Бородин

Как товарищ более всех мне по сердцу Бородин, хотя он и старше меня на десять лет. Ни с кем не говорится так задушевно. Ни с кем другим и дела музыкальные не обсудишь так свободно. Я в восхищении от его симфонии. То есть я уж давно в восхищении. Даже когда он только еще наигрывал мне наброски. Теперь, целое, и вовсе прекрасно.

В высшей степени замечательный он человек. Что за редкостное, обаятельное сочетание: дар божий и в науках, и в искусстве, горячее сердце и ум аналитический, серьезность и самая легкая шутливость. А это бесподобное умение делать все одновременно да еще держать в голове сто дел? Ведь это прелесть что такое, когда он в своей лаборатории. Колдует над трубками и колбами, а я ему под руку:

— Вы, Александр Порфирьевич, ничего путного не делаете, все перегоняете из пустого в порожнее.

Тут он вскакивает, тащит меня за полу сюртука к роялю (благо квартира здесь же). Прыгает через коридор и какими-то дикими интервалами припевает:

— Та-ти… ти-та… да-да… Да, Корсинька, из пустого в порожнее, занятие пустопорожнее!

Садимся за рояль, играем, спорим. Только войдем во вкус — вскакивает, опять оглашает коридор дикими интервалами, бежит смотреть, как бы его химическое варево ке перегорело и не перекипятилось.

Однажды в обычной нашей шутливой манере восхищался его ученостью. И вдруг Александр Порфирь-евич серьезно так, даже с некоторой печалью говорит:

— Нет, Корея, ученость тут ни при чем. Ум истинный состоит в том, чтобы отдавать себе отчет в правильном соотношении вещей.

Замечу, что сам он один из тех удивительных людей, которые способны видеть любой предмет со всех сторон и тем не менее увлекаться самым горячим образом.

Собираемся все так же часто у Балакирева. Опять-таки разбираем по косточкам все сочиненное. Могучий Стасов гремит, излагает очень цветисто и вдохновенно сюжеты для наших будущих опер. Он же устраивает литературные прения. Бывают сшибки! Никто по углам не отсиживается, молчком не отделывается. Разный народ приходит. Ближе других к нашему кружку стал весьма оригинальный человек, некто Лодыженский, недурной композитор-любитель.

Братья Лодыженские на все лето пригласили Бородиных к себе в имение. В июле зазвали и меня. Так я провел около недели вместе с ними в Тверской губернии. Глядели на хороводы, катались верхом, слушали песни. И во мне мгновенно возбудился прилив какой-то любви к народной жизни, к ее истории. Много говорили о том с Александром Порфирьевичем. Много обменивались музыкальными мыслями за роялем.

Славно встретил меня Питер. Со слезами радости, то бишь проливным дождем. Куда деваться с вокзала? Домой, на Выборгскую? В пустые хоромы ехать? Положительно противно. Поеду к «тетушке». Там детство, уют, покой, дом.

Полжизни прошло, господин профессор, кругом страсти и бури, а здесь все то же. И ширмы полинялые те же, и мебель кряхтит от старости, и те же тряпочки, веревочки, лоскуточки по углам. И те же мои детские книжки на полках… Вот уж и совсем зачитанная: «Ручная энциклопедия знаменитого Вениамина Франклина». Мудрый мой советчик был. Многое, над чем в детстве посмеешься, обернется истиной. Открыть, что ли, наугад? Ну где еще такое вычитаешь: «Дети и дураки воображают, что 20 рублей и 20 лет бесконечны… а когда высохнет колодец, тогда узнаешь цену воды». Да, мой семейственный археологический музей. Как, однако, благотворно действует все это на мою взбаламученную душу!

Переночевал да улетел. А что хорошего одному мыкаться? Поеду-ка и я, пожалуй, на Выборгскую. Пригляжу, а то и заночую. Охо-хо, дети, дети! Вот уж точно — вместе скучно, порознь тошно. Да знаю я, что и ему, и Кате теперь ох как тошно!.. И кто бы мог подумать, что от доброты его неизреченной беда выйдет? Вот ведь как у них скверно лето кончилось. Катя опять в Москве осталась, совсем разболелась. Нервничает, по ночам не спит, чай пьет да курит. Такие фокусы, да с ее-то астмами! Саша там около нее хлопотал, тоже не спал, представлялся веселым. А у него на сердце скверно. Взбаламутила его Анка своими несчастьями. Летом-то она у братьев своих в том имении жила. Ну и проняло моего мальчика драгоценного. Молоденькая такая, а муж грубиян бесчувственный, так и норовит расстроить. Младенца-первенца потеряла, только-только опамятовалась. А сама и умница, и красавица, и трем языкам обучена, и обращения тонкого. Понимаю я ее, бедняжку, как она к солнышку-то моему потянулась. Встретить такое сокровище да не полюбить его? А только куда теперь все это повернется?

Балакирев сидит дома и носа не кажет. Подумать только, наш орел как будто охладел к интересам кружка.

А мы, охальники, совсем от рук отбились, одни, без него в дом к Их Благородию Даргомыжскому Александру Сергеевичу хаживаем. Там событие так событие! Дар-гунчик свершил великое дело: окончил «Каменного гостя», так и не изменив ни слова пушкинского! Эдакой оперы еще свет не видывал. Чистая «музыкальная речь», одни разговоры и никаких арий. Зависть берет. Ну я же добьюсь толку! Буду сам себя в клетке держать, пока не приручусь. Чтобы музыка передавала речь человеческую во всех изгибах. «Клетка» моя — гоголевская «Женитьба». Разговор в музыке, разговор без зазрения совести. Все чувства человеческие переданы будут у меня в музыке простым говором. Вот тогда и дело в шляпе!

Нынче замечательное у нас было представленьице, насмеялись до упаду. Спасибо Даргомыжскому и его музыкальным крестницам. Что бы мы делали без этих милых девиц? Наденька на фортепьянах за целый оркестр играет. Сашенька споет за кого хочешь. Аи, спасибо Даргунчику за сестричек Пургольд! Да и сам Александр-то Сергеевич эк хватил! — Кочкарева представлял. Великий ведь музыкант, а от смеха то и дело сбивался. Лестно это каналье-автору! Сам я отвел душу, припечатал Подколесина во всем блеске. Эх, Мусорянин-Светик-Савишна, стоит жить ради таких-то минут. Тогда только позабываешь, что ты «червяк», чиновник в лесном департаменте. И ежели тебя завтра отчислят из штата, пойдешь помирать под забором. Враки! Кто у меня отнимет искусство? То-то… Сердит на Балакирева и Кюи. Увидели в «Женитьбе» один лишь курьез. Зато «бурь морских, адмирал» да и «алхимик» — довольны. «Химический господин» говорил много хорошего про новизну и оригинальный юмор. А я Порфирьича люблю и, следовательно, особенно ему верю.

В Питере сдерживаться не для кого и не для чего. Тут-то проклятая тоска меня обуяла. Ударился в занятия, в музыку, в чтение, мотаюсь по академическим знакомым, ничего не помогает. Спать перестал, музыка нервирует, тоска донимает даже в лаборатории.

На-до-е-ло. Плюнуть и не обращать внимания. Само пройдет.

В одно прекрасное утро раздался у двери сильный звонок. Я отворил. Это была она. Какою непритворною радостью озарилось ее лицо! Первые ее слова — о Кате, здорова ли, скоро ли приедет? Сама крайне нервна, изменилась, похудела. Лихорадочно рассказывает про свое житье, мучения… Голова у меня горела, руки стали как лед. Собрался с силами и высказал ей весь запас своих аргументов. Она посмотрела на меня ясным взором и отвечала:

— Господи, да зачем Вы мне все это говорите? Я ничего не требую, ни на что не надеюсь. Пусть я для Вас сестра, дочь — кто угодно. Только бы знать, что есть Вы, что тут полная вера, что ни обмана, ни фальши, ничего такого быть не может.

И тоска, от которой я бегал по саду, по пустым хоромам, по чужим гостиным, вдруг совсем пропала. Тут-то и понял, что мое надежное, прочное, «семейное» чувство к Кате, к взрослой женщине, моей жене, никак не может пострадать. Что никакой вины моей перед ней нет. Но тут же вдруг и понял, что где бы ни была Анка, она уже не может стать мне чужой. Я понял, что хочу и буду делать для нее добро. Только куда как не просто все. Ужасна ее зависимость от мужа, ее беззащитность. Непременно, во что бы то ни стало надо избавить ее от деспотизма. Каким образом? Знаю, стоит мне сказать одно только слово — и она свободна, счастлива. Но как раз этого-то я ей сказать не могу. Милая девочка… Это ей только кажется, будто она ни на что не надеется, а сколько еще будет слез, сколько отчаянья, покуда удастся ее «повернуть в дочки». Да еще удастся ли?.. Если бы Анка не принадлежала ни мне, ни ему, ни кому-либо еще на свете, а только себе самой, я был бы покоен и счастлив. Она молода и совсем еще этого не понимает, а между тем величайшее добро, какое можно дать любимому человеку, — это дать ему свободу.

Октябрь 1868 года.

«…Оставить же теперь А. было бы не только глупо, но и бесчеловечно. Глупо — потому что она очень молода и могла бы легко надурить на свою же голову. Бесчеловечно — потому что, кроме меня, в настоящее время у ней нет никого, к кому бы она могла относиться открыто и черпать нравственные силы, без которых она непременно пропадет… Не забудь, что я ни разу не поцеловал ее даже, хотя имел к тому полную возможность… Пойми же, Катеринка, что в чувстве моем к ней я ничего от тебя не отнимаю, а только даю то, чего не могу дать тебе: «чувство моей любви к детям», т. е. к элементу слабости, молодости, надежд и будущности. Слышишь же! не ревнуй, не тоскуй и пойми все это…»

Зачем только я просила этих его исповедей! Не знать бы ничего. Да нет. Со стороны такого наврут, что совсем с ума сойдешь… Мое курение дошло до безобразных размеров. Не похвалил бы меня «мой Майчик». «Мой»? «Майчик»? Нет, уж теперь, видно, не мой, теперь она, она им завладеет непременно. Говорят, она за границей жить собирается. Чтобы нас будто бы не тревожить. Нет, нет, я знаю, она там будет моей смерти дожидаться. Знаю, я в ее глазах старуха тридцатипятилетняя. А почему же в ее только? Боже мой, конечно, я поняла, Александр теперь свою судьбу проклинает, от меня ему одни мучения… Нет, надо ехать. В Петербург надо. Остановиться где-нибудь в отеле, в номерах, тайно… Господи, о чем это я? Ехать? Но за что же так обижать Сашеньку? Отель, номера… Как глупо! Однако нам теперь тяжело видеться. Я его знаю — за всех станет мучаться.

Октябрь 1868 года.

