчоночьем», страшно возмущаюсь. Раз-раз-раз — и все куклы перевешаны за шею на веревочке. Куклы висят, я хохочу, Мари заливается слезами. На шум прибегают «тетушка» и бонна Луизхен. Нас разводят по разным комнатам. Бонна Луизхен слегка журит меня (разумеется, по-немецки). Я и сам не понимаю, что за странный бес озорства вдохновляет иногда меня на такие «подвиги». Впрочем, во всем этом нет ни малейшей злости, и потому никто на меня всерьез не сердится… Должен сказать, что любовь «тетушки» ко мне всегда была безгранична, но вовсе не безрассудна. Она всячески поощряет мою любознательность, которая пробуждается рано и поистине не знает границ.

Теперь, любезный читатель, я позволю себе сказать несколько слов о настоящих родителях нашего героя. Лука Степанович Гедианов увидал Авдотью Константиновну на танцевальном вечере в доме брата ее, небольшого петербургского чиновника. И бывает же такое! — увидал, обмер и… полюбил. Дивно хороша эта солдатская дочь из Нарвы. Хороша и молода. Князь же Гедеонов имеет от роду без малого шестьдесят лет. В Москве в значительном отдалении от Луки Степановича существует семья — законная супруга, взрослая дочь, внуки. Он любил и дочь и внуков, временами тосковал, желал свидеться. Но вот с законной супругой отношения складывались… Да что там, вовсе не сложились. Каждый жил по-своему. И вот теперь тут, в Петербурге… Ах, как дивно хороша!.. Надеялся ли на что князь? А это нам неизвестно. Только сердце его дрожало и трепетало, как никогда прежде. Авдотья Константиновна была не только хороша, но еще и умна, и добра, и сердечна. Может, и ни на что не надеялся Лука Степанович, а его полюбили. Да, полюбили. И так прожили они в мире и согласии более десяти лет, до самой кончины князя. Прожили невенчанными, супругами. Оттого их сын Александр узаконен именем дворового человека Порфирия Нонова Бородина, оттого, по метрическому свидетельству, он — крепостной собственного отца. И вот, думаете вы, готовая семейная драма? Отнюдь. Конечно, изо всего этого вышли нелегкие житейские обстоятельства. Разрешились они, однако, вполне благополучно. Ибо главные действующие лица отличаются добротой и на редкость счастливыми характерами.

Незадолго до своей кончины князь Гедианов даст «вольную» крепостному мальчику Александру Бородину.

«Маленькие детки — маленькие бедки, а вырастут велики — будут большие». Уж не знаю, как там будет, когда вырастет, только сейчас на дитятко мое не нарадуюсь. Сызмальства не ребенок, а чистое золото. Сабою красавец, тихий, ласковый, кроткий. Вот только до всякого учения слишком усерден. Кумушки мои домашние по углам судачат: «На что ему эти науки-премудрости? Совсем дитя уморят. Затейливые ребята — недолговечны». Слушать того не желаю! Что ж, что мал еще? Сам к фортепьянам подбегает — не оттащишь, сам буквы складывает и про каждую малость все доподлинно знать хочет. Дитя через силу ничего делать не станет. А тогда и незачем кудахтать да волноваться зря.

Теперь перелистаем петербургскую газету «Северная пчела» за ноябрь 1836 года. Что происходит в жизни, вокруг нашего героя, пока он подрастает в благостной и любовной атмосфере семейного уюта? Вовсю разворачивается железный век, век машин и чудесной техники. Из номера в номер газета толкует о невиданных вещах, именуемых железной дорогой, электромагнитным телеграфом, висячими чугунными мостами. И, наконец, в субботу, 14 ноября 1836 года, в разделе «Внутренние известия» появляется долгожданное сообщение:

«Нетерпеливое желание здешней публики видеть по крайней мере первый паровоз в ходу по Царскосельской железной дороге выражалось так громогласно, что Правление Компании устроения сей дороги решилось пустить в ход первый паровоз в пятницу, 6-го сего ноября. При умеренной температуре в один градус и при благоприятной погоде собралось на дороге значительное число любопытных. Так как в нынешнем случае можно было ездить по железной дороге без платы, то пять экипажей в скором времени наполнились пассажирами; в некоторых было до пятидесяти человек, кто сидел, кто стоял. Паровоз был пущен в ход. Не можем изобразить, как величественно сей грозный исполин, дыша пламенем, дымом и кипячими брызгами, двинулся вперед! Стоявшие по сторонам дороги зрители изумились, видя величественное, ровное, мерное и притом скорое движение машины… Первая поездка сделана была от станции при Царском Селе до конца дороги в Павловском парке, на протяжении четырех верст… Таким образом, 6-го ноября 1836 года первый в России паровоз начал свои действия на железной дороге…»

Первые поезда (их пока называют «сухопутные пароходы») производят ошеломляющее впечатление. Пройдет немного времени, и чрезвычайно любимый публикой Михаил Глинка сочинит настоящий гимн «сухопутному пароходу». Один из восторженных современников воскликнет: «Музыка удивительно верна! Вы слышите шум и движение от идущей машины, на вашем лице мелькает улыбка от искусного подражания композитора. Пароход летит, а между тем вы слышите меланхолические звуки мечтающего поэта…» Но покуда еще не написана «Попутная». «Северная пчела» и «Санкт-Петербургские ведомости» извещают об открытии после перестройки Большого театра. И мы взглянем теперь на афишу.

«На Большом театре сегодня, в пятницу 27-го ноября, российскими придворными актерами представлено будет в первый раз «Жизнь за царя» — оригинальная большая опера в трех действиях с эпилогом, хорами и танцами; музыка М. И. Глинки…»

Места давно проданы. На спектакле «весь Петербург», в императорской ложе государь с семьей. Словно магнит притягивает к себе кресло в одиннадцатом ряду, с краю у прохода. Пушкин на спектакле! В антрактах многие устремляются к нему, воздавая похвалы Глинке, родной русской музыке.

13 декабря 1836 года цвет литературного и музыкального Петербурга чествует Михаила Ивановича Глинку. Тосты за успех национальной оперы. Первый тост произносит Владимир Федорович Одоевский. На музыку Одоевского спет в честь Глинки канон. Последнее четверостишие сочиняет Пушкин:

Слушая сию новинку, Зависть, злобой омрачась, Пусть скрежещет, но уж Глинку Затоптать не может в грязь…

Страстью государя Николая Павловича были парады, смотры, военные учения. По временам город напоминал огромную казарму. В этой казарме должен царить образцовый порядок. Во всем, начиная от шинельных крючков до полкового оркестра. Один из таких оркестров частенько играет на пыльном Семеновском плацу.

Мне идет восьмой год. На дворе весна. Окна еще не расклеены. Но даже сквозь двойные законопаченные рамы доносятся бравые марши, от которых сладко замирает и холодеет в восторге сердце. Оторвавшись от окна, я лечу в столовую. Смиренно подхожу к бонне, умоляюще заглядываю в глаза:

— Фрейлейн Луиза, мы сегодня пойдем на плац?

Конечно, согласие получено. Надо только надеть картуз и теплые уличные башмаки. Готово. Какое счастье впереди! На Семеновском плацу играет военная музыка. Стоя на почтительном расстоянии и почти ослепнув от медного великолепия оркестра, я тону в его стройном громе.

Наши прогулки вдоль плаца часты. Фрейлейн с обожанием разглядывает мундиры и усы, а я постепенно начинаю различать в могучем духовом хоре разные голоса. Крохотные дудочки щебечут, словно птицы; громадные золотые жерла извергают рычание; узкогорлые трубы поют серебряным голосом. Выходит роскошный, бравый тамбурмажор. Взмах, другой, третий — и все сливается в общем стройном звучании.

Музыканты скоро заприметили меня; осмелев, я уже нырял под канат, огораживающий площадку. Смелость и постоянство однажды щедро вознаграждаются. Во время перерыва, поощряемый музыкантами, я трогаю, разглядываю, держу в руках каждый инструмент. И спрашиваю, спрашиваю, спрашиваю… Отвечают мне весело и охотно, я запоминаю названия, пытаюсь дунуть в отверстие маленькой флейты. Увы! Вместо пения раздается слабое шипение. Солдатик, играющий на флейте, ласково утешает меня, и я проникаюсь нежностью и к нему, и к маленькой флейте. А дома… дома я сразу бегу к фортепьяно, вновь и вновь пытаюсь изобразить то отдельные голоса, то стройное звучание военной музыки. Поглядев на мои восторги, «тетушка» решает пригласить учителя. В восемь лет я уже недурно играю на флейте. Учит меня тот самый солдатик Семеновского полка, беря скромную плату — по полтиннику за урок. Продолжается и мое увлечение фортепьяно. Я хорошо читаю ноты, но не слишком люблю это занятие. Гораздо интереснее повторять то, что слышишь. И тут по временам просыпается дремлющий во мне «бес озорства». Известные пьесы я «украшаю» по-своему, присочиняя к ним «рожки и хвостики» весьма юмористического свойства.

Совсем уж подрос мальчик мой драгоценный. Надобно и о серьезном учении подумать. Да как быть?

Знать не желаю этих казенных заведений. Дети точно солдаты — кругом грубости да шалости. Нет, пусть уж учителя домой ходят.

Сколько он теперь премудростей постигает, да как легко и весело! На иностранных языках говорит преотлично, по разным предметам тоже хорошо успевает. Радость ты моя, Сашенька, истинно благословение Бо-жие… Еще пригласила танцмейстера. Приходит эдакий старичок со скрипкой. Скрипочка пиликает, а Сашура вместе с Мари кружат по зале. Целый час учатся! Я сижу тихонько в уголку да на них любуюсь. Саше и больше бы попрыгать не грех. А то ведь совсем зачитался. Уж и романы читает, да все с какими-то дивными приключениями. Нынче они с Мари без конца разыгрывают роман с предлинным названием: «Прекрасная Астраханка, или Хижина на берегу Оки».

Теперь наше самое главное увлечение — домашний театр. Мое воображение воспламенилось: похищения, погони, роковые встречи и прочие немыслимые приключения. Здорово! Домашние изображают публику. Кресла занимают «согласно указанным в билетцах номерам». Словом, настоящий театр.

Ура! Масленичное гулянье! Едва ли не в каждом балагане есть «волшебник», «маг» или «чародей», все они представляют «чудеса белой магии». Не может быть на свете столько волшебников сразу! А собственно, что такое волшебство? Всякая обыденность таинственна. Отчего горит свеча? Как ее приготовляют? Отчего мыло мыльное? Только и успевай думать: отчего? отчего? отчего?.. На то книжки есть, чтобы искать ответы. «Тетушка» всем говорит: «Сашура обожает фокусы». Ах, ну при чем тут фокусы! Я делаю опыты.

«Не поленитесь, любезные читатели, прочесть эту скучную страницу, прежде чем вы начнете производить самые опыты. Если вы хотите, чтобы ваши опыты удавались, то примите следующие необходимые предосторожности: после каждого опыта мыть пробирные стаканчики и в возможно скором времени. При этом пользуются палочкой, к концу которой привязан большой клочок ваты. Ступку и реактивную трубку должно вымыть и обтереть. Здесь мы раз и навсегда заметим, что удачи опытов можно ожидать только при строгом соблюдении чистоты сосудов и приборов…»

А мы, кроме того, еще заметим, что Бородин, во всех иных случаях не слишком склонный к «строгим соблюдениям», свято выполнял закон «чистоты сосудов и приборов» с самых своих первьк опытов. Он с жадностью читал все журналы для просвещения юношества, он узнавал жизнь и обычаи далеких стран и народов, читал о чудесах земли, неба и воды, изучал «Краткое понятие о химии» Владимира Федоровича Одоевского. Наконец* Александр овладел секретом «тысячи маленьких чудес для домашнего круга». В теплой комнате он окутывал ветки инеем, заставлял воду кипеть от холода, демонстрировал несгораемые нитки. Старые устричные раковины превращались в его руках в таинственные драгоценности: они начинали светиться радужным цветом. Дальше — больше. «Добывание подземного огня» — и в саду извергается крошечный Везувий. «Превращение металла» — и вот медные монетки получают серебристый вид. «Магический ландшафт» — удивительное зрелище, когда на бумаге то проявляются, то исчезают краски, изображая смену времен года. Впереди — заманчивые «опыты цветных огней».

На именины Мари у меня был задуман грандиозный спектакль с фокусами и фейерверком. Конечно, фейерверки продаются на Выборгской стороне. Мне уже хорошо знакома там «Лаборатория», с Воскресенского моста — прямо. Но покупные огни не идут ни в какое сравнение с тем, что можно приготовить дома. Так. Главный и любимый фейерверочный огонь, конечно, красный. Беру сорок частей азотнокислого стронция, серного порошка тринадцать частей, еще сурьма, угольный порошок. Ни в коем случае не толочь пестиком, смешать руками. Так. Зажигать на железном листе или кирпиче. Посмотрим дальше. Ух, сколько смесей! «Зеленый огонь», «малиновый», «синий», «белый», «желтый». Вот это будет роскошь! Только одними химическими веществами тут не обойтись. Пойду просить у «тетушки» лавандного масла, драгоценной амбры и обыкновенной муки.

Все получил с самым добродушным воркованьем.

Я думаю, что Александр — самый удивительный из всех мальчиков на свете. Во-первых, он очень добрый и никогда меня не дразнит. Во-вторых, ужасно умный и нисколько этим не кичится. А уж веселиться так, как он, думаю, редко кто умеет. Теперь, я вижу, идут какие-то таинственные приготовления к моим именинам. Я — вся любопытство, хоть и делаю вид, что ничего не замечаю… И вот этот день наступил. Саша ужасно волнуется. После вечернего чая он требует всех в сад. Как только гости выходят, раздается его громкая команда:

— Огненное торжество в честь Прекрасной Астраханки, именинницы Мари Готовцевой!.. Пли!

Как полководец в сражении, он взмахнул рукой, мальчишки-ассистенты кинулись поджигать веревочные жгутики. Что тут началось! Треск, вой, в воздух взвились картонные трубки, рассыпались искры белого огня… А в это время наш чародей колдует над большой жаровней с углями. Его движения быстры, он кидает щепотку то одного, то другого порошка, и разноцветные огни пробегают по краю жаровни. Как же уследить за всем сразу? Я, право, в растерянности. Какое великолепие! Саша, милый Саша…

Я волнуюсь. Румянец жжет щеки. Только бы ничего не перепутали мои ассистенты, только бы не вышло конфуза! Как блестят глаза у Мари, как хорошо она радуется.

Теперь зажжем цветные смеси в плошках. Вот так! Весь сад полыхает. Все кругом сверкает, трещит, шипит. Пока фейерверк догорает, я сочиняю себе восточный костюм. Поверх праздничной курточки накинут плащ со звездами, на голове — тюрбан. Полузакрыв глаза и пританцовывая, пою в такт что-то восточное. Мне приносят две алые розы. В маленьком фарфоровом тигле уже зажжена нужная смесь. Как должен говорить восточный принц? Прикладывая руку попеременно ко лбу и к сердцу? Да.

— Мадемуазель Мари, я желал бы подарить Вам белую розу, коей подобна Ваша красота. Но, увы…

Теперь я держу алые розы над курящимся тиглем.

— Увы, в моем саду растут лишь эти.

Пока я говорю, мои розы все больше и больше бледнеют. Зрители поражены. Мари от изумления даже рот приоткрыла. Цветы уже совсем белые! Лепет Мари:

— Ах, Александр…

В душе моей прыгают ликующие чертики, но я со всем возможным изяществом проделываю несколько восточных па и с низкими поклонами передаю имениннице белоснежную розу. Это еще не все! Спектакль продолжается. Вторая бледная роза летит в фаянсовый таз с водой. Что там подсыпано в воду, зрителям знать не положено. Бормочу заклинания, машу растопыренной пятерней, а самого так и подмывает расхохотаться. Спокойнее. Гости замерли в ожидании. Еще мгновение… Я извлекаю из воды цветок. Роза снова ярко-алая и будто только что срезана с куста. Под крики «браво» этот прекрасный розан я вручаю «тетушке».

Господи, чего не вытерпишь ради науки. Химия Са-шурина расселилась по всему дому. Началось-то с каморки для опытов, а теперь, куда ни глянь, везде что-нибудь булькает, шипит да пыхтит, а то и полыхнет вдруг. Страсть как боюсь пожара! А уж запахи такие иногда по дому плавают, хоть святых вон выноси. Одно слово — наука есть жертва бесконечная. Да. А жаловаться мне грех. Другой бы настоящим недорослем сделался. Уж очень его балую. Ан нет. Входит в отроческий возраст — совсем серьезный, на двенадцатом году — совсем «как большой». И положиться на него всегда можно. Одна есть слабость, в одном ребенок: никогда перед сладостями не устоит. Сколько лежит в ящике, все понемножку перетаскает. Да и пусть, было бы на здоровье только. Уж больно много умственной работы себе задает. Хорошо хоть музыку да танцы не забывает.

Попробуем, однако, представить себе, хоть в малой степени, какова же музыкальная атмосфера Петербурга во времена детства и отрочества нашего героя. Процветает итальянская оперная труппа. Русская опера существует гораздо скромнее; по сути, ее настоящая жизнь вся еще впереди. Отрада и утеха — волшебный петербургский балет. В доме расточительного богача Василия Васильевича Энгельгардта, на Невском проспекте у Казанского моста, роскошная зала. Здесь, в зале, вмещающей до трех тысяч человек, устраиваются публичные маскарады, балы, музыкальные вечера. Здесь звучит серьезная немецкая музыка, известная всей Европе. «Реквием» Моцарта, оратории Гайдна, симфонии Бетховена. На Михайловской площади построен торжественный белоколонный зал Дворянского собрания. Здесь будут выступать чуть ли не все знаменитости второй половины столетия. Здесь явится публике множество новинок отечественной музыки. Кроме того, в течение Великого Поста всегда происходят духовные концерты в Певческой капелле у Певческого моста, на Мойке. Не забудем и о Павловском вокзале. В Павловске построен нарядный павильон, где играет то «хор духовой музыки», то оркестр под управлением Гунгля. Гуляет, чтобы себя показать и на людей посмотреть, чинная публика, а между тем музыка оказывает свое благородное влияние на сию публику. Некоторые приезжают и вовсе только из-за музыки. Играют и Мендельсона, и модные пьесы Иоганна Штрауса (отца), и особенно любимый публикой «Вальс-фантазию» Глинки, и много, много еще другого, что ласкает слух истинного любителя.

Надлежит сказать и о домашнем музицировании, ведь это непременная принадлежность повседневного бытия. В каждом хоть сколько-нибудь имущем семействе на чем-нибудь играют, а уж поют непременно. Музыка живет повсюду, от самых скромных комнаток до великосветских гостиных и салонов. Здесь собираются по определенным дням. Славятся «понедельники» такого-то, «вторники» такого-то, «среды»… и так до конца недели. По понедельникам у князя Владимира Федоровича Одоевского собирается цвет литературного, художественного, музыкального круга. Это самые замечательные и громкие имена XIX столетия. А каков хозяин? Энциклопедическая ученость сочетается с редкой сердечной добротой, прямота души и примерная честность — с самой огненной фантазией. Прекрасное владение древними и новыми языками, знание родного русского — во всех тонкостях. Его ученый кабинет напоминает пещеру алхимика, головокружительные проекты и мечтания осуществляются им одним и более, кажется, никому не доступны. Превосходный литератор, автор фантастических повестей. Умнейший педагог, предлагающий свою систему нравственного воспитания. Наконец, незаурядный музыкант, страстный поклонник Себастьяна Баха (надо заметить, в то время порядком позабытого). Изобретатель и создатель невиданных музыкальных инструментов, одному из которых дает в честь Баха имя «Себастианон». В молодости — друг Михаила Глинки, а на склоне своих лет — заботливый опекун нового таланта, Петра Чайковского. Много добрых зерен посеял на ниве отечественного музыкального просвещения Владимир Федорович Одоевский, скольким талантам оказал помощь! Талантами Россия никогда не оскудевала. Однако настоящего, хорошо поставленного музыкального образования пока нет. Считается, что серьезно можно выучиться только за границей.

Окинув беглым взором общую картину, обратимся вновь к Александру Бородину. В доме все идет заведенным порядком — науки, музыка, танцы, дружба с кузиной Мари. Авдотья Константиновна чувствует, как порой не хватает Саше товарища в играх, науках и интересах. Однажды близкий к дому человек просит приютить сына его друзей. «Тетушка» несказанно рада такому случаю. Отец Миши Щиглева — так зовут мальчика — преподает математику в Александровском лицее. Семья живет в Царском Селе, а Мишу хотят отдать в петербургскую гимназию. На время подготовительных занятий он должен поселиться в доме Авдотьи Константиновны.

Первая встреча с Александром происходит в Царском Селе. Взрослые пьют чай в гостиной. Отец, зная нашу обоюдную склонность к музыке, предлагает:

— Поиграйте-ка в четыре руки, так лучше познакомитесь.

Нас отправляют в залу, но мы не спешим к фортепьяно. Стоя у окна, с любопытством разглядываем друг друга. Этот тоненький, хрупкий Сашка с его бархатными глазами и девчоночьим румянцем страшно раздражает меня. Я хоть и моложе годом, но в свои двенадцать лет коренаст, крепок, привычен к дракам. Сейчас я этому маменькиному сыночку покажу! Подойдя вплотную, изо всех сил толкаю плечом. Саша не падает. Балансирует, как ловкий танцор, тут же дает мне тумака и в следующее мгновенье мы катаемся по полу, отчаянно вцепившись друг другу в волосы. На этом сугубо «мальчишечий» элемент наших отношений исчерпан. Очень скоро знакомство переходит в дружбу. Я поселяюсь в доме Авдотьи Константиновны, учусь вместе с Сашей по всем предметам. Но главная наша страсть — музыка. Что такое тетрадка с нотами? Для непосвященного — беспорядочная толпа черных точек и закорючек, прыгающая по линейкам. Для посвященного в этом беспорядке кипят живые чувства и царит стройная система. Мы имеем счастье быть «посвященными». Мы имеем счастье проникать в тайны музыки. И в первый же год совместного музицирования что только не играно в четыре руки! Бетховен, Гайдн, Моцарт, Мендельсон — все, что сумели достать.

Когда Александру пошел четырнадцатый год, он сочинил и записал свое первое большое произведение. Концерт для флейты с фортепьяно. Мы исполнили его в домашнем кругу и вызвали бурю восторгов.

Я уже учусь в гимназии, но все отпускные дни провожу у Авдотьи Константиновны. Мы с Сашей мечтаем об оркестре. Эту мечту трудно осуществить. Так ведь есть еще квартеты, квинтеты, трио! И мы храбро взялись осваивать новые инструменты. Я выбрал скрипку, мой друг — виолончель. Круг наших новых знакомых как-то сам собой составляется также из людей, приверженных музыке.

Как же нам дальше-то быть? До сих пор жили хорошо, спокойно, Сашура учился дома. А нынче уж о другом думать пора. В возраст вошел, шестнадцать полных лет. Университет? Ох, боязно. Тамошняя молодежь, говорят, склонна к нарушению порядков, отличается грубостью нравов. А где еще естественные науки изучать? Люди знающие советуют подумать об академии Медико-хирургической. К будущей осени-то Саше как раз семнадцать сравняется, тогда и к экзаменам допустят. Да… не в годах у нас препятствие. Сословие его для такого учения не годится. Не возьмут никуда «вольноотпущенного дворового человека». Ну да об чем горевать? Хлопоты надобно затевать, да поскорее. Хлопот много, а уж выход один — купеческое звание откупить.

Справка из Тверской Казенной Палаты.

«Отделением Тверской Казенной Палаты 3 ноября 1849 года записан в Новоторжское 3-й гильдии купечество вольноотпущенный поручика князя Луки Степановича Гедианова дворовый человек Александр Порфириев Бородин. Записка эта состоялась вследствие просьбы Бородина и представленных при оной отпускного акта и метрического свидетельства, по которым означенный Александр Порфириев Бородин значится родившимся 31 октября 1833 года от дворового человека князя Гедианова Порфирия Ионова Бородина и законной жены его Татьяны Григорьевой».

Как вы поняли, наш герой теперь числится купцом третьей гильдии и, принадлежа к купеческому сословию, имеет право на поступление в Императорскую Медико-хирургическую академию. (Экзамены на аттестат зрелости при Первой гимназии Бородин выдержал отлично весной 1850 года.) Из собственного дома на Глазовской улице Авдотья Константиновна со всеми чадами и домочадцами перебирается в наемную квартиру на Выборгской стороне. Столь решительные действия предприняты единственно для того, чтобы Александр не тратил даром время и силы на долгую дорогу, а жил бы в домашнем уюте поблизости от академии. Прежде чем посвятить несколько страниц «домашней хронике» ближайших лет, взглянем на общую картину жизни того же времени.

1848–1849 годы. Начавшись во Франции, революции гремят по всей Европе. Император Николай I готов забыть распри и разногласия, воссоединиться и с друзьями, и с недругами во имя сохранения порядка и самодержавия. Тем временем в Петербурге раскрыт «заговор идей». Казалось бы, весьма невинное занятие: молодежь собирается, чтобы спорить и пользоваться прекрасной библиотекой хозяина. Хозяин — недавний выпускник университета Михаил Васильевич Буташевич-Петрашевский, переводчик в министерстве иностранных дел. Однако «пятницы» Петрашевского — вовсе не такие невинные сборища. До чего договорились! «Император Николай — зверь, изверг, мерзкий человек. Самый воздух России отравлен рабством и деспотизмом. Но деспотизм пусть погибнет навек».

Призрак ненавистных царю декабристов чудится в новых вольнодумцах. Приговор им самый жестокий — смертная казнь. И на том самом Семеновском плацу, где по временам так прекрасно играет духовая музыка, должно совершиться ужасное.

В последнюю минуту объявлена «высочайшая милость». Всем — долгая каторга. Среди петрашевцев — каторжанин Федор Достоевский, молодой литератор, еще недавно блистательно дебютировавший повестью «Бедные люди».