«Прости, моя родная… Право, я не стою твоей горячей любви. За что я тебя так мучаю? Я имею право на мое собственное, личное счастье, на мою жизнь, мою судьбу. Поэтому мне следовало — как я и предполагал делать и делал — одному переваривать, переживать и перестрадать все то, что было, хотя и невольно, создано, главным образом мною…

Об одном тебя прошу: ради Бога, не вини никого, ни меня, ни себя, никого…

Приезжай скорее, моя хорошая… Хотел тебе писать еще, да как-то не клеится… В голове гудит какая-то пустота, а в пустоте этой темно как-то и тяжело. Милая моя, приезжай скорее; поплачь у меня на груди; дай мне поплакать с тобой. Слышишь: я жду. Приезжай скорее…»

Эта драматическая ситуация принесет еще немало горьких переживаний, тяжелых раздумий всем, кто в нее вовлечен. Но, сколь это ни трудно, три главных действующих лица останутся на высоте истинно человеческого понимания друг друга. А жизнь продолжает себе идти, и в ней совершаются положенные события.

«Близок уж час торжества моего…» Это какого же торжества, простите-извините? Закидают автора мочеными яблоками — вот и все торжество будет. Подлец переписчик, пьян он был, что ли? Так изуродовать партитуру! Вот тут альты должны играть, а он заехал в виолончели. А тут вовсе сплошное вранье. Никогда не думал, чтобы проверка партий была такой адской работой! Вот вам, батюшка, и Новый год! Порядочные люди станут веселиться, плясы устраивать, а ты изволь в собственной симфонии блох ловить. Чуть ли не каждому инструменту в партию ошибок понаписал! И что за рок тяготеет над моей бедной симфонией? Три года жду очереди. А может, оно и к лучшему. Ведь теперь дрожь так и пробирает. Первый раз на публичное торжище пожалуйте, Александр Порфирьич. Публике подавай сладкогласие, а сладкогласия-то у меня и нет…

Ну, с Богом! Афиша выпущена. Балакирев репетирует. Оркестр понемногу проникается симпатией к моей музыке. Однако есть и такие, что поругивают. Катеринка денно и нощно в страшном волнении. А вслух посмеивается: «Не помолиться ли, Сашенька?» И помолился бы, да только кому? То ли богу Аполлону, то ли Орфею, то ли святой Цецилии, то ли Николаю-угоднику. Боязно быть автором. Это вам не доклады читать и не опыты ставить. Тут разом всего себя отдай на съедение публике.

С тревогой в душе я ожидал субботы. Дирекция упорно считала симфонию Бородина слишком оригинальной. Все эти предварительные разговоры плохо влияют на общее мнение. Но я крепко надеялся на замечательное свойство его музыки. Горячность. Горячность и вдохновение. Понятно, тут не все одинакового достоинства. Зато сухости не найдете никогда. Неужели не проймет публику?

Наконец памятный вечер настал. Я вышел к оркестру. Играем первую часть. Чувствую — в зале холод. Публика вяло похлопала, кое-где даже шикнули, потом умолкли. Не пугаться! Вперед! Скерцо пронеслось как дуновение, и — взрыв рукоплесканий! Хочу играть дальше — не дают, вызывают автора, требуют повторить. Отлично! Финал я уже провел в упоении. Овация. Бородина вызывают несколько раз. Победа!..

Однако радость наша сильно омрачена. Не стало Даргомыжского. Он тяжко болел. А все за нас волновался. Вестей ждал с концерта. Ночью мы его беспокоить не решились. Думали, порадуем утром. А утром-то…

Уход Даргомыжского обрывал еще одну из немногих нитей, связующих со временами Пушкина и Глинки. Все «балакиревцы» скорбели о невосполнимой утрате искренне и глубоко. Оттого серьезный публичный дебют Бородина не отозвался в кружке с должной силой. И «присяжный критик» кружка Цезарь Кюи лишь спустя долгое время оценит первое крупное сочинение своего товарища — Первую симфонию.

«Ее общее настроение светлое, безоблачное, яркое. Ее особенность — свежесть идей, полных жизни, стремительности, увлечения; ритмическая затейливость и гармоническая оригинальность. Все эти три качества особенно сказываются в первой части. Она состоит из маленьких, свежих, увлекательных идей; они родятся одна из другой, преследуют друг друга сквозь небывалые ритмические и гармонические, доходящие до курьеза капризы, Местами встречаются выходки, полные юмора, местами — полные неги и певучести. Скерцо еще бойчее, еще живее, третья часть — чарующее, певучее Анданте в восточном роде, полное глубокой страстности, изящества, вкуса, вдохновения и звуковых красот оркестра. По своему мечтательному поэтическому характеру она представляет превосходный контраст с радостным, бойким настроением остальных частей симфонии, которое находим и в финале… В средней части и в конце финала много новых гармонических эффектов…»

У нас мокропогодие страшное. Александр целые дни в делах, а я теперь дома отсиживаюсь. Маленькая Ли-зутка все со мной, утешительница. Отчего это мы давно не надумали воспитанницу взять? Ведь какая радость для Саши, этот теплый росточек в доме. И спокоен он, что я не одна. Девчушка славная, ласковая. Хоть всего-то ей седьмой годочек, а домовитость как у взрослой. Да и сообразительна — мы с ней помаленьку учимся теперь.

Саша, несмотря на свою научную занятость, весь захвачен новой идеей. Очень уж ему этот сюжет по душе. Каков Стасов? За одну ночь сочинить сценариум. Да они с Александром оба неистовые, оба теперь пылают. Владимир Васильевич все древние рукописи в своей библиотеке перерыл. Одних только замечаний да разъяснений сколько понаписал. Бегают друг к дружке, советуются, спорят, мечтают… А дома Саша разгорячится да все читает мне вслух: то из «Летописи», то из «Слова о полку Игореве», то из сценариума. Чистая правда, замечательно подробно Стасов все сделал — ясно, как на ладони. Балакирев совсем разомлел, доволен. Как не разомлеть, когда трое, да, трое его «деток» на подвиг пустились. Модя вовсе одержимый, у него «Борис Годунов» зреет. Корсинька из времен Грозного «Псковитянку» пишет. Все трое сюжеты из русской истории взяли. Только уж и не знаю, как Сашура сумеет такую глыбу свернуть. Хоть и говорит, что сладит, — «волков бояться, в лес не ходить…». Ведь не живет, вертится, как в колесе. А тут еще Сеченов с Менделеевым тянут его организовывать не то университет, не то еще какое-то заведение для женского образования.

Какими силами заставить этого кроткого упрямца заниматься настоящим делом? Его дело грандиозное, он, может быть, новый Глинка?! А тут, извольте… разные глупости встревают. Съезды, конференции, женское образование. Встречаемся. Спрашиваю:

— Вы, Александр Порфирьевич, когда собираетесь романс Кончаковны закончить?

Мнется. Мямлит. А потом — бух! «Я, — говорит, — решительно отрекаюсь. Куда мне, в самом деле, связываться с оперой». Меня как громом ударило. Год! Год работы пошел прахом. Начинаю убеждать, напоминать, только что на голове не стою для его воодушевления. Тщетно. Все наши свидания и разговоры впустую. И это воплощение доброты?! Да это разбойник, каких свет не видывал! Такое музыкальное чудо забросить. Подумать только… Кипел, кипел… вот те на! — выкипел! И на все мои уговаривания ладит свое да еще успокаивает: «Насчет матерьяла не волнуйтесь. Не пропадет. Весь пойдет на новую симфонию». Утешил, называется. Когда в нем такая силища! Ежели глупости свои химические бросит, так хватит и на пять опер, и на десять симфоний. Один Бог знает, чего бы еще только замечательного не вышло тогда.

Мое отречение от «Игоря» повергло музыкальную братию в уныние. «Плач и стон великий над Русской землей». Обороняюсь от наскоков Милия. Он так гневается, что, того и гляди, в порошок меня сотрет. Каково химической кафедре, ежели ее начальник станет жить в сыпучем состоянии?

Стасов, наш неистовый Бах, совсем расстроен. Правда, я ему позолотил пилюлю, постарался смягчить удар.

Принес в кружок новый романс. Вещь хорошая. Много огня, блеску, мелодичности. Опять молодец барышня Пургольд, опять надо кланяться и благодарить. Ведь каждую мою новую штуку замечательно поет. Получаю такое наслаждение, будто это не Бородин, а она, душенька Сашенька, насочиняла. Простите-извините, сочинял все-таки я. И не одну только музыку, но, по своему обыкновению, и словеса. Да-с. Эта штука, «морская баллада» моя, ценится теперь нашими крайне высоко. Балакирев и Кюи в восторге, Бах просто с ума сходит. Вот я ему «Море» и посвятил. Что тут восторгов было! Вообще кружок наш как-то опять забурлил, Милий воспрял духом… Только ведь у всех уж свои крылья отросли. Всякому на свою дорогу хочется.

Персона моя последнее время в большой моде. То ко мне налетают «все народы», то зовут наперерыв к себе. Не идешь — думают: «Вот господин, пресыщенный обществом». Что значит пребывать большую часть жизни соломенным вдовцом! — так и видят в тебе прожигателя жизни, бонвивана. А мне бы попросту соснуть часок лишний. Впрочем, сегодня непременно иду к Пургольдам. Там поют насквозь всего «Каменного гостя». Интересно.

6 мая 1870 года.

«…К Корсиньке я попал рано утром… Корсинька живет теперь один, нанимает комнатку за 11 рублей. Он обрадовался мне неописанно. Велел тотчас же поставить самовар и начал сам чайничать, и преуморительно: длинный, в партикулярной жилетке, неловкий и весь сияющий от радости, он размахивал руками, кричал, заваривал чай, раздувал самовар и наливал. Умора! Мне ужасно жаль, что ты не могла его видеть…

Потом я ему наигрывал новую симфоническую вещь, которую я теперь стряпаю (ту, что наигрывал тебе в Москве). Кореец неистовствовал и говорил, что это самая сильная и лучшая из всех вещей. Так кричал и размахивал руками! Оттопыривал нижнюю губу, мигал и подыгрывал то бас, то дискант. Кроме того, мы еще кое-что посмотрели. От него думал отправиться в час. Только слышу — бьют часы… Считаю — раз, два, три, четыре!

Это с половины десятого-то! А между музыкою мы не забывали пропускать чаи и усидели вдвоем — два самовара! Я давно так всласть не музицировал и не пил так много чаю…

У нас все по-старому. «Тетушка» невольно поддалась гибельному направлению, влекущему женщин в бездну, — т. е. изучает медицину. Постоянно застаю ее читающей: то Курс Акушерства, то Специальную Патологию, то Хирургию, то Гигиену, то Судебную Медицину. Вот-те и прогресс! Как есть передовая женщина! И очки, и волосы стриженые, и медицинские книжки читает!»

Получить высшее образование, жить своим трудом — эта возможность долго оставалась «запретным плодом» для русских женщин. Учительство и врачевание — вот те сферы, где они прежде всего желали приносить пользу. Между тем газеты всерьез обсуждали проблемы: «Могут ли женщины быть врачами?», «Могут ли девицы посещать публичные лекции по физиологии и прилично ли это?». Пока шли дебаты, отважные одиночки уезжали учиться в Швейцарию. Однако, вернувшись на родину, не находили работы. Передовая профессура решила добиваться открытия особых женских курсов.