Император Николай Павлович полагает свое государство «образцовым». Начертанная его рукой на карте красная линия, прямая как стрела, оборачивается столь же прямой линией железной дороги Петербург — Москва. Что надобно сокрушить для такого строительства, сколько жизней положить, о том государю знать не следует. Не следует также знать о взяточничестве, казнокрадстве и парадном пустозвонстве, которые царят повсюду. Как грозная военная империя вступает Россия в 1853 году в Крымскую кампанию. На деле все обстоит иначе. Началась цепь тяжелейших испытаний и поражений. Являть лучшие стороны натуры в самых тяжелых обстоятельствах — свойство удивительное и в высшей степени присущее народу российскому во все времена — сказалось и в годы Крымской войны. Тут были герои, прославившие свои имена на века, были и тысячи безвестных терпеливцев. На поле боя отправился не раздумывая большой ученый, человек, спасавший от гибели, от ран, от боли, тот, кого современники назовут «великим», — хирург Николай Иванович Пирогов. Он впервые прооперировал тяжелораненого под наркозом, прямо на месте сражения. Он обратился к молодым медикам, призывая облегчить страдания солдат. Среди отозвавшихся — выпускник Московского университета Иван Сеченов, в недалеком будущем гордость русской науки.

В Крыму, в действующей армии, двадцатишестилетний офицер Лев Толстой. Он — на четвертом бастионе, в самом пекле обороны. Между боями рождаются «Севастопольские рассказы». Читающая публика потрясена: с неведомой прежде глубиной и правдой открываются ей поведение, психология, быт человека на войне.

После многих потерь весной 1856 года Россия вернулась к мирной жизни. Государством правит новый император Александр II.

Отдавать себя всего, без остатка, тому делу, которым ты занят сейчас, сию минуту. Оказывается, это счастливое свойство моей натуры. Прежде я и не замечал этого свойства, и не ценил вовсе. Впрочем, оценили и заметили профессора Академии, надобно их поблагодарить. Сам я, пожалуй, так бы и остался в неведении относительно таких удивительных и важных черт моей персоны. Нет, что ни говори, приятно все знать досконально. Вот, например, профессор анатомии уж так хвалит, так хвалит, ставит в пример другим, даже старшим. А велика ли тут моя заслуга? Просто мне интересно работать в препаровочной. Тоже и ботанизирование, и вообще все естественные науки — вещь чрезвычайно увлекательная.

Чем дальше, тем больше убеждаюсь, что не врачебная деятельность мое призвание. Побеждает страсть к моей давней возлюбленной — химии. Никак не наберусь храбрости, чтобы напроситься в лабораторию. Студентов туда не очень-то допускают, да медикусы и сами не слишком рвутся. Очень уж серьезный профессор на химической кафедре. Николай Николаевич Зинин, право, ни на кого не похож! Строг безмерно и тут же весел, прощает все, кроме лености и отсутствия любознательности. Ну ведь не совсем же я Митрофанушка, чего боюсь? Пусть Николай Николаевич мои знания испытает. Решено!

Как славно, что в своей Академии Александр не заделался ученым сухарем и педантом. Легок на подъем, готов всюду успеть. И на музыкальный вечер с танцами, и шарады сочинять, и сердца пленять. Вон как тщательно одевается, не спешит.

— Ну что ты охорашиваешься, словно красна девица. Саша, мы опоздаем безбожно!

Но ведь и правда малый хоть куда — стройный, высокий, глазищи темные, брови вразлет. И мундир студенческий ему очень идет. Ишь, петлицы серебряные, кант красный.

— Александр, скорее!

— Нет, ты погляди, чем не мушкетер?

Он смеется, нахлобучивает треуголку и прицепляет обязательную шпагу. Ох, франт, франт…

— Ты бы, мушкетер, брюки-то в сапоги заправил. Ведь новехонькие, а на улице грязи по колено.

Сказано — сделано. Брюки — в голенища, шинель застегнута. По улице чуть ли не бежим — действительно, опаздываем немилосердно. Наконец добрались. Гости почти все в сборе. Скидываем в передней шинели, вступаем в ярко освещенную залу. Нас представляют хозяйке. Она с любопытством взглядывает на моего ме-дикуса и чуть заметно улыбается. Легкий ропот, как бы сдержанный вздох пронесся по зале. И тут я вижу… Смех душит меня, все «салонные» приличия забыты. Задыхаясь от смеха, кричу:

— Саша, а штаны-то, штаны!

Всеобщий хохот. Александр, веселясь больше всех, выскакивает в переднюю. Сапоги вычищены, брюки выпущены. «Дикий казак» вернулся в залу благовоспитанным молодым человеком. К концу вечера все девицы и дамы очарованы им. А как же иначе? Говорит учтиво и весело, танцует безукоризненно, музицирует с блеском. И сам веселится от души. Отдается с одинаковым удовольствием и шутке, и танцам, и приятной музыке.

Представьте себе непроглядную осеннюю темень. Грязь, слякоть, фонари едва мерцают. Однако наши друзья спешат сквозь эту темень по петербургским улицам, идут «на слух» и «на ощупь». Можно, конечно, взять извозчика. Но эдакая роскошь не всегда доступна, чаще ветер гуляет в карманах студенческих шинелей. Так что пешком, с Выборгской стороны в Коломну. Снег ли, дождь ли — все равно. Под мышкой у Щиглева — скрипка, за спиной Бородина — виолончель в байковом мешке. Знакомая молодежь объединилась в замечательный музыкальный кружок. Там и поют, и квинтеты, и квартеты, и большие ансамбли играют. От Бородина требуют новых сочинений. Словом, рискованные путешествия по ночному городу вознаграждаются с лихвой. Музицируют без устали. Однажды такое музыкальное собрание продолжается ровно двадцать четыре часа. От семи часов вечера одного дня до семи вечера другого. Вещь, кажется, невероятная. Но все они молоды и все влюблены в музыку.

И все-таки Николай Николаевич поверил в меня. Не зря допустил в лабораторию. Что с того, что там колченогие столы, пустые шкафы и щербатые чашки? Была бы голова на плечах, желание да умгние. Часть необходимого изготовляем сами, часть добываем всеми правдами и неправдами. Скольких же трудов стоила Николаю Николаевичу такая простая вещь — добиться для нас практических занятий! Зато уж как дорвешься до работы, век бы из этого грязного подвала не вылезал. И кое-что весьма любопытное уже получается. Не устаю поражаться. Профессор Зинин — имя, громадный ученый. И беспредельная доброта, и умение помочь всякому, кто в нем нуждается. В лаборатории малейшей ошибки не спустит. А едем за город собирать гербарий, так веселится и радуется больше нас всех.

Сегодня для меня счастливый, счастливый день. Николай Николаевич публично заявил после лекции, что смотрит на меня как на своего преемника по кафедре. Начал как будто шуткой, с упреков, что слишком часто хожу в оперу. А потом вдруг:

— Господин Бородин, поменьше занимайтесь романсами. На вас я возлагаю надежды, чтобы приготовить заместителя своего, а вы все думаете о музыке, о двух зайцах!

О, нет, нет, не прав мой дорогой профессор. Одна у меня мечта — служение науке. Я… простите-извините… ученый?! Мечта. Журавль в небе.

Надо сказать, что выпускник медицинского отделения Императорской Медико-хирургической академии не зря считал служение науке — химии — мечтой. Еще до официального окончания курса он уже знал о своей будущей службе. Профессор общей патологии Николай Федорович Здекауер испросил в ассистенты лекаря Бородина, «принимая во внимание его особенную любовь к наукам при отличных дарованиях». Конференция Санкт-Петербургской Медико-хирургической академии просьбу поддержала.

Весна 1856 года. Отлично сданы экзамены. Военное министерство отдает распоряжение: прикомандировать Александра Бородина ординатором ко Второму военно-сухопутному госпиталю. Первая серьезная перемена в жизни. Наступило время самостоятельного врачевания, время быстрых решений и ответственности за них. Прежде всего — перед самим собой. Друзья детства тоже на пороге перемен. Миша Щиглев окончательно избирает музыкальное поприще. Милая кузина Мари Готовцева теперь уже невеста, скоро будет ее свадьба. Знаменуя вступление в новый жизненный круг, словно прощаясь с юностью, Александр и Мари отправляются к лучшему петербургскому фотографу. Каждый получает на память «двойной портрет». Бородин сохранит его на долгие десятилетия. А жизнь Мари оборвется трагически рано, ей не суждено впереди и года.

…Выписка из протокола заседания Конференции Санкт-Петербургской Императорской Медико-хирургической академии от 19 сентября 1859 года.

«Кончивший курс медицинских наук в 1856 году лекарем с отличием Александр Бородин был оставлен на службе при 2-м Военно-сухопутном госпитале с прикомандированием к кафедре общей терапии, патологии и клинической диагностики, в 1858 году выдержал экзамен на степень доктора медицины и как оказавший особенную склонность к занятиям естественными науками, особенно химиею, оставлен в качестве ассистента при кафедре химии для практических занятий со студентами 2-го курса и с молодыми врачами… Конференция Академии, убедясь как преподаваниями, так и учеными работами д-ра Бородина в несомненных дарованиях его, единогласно постановила просить ходатайства г. президента Академии об отправлении его за границу на два года с производством ему сверх получаемых довольствий по службе 2-го Военно-Сухопутного госпиталя по 1000 руб. серебром из сумм, определенных для путешествия за границу молодых врачей, оставляемых для усовершенствования при госпитале Академии».

Вот уж когда мне горе да радость пополам будут. Ах, Сашенька, Сашенька. Я ли не радовалась твоей учености, я ли не старалась обо всем, до этого касающегося. Да не перестаралась ли? Для простой-то жизни что толку, что он шибко учен: ведь по сию пору за ним доглядывать надо. В науках своих — профессор, а дома — дитя малое. Ел ли, пил ли, случается, ничего не помнит. Не позовешь да не подашь — и голодом себя уморит, сам не заметит как. А за костюмом кто следить станет? Ведь уж лекарем служил, вовсе не давно дело было, летом: отправился он в клинику. А я в окошко гляжу, как он пойдет, — всегда я его на путь перекрестить должна. Он и не обернется, и не заметит, а у меня душа покойна. Вижу: вышел из подъезда — в мундире, при шпаге, в фуражке, честь честью. Только совершенно без брюк, голубчик мой, в одних кальсонах. Я обмерла и осторожно так зову: «Сашура, вернись милый, поручение тебе забыла…» Вернулся, а я ему навстречу с брюками-то. Он глянул на себя — да как примется хохотать. Вот ведь, профессор-то мой ученый… И за границей по рассеянности его всякий конфуз случиться может. А уж барыни-то за ним ухаживают, просто как мухи на мед летят. Ну хорошо, он теперь домашнюю ласку видит, а как одинокий да неухоженный станет жить — тут и попадется какая-нибудь… А он, красавчик, ведь не Иосиф Прекрасный, чтобы от женской-то ласки бегать. Ох, не знаю, как оно теперь все устроится?

Чего жаждет всякий русский человек, намаявшись в дороге? Перво-наперво — отправиться в баню и отпарить бренное тело, а вместе с тем и воспарить душою. Но не тут-то было. В порядочном немецком городке Гейдельберге нравы строгие. Бани тут нет. Зато есть удивительное заведение, именуемое ванною. Встречает вас весьма любезная хозяйка и сообщает, что у нее есть все: действительно, у нее есть все. И ванны, и ноты, и туалетные принадлежности, и музыкальные инструменты. Возьму на прокат фортепьяно или фисгармонику, это здесь дешево. А покамест стану искать квартиру и определюсь в учение. Экий умница Менделеев, как он тут отлично устроился. У него уж и лаборатория своя, и чистенько, и даже газ проведен. Однако что-то в голове моей не то звон, не то пустозвон стоит. И точно, для первого дня многовато: со всем русским пансионом перезнакомился, бифштексов и пудингов переел, увертюру Глинки отгремел, лабораторию менделеевскую повидал, в заморской ванне отмок и вполне уж готов броситься в объятия Морфея.

Несколько дней наш герой без устали бегает по городу в поисках квартиры. Размышляет, в какой лаборатории работать. Конечно, есть общественная лаборатория Гейдельбергского университета. Но здесь много времени уходит даром: надо ждать своей очереди, чтобы пользоваться печами, приборами, посудой. К тому же время ограничено — только до пяти часов, а по субботам и воскресеньям занятий вовсе не бывает. Когда же тут работать? И Бородин выбирает лабораторию доктора Эрленмейера, приват-доцента при университете. Конечно, надо платить двойную цену. Да разве постоишь за ценой, если речь идет об удобстве и независимости? Вскоре найдена и квартира, буквально в двух шагах от лаборатории.

У меня теперь свое совершенно отдельное помещение. И работать можно сколько угодно, в любое время суток. Теперь жизнь моя сосредоточится в лаборатории. Вот что есть счастье: работать много, со вкусом и наслаждаться полной независимостью.

Не-ет, Европа — это вам, господа, не что-нибудь! Ну вот, прогуливаюсь я нынче после дождика без калош и вспоминаю, как «тетушка» хлопотала, чтобы всенепременно снабдить меня этим предметом первой российской необходимости. Да о каких калошах может идти речь, ежели каждую субботу здесь моют с мылом не только тротуар, но и мостовую возле своего дома! Да, очень миленький и очень чистенький этот городок, Гей-дельберг. Только отчего тоска одолевает? Прелесть что за дома: эти окошечки, занавесочки, горшочки, цветочки… И сплошь обвиты плющом. Дороги прекрасны, трактиры богаты, крестьяне основательны и аккуратны. Восхищаюсь. Восхитился раз, восхитился два, ну, десять раз восхитился! — а потом такая тоска схватила, хоть волком вой, хоть посуду бей, хоть бегом беги в Россию. И побежал… к Дмитрию Ивановичу Менделееву. Кинулся, чтобы поскорее увидеть всех наших, посланных «для усовершенствования». Ну вот она, родимая бестолковщина. Кто ест, кто пьет, кто табак курит, кто шумит; то все говорят разом, и ничего разобрать невозможно, кроме того, что «пора, господа, за народ и справедливость»… Вот и замечательно. Свои. За этим шумом-то много вещей пресерьезных. И наговоримся, и душа заноет, как начнет кто-нибудь вслух читать Гончарова или обсуждать положение науки нашей. И тащат меня к фортепьяно, и я нажариваю вальсы, польки да попурри.