Нынче заседал наш комитет. Дамы-учредительницы затевают серьезное дело. Боюсь, однако, что министр струсит, дойдет до государя, а тот уж, конечно, не разрешит никаких женских университетов. Только и слышишь отовсюду: «Помилуйте, женское предназначение быть матерью!» Ну и отлично. Но отчего же не быть образованной матерью? Я не о танцах да языках говорю. Я говорю о настоящем образовании. Что за пошлость, что за глупость все эти рассуждения о «приличиях», о том, что-де «женский ум не в состоянии объять» и прочее. Да с их терпением, с их тонкостью, душою каких еще врачей образуем! Силы собираются значительные. Сорок три профессора! Правда, с самого начала есть одно большое препятствие. «На какие деньги, — спрашиваю, — предполагаете вы учредить целый университет?» — «Надеяться можем только на плату за обучение».

Это никуда не годится. Да разве мыслимо назначить сколько-нибудь значительную плату? Разве тогда народ сможет учиться? Вот и получается, что рассчитывать не на что. Правительство никаких субсидий не даст. Искать благотворителей? Будем искать. Пока надобно разрешения добиваться. Здание еще получить в аренду. Пошла речь о профессуре. Кто какой гонорар запросит? Встает Сеченов и предлагает каждому ответить закрытой записочкой. Написали. Вскрыли записки. И тут я за нашу братию погордился. Все сорок три одинаково назначили: «первый год читаем даром». Рад я был встрече с Бородиным при таких обстоятельствах.

Получила от Сашуры последний его портретик. Очень он хорош в новом бархатном пиджаке. Просто франт. Наконец-то снял этот отвратительный старый сюртук. Пора уж, кажется, ходить не оборванцем. Живет, как вечный студент. А расходов, расходов — тьма! То у меня кругом прорехи, то «тетушка» на краю разорения, то сам неимущих студентов ссужает. И все это держится на одном его казенном жалованье. Мне только и повторяет, чтобы не экономила, чтобы ни в чем себе не отказывала и даже бы не задумывалась. «Как же, — говорит, — можно жалеть денег на здоровье? Это безрассудно. Ведь не жалеем на разные глупости, на какие-нибудь тряпки, сапоги, театры, концерты…» Для других ничего, правда, не пожалеет. А сам… у меня сердце перевернулось, как я узнала, что он опять шинель новую себе не заказал. Что же, в самом деле, разве профессор Бородин какой-нибудь Акакий Акакиевич? Осмотрел старую и нашел еще вполне годной! Только, мол, коротковата. Знаю, не заказал, потому что финансисты мы никудышные. Какие-то он там бумаги закладывал, выкупал, перезакладывал, опять выкупал. Ну, при тех же доходах и остались. Слава богу, хоть в трубу не вылетели. Тем временем шинель-то и не на что справить. А мне по-прежнему пишет: «Трать, сколько надо, пришлю еще, только бы ты, моя радость, была поздоровее».

4 октября 1871 года.

«…Видел пресловуто измышленную карикатуру на наш кружок. В центре изображен Бах — русским мужиком, водящим на цепи медведя. У Баха в руках труба славы, в которую он трубит. Медведь, разумеется, — Милий; в правой лапе — дирижерская палочка. Кюи изображен в виде лисицы, виляющей хвостом, на передних лапах лавровые венки, назначенные им для избранных, на лапах здоровые и зловещие когти, выразительно растопыренные; словом: «не подходи! не то больно достанется!» Модинька — петух, с важной осанкой. Корсинька изображен в виде длинного морского рака, одною клешнею держащего за руку Баха, другою— обнимающего Надежду Пургольд. Обе Пургольд изображены в виде собачек, одетых в платья, маленьких и пляшущих в угоду остальным. Я изображен в мундире, в очках, поднявшим руки к ушам и бегущим прочь от всего этого сумбура…

У меня были Модя, Корея, Н. Лодыженский, которые все с ума сходят от финала моей симфонии; у меня только не готов самый хвостик. Зато средняя часть вышла — бесподобная. Я сам очень доволен ею; сильная, могучая, бойкая и эффектная».

Эй, почтенны господа, захватите-ка глаза, подходите, поглядите, подивитесь, полюбуйтесь. Полюбуйтесь на нашу могучую кучку, сделайте милость. Полюбуйтесь, покуда не развалилась! Разливалась реченька на три рукава: один рукав леском пошел, а другой рукав по песочку повернуло, а третий так и вовсе вывернуло… Худые времена наступили. Милий изранен в неравной борьбе. У Милия на шее Бесплатная школа. Бесплатная! А сиятельных покровителей у нас нет. Так что остались на грядущий сезон нищими и концертов давать нет никакой возможности. Злодеи говорят: «Балакирев спятил!» Да это он с отчаянья в мистицизм впал. Никогда богу не молился, а теперь вдруг в черта уверовал. К ведьме-гадалке ходит! Ищет у нее управы на врагов. И все это обставлено так мрачно, таинственно. Всяких свиданий с нами он избегает, от кружка явно уклоняется.

Дирекция Императорских театров вернула мне моего «Бориса». К постановке не одобрили. Брани не слышно, но чувствую, как у них там глаза на лоб повылезли. Что за опера такая, ни на что не похожая? С горя я, грешный, совсем заболел. Спасибо «музикусам», упасть не дают. Поразмыслили все вместе и благословили на переделки. Ум хорошо, а пять лучше. Тороплюсь, сижу ночами. Люблю, люблю, когда так сочиняется. Не остыть бы…

А какую штуку удрал «бурь морских адмирал»? Поступил профессором не куда-нибудь — в Консерваторию! Правда, пока еще ходит в морском мундире. По-моему, просто опасается идти в отставку. Думает, не по ошибке ли пригласили? Преподает сочинение и инструментовку. Каково? Мы теперь решили поселиться вместе. Авось из двух противоположностей выйдет полезное влияние. Надолго ли? Корея очень и очень поглядывает в сторону Наденьки Пургольд. Как бы не устремился в сети гименеевы. Что же, дай им Бог. Она, конечно, музыкантша превосходная и девушка сердечная. Да и в семье у них всегда душевно, тепло, весело. Наша общая страсть к домашним спектаклям процветает. И прозвищами уж непременно нас всех наградили. Корею характеризовали прекрасно: «Искренность». А Цезарю досталась «Едкость». Я премного доволен, именуюсь у барышень «Юмор» или «Тигра», Порфирьич — «Алхимик». Он, бедняга, все сражается за женский университет. Время от времени поигрывает нам с Кореей из своей новой симфонии. Так мы просто с ума сходим от восторга. Только бы кончил!

Осень 1871 года.

«…Вчера у меня были Модя и Корея. Они мне переиграли все, что написали. Как теперь хорош «Борис»! Я уверен, что он будет иметь успех, если будет поставлен…

Корсинька совсем в эмпиреях от своей новой деятельности. В самом деле, редкий музыкант может быть так счастлив, как он: вступил на музыкальное поприще как раз в то время, когда был запрос на русских музыкантов; сразу имел блестящий успех, который уже упрочен за ним навсегда; не нажил себе врагов ни в одном музыкальном кружке, которые в один голос признали за ним все его достоинства; получил теперь место, которое его обеспечивает матерьяльно и более, чем всякое другое, отвечает его духовным и матерьяльным потребностям. В самом деле, его «оркестровый класс» ровно столько же полезен для него, как и для учеников его. Прибавь к тому, что Корсаков — даровитая и симпатичная натура — заступил место полуидиота, над которым все смеялись только! Можешь себе представить, следовательно, как Корея должен был приковать к себе сердца всех консерваторцев, играющих под его управлением!..»

Смешные люди наши «музикусы». Сколько уже лет крутят шарманку все с тем же мотивом: «делом занимайся, делом занимайся…» Как будто всерьез думают, что я брошу химию. А ведь и правда надеются. На последнем вечере у Шестаковой Модест так разошелся, что Людмила Ивановна сама за меня заступаться начала: «Мусинька, ну что Вы на Александра Порфирьевича нападаете? Его уж и так на тысячу ладов терзают». Модест изобразил послушание, затих, а там пошли наши обычные разговоры да музыкальные разборы. В половине одиннадцатого Людмила Ивановна складывает свое рукоделие и Модя кричит: «Первое предупреждение дано!..» Но ведь у нас как водится? Если разойдемся, остановить трудно. Хозяйка немного послушала, как мы «преем», и встает уже с кресла. Модя, как будто в испуге, шепчет: «Второе предупреждение. Третьего ждать нельзя. А то нам скажут: «Пошли вон, дураки!..» Тут уж все — в хохот. Представить нашу благородную Людму Агафьей Тихоновной никак невозможно. Поднялись, всякий шаркнул ножкой, затолпились в прихожую. Вдруг, под шумок, Людма мне пенять стала:

— Что это Вы, Александр Порфирьевич, так несерьезно о себе высказываетесь: «воскресный композитор», «ищущий неизвестности», а то и еще похуже?

Батюшки светы! И тут та же шарманка. Ну, я вроде Мусиньки — созорничал. Спрашиваю:

— Видели Вы, Людмила Ивановна, на Литейном, близ Невского, магазин игрушек? Там замечательная вывеска: «Забава и дело».

— Это Вы к чему?

— А вот, видите ли, для меня музыка — забава, а химия — дело.

Только головой на мою дерзость покачала да вздохнула, голубушка. Так ведь я и сам вздыхаю. И частенько. И тяжеленько.

12 ноября 1871 года.

«…У меня опять пошло на лад по части устройства лаборатории — столяры пилят, стучат, долбят, строгают; на пол летят щепки и стружки, в комнате воняет клеем и… доказательством натуги, с которой работают столяры. Сегодня газовщики принялись за работу, а печники покончили с ней. Все это требует постоянного надзора и понуканий…

Увы! кажется, мне придется раскошелиться и сделать новую шинель; прежняя до срамоты неприлична — просто стыдно днем ходить по улице. До свидания, скорого, радостного, хм-хм-шного, очень хорошего!

Жду тебя с нетерпением».

Жду мою Сергевну со дня на день. Погода хороша, легкий морозец. Нева вся подо льдом, и мост наведен. Дома теперь печи отличные, в квартире тепло и вентиляция хороша. Если милая Точечка не скиснет, устроим святочные игрища.

Ну, слава богу. Милая Зозо — умница. Приехала благополучно, держится молодцом. Страсть как занята! Напридумывала всяческих смешных штук для вечера. Сейчас нашивает звезды и блестки на трико. А трико-то ведь я надену. Буду изображать царя Менелая и плясать нечто невообразимое, какой-то «греческий канкан». Вот что!

Бородины решили устроить не просто вечеринку, а «складчину», чтобы пришло как можно больше народа. Если все получится удачно, можно завести обычай — танцевальные вечера. Пока что они рассылают веселые записочки в таком роде, что «плясы и чертобесие имеют быть в фармакологической аудитории 6 января 1872 года». Каждый должен явиться в маскарадном костюме. В назначенный день рояль выкатывают в коридор. Все двери распахнуты. В профессорской квартире беседуют и закусывают, в коридоре прогуливаются и поют. Эстрадой служит большой обеденный стол. Фармакологическая аудитория превращена в танцевальную залу и нарядно декорирована.