Короче всех я сошелся с Менделеевым и Иваном Сеченовым. Прежде всего на почве «химикальной», разумеется. Отличные господа. Все меж нами просто, дельно и дружественно.

Жизнь молодых русских в Гейдельберге течет на редкость смирно и однообразно. Целыми днями — работа, работа. А они только посмеиваются довольно: «Наука требует жертв!» Главный авторитет, конечно, Менделеев. Неважно, что он еще очень молод. Все дружно признают: талантище, готовый химик. И вся эта ученая братия с особенной благодарностью относится к Бородину. Вот уж кто не даст заскучать от «музыкальной голодухи»! Играет все, что ни попросят. Играет, ни секунды не задумываясь, без нот.

Какое счастье, что у Бородина на квартире есть пианино! Да и вообще уютно у него. Даже с претензией «на роскошь». Драпировки, потолок изящно расписан, ковер во весь пол, зеркала, статуэтки. Ого, а это что — специально для медикуса? Как говорится, «не в бровь, а в глаз»! Верчу в руках статуэтку Эскулапа.

— Признайся, дружище Бородин, ведь ты нанял эту квартиру, не устояв перед столь символическим украшением?

И он, со своей добродушной улыбкой, отвечает эдак лукаво:

— Нет, Иван Михайлович, Эскулапом меня не купишь. Я прельстился садом с соловьями. Один поет днем, другой — вечером, третий — ночь напролет. Обожди, скоро заведет трели.

Ну что, думаю я, соловьи. Их я уж в Сокольниках, московским студентом, вдоволь наслушался. И ворчу:

— Трели, трели… Ежели бы он мне Розину спел или еще что…

А глаза у Бородина озорные.

— Брось, брат ты мой, соловью эдакие коленца ни к чему. Ему серебром сыпать положено. А вот я тебя готов попотчевать. Все что хочешь. «Севильский цирюльник»? Заказывай?

Он садится за инструмент, у меня сладко замирает в груди.

— Начинай с увертюры, Александр Порфирьич.

Слушаю я его с восторгом и в полном забвении окружающего. Маг! Чародей' И, уходя, думаю, ведь это уже отдает не одним только развлечением. Похоже, наш друг в серьезном увлечении музыкой, а?

Милая, милая душенька «тетушка», ну с чего она взяла, что я тут весь в трепете сердечном и готов жениться на какой-то мадемуазель? Не иначе, кто-то ей наврал на меня. Будьте спокойны. Мой единственный грех в том, что я тут окончательно прослыл за музыканта. Играл партию флейты, виолончель в квартетах, осмеливаюсь даже и в обществе садиться за фортепьяно. Но велик ли грех, ежели до этого по двенадцати часов колдуешь над своими опытами и выходишь из лаборатории на божий свет и чистый воздух, провоняв всеми мыслимыми «ароматами»? А кругом дамы и даже русских порядочно, и даже хорошенькие — весьма! Ведь у нас нынче курортный сезон. Это для ученых господ Гейдельберг так уж один только университет. А для прочих тут ванны, модный курорт. А красота-то какая! Вишни в цвету, фиалки кругом. Погода такая, что нет никаких сил дома усидеть. А работать с завтрашнего дня все равно нельзя — каникулы.

Каникулы, каникулы. Хожу с визитами, бываю в одном немецком доме, весьма музыкальном, езжу с образовательными целями по окрестностям. Изучаю наглядно здешнюю систему правосудия.

Каникулы, каникулы. Ездил смотреть, как играют на рулетке. Мошенничества в этом нет никакого. Но и системы также быть не может. Наши любезные соотечественники продуваются в пух и прах благодаря русской удали и горячности. Ежели глядеть со стороны, все это напоминает тяжкий бред, будто ты попал в дом умалишенных.

Майский воздух и голубые небеса! «Всякое дыханье славит Господа…» Восславим и мы, получив от портного новую летнюю пару. Вот теперь разгуляться можно. Позвольте, а не сегодня ли званый вечер? Сегодня, сегодня, любезный Александр Порфирьевич. Так наденем ее, эту пару. Ну до чего же хорош, голубчик! Элегантно. Даже галстук белый! Вот так-то. Нечего все замухрышкой ходить. Ну-ка, ну-ка, вспомним, что я сегодня обещал… аккомпанировать? Играть на флейте? Составить квинтет? Участвовать в живых картинах? Да батюшки мои, хоть бы и все разом, ни от чего отрекаться не стану. Гуляем…

Лето кончается. Впечатления житейские не хороши. Уж не захандрить ли?

Эх ты, судьба милостивая! Послала радость, да еще какую! Сегодня приехал Николай Николаевич, профессор мой дорогой, отче мой замечательный. Я нисколько не страшусь Вашего строгого спроса. Совесть моя чиста, как пробирный стаканчик перед началом опыта. Не отрекаюсь — увлечений много, но страсть — одна. Наша Возлюбленная Химия. Да, я говорю это со всею ответственностью.

С приездом Зинина для молодых ученых наступили поистине восхитительные дни. Рассказывали о своих работах, выслушивали отечественные новости и спорили, спорили, увлекаясь, совершенно забывая «разницу положений».

Порешили отправиться в путешествие по горам. Только так можно во всей полноте прочувствовать красоту Альп. Зинин, Менделеев и Бородин странствуют.

Когда я гляжу на милейшего Николая Николаевича, как он с легкостью лазает по здешним горам, то мне вспоминаются наши давние ботанические прогулки. Вот так-то и дома у нас, в России, он восхищается каждым растеньицем и тут же — пожалуйте! — выдает полную классификацию, и аттестацию, и все его поэтические свойства. Мудрено ли, что я опять увлекся ботанизированием? А между тем нельзя терять драгоценное время. Надо идти и карабкаться и с оторопью взирать на открывшиеся красоты. Ум человеческий не способен, кажется, объять эти громады. Дух не успеваешь перевести. Только что громоздились дикие скалы, а тут же тебе и холмы в цвету. Мрачное ущелье, а на дне бриллиантами сверкает поток. Вот пропасть разверзается, а под ногами качается фантастический висячий мост.

Однажды к вечеру наши ученые странники пришли во Фрейбург. Здешний собор славится своим органом. Конечно, отправились послушать. В соборе почти нет людей. Таинственная полутьма. Мерцают лампады. Светятся органные трубы. Тишина разлита в самом воздухе, от каменных плит под ногами до высоких сводов. В такой тишине особенно явственно слышен каждый шелест. Орган задышал и горестно вздохнул, предвосхищая первые звуки музыки.

Воображал ли я до сегодняшнего дня, что музыка способна так волновать душу? Что за один франк получаешь такое наслаждение, о котором будешь помнить всегда? В этой романтической полутьме совершается великое таинство. Грянули голоса небесной грозы, вскипел горный поток, и океанские волны заходили под стрельчатыми сводами. Буря звуков! И только один голос пробивается как нежный росток. Буря мечется. Налетает могучая волна, голос исчезает, снова является со своей тихой печалью. Кроткое упорство, перед которым смирился страстный поток звуков. И вот голос поет ясно, чисто. Вторит пастушья свирель, над миром царит покой. Тишина. Я очнулся, чувствуя такую душевную размягченность, какая бывает в детстве после легких слез. В эту минуту каждый из нас троих оставался наедине с собой.

Сентябрь 1860 года отмечен весьма значительным для научного мира событием. С 3 по 6 сентября в немецком городе Карлсруэ проходит Международный конгресс химиков. Предстоит разрешить очень важные теоретические проблемы, уяснить и, по возможности, устранить принципиальные несогласия разных направлений и школ. Сознавая всю важность вопросов, здесь собираются ученые со всего мира. Россию представляют семь человек. Среди них — трое наших знакомых. «Светило» — Николай Николаевич Зинин и «подающие надежды» — Менделеев и Бородин. Зинин делает на Конгрессе блестящие доклады, молодежь обращает на себя внимание прекрасным знанием предмета.

Состояние Бородина в дни Конгресса самое восторженное. Он общается с мировыми знаменитостями; знакомится со своими ровесниками из разных стран, и они горячо обсуждают научные споры «великих»; спорят сами, делятся открытиями и просто вместе веселятся, радуясь жизни. Прекрасные, незабываемые дни. И опять — Гейдельберг, лаборатория, работа… Поездки в Италию, в Париж. По Италии бродили вместе с Менделеевым как заправские художники — в блузах, без всякого багажа. Целые дни бегали по музеям и достопамятным местам, ели в дешевых тавернах, распевали песни за компанию с веселыми местными жителями. Вечерами — театр. От серьезной оперы до народных балаганчиков. Особенно полюбили народные театрики: вот где живость, беспредельный комизм на сцене и восхитительная веселость в публике! Несколько месяцев в Париже Бородин посвятил знакомству с различными химическими новшествами. Слушал лекции, ставил опыты, разрабатывал свои оригинальные исследования. Несомненно, Академия сделала верный выбор, отправив доктора Бородина, ассистента при кафедре химии, за границу «для усовершенствования в науках».

Выписка из протокола Конференции Санкт-Петербургской Императорской Медико-хирургической академии от 11 марта 1861 года.

«…Конференция, принимая во внимание ученые труды г. Бородина по части органической химии и вполне соглашаясь с мнением его о необходимости дальнейшего его пребывания за границею, для усовершенствования в практической части избранной им специальности, определила просить г. президента об оставлении г. Бородина до августа месяца 1862 года с тем же содержанием…»

Мне тут одно время что-то совсем захандрилось. На мою беду, кружок наш сильно поубавился. Главное для меня огорчение — отъезд Менделеева и Сеченова. Счастливцы, они уже в России. Как-то она их встретила, матушка наша… А здесь все то же и все так же. Русской молодежи видимо-невидимо, есть люди дельные, особенно по зоологии. Сегодня зашел было, по старой привычке, на квартиру Менделеева. И там все так же. До того забылся, что сел в кресло и стал ждать… вот сейчас войдет, и я услышу знакомое «рататам, чим-чим-чим» или мотив «Леоноры». Но услыхал я только голос хозяйки, которая о чем-то вопрошала меня… Лазаю по утрам на Молькенкур. Ем простоквашу, потом ложусь брюхом вниз и читаю. По субботам составляются литературные вечера. И опять жаль, что нет Менделеева! — основывается здесь химическое общество.

Сегодня по дороге домой я был захвачен знакомыми из русской колонии.

— Знаете, какое нынче событие? — в возбуждении спросил меня молодой человек, с которым мы играем в квартетах. — Приехала замечательная музыкантша, барышня из Москвы.

— Да почем же вы знаете, что она замечательная? Ведь вы ее не видали и не слыхали, — отвечал я.

— А это уж известно. Чтобы ехать сюда лечиться, она принуждена была дать концерт в Москве. И отзывы самые восторженные. Великолепная музыкантша, несомненно. Пойдемте с нами, мы хотим ее просить…

— Что вам за охота пугать барышню? Совестно же, ей-богу, надо сначала познакомиться.

— Вот и отлично, и познакомимся сразу!

Меня увлекли, и целой депутацией мы ввалились в Русский пансион, где остановилась Екатерина Сергеевна Протопопова. Хозяин не хотел пустить нас, объясняя, что молодая особа едва опомнилась с дороги, что она слаба и утомлена. Но мы полны были решимости взять крепость: умоляли барышню спуститься и сыграть хоть несколько пьес. Она тем временем уже входила в гостиную и приветствовала нас легким наклоном головы. С улыбкой выслушала горячие просьбы, живо ответила на восторги… Я как-то оказался в стороне от прочих, у самого рояля. И пока шла вся эта суета, успел достаточно разглядеть приезжую. Стройна, скромна и приветлива. Прическа гладкая, побрякушек никаких. Лицо… В лице есть какая-то тайная грусть. Черты милые, мягкие. И хорошие, добрые глаза. Она кажется спокойной, ровной. Но это ровность, воспитанная в себе. Тут есть скрытая нервность, может быть, излишняя впечатлительность. Она была уже совсем рядом и на мой поклон ответила почему-то очень уж скупо. Екатерина Сергеевна села за фортепьяно. Я видел, как легли на клавиатуру ее красивые ручки с длинными сильными пальцами. Боже мой, как еще похорошело, как осветилось ее милое лицо! С первых звуков фантазии Шопена я понял, что слышу высокоартистическую игру. Ее душа так искренне, так серьезно и горячо исповедалась в звуках! Когда я опомнился, пианистка уже была в окружении новых своих поклонников. Между тем я видел, что она беспредельно утомлена и возбуждена. На побледневшем лице проступили пятна лихорадочного румянца. Я хотел было, на правах врача, вмешаться. Но тут Екатерина Сергеевна проговорила с этой милой своей улыбкой:

— Простите, господа, сегодня я уже решительно ни на что больше не способна. В другой раз. Да хоть завтра, право. А теперь — простите. Благодарю вас всех.

Общий поклон, и она исчезла.