Как я рада, просто сказать не в силах, как рада. Вечер прекрасно удался. Костюмировались все с великой выдумкой и озорством, кадриль учинили преуморитель-ную. Александр в своем блестящем трико и короне смешил народ беспрерывно. Он и за роялем продолжал свои шутки — наимпровизировал пропасть курьезов. Мы с ним садились к фортепьяно по очереди; играл кое-кто из молодежи. Музыка у нас не умолкала и плясы шли почти непрерывно. Сожгли великолепный фейерверк, на том стали и расходиться. Уж не знаю, умеют ли еще где так беситься! А мой «ребенок» — главный заводила, даром что теперь и ученики его состоят в преподавателях. Вот Доброславин Алексей Петрович уже в доценты вышел, да тоже как дитя озорует. И Машенька, жена его, повеселиться умеет. Сашуру они боготворят. Машенька мне говорила: «Такой чарующей натуры, Катерина Сергеевна, я еще ни в ком не встречала. Есть ли хоть что-нибудь на свете, от чего «А. П.» может рассердиться или пасть духом?» Я и вспомнила, как утешал меня Саша в плохие минуты, как учил радоваться каждой малости. Надо брать от жизни что можно и мириться с тем, что ее портит до известной степени, чего изменить нельзя. Тут самая простая правда. Что ж делать? Унывать еще хуже. Только я это себе без толку повторяю, а у него сама натура так счастливо устроена. Кто бы еще так спокойно терпел вечную толчею в доме? Кто бы приводил и к завтраку, и к обеду, и к ужину всех, кто есть в лаборатории? А тех, кто до ночи заработается, тех и спать положит. Кого в своем кабинете, кого на полу в гостиной. Ну а сам где попало пристроится.

Как, вероятно, помнит читатель, профессорская квартира расположена весьма неудобно, вперемежку с разными аудиториями и лабораториями. Весь день Бородин волей-неволей на людях и доступен каждому, у кого до него дело. Идут к нему все — родственники, студенты, знакомые, знакомые знакомых, и у каждого своя печаль, какие-нибудь нелады. Хлопочет, помогает, устраивает советует, ищет нужных людей. И при этом не устает повторять: «Если каждый человек хоть двоим поможет, насколько меньше несчастных будет на свете?»

В четырех тесноватых комнатах вечно кто-нибудь живет, кого-то необходимо приютить на время. А любимый ученик Александрушка Дианин и вовсе днюет и ночует у Бородиных. По поводу «строгого назначения» каждой комнаты профессор любит пошутить: «Вот эта называется моим кабинетом, потому что в ней спит Александрушка. А эта называется комнатой Кати, потому что мы здесь обедаем…» А обед-то при безалаберной жизни тоже «всегда в строго определенное время». Время растягивается от утра до двенадцати часов ночи. Но поистине золотой характер у профессора. Посмеется на все неурядицы, на том дело и кончится.

Что-то придумать надо, Лизутка подрастает. «Тетушка» было без угла осталась. Управляющий ее до того разорил, что пришлось дом продать. Долго мы ее к себе звали. Не соглашалась. Вообразила, что по старости своей может стать обузой. И велела Саше нанять ей комнату в хорошем приюте. Тут уж я решительно воспротивилась. В конце концов уговорили переехать. Да я Авдотье Константиновне самый верный резон представила: ей надо Сашеньку опекать. Особенно когда меня в Петербурге нет. Экономку ее к нам по хозяйству пристроили. Ну а сама пусть только за «котиком драгоценным» приглядывает. А пригляд правда нужен. Ведь он что тут без меня учудил? Собрались «все народы», сидят, целый вечер пьют чаи, разговоры разговаривают. Время позднее. Вдруг Александр встает:

— Ну, господа, пословица говорит — «порядочные люди посидят да уйдут». Пора и по домам.

Все так и онемели. А он простился, пошел в прихожую, надел пальто, калоши и ушел. Через минуту возвращается ужасно сконфуженный. Гости хохочут, он вместе с ними:

— Я вообразил, что в гостях засиделся. А попал из подъезда на набережную, так понял…

И еще пуще хохочет-заливается. Ну хорошо, все шуткой кончилось. А если неприятность случится какая-нибудь при его вечной рассеянности? Вот так-то и уговорили Авдотью Константиновну.

Сначала — небольшая хронологическая справка. 5 сентября 1872 года профессор А. П. Бородин утвержден преподавателем химии на Женских курсах ученых акушерок при Медико-хирургической академии. Документом от 11 октября 1872 года установлено ему вознаграждение семьсот рублей в год. Но никаким документом не установлено, сколько новых забот и хлопот, сколько беспокойства за судьбы молодых слушательниц принял он на себя совершенно добровольно, просто потому, что такова уж его натура.

1 ноября 1872 года открыт «Женский курс при Императорской Медико-хирургической академии для образования ученых акушерок». Лекции намечены по полной программе медицинского образования. Среди профессоров выдающиеся ученые — Бекетов, Бранд, Овсянников, Сеченов, Бутлеров, Менделеев, Бородин.

Много толков вызвало это небывалое в России явление — девушки-курсистки. Много злобы и пошлости готовится в их адрес. Но есть и защитники, их тоже немало. Художник Ярошенко напишет прелестный безымянный портрет, создаст «общий образ» курсистки. Писатель Глеб Успенский тут же отзовется:

«…И вот художник, выхватывая из всей этой толпы «бегущих с книжками» одну самую ординарную (за исключением типичности лица), обставленную самыми ординарными аксессуарами простого платья, пледа, мужской шапочки, подстриженных волос и т. д., тонко и деликатно передает нам самое главное, самое важное во всем этом, что мы, «публика», изжевали своими разглагольствованиями; это главное — чисто женские, девичьи черты лица, проникнутые на картине, если так можно выразиться, присутствием юношеской светлой мысли… Вот это изящнейшее, невыдуманное и притом реальнейшее слитие девичьих и юношеских черт в одном лице, в одной фигуре, осененной не женской, не мужской, а «человеческой» мыслью, сразу освещало, осмысливало и шапочку, и плед, и книжку и превращало в новый, народившийся, небывалый и светлый тип».

Нынче летом, 30 июня, была моя свадьба. Прямо после свадебного обеда мы с Надюшей отправились в заграничное путешествие. Шафером моим был Мусоря-нин. С печалью на сердце я оставил Модеста на одинокое холостое житье-бытье. Тревожит усердное поклонение Бахусу и чрезмерные возлияния. Слишком это пагубно сказывается на его нервной натуре. Есть и другая печаль у нашей музыкальной братии. Война Балакирева с Музыкальным обществом проиграна. Бесплатная школа осталась уже совершенно без средств. Все наши попытки завлечь Милия в кружок, как-то развеять его мрачные мысли терпят неудачу. К такой громадной личности судьба так несправедлива!

Попробуем разобраться в сложностях существования Бесплатной музыкальной школы, балакиревского кружка да и самого Балакирева. Противостояние началось сразу же. С одной стороны — Русское музыкальное общество, имеющее большие средства и богатых покровителей, прежде всего — великую княгиню Елену Павловну. («Балакиревцы» довольно едко называют ее «муза Евтерпа».) Этот круг публики интересует прежде всего-музыка «модная» и «сладкозвучная», их вовсе не волнует «обширный и разнообразный репертуар». С другой стороны — Бесплатная школа, где все держится на энтузиазме ее создателей и преподавателей, людей по большей части небогатых. Ученики тоже все неимущая молодежь. А сам Балакирев живет временами буквально на грани нищеты — нет денег на квартиру, нет приличного костюма, сапог. Он хлопочет о деньгах, но не для себя, а только лишь на нужды школы. Все сборы от концертов школы идут, конечно, на ее же содержание. И все-таки огненный талант Балакирева вынуждает «стан противников» прибегнуть к его мастерству. Два сезона он блестяще руководит концертами Русского музыкального общества. Но «покровителей» не устраивает ни его характер, ни его пристрастие к «молодой музыке», ни его демократические взгляды. Балакирев отстранен от дирижирования концертами Общества. Положение школы весьма шатко, неудачи следуют одна за другой. В защиту замечательного музыканта Стасов и Чайковский публикуют статьи, со всей страстью высказываются за справедливость. Но ни газетные статьи, ни хлопоты друзей не помогают.

Да, «нет правды на земле». Милий совсем ударился в мистицизм. Теперь он уже не в черта верует. Верует, истово верует в Бога. И все происходящее с ним приписывает Божьему промыслу. Куда девалась его неодолимая сила, его страшная энергия? Всему покоряется без ропота. Твердит о бесцельности всей своей деятельности: «нет на нее благословения». Все бросил. Всех бросил. Собирается поступать на службу в управление Варшавской железной дороги. Немыслимо, невероятно! Из безусловно неверующего человека образовался религиозный мистик и фанатик. А доктор-то наш, Бородин, давно уж неладное заметил. Мне еще говорил: «Страх боюсь, чтобы Милий не кончил тем же, чем кончил Гоголь…» Тяжко думать об этом, ведь это подобно моральной смерти.

Осень. Мы с женою поселились в славной квартирке на Шпалерной. Замечательно красиво витает в конце улицы Смольный собор. Словно роскошный орган высится в нашем сером петербургском небе. Впрочем, для меня теперь небеса должны сиять непрестанно — в Ма-риинском театре репетируют «Псковитянку». Мало того, нацеливаются еще на Мусорянина, ставят отдельные сцены из «Бориса». Аи да русская опера, совсем осмелела!..

Дожили мы, кажется, до лучших времен. «Псковитянку» дали чуть ли не подряд пятнадцать спектаклей. И сцены из «Бориса» прошли с громадным успехом. Собрались у нас и празднуем великие события. Бородин передает в лицах, как студенты-медики с восторгом толкуют о «Борисе». Да и псковский элемент им по душе: всласть орут в академических коридорах мою «песню вольницы». Господи, если бы Александр Пор-фирьевич не бросил своего «Игоря»! Теперь было бы нас трое на Мариинской сцене. И, глядишь, не он ли тогда оказался бы впереди всех? Нынче Стасов говорит о нем не иначе как «силач Бородин», а симфонию его новую прозвал «львиной» и «богатырской». А я опять думаю со страхом: ну, как и эту бросит; ну, как не окончит!

Лето сейчас в самом разгаре. Я ужасно доволен, что нынче мы не забрались в какую-нибудь российскую глушь. А то каждый раз боязно думать о нашем возвращении «налегке», с багажом в 7 пудов 35 фунтов, не считая пледов, зонтиков, мешочков, грибочков, живых карасей, вареных яичек, каленых орехов, узла с огурцами, узла с репою, корзинки с пирогами и прочая, прочая, прочая. Решили не покидать первопрестольной. Поселились на даче в Сокольниках. Полнейшее благорастворение воздухов. Прекрасные липовые аллеи, громадные дубовые рощи. А подальше, говорят, дремучие леса.

Там, если захочешь, и заблудишься. Там тебе и чудеса, и леший бродит, и возле пруда будто бы даже русалка на ветвях сидит.

Жара, грозы, ливни, опять жара. Словом, лето во всей красе. Нагуливаю аппетит к музыкальным занятиям.