Что же это такое, в самом деле?! Зачем только я сюда заехала, в этот чужой городишко. Погода отвратительная, сыро, дождик. Лучше мокнуть дома. Там все свое, привычное, там и болеть не так страшно. Какие глупости говорят, будто лечиться надо за границей. От одного их порядка зачахнешь. Жалкие, жалобные мысли. Уж и слезы на глаза навернулись. И тут вдруг слышу внизу шум, голоса, слышу свое имя. Спускаюсь. И что же? Целая депутация «наших», милых, дорогих… горячие головы русские. Играть им — одно счастье. Спасительница ты моя, радость моя необъяснимая, музыка…

Вправду говорят, что мир тесен. Фотографическую карточку господина Бородина я видела еще в Москве, у одной его страстной поклонницы. И так она рассыпала похвалы ему, так восторгалась, что я уж заранее невзлюбила этого ловеласа. И вот он здесь! Какое он на меня произвел впечатление? Красив он действительно и даже еще лучше, чем на карточке. Несомненно и то, что умен очень.

Пожалуй, слишком умен, чтобы быть «дамским угодником». Нет, нет, тут другое — живость, искренность, остроумие. А музыку как слушает! Ведь у него лицо сделалось совсем растерянное, он забыл тогда и обо мне, что это я именно играю, и обо всех на свете, кажется, забыл. Так что же за человек такой? Ну что гадать попусту. Поживем — тогда и увидим.

Странная штука! Вот уже неделю живу в каком-то восторженном состоянии. Никогда еще я так прекрасно не работал, никогда не слушал столько восхитительной музыки и никогда не спал так мало. Сижу в лаборатории от пяти утра до пяти вечера и совершенно не испытываю никакого нетерпения или желания поскорее все кончить. Напротив, дело идет разумно и складно. Едва переодевшись, бегу в Русский пансион слушать игру Катерины Сергеевны. Что ни день, то у меня новые открытия в области музыкальной. Пожалуй, понемногу отстаю от поклонения Мендельсону. Совсем не знал Шумана. А у Шопена, оказывается, не одни только «кружавчики». Целые трагедии есть. И такая временами тоска сердечная звучит. Да, поучила меня уму-разуму «московская барышня». Только до чего же мило это у нее получается и как славно она горячится, ежели глупый «химикус» ворчит, спорит, нахваливает Мендельсона!

Теперь тороплюсь. Нельзя отнимать время от нашей прогулки. Даст бог, она тут окрепнет. Бедняжка, трудно ей приходится. И то подумать, как осталась без отца, все на нее свалилось. Мать беспомощна, какие-то приживалки в доме, братец, кажется, совсем болен. И средств никаких.

Вот она, уже дожидается меня в садике перед пансионом. Зонтик в нетерпении открывает и закрывает, открывает, закрывает. Но ведь не упрекнула за опоздание. Мы тотчас двинулись в путь. Как обычно, говорим обо всем на свете. И, как обычно, разговор неизбежно перекинулся на музыку.

— Знаете, Катерина Сергеевна, ведь Вы с Вашим Шуманом спать мне не даете. Слушаешь, слушаешь, а потом все снова в голове проигрываешь. Вот и сон бежит!

Она взглянула быстро и отвечала:

— А я очень рада, что обращаю Вас в свою веру, Александр Порфирьич. Пожалуй, так и загоржусь скоро.

— Матушка, да ведь загордились-то Вы эдак, что дальше некуда. Притом, заметьте, сразу! Ну скажите, когда Вы мне дадите наконец свою ручку? Ведь Вы вот даже по горам решили карабкаться самостоятельно: только бы ко мне, мерзкому, не прикасаться.

И тут она ужасно весело рассмеялась, и совершенно в одно время мы протянули руки и уже вместе смеялись, а потом бежали вниз по тропе. Это чувство какого-то детского, домашнего родства, от которого я счастлив безмерно. Я знаю, что и у нее теперь прошло какое-то непонятное ко мне недоверие, что и ей радостна эта новая родственная простота.

Лето. Лаборатории закрыты. И у нас настоящий «музыкальный угар». Ездили в Баден-Баден слушать прекрасный оркестр. Побывали и в Мангейме, чтобы хорошенько узнать оперы Вагнера. Наши музыкальные собрания в Русском пансионе процветают. Нет, видно, это судьба, чтобы мне непременно быть именно здесь, в Гейдельберге, и именно в тот самый день и час, как приехала Катерина Сергеевна. Ежели бы я был поэтом, то высказался бы в таком роде, что ее присутствие — для меня воистину источник в пустыне для жаждущего. Ведь ей единственной за три года моей жизни здесь я решился сказать о своем сочинительстве. И какая это была отрада! Она вернула меня теперь к сочинениям заброшенным, и наконец-то можно без оглядки предаваться своим музыкальным фантазиям. А она, кажется, гораздо больше волнуется о моих романсах да о новом трио, чем о моих научных отчетах Академии.

…Милая Катюша перепугала меня не на шутку. Вдруг повадились они с компаньонкой в Баден-Баден на рулетку. Да с какой страстью она стала играть и проигрывать! Что делать? Думал, думал… Придумал! Явился к ней и разыграл целый спектакль.

— Катерина Сергеевна, голубонька, мне просить неловко, но у Вас легче, чем у других.

— Не совестно ли так начинать, Александр? Сразу бы и говорили дело.

— Так вот какое дело, Катюша. Мне Академия жалованье задерживает. Теперь придется занимать денег надолго. А я ведь знаю, что у Вас все вперед рассчитано. Так нельзя ли временно от Вас спасение получить?

И испрашиваю почти всю имеющуюся у нее сумму.

— Господи, да конечно, немедленно! Я только рада безумно, что Вы ко мне именно пришли. И живите теперь спокойно.

Ну вот я и живу спокойно. В Баден-Баден ей не с чем ездить, так что рулетка сама позабудется, а Катюша радуется моему «спасению». Замечательное дело!

Говорят, что Александр очень многое обещает в науке, что у него есть открытия и его ставят в ряд с какими-то солидными немцами. В этом я разбираюсь плохо. И дай-то ему бог всякой удачи… только как же музыка? Вот тут за его талант могу ручаться. Впрочем, что я такое говорю? Один ли талант важен? Ведь их много, любителей, очень даже талантливых; общество отлично развлекают, играют все подряд, сами грешат «сочинительством» в изящном роде. Нет, Александр — совсем другое. Такой огромный дар, такая искренность… временами даже страшно становится. Мы когда играем вдвоем, так уж и не разговаривать потом можно. Он все может высказать одной только музыкой. Это мне слишком понятно. Никогда словам того не доверишь, что есть в звуках.

И все-таки мне нужно было от него это слово. И оно произнесено. 22 августа 1861 года — вот «наш день». Отныне и навсегда?..

Если бы мы с вами, любезный читатель, могли присутствовать при этом объяснении, то лишний раз убедились бы в чрезвычайной искренности и горячности нашего героя. Скорее всего, это произошло после долгой прогулки по горам, когда усталые путники присели на огромный валун перед городскими воротами. Вероятно, разговор не клеился именно потому, что каждый ожидал решительного мгновения. Каждый про себя уже давно знал, что они любят друг друга. Наконец Бородин одолел волнение и высказал свои чувства. Прозвучал счастливый ответ. Он вскочил, кинулся к ней, поднял высоко на руки, закружил и… сломал хрупкий кружевной зонтик. Виноватое и испуганное выражение его лица рассмешило Екатерину Сергеевну. За ней расхохотался и Бородин. Чинные немецкие фрау с неодобрением глядели из своих окон на молодых русских: взявшись за руки, они с громким смехом вбежали через городские ворота на тихие вечерние улицы Гейдельберга… И совершенно, казалось, неожиданно грянула беда. На дворе уже был октябрь. Наступили холода, а с ними резко ухудшилось здоровье Екатерины Сергеевны. Она сильно кашляла, исхудала, не однажды шла горлом кровь. В панике Бородин и вся «русская колония» ждали приговора знаменитого медика. Приговор гласил: немедленно на юг, в Италию, в Пизу. Предстояла разлука. Но в конце концов судьба обошлась с любящими милостиво. Бородин получил приглашение итальянских коллег и смог работать над своими опытами в их лаборатории. Екатерина Сергеевна начала быстро поправляться. Зиму они, уже как жених и невеста, прожили в Пизе счастливо. Конечно, не забывали о музыке. Играли много, даже на органе в соборе, а Бородин — еще и на виолончели в здешней маленькой опере.

Из отчета доктора Бородина о заграничной командировке.

«Во все время пребывания моего за границею я никогда не терял из виду, что Академия, доставив мне средства для окончательного образования в науках, имела целью приготовить из меня преподавателя химии, который удовлетворял бы потребностям современного образования врачей. Чувствуя вполне всю тяжесть нравственного долга, лежащего на мне, я употреблял все усилия для того, чтобы оправдать доверие Академии и сделаться достойным высокого звания — быть руководителем юношества на поприще науки. Проникнувшись убеждением, что истинно хорошим преподавателем может быть только ученый, вполне владеющий своим предметом, я старался прежде всего развить себя с этой стороны. Это достигается, во-первых, усвоением того, что сделано другими, во-вторых, самостоятельными исследованиями, содействующими движению науки вперед…»

За три года молодой ученый опубликовал в русских, немецких, французских, итальянских специальных журналах статьи, которые содержали изложение его оригинальных научных работ. Среди них были выдающиеся исследования, сделавшие химика Бородина известным в кругу отечественных и зарубежных коллег. Он читал доклад в Парижском химическом обществе и был избран членом этого общества. Смело можно сказать, что он сполна выполнил и заданный самому себе урок, и наказ Николая Николаевича Зинина. Настоящий ученый в нем, несомненно, «образовался».

20 сентября 1862 года в паспорте доктора медицины Александра Норфирьевича Бородина сделана отметка на пограничной станции Вержболово. Он возвращается домой в Россию, в Петербург.

Тут же по возвращении из-за границы Бородин определен на должность адъюнкт-профессора химии Императорской Медико-хирургической академии. Он читает органическую химию студентам второго курса и чуть ли не сразу становится их любимцем.

«Что было, что будет, да чем сердце успокоится…» Гадание — это дело молодое. А мне чего гадать? У меня-то сердце наконец покойно. Вот он, королевич мой ненаглядный, здесь. Хоть и дома совсем не бывает, одни хлопоты теперь у него. С утра до ночи все хлопочет по Академии. И вот Катюша, невеста, из Москвы приезжала, а он все равно прибегал днем только на минутку. Прибежит, растормошит нас, расцелует — да и был таков. Я говорю: «Ну хоть бы ты, Катеринушка, для виду на него, что ли, обиделась». А она ласково так посмотрит и только рукой махнет: «Да что Вы, Авдотья Константиновна! Саше сейчас и не до меня, и не до музыки. Вот уж устроится все, доживем до Пасхи…» И то, скорее бы перезимовать. А там и свадьба. Тогда уж буду совсем спокойна. На Катю не нарадуюсь. И ласковая, и спокойная, и Сашуру любит без памяти. Только и разговоров у нас, что о нем. Сидит с каким-нибудь рукоделием возле меня да все просит, чтобы я про него маленького рассказывала, как он нау. ки постигал, да как музыке радовался, да что кушать любит. Словом — все обговорили, что прежде одной только мне и интересно было знать. Дай-то бог ей здоровья, а им вместе счастья.

Экая, в самом деле, «коловратность фортуны»! Сделаться адъюнкт-профессором для того, чтобы сражаться с инженерами и подрядчиками. Отчего у нас такое замечательное устройство жизни, что никогда и ничего вовремя не поспевает? Здание не готово. Лаборатории нет. Оборудование лежит в ящиках. Из чего я так хлопотал, так старался? Писаниной и подсчетами приходится заниматься до тошноты: субсидии весьма скромные, а выгоду надобно извлечь максимальную. Нет, старался, впрочем, не зря. И похвастаться можно. У меня каждый студент теперь получит полный набор химических чашек и стаканов. А я во время оно и мечтать не смел о такой роскоши. Ох, подрядчики обманывают немилосердно!.. Ведь уж как мы с Катериной мечтаем о собственной квартире! Вот когда, наконец, будем совсем вдвоем. И как все прекрасно устроится — в одном коридоре с лабораторией. Вот тогда и адъюнкт-профессор при настоящем деле окажется. А жалованье назначено скромное. Туговато для семейной жизни. Обещают, правда, еще курс в Лесной академии. А пока чего время терять? Дружище Менделеев, спасибо ему, перевод какой-то медицинский предлагает сделать вместе. Недаром «тетушка» на меня, недоросля, капитал изводила: ничего не скажешь, языкам обучен отменно. Еще и за границей отличную шлифовку дали. Так что побудем покамест и в переводчиках, не погнушаемся. Да и старой лабораторией не побрезгуем.

Тяжко поздней осенью в Петербурге. По всему чувствую, тяжел мне будет климат петербургский. Дышать нечем, воздуха нет, одна сырость. Так я и уехала в Москву, не дождавшись морозов. Каковы петербургские зимы? Не знаю. Ну да не о том теперь думать надо. Месяц прошел, как уехала. Тоска без Сашуры отчаянная. Теперь он обещал вырваться наконец от своих подрядчиков, студентов да пробирок в Москву. Хоть бы появился, хоть бы душу мне успокоил.