16 июля. Срочно еду в Петербург. Телеграмма о скверном состоянии «тетушки»…

Конечно, я доктор, я видел много больных и умирающих людей. Я знаю эту тьму и пустоту перед глазами. Все кончилось, и никто не спас. Потом эта тьма въедается в твою душу, убивает всякую радость… Сознание своего бессилия. Сознание непереносимое. Но до какой степени отчаянно положение, когда ты вместе и сын, и доктор! Все вижу, все знаю и понимаю, но ничего не могу поправить. Поправить какой угодно ценой. Но нет такой цены. Нет такого знания. Нет такого умения. Обманывать себя нечего. Состояние «тетушки» крайне плохое и трудное. Предсказания мои самые скверные. Или все кончится в несколько дней, или пройдет несколько месяцев чисто растительной жизни. Паралич тяжелый. Речь едва можно разобрать. Беспамятство, бред. Беспокоится о каких-то ботинках, собирается домой… В первую минуту, как я вошел, она меня тотчас узнала. И опять беспамятство. Хотел дежурить ночью, да сиделки мои меня отправили в кабинет.

Утром рискнул даже уехать из дома. Нотоиздатель Бессель требовал передать мои поправки к симфонии.

Вернулся. Все то же…

Третий день все в том же состоянии. Я ужасно тронут и благодарен всем, кто ходит за «тетушкой». Доктор приезжает каждый день. Экономка при ней почти неотлучно. Проявляет чудеса терпения и выносливости. Сам я теперь как-то отупел и покорно жду…

«Тетушка» пришла в себя. Что-то силилась мне сказать. Наконец понял. Беспокоится за Катю. Я сидел рядом, говорил что-то ласковое, бормотал успокоительный вздор, гладил ее лицо. Она все пыталась поцеловать мне руку. Опять ушла в беспамятство. На сердце какое-то щемление. И словно в чем-то виноват. Душенька моя родная. Сладко ли было ей всю жизнь оставаться «тетушкой»? Матерью я ее не назвал ни разу. Так решила, так и прожили. А лучшей матери я никогда не пожелал бы… Тяжело. Тяжело, смутно. Господи, натура моя, помоги мне, дай силы…

23 июля 1873 года, понедельник. В 8 часов и 6 минут утра — скончалась…

«Санкт-Петербургские ведомости». Корреспонденция из Казани, 22 августа 1873 года.

«В понедельник, 20 августа, произошло открытие предварительного собрания Четвертого съезда русских естествоиспытателей и врачей. Зала университета была убрана растениями, первые ряды кресел отведены для г. г. членов съезда… Из списка видно, что число членов съезда простиралось 20 августа до 150 человек, в том числе 39 приезжих; из последних назовем профессора Медико-хирургической академии А. П. Бородина и профессоров Петербургского университета К. Ф. Кесслера и А. М. Бутлерова».

Работа химической секции на съезде проходит чрезвычайно интересно. Одно сообщение следует за другим, дискуссии бурные, направлены исключительно к достижению истины в научном споре. Сообщения Бородина вызывают уважение и удивление не только по количеству их (целых семь!), но и по значительности содержания. Лаборатория Медико-хирургической академии приобретает все больший вес. Бородин, конечно, горд такими результатами. В Казани, что его искренне удивляет, Бородина прекрасно знают не только как ученого, но так же как музыканта. Специально интересуются им как композитором, приглашают на вечера.

Казань, август 1873 года.

«…Я извлек здесь много самых полезных сведений, установил полезные и приятные отношения, завязал множество интересных для меня знакомств и пр. Вообще для меня — съезд удался как нельзя более…

Было публичное заседание, речи и т. д. Затем мы осматривали различные университетские учреждения. В 6 часов публичный обед членам съезда в Дворянском собрании… После обеда, когда остались одни члены и кое-кто из публики неофициальной, стало очень весело и пошло чертобесие. Пели «Гаудеамус», «Вниз по матушке по Волге»; профессора пустились в пляс; оркестр валял Камаринскую, а ученые мужи задали выпляску на славу — кадриль, мазурку… Публика растрогалась — начали качать председателя съезда; учредителя съезда; любимого старшину клуба; Бутлерова (как популярнейшего ученого всей Казани и бывшего ректора университета). После этого неожиданно подлетели ко мне, грешному: «Бородина! Бородина качать! Он не только хороший, честный ученый, но и хороший, честный человек!» Десятки дюжих рук подняли на воздух мое тучное тело и понесли по зале. Покачав на «воздусях», меня поставили на стул, и я сказал спич — в качестве представителя Женских курсов… Я сказал горячую речь, провозгласив тост за процветание специального образования женщин. Поднялся гвалт, и мне сделали шумную овацию…»

Петербург встретил меня превосходно. Тихо. Тепло. Сухо. В доме все обычным порядком, то есть в полном беспорядке. Сердечная тоска от вида опустелой «тетушкиной» комнаты. Экономка бестолкова до ужаса. Везде пыль, блохи, столы пусты, углы завалены… Лучше всех поживает в этом бедламе Катеринкин любимец Васенька. Толстый, пушистый, гладкий. Спит себе в решете на шкапу и в ус не дует. Теперь же облюбовал мой стол. Спит посреди книг, и не дай бог потревожить. Кажется, Вася видит во мне родственника. Считает за такого же большого толстого кота. Решил скрашивать мои ученые занятия своим сочувствием. Устраивается воротником вокруг шеи. Но это еще не самая большая его милость. Когда в прямом смысле садится мне на шею и причесывает мою роскошную плешь мокрым языком, вот это уж, по его мнению, почести для какого-нибудь императора Вильгельма или шаха персидского. Вообще же Василий существо весьма самостоятельное и характер имеет независимый. Чуть что не по нем — хвост трубой и деру. Одной Лизутке позволяет над собой тиранствовать. Лизу, хоть и с превеликими трудами, наконец-то пристроил к учению. Конечно, не обошлось без слез. Ну да ничего, немножко пообвыкла. Приживается в институте. Сама довольна, и ею довольны. Наши с ней уроки тоже даром не пропали. Поехал недавно навестить. Выбегает ко мне, а на рожице какое-то такое выражение особенное. Гляжу, у плеча красный бантик завязан. Это она, оказывается, на занятиях отличилась. Смотрит на меня, глазенки сияют… Тут взыграли во мне родительские чувства: глаза защипало, нос покраснел. «Ах, — говорю, — что такое? Насморк подхватил». И быстро так платочком закрылся, и отвернулся, словно сморкаюсь. Вот… девчонка наша славная!..

Скоро два дня праздников. Заберу ее домой. Да пора и сводить куда-нибудь. В цирк, в театр. А может, и в музей естественный. Что-нибудь придумаем. Лизун радуется, а мне развлечение.

Между тем о свободных днях для композиции не приходится профессору мечтать даже и в кратковременном сне. Со всем пылом натуры он «въелся» в деятельность на Курсах. Лекции, практические занятия, устройство специальной лаборатории для слушательниц. Выясняет, что неимущих девушек огромное большинство. Значит, надо образовать общество вспомоществования и, уж конечно, придется самому стать казначеем. Можно найти еще одну статью дохода — организовать на курсах хор, давать благотворительные концерты. Он уже заметил между своими ученицами несколько отличных контральто и сопрано. Дела, дела да заботы.

Скверная петербургская погода разыгралась. Я сижу у Кюи. Вдруг прибегают с известием, что вода сильно поднялась. Тут же услышали пальбу петропавловской пушки. Собираюсь скорее домой, пока Литейный мост на месте. Кюи отговаривает, время идет, я нервничаю. Все-таки отправился. Бегом по улице. Ветер валит с ног, в лицо метет всякий мусор, вода в Неве прибывает. Не знаю, как я проскочил по мосту. Казалось, его сейчас разнесет вдребезги. Нева ревет, волны и выстрелы грохочут, барки разбиваются в щепы. Картина ужасная. Дома страшный переполох. Подвал залит, в коридоре свалены какие-то узлы, самовары, дети, кошки, перины. Бабы и служители галдят. Я кинулся спасать лабораторию. Перетащил все в безопасное место, на том в заботах о своем «движимом» и успокоился. Утро. Вода спала. На улицах множество душераздирающих картин разрушения.

Лежу с больной ногой. Возле меня мурлыкают Вася и Лизутка. Вася избрал теперь вместо подушки мое кругленькое брюшко. Лиза страшно довольна, что взяли домой. Сидит рядышком и одолевает меня чтением вслух. Впрочем, я слушаю с большим удовольствием. Переношусь мысленно во времена своего детского чтения. Простите-извините, бездельничаю. Тело мое на кушетке, а дух витает в доме у Стасова. Бах сегодня собирает «заседание музикусов». Полагаю, Модеста они опять не дождутся. Он теперь заседает все больше в трактире на Морской. Боюсь, как бы он окончательно себя не потерял. Уже у него бывают «чертики». Но ни с какими уговорами подступиться невозможно. Когда плох, решительно не желает обсуждать свое состояние. Мрачен, желчен, раздражителен. Когда проясняется — мил, весел, остроумен. Язык не поворачивается о его трактирных похождениях беседовать. И все это творится тогда, когда «Борис» уже вот-вот целиком пойдет на сцене. Беда! Отчего это наш русский человек, если награжден буйным талантом, так почти непременно «прилежаше пития хмельного»? Ужасно, ужасно жаль его.

Санкт-Петербург, 31 октября 1873 года.

«Сегодня мне — 40 лет! Пока было 39 и 364 дня, все считал себя моложе, а теперь 40! На Руси привыкли считать сороками, как в других местах сотнями, гроссами и т. д. Сорок сороков церквей на Москве, говорит народ; сорок тысячей — в сказках русских и былинах равносильно тьме, тысячам тысяч, несметному количеству и пр. В такой, знаменательный в моей жизни, день — как могу провести время лучше, как не в беседе с тобою?..»

Вообразите теперь, любезный читатель, что минуло полтора года. На дворе — январь 1875-го. Как-то вечером наш герой просматривает «Санкт-Петербургские ведомости», раздел «Курьезы отовсюду». Насчет курьезов он не возражает. Встречаются преуморительные. Как-то:

«В Нью-Йорке на днях арестовали собаку за совершенное ею уголовное преступление. Такой же участи подвергнулась и хозяйка этой собаки, некая госпожа Боббит, которая обвинялась в сообщничестве. Г-жа Боббит ходила по лавкам в сопровождении собаки, которая, благодаря трудам и терпению своей хозяйки, до того была хорошо дрессирована, что умела стащить незаметным образом все, что попадалось ей в зубы, а потом, по выходе на улицу, вручала похищенные вещи хозяйке. Но полиция как-то поймала их на месте преступления и арестовала обеих».

Так ведь не от хорошей жизни устраивала госпожа Боббит такой цирк. Тут не знаешь, что и воскликнуть: то ли «Да здравствует полиция!», то ли «Слава собачьему уму!». А вот этот курьез подан весьма странно. Тут, господа, все вывернуто наизнанку!

«Английские газеты сообщают довольно курьезные объяснения причин последних студенческих беспорядков в Петербурге. Мы приводим несколько выдержек из «Пэлл-Мэлл-Газет». «Уже несколько лет, — говорит она, — конференция Медико-хирургической академии разделилась на две враждебные партии — «европейскую», ратующую за прогресс, и партию «семинаристов», или «ретроградную», к которой принадлежит большинство студентов. Военный министр назначил семь новых профессоров, которым поручил сделать значительные изменения к программе преподаваемых им предметов и в порядке экзаменов. Студенты, подстрекаемые «ретроградной» партией, по поводу этих изменений и произвели беспорядки на лекции г. Циона, одного из семи вновь назначенных профессоров…»

Академия наша бурлит. Крайне скверное положение. И у нас, как везде, есть свои «темные силы». Так вот, прошли выборы на кафедре зоологии. И эти негодяи провалили Мечникова! Ученого, который сделал бы честь любому европейскому университету. Студенты взбунтовались. Сеченов немедленно подал в отставку. Покинул кафедру физиологии. Тут же на его месте оказался пройдоха Цион. Он позволяет себе чудовищные грубости и жестокости. Студенты устроили ему демонстрацию. Тогда Цион учинил на опытах форменное зверство. И молодежь выгнала подлеца из аудитории. Занятия прекращены. Ищут виновных. Как будто не сам этот господин более всех виноват! Стыдно. На моей кафедре подозревают рассадник либерализма и только что не устраивают обыска в лабораторных столах. Все это мерзко и тяжело. Одна отрада — дела Женских курсов. Хоть и отнимают много времени, зато радость дают. Чувствуешь себя «проповедником», «светочем» и вообще прекрасным человеком. Простите-извините, совсем зарапортовался. Спешу себя оправдать. Разве гадкого человека возьмут в кумовья передовые родители? А я имел честь быть приглашенным. Шутки шутками, но растроган чрезвычайно. И до чего теперь смелая молодежь, какая решительная самостоятельность! Он — еще студент в Академии, она — на Курсах. Наукой оба увлечены донельзя, но жить-то почти не на что. Ну вот, позвали в кумовья. Устроили настоящую вечеринку, типично студенческую. Взволок я свое тучное тело под самую крышу, на четвертый этаж. Две каморки, битком набиты молодежью. Все как-то вместе и торжественно, и весело, и молодо… так молодо! Сколько благородных порывов, сколько мечтаний о собственной пользе! Слушаешь и сам молодеешь.

…Если бы я был дворянином, то устыдился бы своего герба. Отчего? А оттого, что девиз на нем непременно должен гласить: «Никогда не делай сегодня то, что можешь отложить до завтра». Но я не дворянин, а всего только «воскресный композитор». Потому со спокойной совестью откладываю и откладываю оркестровку новой симфонии. Между тем опять зашевелился в воображении «Игорь». Откуда смелость явилась? Опять стали донимать некоторые отрывки, появились и новые кирпичики для постройки. Взялся пересматривать, дополнять сценариум. Теперь стряпаю либретто сам. Однако Стасов по-прежнему принимает во всем горячее участие. Все так же озабочен судьбой «Игоря» и трясет меня, грешного, аки смоковницу бесплодную. Толку немного. Чтобы настроиться музыкально, необходимо спокойствие. Спокойствия нет. Голова другим занята… А между тем сочинять хочется. Набросал еще струнный квартет. И опять с ужасом думаю: когда же удастся все это завершить? Смешно! Одна надежда на лето. А где и в каких заботах мы его проведем, то никому неведомо.

Часть лета прошла в деревне, часть — в Москве. Здоровье Екатерины Сергеевны не внушало опасений. Бородин работал спокойно и радостно, то и дело проигрывал своей «Сергевне» какой-нибудь удачный отрывок…

Осень 1875 года.

«…Вести о моей музыкальной деятельности в Москве распространились с быстротою молнии… Я получил целый ряд излияний Стасова Владимира. Признаюсь, я даже не ожидал, что мои московские продукты произведут такой фурор — Корсинька в восторге, Модест тоже… Особенно меня удивляет сочувствие к первому хору, который мы пробовали в голосах и — без хвастовства скажу — нашли ужасно эффектным, бойким и ловко сделанным в сценическом отношении. Кончак, разумеется, тоже произвел то впечатление, какого мне хотелось… Особенно он нравится Корсиньке. Ему же, равно и Модесту, ужасно нравится тот дикий восточный балет, который я сочинил после всего в Москве, помнишь? Вообще в этом году никто не бранит меня за бездеятельность по музыкальной части…

…Я теперь действую уже вполне, кроме лаборатории: лекции идут и у мужчин и у женщин; вчера было защищание диссертации, где я был оппонентом. Вечером был в заседании Химического общества, где сделал сообщение о моей работе, что напечатал летом в берлинских «берихтах».

Третьего дня у меня был Корсинька и принес мне стопочку нотной бумаги, на первом листе которой начертал: «Князь Игорь», опера в 4-х действиях А. П. Бородина.

Нынешней зимой у нас еще шумнее, еще беспокойнее. Молодежи полон дом. Толчея, базар, приходят, уходят, едят, пьют. Александрушка Дианин теперь совсем уж с нами живет. Лизутка стала большая девица, так и пышет здоровьем. Старик Васенька пожалован в экс-короли. По столам разгуливают два молодых кошачьих принца. Вероятно, по примеру Сашиных учеников молодые коты наши ужасно увлеклись химией. Только что не ночуют в лаборатории. А на опытах присутствуют обязательно.

Теперь у нас нет бальной залы в фармакологической аудитории. Однако наше курьезное «Общество приятных телодвижений» все еще держится. Хоть и редко, а собираются поплясать у кого-нибудь на дому. Теперь, правда, какой-то мор напал на бальный элемент. Кого дети малые не пускают, кто в отъезде, кто в болезни. Александр для плясов и вовсе сейчас не годится. У него какое-то воспаление сосудов на ноге. Сидит дома, форменно, как на привязи. Так вот ведь, даже и заболел-то «кстати». Приехали из деревни, узнаем — новая симфония назначена в концерт Музыкального общества. Саша хватился искать партитуру. Нет ни первой части, ни финала. Весь дом перерыли, всех друзей допросили — нет. Счастье, что он, когда сочиняет за роялем, сразу весь оркестр слышит. Иначе оркестровать наново — чистое безумие. Только теперь времени осталось совсем мало. Переписчики торопят. Так что все равно горячку порем. Сашура лежит, строчит карандашом партитуру. Чтобы карандаш не стирался, придумал покрывать каждый лист желатином. Покрою и вешаю это «заливное» для просушки. У нас через все комнаты веревочки протянуты и на них половина симфонии развешана. Какой соблазн для котов! Только и смотри, чтобы не поживились.

Между тем оказывается, что и Первая симфония пойдет скоро. Корсаков дирижирует в Бесплатной школе. Александр страшно веселится по этому поводу. «Я, — говорит, — нахожусь в положении, в котором еще не был ни один профессор Медико-хирургической академии. Две мои симфонии подряд сыграют на публике, а?»

Дела музыкальные в январе развивались бурно. Вышло в свет четырехручное переложение Второй симфонии. Сочинение это Бородин посвятил Екатерине Сергеевне. Но всем близким друзьям он непременно делает на клавире дарственные надписи. Жене профессора Доб-рославина, Марии Васильевне, к клавиру приложено большое стихотворение. Легкая грусть, ирония в свой собственный адрес, некоторые «вольности», все тут есть. Все, присущее шутливым «поэтическим опусам» Бородина:

Куме от кума дар;

От пасынка гармонии

Второй его симфонии

Печатный экземпляр.

Понравится — прекрасно! Поиграйте…

А нет… так по листочку отрывайте,

Когда в бумаге надобность случится… <

Бумаги много тут… Вам пригодится.

Пусть все тогда, все до последней нотки,

Пойдет моей куме на… папильотки.

Скромный композитор

И нескромный поэт

18 января 1877 года.

26 февраля. День концерта. Мы с Машей Добро-славиной и Александрушкой Дианиным сидим на хорах. Саша стоит один в самом конце залы, у колонны. То ли опирается на нее, то ли спрятаться готов… Зал Дворянского собрания такой огромный, что я не вижу Сашиного лица. Как мне хочется оказаться там, рядом с ним. Взять за руку, успокоить, может быть, закрыть от любопытствующих… Но все уж было дома играно-переиграно, обсуждено-переговорено. А этот час должен пережить он сам, один, как того хочет. Даже никто из музыкальной братии к нему не подступился, не подошел…

Что ж волнуюсь я, глядя ка этот блестящий зал? Эполеты, декольте, роскошные туалеты, драгоценности, прически… Моя публика не здесь. Моя публика на хорах. Корсинькины консерваторцы, Бесплатная школа, курсистки, студиозы. Если примет молодежь, выйдет отлично. А собственно, так ли манит меня публичность? И алчу ли славы, аз грешный? Смешное, ей-богу, положение. Я, решительный противник всяческого дуализма, всю жизнь живу надвое. Я люблю свое дело, свою науку, Академию, Курсы, своих «детей». Меня волнует вовсе не одна только практическая наука. Для меня необходимо все силы употребить, чтобы образовать в человеке человека. Это мне дорого. От этого я никогда не отрекусь. Это требует времени. Множество времени и сил. Но ведь и другая сторона моей натуры вопиет. Я увлекаюсь, желаю довести замысел музыкальный до конца и… сам себя обрываю. Боюсь слишком увлечься и навредить занятию основному. Как старая полковая лошадь: та услышит трубу — кидается в сражение. Так и я кидаюсь в омут академической жизни. А потом опять воспаряю в «небожители». Никогда бы я не смог выбрать между двумя равно любимыми детьми. Также и по сей день не могу отречься ни от науки, ни от музыки.

Ну, мысли долой! Направник уже идет к оркестру. Последний вздох… Теперь — как в прорубь!

По свидетельству очевидцев, дирижер не сумел придать исполнению надлежащего размаха и блеска. Симфония отзвучала. Автора не вызывали. В публике царило холодное молчание. Восторги молодежи ничего не значили для «настоящих ценителей».

Совсем иначе прозвучит Вторая симфония через год, в концерте Бесплатной школы, под управлением Рим-ского-Корсакова. В начале 1886 года обе симфонии Бородина, его романсы, отрывки из оперы «Князь Игорь» и симфоническая картина «В Средней Азии» с огромным успехом будут исполняться на фестивале русской музыки в Льеже и Брюсселе. Успех придет, но не в этот вечер, 26 февраля 1877 года. И статья Кюи в газете «Музыкальное обозрение» тоже появится гораздо, гораздо позже.

«…Во Второй симфонии Бородина преобладает сила, сила жесткая, одно слово, несокрушимая, стихийная. Симфония проникнута народностью, но народностью отдаленных времен; в симфонии чувствуется Русь, но Русь первобытная, языческая… Эта несокрушимая, стихийная сила проявляется более всего в первом Аллегро и в финале… В первой части преобладает грандиозное настроение, в последней преобладает юмор. Первая часть точно бытовая картина какого-нибудь торжественного обряда; последняя — яркий, пестрый, разнообразный, искрящийся весельем праздник. Характер второй части (Скерцо) и третьей (Анданте) значительно меняется. В этих частях музыкальные мысли полны увлекательной страстности, полны симпатичной простоты, полны очаровательной поэзии…»

Меньше чем через месяц после события музыкального (исполнения Второй симфонии) состоялось чрезвычайное событие в области «химикальной». 19 марта 1877 года ординарный профессор Бородин избран академиком Императорской Медико-хирургической академии. Но академическое звание нисколько не изменило Бородина, вовсе не прибавив его натуре ни важности, ни солидности. Этот человек всегда остается самим собой: «милейшим и доброты неизреченной». По-прежнему массу сил и энергии поглощают Курсы. С 1876 года по высочайшему соизволению прибавлен пятый год обучения и тем самым Женские врачебные курсы приравнены к преподаванию на медицинских факультетах университетов и академий. Теперь, в виде самостоятельного учреждения, Курсы перенесены в Николаевский госпиталь. Там сделаны все необходимые аудитории, кабинеты, лаборатории. Александр Порфирьевич Бородин желает во что бы то ни стало устроить свою химическую лабораторию образцово. Попутно хлопочет и обо всем остальном.