Приехал! В один миг обворожил маму и всех домашних. А я и хотела поворчать, посердиться на него, да опять не получается. Так он ласков, так весел и до того светится, что всему начинаешь радоваться. А тревоги мои разные… так, пустое все…

Не могу прийти в себя от изумления. Месяц назад в Петербурге я его оставила в самом разгаре хлопот и целиком погруженным в свою химию. А нынче он мне играет отрывки из будущей своей симфонии! Будто другой человек сочинял, до того ново и совсем не похоже на все его прежнее. На мои «ахи» и «охи» он мне порассказал много интересного. И через каждое слово восторги: «Балакирев! Балакирев!»

Музыкальная жизнь России с годами все более оживляется. Гораздо больше, чем прежде, стало публичных концертов; русская оперная труппа вполне может соперничать с итальянской. 12 мая 1859 года отмечено важным событием. В этот день утвержден устав Русского музыкального общества, созданного стараниями композитора и блестящего виртуоза Антона Григорьевича Рубинштейна. В уставе указаны весьма благородные цели: «развитие музыкального образования и вкуса к музыке в России и поощрение отечественных талантов». Концерты Общества скоро приобретают популярность, их программы весьма разнообразны.

Следующий шаг Антона Рубинштейна — осуществление его заветной мечты — создание Консерватории. Первая в России Консерватория открыта осенью 1862 года в Петербурге. Среди ее учеников — молодой чиновник министерства юстиции Петр Ильич Чайковский. А 18 марта этого же года в Петербурге открылось совершенно необычное учебное заведение: Бесплатная музыкальная школа. Кого видели своими учениками ее создатели? Тех, у кого была тяга к музыке, но не было денег. В эти годы лучшая часть русского образованного общества много сил и времени отдавала так называемым «воскресным школам для народа»: школы грамотности, школы рисовальные. Так почему не объединить любителей музыки? На первое воскресное занятие пришло человек двести, но отчего-то все студенты — медики, фельдшеры, их ученики да еще любопытные уличные мальчишки. Слух про необычное заведение пробежал по городу, и вскоре явились слушатели других воскресных школ, мастеровые, фабричные, по большей части выходцы из деревень, студенты, бедные чиновники. Образовался большой хор, отыскались красивые голоса, начались спевки и занятия нотной грамотой. Через год образовался и оркестр, достойный публичных концертов. Во главе школы стоит известный в Петербурге человек, Гавриил Якимович Ломакин, руководитель хора певчих графа Шереметева. Хор этот считается недосягаемым образцом совершенства. Отец Ломакина был у графа крепостным, а сам Гавриил Якимович прошел суровую выучку, путь от мальчика-певчего. Средства на открытие Бесплатной музыкальной школы можно получить единственным способом — через благотворителей. Что и удается стараниями Ломакина. Но не ему принадлежала сама идея помочь жаждущим. Бесплатную школу задумал человек, без энергии которого дело скоро бы угасло. Звали его Милий Алексеевич Балакирев. В момент открытия школы ему шел двадцать шестой год. У него имелся уже немалый педагогический опыт, сложившийся не только благодаря широкой частной практике фортепьянного учителя. По-настоящему его талант музыкального руководителя расцветал в общении с близкими друзьями-учениками. Пока что их вместе с учителем четверо. В этом кружке: отставной офицер Преображенского полка Модест Мусоргский, военный инженер Цезарь Кюи, гардемарин Римский-Корсаков. Впрочем, назвать лишь четверых — значит погрешить против истины. Пятый — Владимир Васильевич Стасов, огромный, шумный, неуемный и во гневе, и в радости. Стасов вовсе не собирается стать композитором. Юрист по образованию, артист по натуре и призванию. На фортепьяно играет превосходно, но только в полном уединении. Он старше всех, ему тридцать восемь лет. Хранитель больших сокровищ, ибо возглавляет в Публичной библиотеке художественный отдел. Для кружка Стасов — некая «питательная среда». Но единственный, непререкаемый авторитет — Балакирев.

«Санкт-Петербургские ведомости», 19 октября 1863 года. Разные известия и заметки.

«Клипер «Алмаз». В «Кронштадтском вестнике» напечатано, что наш клипер «Алмаз» благополучно прибыл в Нью-Йорк 29 сентября (11 октября). Подробности плавания еще неизвестны, потому что это известие получено по телеграфу из Лондона. Во всяком случае, главное то, что теперь можно смело опровергнуть все разноречивые и неверные слухи, которые ходили в кружках наших моряков».

Замечу, что это сообщение небезразлично для нас: именно на клипере «Алмаз» ушел в кругосветное плавание восемнадцатилетний гардемарин Николай Римский-Корсаков.

Он мне запретил хлопотать! Я хотел идти в министерство, я хотел просить. Так нет, видите ли: традиции семьи, исполнение службы. Кто ему мешал исполнять береговую службу здесь, сидеть в Петербурге? Загубить свое композиторское дарование. Отлично! Вернется и станет писать какие-нибудь сахарные вальсы или бисквитные польки. У меня теперь такое чувство, будто младшего сына отправил на театр военных действий. Скажите, какой «папаша» с разницей в восемь лет!.. В том разве дело… У меня к ним ко всем есть эта «отцовская» жилка, даром что сам молод. Молод? Кто это сказал? Я уже три пуда соли съел, да. И я, только я один, изо всего товарищества один, отдал себя музыке сразу. Сразу и безраздельно. Если в моей жизни есть смысл, то его составляет едка только музыка. Кто мой отец? Каковы его доходы? Доходов пропасть — одна только принадлежность старинному дворянскому роду. Нижегородская глушь, кругом невежество и глупость. Кто я? Почти нищий. Но я богач, я царь — я отыскал дорогу, предназначенную мне судьбой. И в глуши есть люди, могущие протянуть руку. Мне нужен был поводырь — и он нашелся. Теперь указывают на меня, говоря, что мне все легко дается, что природное дарование огромно. Но это я, я образовал себя. Каторжным трудом. Для чего? Я стремился в Петербург. Я хотел, чтобы обо мне говорили. Я хотел служить музыке. И я приехал в Петербург. И обо мне заговорили. «В свои девятнадцать лет он играет на фортепьяно как виртуоз! Он способен тут же повторить любую пьесу, услышанную впервые! Он проявил уже незаурядный талант как сочинитель!» Это я слышал постоянно. Меня обсуживали, как ученого медведя. Я хотел другого. Я ждал чуда. И чудо свершилось!

То была последняя зима, которую Михаил Иванович Глинка провел в Петербурге. Мой кумир! Я в отрочестве еще плакал, разбирая «Жизнь за царя». Я его боготворил. Мечтать о встрече? В медвежьем углу? Но теперь… И я попал к нему домой. В самый тесный дружеский кружок. Было Рождество. Голова кружилась от запаха хвои. Елочные свечи догорали. Всем было весело, отыскивали на ветках золоченые орехи, лакомились восточными сладостями, разрывали хлопушки с «сюрпризами». И меня подали как сюрприз: «Позвольте Вам, Михаил Иванович, рекомендовать отличного пианиста». Я сел к роялю. Весь мир забыт. Играю свои переложения: отрывки из «Жизни за царя»…

И я стал приходить к нему. У меня как будто появился родной дом в Петербурге. Откуда смелость взялась? — я обсуждал с ним свои композиции! И однажды услышал от Глинки, от самого Глинки: «У Вас я впервые нашел взгляды, так близко подходящие к моим во всем, что касается музыки». Он признавал меня наследником? Счастье, вот — счастье! Потом — последний вечер. В глазах то ли туман, то ли слезы. Играю опять «Жизнь за царя», все повторяю трио. И он чуть подпевает: «Не томи, родимый…»

А теперь нет у России Глинки. Что у меня осталось? Листок бумаги, надпись: «На память Милию Алексеевичу Балакиреву от искреннего ценителя его таланта»? Ложь! У меня остались силы для битвы за Глинку. Надо идти на штурм. Дорогу отечественной музыке! Или я лоб расшибу об эту каменную стену, об эту итальянщину и неметчину, или будет у нас своя, отечественная музыка.

Если мы раскроем один из номеров журнала «Современник», то найдем здесь «Петербургские записки 1836 года». Автор — Николай Васильевич Гоголь. В связи с премьерой «Жизни за царя» он пишет: «…Какую оперу можно составить из наших национальных мотивов! Покажите мне народ, у которого бы больше было песек… По Волге, от верховья до моря, на всей веренице влекущихся барок, заливаются бурлацкие песни. Под песни рубятся из сосновых бревен избы по всей Руси. Под песни мечутся из рук в руки кирпичи, и как грибы встают города. Под песни баб пеленается, женится и хоронится русский человек. Все дорожное дворянство и недворянство летит под песни ямщиков…»

Нам трудно представить уже эту единую, немолчную стихию песни. Потому, может быть, такой обыденной кажется сейчас фраза Глинки: «Создает музыку народ, а мы, художники, только ее аранжируем». Те, кому дано было осознать, услышать, претворить, сумели запечатлеть дух народа на века. Но уже теперь, с расстояния чуть более столетия, мы редко даем себе труд вслушиваться и вдумываться, испытывать некоторое напряжение мысли и воображения. Музыка, о которой говорит Глинка, стала прямым продолжением той, что всегда жила в народе. Жила также естественно, как естественны для человека от земли переходы дня к ночи, круг времен года, тысячелетние ритуалы полевых работ. Это вовсе не одни только «народные мелодии», это музыка естественного человеческого бытия во всех его проявлениях, со всеми радостями, болями, рождениями, уходами. Тут поистине провидческим слухом и чуткостью освящен гений Пушкина. И разве не делится он с нами своим замечательным даром? Прежде всего, раскрывая душу своей любимой Татьяны Лариной. Душу, овеянную поэтической музыкой вековечного народного бытия.

И разве не приоткрывается нам еще гораздо большее з нескольких строках его собственного письма? Декабрь. Глухое, занесенное снегом Михайловское. «…Вечером слушаю сказки моей няни, оригинала няни Татьяны… она единственная моя подруга — и с нею только мне не скучно…» Или вот еще строки, из первых, пришедших на память: «Где, как, когда всосала в себя из того русского воздуха, которым она дышала, — эта графи-нечка, воспитанная эмигранткой-француженкой, — этот дух, откуда взяла она эти приемы, которые pas de chale давно бы должны были вытеснить? Но дух и приемы эти были те самые, неподражаемые, неизучаемые, русские, которых и ждал от нее дядюшка…» Наташа Ростова, опять душа, насквозь русская. И опять — любимица своего создателя, Льва Толстого. Еще раз возьмем на себя труд слушать. И, как говорилось, «трудитесь, и дастся вам». Дастся понимание «народного языка», который ни у Глинки, ни у «балакиревцев», ни у кого-либо другого из русских композиторов не составлен из одного только цитирования, имитаций или обработок. Их творения созданы из той самой материи, о которой говорит Толстой, — из «русского воздуха». А если вспомнить знаменитые слова Достоевского о «всемирной отзывчивости» русской души? Тогда станут и естественны и понятны роскошные вкрапления в основную материю иноземных самоцветов. Собирание и преобразование мировых народных сокровищ. Хотите знать несколько примеров? Вот они. Испания и Англия Пушкина. Та же Испания или Италия Глинки. Славянские мотивы, роскошный или аскетичный Восток Балакирева, Бородина, Римского-Корсакова. Отыскать множество примеров не составляет труда. Но довольно. Вернемся к нашему повествованию и к тем, кому дано воплотить в жизнь нечто «витавшее в воздухе».

Ну вот, впереди куча лекций, господин адъюнкт-профессор. А куда между тем торопится адъюнкт-профессор по осенней петербургской слякоти? Простите-извините, на музыкальный вечер. Только что байковый мешок с виолончелью за спиной не болтается. Нет, в этот дом со своей виолончелью лучше не соваться. Почему?

А потому, что это — любимый инструмент хозяина. Так хозяин, думаете, музыкант? Ничего подобного. Он пользуется громкой славой как терапевт. Это приятель мой старый (ну, полно, какой же «старый», если ему всего тридцать лет?). Так вот, приятель мой, Сергей Петрович Боткин, дает теперь интереснейшие вечера. Я всегда знал, что его страсть — тонкая диагностика. И он упражнялся в приобретении способов к ней, как, скажем, великий виртуоз Антон Рубинштейн упражняется перед концертом. Таким сравнением Сергей Петрович был бы польщен. Несомненно. Потому что вторая его страсть — музыка. Ведь он уроки у виолончелиста берет. От полуночи до часу, другого времени-то нет. А на отдых, говорят, возит всегда чемодан с книгами да виолончель. Вот теперь «боткинские субботы» входят в славу. Поглядим, поглядим. Слыхал, что там кого угодно можно встретить: и музыкантов, и литераторов, и медиков, и просто умников. Был бы талант. «Ах, талан мой, талан!..» — который-нибудь, глядишь, да и пригодится теперь. И лучше бы не «химикальный», а один только «музыкальный».

В этот вечер наш герой приобрел знакомство, оказавшее решительное влияние на дальнейший ход его жизни. В толпе знакомых и незнакомых одно лицо сразу остановило внимание Бородина. Еще до того, как Боткин представил его незнакомцу, словно какая-то искра пробежала между ними. Пристальный взгляд огненных глаз, вся фигура этого человека мгновенно запечатлелись в памяти. Балакирев! Едва Боткин познакомил их, как Балакирев сел за рояль и начал играть прямо по партитуре сложное сочинение новейшего западного автора. Бородин следил и переворачивал листы. Это приятно изумило Сергея Петровича: Боткин и не подозревал такой «нотной образованности» в Бородине. А профессор химии наслаждался мастерством исполнения премудрого сочинения. Игра была выше всяких похвал.

Скажу откровенно, мне чрезвычайно приятно, что Балакирев почуял во мне «связующий элемент», то, на чем мы можем коротко сойтись: я, конечно, имею в виду страсть к «божественным звукам».

Собрался с духом, пошел на музыкальное собрание к Балакиреву. Отыскал дом Хилькевича, что на углу Офицерской и Прачешного переулка. Звоню. Дверь распахнулась, будто только меня и ждали. Какой-то молодой человек, изящный, небольшого росточку, приятным таким баритоном говорит:

— Несомненно мы знакомы, Александр Порфирь-евич.

Я гляжу и как будто припоминаю что-то, а что?

— Помните госпиталь?

Вглядываюсь еще, и мне мерещится уже в его чертах совсем детское лицо, то, которое я знал прежде. Мусоргский! Модест Петрович… Мысли мои повернули вспять к тому «мальчонке», с которым мы шесть лет назад коротали тоскливые часы в дежурной комнате. Оба мы тогда только что «вылупились». Он — в офицерики, а я — в ординаторы. По всем условиям госпиталь наш более походил на тюрьму, чем на место избавления от страданий. Палаты громадные, заталкивают по сотне коек, нет самого необходимого, инструменты в плачевном состоянии. А уж мне, свежеиспеченному медику, без конца «везло». Однажды доставили кучера от какого-то «сиятельства». Костью подавился, бедняга. Положение самое критическое. Делать нечего — приступил к действиям решительно, и… ржавые щипцы сломались. Душа моя — в пятках, а кончик от щипцов — у кучера в горле, вместе с костью. Уже вижу несчастного погибшим, себя разжалованным, сосланным в Сибирь. Руки трясутся. Все-таки собрался, одолел эту проклятую кость вместе с железкой. И тут кучер — бух мне в ноги! Господи, а у меня так коленки дрожали, что я с трудом не ответил тем же. Да это, впрочем, так, анекдотец. Бывали вещи похуже. Шестеро крепостных, которых некий полковник сквозь строй гонял. Мерзавец, я и теперь бы ему не пожелал со мной встретиться. А уж тогда своими руками готов был задушить, как увидел эти спины, иссеченные до костей. Пока врачевал, сам едва ли не в беспамятство впал. Трясло от ненависти к зверю-полковнику. Не мой это удел, врачевание… Экая тоска по ночам-то в больничных коридорах. Они у нас там бесконечные, мощенные плитами. Полумрак, хрипы, стоны, а от тебя, голубчика, толку мало, мало… сам себе опостылеть, бывало. И диванчик кожаный в дежурной комнате, век бы его не видать! Вот в дежурной комнате мы с Мусоргским и встретились, поскольку в военном госпитале положено, кроме врача, дежурить еще и офицеру. Редко можно здесь найти собеседника. И вот прихожу однажды, застаю мальчика лет семнадцати, офицера Преображенского полка. Хорошенький, изящный, словно акварельная картинка. Мундирчик с иголочки, в обтяжку, волосы напомажены, руки выхолены, французские слова цедит, жеманится. А как разговорились, таким умницей себя оказал. Да и о музыке потолковали. Экспансивны были оба, молоды чрезвычайно, так и проговорили сколько-то часов напролет. Потом у главного доктора нашего встречались. Дамы очень за этим игрушечным мальчиком ухаживали. А он им всякие салонные пьески на фортепьянах бойко так играл, просто бисером сыпал.

Александр Порфирьевич тотчас вспомнил наше первое знакомство в госпитале и этим тронул меня необыкновенно. Я, по правде сказать, наружно был тогда довольно пошлым мальчишкой. Но он каким-то чутьем понял во мне совершенно искреннюю, хотя и излишнюю восторженность, и непреодолимое желание всезнания, и утрированную внутреннюю критику, и жажду олицетворенной мечты. Хотелось бы мне знать, помнит ли он так же хорошо наше второе знакомство. Года три спустя. Я ведь уже был, по сути, другим человеком. Прошел душевную ломку, покорил идею болезненного мистицизма, совсем было овладевшую мною от безвыходности армейского положения моего. И, что важнее всего, перестал сомневаться в своем даровании. Надлежало расстаться с российской леностью и всеми силами служить музыке. Музыке и правде. Соединить военную службу с искусством мудрено. Отставка моя была делом решенным. Я, помнится, разглагольствовал о симфониях Шумана, играл с Бородиным в четыре руки и сразу взял тон знатока. А сам-то ведь еще только глядел в рот Балакиреву, ждал его приговора о себе. Да, как-то наш воспитатель возьмется за Бородина? Ведь Бородин не ребенок, которого надо водить, чтобы не упал. Впрочем, Балакирев воистину обладает магнетической силой. А нам всем, главное, надо работать, работать…

«Надо работать!» Как часто звучит в 60-е годы это горячее восклицание в устах молодых разночинцев, людей разного, но не большого чина и звания. Работать, чтобы жить своим трудом, приносить пользу народу и Отечеству. Такие мечтания не просто осуществить в России этих лет. В феврале 1861 года крестьянам объявлена воля. А что за воля без земли? И по всей России катится волна крестьянских волнений, бунтуют тридцать две губернии. Со своей стороны студенчество призывает молодое поколение к активным действиям: «Довольно дрожать, довольно заниматься пустыми разговорами, довольно бранить правительство втихомолку… наступила пора действовать». Сходки выливаются в демонстрации, начинаются аресты студентов. Шеф жандармов докладывает Александру II: «…возрастает с каждым днем смелость революционных происков, в особенности в сфере литераторов, ученых и учащейся молодежи». Обращается внимание государя на «вредный дух, проявляющийся в военных академиях». Вольнодумство распространяется «через выпускаемых офицеров в войска». Правительству отлично известно, что огромную роль в «смущении умов» играет некий отставной титулярный советник. В III отделение косяком идут доносы, в которых то и дело мелькает его имя: «…Правительство запрещает всякий вздор печатать, а не видит, какие идеи проводит Чернышевский; это коновод юношей… это хитрый социалист… скорее отнимите у него возможность действовать…» — и тому подобные «патриотические призывы».

6 июля 1862 года Николай Гаврилович Чернышевский арестован и заключен в Александровский равелин Петропавловской крепости, в «покой» под номером одиннадцать. 14 декабря того же года здесь, в крепости, он начал писать роман «Что делать?» и кончил его 4 апреля 1863 года. Невероятно, необъяснимо, но факт — еще в феврале получено разрешение на публикацию. Журнал «Современник» начинает печатать роман. Надо ли говорить, какой восторг вызывают идеи, высказанные в романе, у всех, кто задает себе тот же вопрос: что делать? как жить? Молодая интеллигенция организует коммуны, подобные тем, о которых пишет Чернышевский. В одной из таких коммун, объединившей шестерых умных и образованных молодых людей, проживет три года Мусоргский. Но все-таки главное средоточие его дум и надежд, конечно, балакиревский кружок, милыг «музикусы». А их полку прибыло — теперь уже немыслимо даже представить, что когда-то в кружке не было добрейшего и талантливейшего «химикуса» Бородина.

«Петербург. Воскресенье, которое-то число марта 1863.

…Несмотря на всю пакость, совершающуюся на дворе: слякоть, дождь, ветер, я все-таки с удовольствием слежу за тем, как снегу становится все меньше и меньше, грязи все больше и больше, ухабы глубже и чаще, Нева синее, студенты на лекциях малочисленнее — время, значит, приспичило к экзаменам готовиться. На следующей неделе оканчиваю курс свой: в субботу последняя лекция… При всем том — странная штука — меня несколько тревожит: что бы ты думала? — вся процедура свадебная. Ужасно хочется, чтобы именно этот период прошел как можно скорее, как ни говори, а во всем этом есть что-то пошленькое, что-то натянутое. И вообще быть женихом как-то глупо, неловко, особенно перед свадьбою. Мне нисколько не кажется, например, странным, что ты будешь моею женою, что мы будем жить совсем вдвоем; все это как-то очень естественно… В ожидании тебя я начал одну химическую работишку — что выйдет, еще не знаю. Газовое освещение, которое у нас пробовали в среду, — великолепно. Особенно — коридоры, где мы жить будем…»

17 апреля 1863 года в Петербурге, в домовой церкви земледельческого училища на Удельной, обвенчались адъюнкт-профессор Военно-медицинской академии Александр Порфирьевич Бородин и дочь московского штаб-лекаря Екатерина Сергеевна Протопопова.

Лето молодым пришлось провести в городе. Бородин был занят приемкой заграничных посылок: шло оборудование для лаборатории, о котором он хлопотал всю зиму.

13 октября 1863 года на Выборгской стороне у Литейного моста было торжественно открыто новое здание естественноисторического отделения Медико-хирургической академии. Бородины перебрались на казенную квартиру — в первом этаже, по обе стороны длинного коридора. Вход с набережной, первый подъезд с Невы. В этом же коридоре помещаются: большая химическая лаборатория, большая фармацевтическая лаборатория, две малые лаборатории для работ по химии, фармации, сравнительной анатомии. Среди всех этих учебных кабинетов три профессорские квартиры, конечно, не могут быть устроены достаточно удобно и уютно. Но сейчас главная радость для всех — «соответствие потребностям учащихся». О замечательных новшествах в оборудовании естественноисторического корпуса пишут газеты.

«Санкт-Петербургские ведомости», 22 октября 1863 года.

«…В здании проложена система труб для провода и стока воды; паровая машина, помещенная в подвальном этаже, под главной лестницей, поднимает воду из Невы под крышу здания, в два водоема, из которых вода идет в различные помещения, смотря по надобностям, к кранам в стенах, к рабочим столам, к паровым и перегонным снарядам; из раковин, устроенных под кранами у стен и в рабочих столах, вода стекает по свинцовым трубам в общую водосточную трубу. Удобство, доставляемое устроенным водопроводом, имеет немаловажное значение, при большом числе занимающихся… Проведен во все этажи нового здания светильный газ. Железные газопроводные трубы спускаются с потолков и оканчиваются или люстрами, или горелками… Газ находится везде, где только может случиться в нем надобность…»

И долго еще безвестный репортер «Санкт-Петербургских ведомостей» восхищается сложным устройством химических печей, тяг, вентиляционных каналов, рассуждает о трудностях подведения воды и газа. Столетие с небольшим отделяет нас от времени, когда все это называлось «роскошным оборудованием». А каково было «господину химическому профессору» работать прежде, еще без всякой «роскоши»? Ну, недаром хлопотал, теперь все устроено отменно.

Петербург, в период между 1864–1867 годами.

«…К моему прискорбию, я быть у Вас не могу: мне самому крепко нездоровится; к тому же я страшно устал, ибо, несмотря на нездоровье, с восьми часов утра работал в лаборатории, В силу этого решительно не в состоянии таскать ноги…

Музыка спит; жертвенник Аполлону погас; зола на нем остыла; музы плачут, около них урны наполнились слезами, слезы текут через край, сливаются в ручей, ручей журчит и с грустию повествует об охлаждении моем к искусству на сегодня. Прощайте, милейший друг, выздоравливайте.

Ваш А. Бородин».

Вот и бейся с ними. Создатели новой русской музыки заняты чем угодно, только не своим прямым делом. Да ведь эту самую химию надобно послать ко всем чертям! Ну хорошо, я ему толковал, что с его дарованием необходимо взяться за большое сочинение. Убедил. Да как горячо дело пошло! Симфония зрела по часам, не по дням. При том каждую ноту обсуждали вместе, каждый такт проходил через мою критику. Ну, думал, скоро грянем! Так нет же. Треклятая химия, лаборатория, обвешан студентами, дома проходной двор. Все что угодно отнимает время, только не симфония. Ужасно! Хоть бы от кого-нибудь дождаться толку. Модинька тоже хорош. Ищет какой-то необыкновенной, «своей» правды в музыке. Бред. Останется дилетантом. Кюи… Да, Кюи?

Знает много. Сочиняет аккуратно и пишет тоже аккуратно. Корсинька? Вот! Это моя надежда. Вернуться из плаванья с готовой симфонией. Дело! И похвастаться не стыдно. Я им горжусь. Умилен. Горжусь, как старая тетка племянником-корнетом.

19 декабря 1865 года Милий Алексеевич Балакирев продирижировал новой симфонией: «Опус первый» в ряду сочинений Римского-Корсакова. Через несколько дней появилась статья Цезаря Кюи. «Санкт-Петербургские ведомости», 24 декабря 1865 года.

Первый концерт в пользу Бесплатной школы.