В апреле 1877 года началась турецкая война. Слушательницы, еще прежде окончания курса, устремились на театр военных действий.

Из доклада полевого военно-медицинского инспектора начальнику штаба действующей армии.

«…Слушательницы Женских врачебных курсов, при непомерном рвении, сознательном понимании дела, выказали себя с самой лучшей стороны и доставленною ими хирургическою и терапевтическою помощью в госпиталях, вполне оправдали в этом первом опыте ожидание высшего медицинского начальства… Самоотверженная работа среди опасностей и лишений, среди тифозной болезни, жертвой которой была не одна из них, обратили на себя общее внимание… Решаюсь убедительно просить Ваше высокопревосходительство ходатайствовать перед Его Императорским Высочеством Главнокомандующим о награждении участвующих в войне слушательниц Женских врачебных курсов, не в пример другим, орденом Станислава 3-й степени с мечами или другим знаком отличия…»

Как некогда Николай Николаевич Зинин с особенной любовью и вниманием воспитывал и образовывал в Бородине своего преемника, так теперь сам Бородин опекает в Академии любимых «птенцов». На Дианина возлагает особые надежды. В нем профессора привлекает не только одаренность, но еще и прекрасные качества души. «Александрушка», «Павлыч» неизменно ласково называют Дианина в доме Бородиных.

В конце июня месяца мы как-то вдруг (именно «вдруг», несмотря на долгие сборы!) оказались в немецких землях. Александр Порфирьевич привез Мишу Гольштейна и меня, своих «деток», в Йену для усовершенствования в науках. Оба мы уже ассистировали на его кафедре. Теперь предстоит написание и защита докторских диссертаций в Йенском университете. Ну и диковинная жизнь в этой «неметчине»! Все у них по смыслу и по порядку. Вылезаешь, скажем, из поезда в Берлине, весь еще покрытый российской дорожной грязью. Шесть утра. На душе и в животе тоскливо. И вдруг тут же, прямо в вокзале, обнаруживается прекрасно оборудованное помещение. Вы основательно моетесь, переодеваетесь и, все еще не выходя в город, отправляетесь закусить и напиться кофе. А уж потом можно полдня шататься по Унтер ден Линден, глазеть на книжные и прочие витрины, млеть от восторга в диковинном «Берлинском аквариуме». И с полным комфортом — дальше, в Йену. Ах, что ни говори, все-таки порядок есть вещь хорошая! Но жить в Берлине, да еще один, я бы не хотел. Очень уж народ чинный, будто каждый состоит под надзором полиции. Не ровен час, сам станешь чинным, скучным, точно пришибленным. Так ведь и подмывает где-нибудь на улице или в Аквариуме замахать руками, завопить от восторга. Но немец поглядит и подумает небось: «Вот она, серость расейская, неотесанность поповская!» Нет уж. Если надо, можем и мы «по-европейски» пожить. Тем более что Йена — это вам не Берлин. Какие красоты кругом, что за горы, сады, что за могучие дубы и липы, целое море роз!

Ходи да наслаждайся. Только не знаешь, куда ногу поставить. Сплошь святые камки. Справа жил Гете, слева — Шиллер, тут один философ, там — другой; подальше пойдешь — опять разные великие жили. Ну, приободришься, попривыкнешь… ничего — и ты живешь! В Петербурге мы с Мишкой проживали как и положено вполне уже самостоятельным мужчинам. А тут повисли на «папеньке-профессоре». Смех, да и только. Вот что чужая сторона делает. Ну а уж Александр Порфирьевич печется об нас и впрямь как о маленьких. Хлопочет не только о наших диссертациях. Хлопочет о самом насущном. Нашел квартиру. Потом ходили вместе по лавкам, накупили всякой всячины: керосиновую кухню, чайник, чашки, сахару, лампу и еще кучу мелочей. Раздобыл нам где-то хорошего чаю, чтобы за пивом не забывали российского обычая. Будет у нас и пианино напрокат, чтобы отрешаться иногда от земных забот. За всеми хлопотами наш профессор насилу вырвался в Веймар. Да сдается мне, что он еще и тянул — робел немного. Ведь не на прогулку, на свидание к самому Францу Листу собирался. А чего робеть? Ну, конечно, Лист — патриарх, великий «мейстер» и так далее. Только и наш Бородин не лыком шит.

Поразительное совпадение! За два дня до нашего знакомства я играл его Первую симфонию на вечере у великого герцога. Все были в восторге. И едва мне подали карточку — «профессор Бородин», — как я уже летел с громким криком в прихожую. Ах, эта моя неистребимая экспансивность! Вместо добропорядочного приветствия выкрикнуть незнакомому человеку:

— Вы сочинили прекрасную симфонию!

О, Бородин совершенно понял мое состояние. Очаровательная, мягкая улыбка в ответ:

— Это была моя первая большая вещь, там масса недостатков…

Наконец-то, наконец-то я вижу этого русского волшебника! Мы смеемся и продолжаем рассуждать о тонкостях его симфонии. Но тут я спохватился:

— Добро пожаловать. Лучше беседовать в гостиной, и притом сидя на удобном диване, не так ли?

И мы болтаем без умолку, мешая французскую речь с немецкой. Мне многое хочется услышать от него и о Балакиреве, и о Корсакове, обо всех этих «новых русских». Мы здесь только еще начинаем их узнавать. Они еще околдуют, изумят, победят Европу. Я знаю, что говорю. Я достаточно стар. Я слышал слишком много музыки на своем веку.

Бородин… Какая великолепная скромность при огромном таланте. Спрашиваю:

— Судя по Вашей визитной карточке, Вы — ученый; химия — прежде всего. Так где же Вы так изумительно постигли законы музыкальные? Ведь не в Германии же?

— Нет, маэстро, я не учился ни в Германии, ни в консерватории нашей. Но тем не менее учился всюду и везде. Я жил музыкой. Впрочем, вот Вам мое обычное извинение и оправдание: я всего лишь дилетант, «воскресный композитор».

— А! Превосходная шутка. Я бы сказал — афоризм. Ведь воскресенье — это всегда праздник, всегда торжество. Торжествуйте, торжествуйте, мой дорогой Бородин! У Вас на то все права.

За несколько наших свиданий он очаровал всех вокруг. Моих друзей, учениц, музыкантов и самого великого герцога. Все мы без конца играли. Упивались его новыми сочинениями. Теперь я сто, тысячу раз повторю: Бородин — композитор-великан. И в его мощи бездна обаяния и самобытности. Говорят, что нет ничего нового под луной. А то, что я нахожу повсюду в его музыке, — ново, совершенно ново! Он хочет каких-то моих замечаний, наставлений. Но я отвечаю ему решительно: — Боже Вас сохрани слушать чужих советов! Поверьте — Вы на настоящей дороге. У Вас слишком много художественного чутья, не бойтесь быть оригинальным. Поверьте, если бы великие мастера прислушивались к чужим советам, не было бы у нас ни Бетховенов, ни Моцартов.

При расставании Лист высказал горячее желание как можно скорее получить партитуры симфоний Бородина. На память о веймарских встречах подарил свой нотный автограф и портрет с надписью: «Господину Александру Бородину в знак сердечного уважения и искренней преданности. Ф. Лист, июль 1877».

Ну вот, наконец-то я отправился восвояси. Дела у «птенцов» совсем устроились. И Александрушка, и Миша изо всех сил пишут свои диссертации. О защите со всеми переговорено.

Поезд уносит меня теперь по Рейнской дороге все дальше и дальше… Жаль расставаться с моим «веймарским волшебником». А что я им совершенно околдован, в том и сомневаться нечего. До сих пор не могу в себя прийти. Подумать только — беседовать с самим Листом, слышать самого Листа, да еще у него дома. Иметь нахальство играть с самим Листом! Я сопротивлялся, не хотел, не смел, отказывался изо всех сил, но ведь сам усадил рядом да еще комплиментов наговорил. Гений. Великан. А со своей молодежью носится, точно любящий папаша или добрый дедушка. И вечно они его тормошат, в доме музыка, гомон, смех, споры. Ученики чуть ли не со всего света. Для него все одинаковы. Всем готов помочь. И нравственно, и материально. Любуется ими, говорит: «Какой это отличный народ, посмотрите, сколько здесь жизни!»

А сам в такую минуту необыкновенно хорош. Так и рвешься ответить: «Если это жизнь, то это Вы, Вы, дорогой маэстро, ее творец».

Да, при эдаком огромном уме и едком юморе сколько теплоты, нежности, добродушия… Сердце мое переполнено, а между тем трепещет и замирает в предвкушении новых волнений. Я еду в Гейдельберг. В мою обетованную землю, в мой земной рай.

Вот замелькали за окном те же горки, те же дорожки. Будто нет этого груза, этих семнадцати лет за спиной. Вот и садик, тот самый. А там? Кажется, любимая Катина скамейка?! Что это со мной? Слезы? Нет, нет, это так, уголек, соринка… слишком далеко высунулся в окошко.

Гейдельберг! Снова Гейдельберг! Куда меня отвезти? Да, конечно, туда же, прямо в «Бадишер хоф».

Тот же стул, «мой» стул в обеденной зале. Господи, я словно в чаду. На каждой улочке, за каждым поворотом — воспоминания, самые светлые и сладостные. Катя… Катя… Никогда еще мы не были так далеко друг от друга. Никогда еще не были так близки.

Я, словно мальчишка, бегаю по всем нашим «святым местам», иду в горы. Вольфсбрунн. Фонтан с волчьими мордочками на том же месте. Все так же падают струи, непрерывно падают семнадцать лет… Сижу неподвижно. Смотрю. Какая смесь счастья и горечи! Куда же утекло наше время? Сколько пережито и прожито… А Вольфсбрунн все тот же, как в день нашего решительного объяснения, в день полного счастья. Все, все повторяется, точно вернулась молодость. Какой-то сон наяву. Ущипнуть себя, протереть глаза, дотронуться до этих камней, стен, деревьев…

Если бы Катеринка была сейчас рядом. Увы! Впрочем, может, так лучше? Есть тут одно большое огорчение: в нашем любимом садике цветы поэзии и любви уступили место огурцам и капусте, насаженным рачительной рукой новой хозяйки.

13 августа 1877 года.