«…С тех пор, как мне случается по временам говорить о явлениях музыкальной жизни Петербурга, я в первый раз берусь за перо с таким удовольствием, как сегодня. Сегодня мне выпала действительно завидная доля писать о молодом, начинающем русском композиторе, явившемся впервые перед публикой со своим крайне талантливым произведением… Публика слушала симфонию с возрастающим интересом, и после анданте и финала к громким рукоплесканиям прибавились обычные вызовы автора. И когда на эстраде появился автор, офицер морской службы, юноша лет двадцати двух, все, сочувствующие молодости, таланту, искусству, все, верующие в его великую у нас будущность, все те, наконец, кто не нуждается в авторитетном имени, для того чтобы восхищаться прекрасным произведением, — все встали как один человек, и громкое единодушное приветствие начинающему композитору наполнило зал…»

В других газетах молодого автора скромно одобрили. И среди публики, и среди артистов нашлось немало тех, кто с недоверием встретил «чиновника», «мундир» — словом, человека, имеющего другую профессию, «дилетанта». Это задевало особенно. Да, трое из «балаки-ревцев» носят мундиры, и все трое в достаточной степени от них зависимы. Серьезный критик Цезарь Кюи, защитник и проповедник русской музыки, печатает в «Санкт-Петербургских новостях» музыкальные фельетоны и рецензии. Однако если кто-то там, наверху, бывает задет его критикой, Цезарь Антонович выслушивает замечания военного начальства. Тогда ему напоминают, что он носит мундир профессора фортификации. В свое время Николай Андреевич Римский-Корсаков испросит у начальства разрешения дирижировать в концерте и получит категорический отказ: морской офицер надевает форму не для того, чтобы махать руками перед публикой…

Выписка из протокола заседания Конференции Императорской Медико-хирургической академии.

«В заседании… Академии в день 3 апреля кандидатом на вакантную кафедру химки предложен адъюнкт-профессор Бородин… Других кандидатов для занятия вакантной кафедры химии никем не предложено.

В заседании 11 апреля приступлено было к баллотированию закрытыми шарами, причем Бородин получил семнадцать избирательных и один неизбирательный шар-Конференция Академии определила: доктора Бородина назначить ординарным профессором химии с содержанием, этой должности присвоенным».

Да, тяжела ты, шапка Мономаха, то бишь генеральские эполеты. Ну вот, нынче жара стоит, белые ночи и всякое цветенье. Явился вчера на экзамен эдак запросто, в светлом костюме. И, как на грех, пожаловал президент Академии. Сделал мне «легонькое замечание», что нынче, мол, времена строгие, так лучше бы приходить в форме. А уж к остальным как цеплялся, как распекал студентов — ни в сказке сказать, ни в письме описать. Тот не так сидит, этот не вовремя ходит, другой не там стоит или руки непочтительно держит. Ну погоди ж, в пику господину президенту надену вот завтра не погоны, а эполеты. Но, по правде говоря, смешной я в «енараль-ской»-то форме. Сразу делаюсь «старичок», даром что покуда молод. Зато как я возложил на себя всю амуницию, сияние пошло во все стороны. Могу позировать для какой-нибудь картины вроде Рафаэлева «Преображения». Ведь все сияет: воротник, обшлага; шестнадцать пуговиц — как звезды; эполеты убийственны, как два солнца. Но это еще не все! Сияет темляк, сияет околыш кепи — одним словом, «ваше сиятельство», да и только.

«Ваше сиятельство, ординарный профессор господин Бородин, как же мне плохо живется без вас. Сашенька, миленький, страшно, тоскливо». Как бы уж я ему пожаловалась сейчас! Не могу быть покойна, покуда приходится жить врозь. Я теперь, без него, начинаю бояться всего пуще прежнего. Когда он рядом, посмеется, успокоит да еще какие-нибудь стишки сочинит про мои глупости. Как начнет вспоминать мои страхи, сама смеюсь. А теперь боюсь. Точно, как он пишет: «…будешь скучать одна и бояться кривых потолков, воров, собак, лошадей, кур, коров, мух, тараканов, пьяных мужиков, трезвых мужиков, баб, ребятишек, цыплят, воробьев, грозы, холеры, тифа, простуды, разбойников, темных ночей…» Все живут как люди, а я вечно мыкаюсь. Все по ночам спят, а я думаю бог знает о чем и задыхаюсь. За что, за что такое наказание? Отчего я не могу быть всегда при нем? Гнилой Петербург — едва зиму протянешь, и уже надо бежать вон. И думаю, думаю… как он с утра до ночи работает, забывает обедать, хлопочет сразу за десятерых просителей. А о нем кто хлопочет? У «тетушки» своих огорчений полным-полно, одряхлела, к нам и добираться тяжело.

Сашура даже и симфонию, наверное, опять совсем забросил. «Все народы» в дом теперь не ходят, я у него над душой не стою, новых строчек не прошу, не играю. А поначалу как все хорошо устроилось. Что ж, что денег было мало — я хозяйство умно вела. Приятные это были хлопоты. И на рынок бегала, и на рыбный садок, во все сама вникала, обдумывала кушанья, соображалась с расходами. Гуляли каждый день в госпитальном саду, музицировали. И все Сашины «музикусы» к нам стали ходить. Конечно, стол у меня всегда скромный: закуски, домашний пирог. Зато чай самый лучший. И так я их всех полюбила! И кумир их, Балакирев, мне вовсе не страшен оказался. Да он сразу меня оценил, как только мы вместе за фортепьяно сели. Умница, совершенно сошелся со мной в восторгах по поводу Листа. А «Мефисто-вальс» играл… сам точно Мефистофель!.. Вот так-то без сна намучаюсь ночью и готова с утра сей же час посылать за билетом на Петербург. А куда я такая гожусь? Вот и Саша пишет, что Боткин Сергей Петрович велел меня в Москве держать до самых морозов. Пока у них там Нева станет и сырости поубавится…

Наконец-то она дома, бедная моя, сиротствующая, болящая. Милый Остаточек, Точечка, Зозо вот здесь, в кабинетике у меня. Лежит на диване, свернулась под своей шалью калачиком. Будто дремлет. Знаю, знаю, Остаточек, не обманете — ушки у вас на макушке. Ведь ваш драгоценный Сяся носится как угорелый от рояля к конторке, туда-сюда, туда-сюда… Экое счастье выпало — воспаление горла! Положительно везет: схватил модную теперь болезнь. Получилась целая неделя не «химикальная», а «музыкальная». Да еще рождественские каникулы не за горами. Если эдак пойдет, пожалуй, разрешусь наконец от бремени. Удивительное дело, когда Катеринка тут, рядом, во мне словно усиливается мой «музыкальный магнетизм».

Балакирев, если рассердится, кричит, что эдакая канитель никому не снилась. Это он про симфонию Сашину. Ведь четвертый год сочиняет, все урывками. Но такой музыкальной лихорадки у нас уже давно не было. Саша теперь целые дни занят симфонией. Не напомнишь, так ни есть, ни пить, ни спать не станет. Поздно вечером затащишь его к обеденному столу, а он как сомнамбула: жует, что положат, чашку пододвинут — пьет чай. Взгляд растерянный, далекий такой… смотрит и не видит, отвечает все невпопад. Иной день играет по десяти часов кряду. И все мучается, все ищет самых верных созвучий. Сердится, что я тогда на него гляжу. Очнется от звуков и обиженно так скажет:

— Не смотри ты. Что за охота глядеть? Лицо у меня теперь глупое…

Я и возразить не успею, как он уж опять забыл все на свете. Улетел от земли. А лицо у него в эти минуты… если бы он мог сам на себя посмотреть, — глаза туманные, загадочные, лицо тихое, светлое; или весь восторгом пылает, тогда глаза — огонь. Нынче ночью сочинял, стоя за конторкою, — весь горел. И напевал, и сердился, и бормотал что-то быстрое, и черкал, черкал, черкал. Вдруг рассмеялся, побежал к роялю. Я глянула на листки, а там поверх нот во весь размах буквы: «Так! Так писать!!»

К МИЛИЮ АЛЕКСЕЕВИЧУ БАЛАКИРЕВУ

«КОНЧИЛ.

А. Бородин.

P. S. Если хотите быть крестным отцом, сиречь восприемником новорожденного детища, то напишите когда. Я все дни свободен. Лучше, если приедете к обеду. Мы обедаем около пяти часов. Жена шлет поклон».

Слава Балакирева-дирижера крепнет. 4 февраля 1867 года он дирижирует в Праге оперой Глинки «Руслан и Людмила». Успех громадный. Надо сказать, что Милий Алексеевич приложил поистине титанические усилия, чтобы оперу боготворимого им Глинки услыхали за рубежом.

Весной того же года на этнографическую выставку в Россию съехались гости, посланцы всех славянских народов. Балакирев задумал весьма оригинальное торжество в их честь. 12 мая состоялся под его управлением Славянский концерт, в котором каждая из пьес относилась к той или другой славянской национальности. Торжественное настроение царит в зале Думы, великолепно убранной и сияющей бесчисленными огнями. Звучит музыка Глинки, Даргомыжского, Балакирева, Римского-Корсакова, Листа, Монюшко. На следующий же день Владимир Васильевич Стасов откликается на небывалое событие большой статьей. Он пишет в обычном для себя тоне, темпераментно и категорично.

«Санкт-Петербургские ведомости», 13 мая 1867 года.

«…Весело было пробежать взором по рядам славянских гостей: все лица оживлены, не встретишь ни одного рассеянного, скучающего или равнодушного лица. Сразу видишь, что тут сидят люди, которым музыка — дорогое национальное искусство, которым язык — свой, родной… После пьес, особенно их поразивших, сербы кричали свое «Живио, жизио!» («Браво!»), чехи — свое «Слава, слава'». Наверное, можно сказать, что сегодняшний концерт будет иметь особенное значение для всех их: где же могли они слышать в один вечер столько превосходных, столько увлекательных созданий славянского музыкального творчества? Где могли они присутствовать при таком вы-сэкохудожественном управлении оркестром славянского дирижера, как сегодня?.. Кончим наши заметки желанием: дай бог, чтоб наши славянские гости никогда не забыли сегодняшнего концерта, дай бог, чтоб они навсегда сохранили воспоминание о том, сколько поэзии, чувства, таланта и уменья есть у маленькой, но уже могучей кучки русских музыкантов».

В душе я страшно сердит на Стасова. Какая неловкость и бестактность! Назвать наш кружок «могучей кучкой». Ведь это только на руку противоположной партии. И так о нас судили пристрастно. Теперь станут ругать вдвойне. Станут, конечно, всячески подковыривать: что, мол, это за «кучка» такая могучая? Это кто же там «могучий»? Я, мальчишка, написавший «нечто»? Модинька? Конечно, он бросил все — карьеру, службу, связи— ради одной только музыки. Правда, что он прекрасный пианист и отличный певец. Но разве возможно помыслить, что из него выйдет великан-композитор? Кюи по части вокальной и оперной большой мастер, но размаха в нем мало. Бородин? Тут разговор особенный… Вот вам и вся «кучка». А «могучий», выходит, один Балакирев? Летит впереди всех орлом. Да! Я и поныне его боготворю.

Отношения «балакиревцев» с Консерваторией и Русским музыкальным обществом складываются не просто. Какая-то «кучка» дилетантов, любителей претендует на целое направление в отечественной музыке?! Что ж, время всех рассудит и все расставит по своим местам. И окажется, что каждый из «конкурентов» сыграл по-своему важную роль в музыкальной жизни России. Ну а слова Стасова и вовсе пророческие: пятеро композиторов так и останутся в истории под общим именем «Могучая кучка». Однако, несмотря на все дипломатические хитросплетения в отношениях, Балакирева несомненно ценят как дирижера. Русское музыкальное общество приглашает его руководить симфоническими концертами. Милий Алексеевич горячо принимается за дело и сразу берет категорический тон в своих требованиях. Его не смущает, что приходится тем самым вызывать недовольство высокой покровительницы Общества, великой княгини Елены Павловны. Прежде всего — дело, прежде всего — интересы нового направления в музыке. Из-за границы именно по настоянию Балакирева приглашен друг Глинки, Гектор Берлиоз. Он дирижирует шестью концертами. Сам Балакирев — четырьмя. Звучит музыка Глинки, Римского-Корсакова и новых западных композиторов. К тому же Балакирев ставит условие — он непременно станет исполнять еще и музыку молодых соотечественников. И тогда дирекция Русского музыкального общества предлагает ему провести большую «оркестровую пробу» в Михайловском дворце.

«Отцовская жилка» моя ликует. Теперь мы сумеем как следует побороться. Долой всю эту неметчину, всю эту итальянскую патоку! Действовать! Вот милейший Бородин одарил, обрадовал. Ну хорошо, симфония родилась. Надо теперь крестному папаше ее к делу пристраивать. Отлично! Тут, кстати, и случай вышел. Сначала для пробы решил включить «детище» в грандиозное прослушивание. И что же? Безобразие! Дирекция собрала всех своих доморощенных гениев. И все эти «композиторы» осмеливаются сочинять для оркестра. Дирижирую со скрежетом зубовным. Оркестранты ругаются немилосердно. Хорошенькая компания для нашего «химика»! Чушь! Терпение. Другим способом нам оркестра не получить.

Ах, досада, досада! На пробе не хватило времени, чтобы добиться сносного звучания. Ужасно! А Бородин доволен: «Спасибо и на этом. Могли бы ведь и вовсе не играть. Тогда ничего бы не услышал»… Прелесть! Святая душа!

Я категорически настаиваю на публичном исполнении симфонии. Дирекция в ужасе.

Между тем композитора Бородина требовала к ответу наука. 28 декабря 1867 года в Петербурге открывается Первый съезд русских естествоиспытателей и врачей. Как член химической секции Бородин принимает самое активное участие в работе съезда. Вместе со своими коллегами он ставит вопрос об учреждении Русского химического общества. И ровно через год такое общество будет создано. В декабре 1868 года в аудитории Петербургского университета произойдет первое заседание Химического общества, президентом которого выбран академик Николай Николаевич Зинин. К его великой радости любимый ученик, профессор Бородин, регулярно делает интереснейшие сообщения о своих исследованиях.