«Ехал я, ехал, пока не добрался до Давыдова; долго ехал… Приехал в плетушке с «володимерским» мужичком за полтора целковых, вместо «аусштейген!» услыхал родное и достолюбезное: «На чаек надо бы?» Давыдовым я доволен донельзя. Как здесь хорошо! Какие рощи, леса, бор, поймы! Что за воздух! С первого же дня меня охватило деревней так, что вышибло вовсе «заграницу». Не будь у меня вещественных доказательств пребывания за границею, мне казалось бы, что я все видел во сне…»

Село Давыдове Владимирской губернии в двенадцати верстах от станции Боголюбове Московско-Нижегородской железной дороги. Здесь живет отец Александра Дианина, сельский священник. Три лета подряд Бородины отдыхали в Давыдове. Вместе с ними путешествовал огромный багаж, фортепьяно, конторка и три воспитанницы. Да, семья приемышей растет, и забот теперь втрое больше.

Село Давыдово, 12 августа 1878 года.

«…Я написал большую хоровую сцену и песню. От этой сцены заранее жду одобрительного гудения В. В. Стасова и безешки от М. П. Мусоргского. Она мне, впрочем, действительно очень удалась: и в музыкальном отношении, и — как полагаю — в сценическом. При хорошей игре она должна пойти очень бойко и живо…

Из области идеального — в область реального. Лизутка приедет в Питер 18-го в шестом часу вечера. Хотя она и великовозрастная, тем не менее надлежит принять ее из утробы Николаевской железной дороги… Лизутку только отнюдь не кладите в каминной: ибо там очень сыро, а Лизутка сама девица (увы! уже девица, не девочка!) сырая и легко может простудиться…»

В селе Давыдово, на задворках старого дома, существовал единственный в своем роде «зеленый кабинет». Посреди лужайки, под кронами огромных деревьев, стояла любимая конторка Бородина.

Село Давыдове, 4 августа 1879 года.

«Дорогой друг Николай Андреевич, не знаю, как и благодарить Вас за Ваши хлопоты о моем «Игоре»…

…Теперь я занимаюсь музыкой довольно правильно и без помехи. До сих пор сделал следующее: прежде всего дописал квартет, который у меня не был кончен; затем много сделал либретто… теперь работаю финал I действия, и тогда оно у меня совсем будет готово… Лето у нас подлейшее — хуже не видал: откуда бы ветер ни дул, непременно нанесет дожди и ненастье. Тем не менее я наслаждаюсь: хожу совсем мужиком, рубаха навыпуск, ситцевая, подпоясанная пояском, штаны в сапоги, сапоги, смазанные дегтем; словом — совсем мужик. Шляюсь по лесам. Просто. Свободно. Привольно…»

Известное дело: под лежачий камень вода не течет. Да только я уж устал воевать с Бородиным. Смешно сказать, ни одно собственное мое сочинение не дается мне таким трудом, как его «Игорь». На какие только хитрости не пускаюсь, чтобы ускорить работу! Нарочно объявил, что поставлю отрывки в концерты Бесплатной школы. Объявил заранее, чтобы Александр Порфирьевич успел оркестровать несколько номеров. И что же? Время подходит. Профессор наш, как всегда, занят выше головы. Все то же: Катины болезни, бессонные ночи, устройство воспитанниц, чужие хлопоты, конференции, лекции, Академия, Женские курсы, благотворительные концерты… Пристаешь, просишь, клянчишь, уже и сердишься:

— Александр Порфирьевич, написали Вы, наконец?

— Написал.

— Слава богу!

— …Голубчик мой, написал… десять прошений и пять рекомендательных писем.

— Да что за наказание такое, всякий Вашим временем пользуется как хочет! Ведь еще надобно половецкие пляски переложить.

— Переложил, простите-извините…

— Наконец-то!

— Переложил со стола на фортепьяно.

— Александр Порфирьевич, дорогой, шутить-то теперь некогда. Концерт на носу. Вещи стоят в программе. Хор разучивает, я работаю… У оркестра — ни одной партии, поймите!

— Миленький, душенька, хорошенький, не сердитесь. Не сердитесь, Николай Андреевич, ради всего святого. Я сам в отчаянье. Попал в привычное колесо, потерял счет времени. Что мы теперь будем делать?

Отправляемся ко мне. Сидим всю ночь. Спешно до-оркестровываем нужные номера. Покрываем листы жидким желатином. Развешиваем в моем кабинете, словно белье для просушки. Утром отправляем к переписчику. Надя варит нам крепчайший кофе. Порфирьич, веселый, бежит в детскую. Распевает с нашими малолетними чадами их любимое: «Дин-дин, вот пришел Боро-дин!..» И опять на целый день впрягается в свои научные дроги… Между тем все отрывки, которые мне удается вытащить на публику, имеют громадный успех. Вот уже не только наша Бесплатная школа, уже и Русская опера интересуется «Игорем». Исполнили в своем концерте буйную песню Галицкого. И там успех, вызывают автора. А «химикус» в это время делает доклад на съезде естествоиспытателей. Вот так-то.

Февраль 1880 года.

«…Переменился ли я в других отношениях? — да; во многих, или, пожалуй, и нет, не во многих. Разумеется, неумолимое время, накладывающее свою тяжелую руку на все, наложило ее и на меня. Борода и усы седеют понемногу; жизненного опыта прибывает, а волос на голове убывает. Правда я, как человек живой по натуре и рассеянный к тому же, как-то не замечаю в себе перемены. Слава богу, здоров, бодр, впечатлителен и вынослив по-прежнему; могу и проплясать целую ночь, и проработать не разгибаясь целые сутки, и не обедать…»

«Железный век» грохочет уже восемь десятилетий. «Железный век» по временам нависает черной грозовой тучей, но пока еще больше восхищает, чем пугает. Чудеса науки и техники овладевают воображением людей. Потрясают открытия неслыханных возможностей разума и тончайших нюансов психики. Сотни умов вновь и вновь пытаются разрешить загадку пути ко всеобщему равенству и счастью. И может быть, как никогда прежде, важен теперь для человечества мудрый взгляд в глубины души.

«…Позвольте, представьте, что вы сами возводите здание судьбы человеческой с целью в финале осчастливить людей, дать им наконец мир и покой. И вот представьте себе тоже, что для этого необходимо и неминуемо надо замучить всего только лишь одно человеческое существо… И вот только его надо опозорить, обесчестить и замучить, и на слезах этого обесчещенного старика возвести ваше здание! Согласитесь ли вы быть архитектором такого здания на этом условии? Вот вопрос. И можете ли вы допустить хоть на минуту идею, что люди, для которых выстроили это здание, согласились бы сами принять от вас такое счастье, если в фундаменте его заложено страдание, положим, хоть и ничтожного существа, но безжалостно и несправедливо замученного, и, приняв это счастье, остаться навеки счастливым?..»

В благоговейной тишине звучат эти слова. Всеобщее внимание поражено и страстным чтением, и всем строем мысли. Речь Достоевского на Пушкинских торжествах. На первых всенародных торжествах во имя Художника. Все начинается с открытия памятника. Средства для этого собирались народом, собирались много лет. Дело, прежде неслыханное! А сами Пушкинские торжества волнуют публику в течение. долгого времени. На вечерах играют увертюры к «Руслану и Людмиле» Глинки, к «Русалке» Даргомыжского. Звучат речи Тургенева, Достоевского, Аксакова, Григоровича, Островского. Поэты читают Пушкина и в память о нем — свои стихи. Но сначала России явлен первый памятник Поэту. 6 июня 1880 года на Тверском бульваре встал бронзовый Пушкин. Прекрасный образ, в долгих мучениях, исканиях, борениях созданный скульптором Опекушиным. С этого момента начинается праздник, длящийся несколько дней. Небывалый праздник, о котором пишут все газеты и журналы.

«…С девяти часов утра густые толпы народа и многочисленные экипажи стали стекаться к площади Страстного монастыря. Более счастливые смертные, обладающие входными билетами на площадь, занимали места… Около самого памятника колыхались многочисленные разноцветные значки и знамена… Вокруг площадки на шестах поставлены были белые щиты, на которых золотом вытеснены были названия произведений великого поэта. Тверской бульвар был украшен гирляндами живой зелени, перекинутой над дорожками; четыре громадные, очень изящные газовые канделябры окружали памятник; сзади виднелись восемь яблочковских электрических фонарей… На крышах и в окнах соседних домов группировалась тесная масса зрителей… В 20 минут первого… по знаку платком, данному губернатором, спала пелена, покрывавшая памятник, и задумчивый облик поэта был приветствован громким, продолжительным «ура» тысячи уст!..»

Среди почетных гостей праздника — дети Пушкина. «Задумчивый образ поэта» предстал внимательному взору его старшего сына Александра. Возможно, любезный мой читатель отметил не столь уж значительное, но по-своему трогательное совпадение: и старший сын поэта, и наш герой родились в один год, в одном городе, названы одним и тем же именем. В год поэтических торжеств и Александру Александровичу Пушкину и Александру Порфирьевичу Бородину исполняется 47 лет. Младенчество их относится ко времени, которое называют «Пушкинская эпоха»; зрелый возраст переносит как будто в другое тысячелетие, настолько изменился мир…

1880 год станет для Бородина временем весьма значительных музыкальных событий. Весной с его Первой симфонией познакомятся в Германии. В декабре в Москве, впервые в присутствии автора, прозвучит Вторая симфония. Его ожидает настоящий и полный успех. Но не станем забегать вперед. Вернемся к началу года.

Мудрено быть сразу и Глинкой, и чиновником, и ученым, и художником, и благотворителем, и еще папашей трех приемных дочек, и лекарем, и больным. Не сделаться ли уж только последним? Ей-богу, тогда и начинается дельная работа, когда свалишься с гриппом или обезножешь окончательно. Но теперь залеживаться некогда. Крутые иремена. Все никак не мог понять, в чем дело? Ну конечно, бывало, что и раньше у меня студиозы шинель одалживали. Те, у кого уж совсем один ветер в карманах. Но при самой крайности, раз-другой в месяц. А тут каждый день повадились. И все одни и те же. И очень как-то таинственно. Наконец дело разъяснилось. Все они ходят по очереди в полицейские участки — товарищей навещают. Значит, опять похватали «политических» на студенческих сходках. Надо мне подниматься. Экое безобразие! Знаю я этих «политических» — одно ребячество. Тот «Колокол» Герцена у газетчиков спрашивал, другой рассуждал про республики, третий осуждал самодержавие… Все это детские разговоры да заблуждения. Надо облачаться в генеральский мундир и ехать выручать. Пусть они там, в канцеляриях, проникнутся мыслью: для Академии — прежде всего наука. Уж я им постараюсь вдолбить, что революции науке не показаны!

Чтоб вам пусто было, «превосходительства» да «сиятельства»! Пятый час гоняю по Питеру на извозчике. Не только нос, бороду уже отморозил. Каждый старается отговориться да как-нибудь отвертеться, только бы дела не решать. Каждый хочет изобразить «арестанта» непременно злодеем. Да я сам знаю, что многие головы горячие. И уж верно, не одни ребяческие разговоры вели. Так неужели за это их теперь бросить в тюрьму? Это уж пусть будет участь одних мерзавцев, воров да негодяев. А молодость бунтующая сама с собой разберется. Нет уж, простите-извините… всех буду выручать, до последнего. Отцу все дети дороги, а науке все головы нужны.

Не знаю, что и думать. Куда бежать? Кого посылать? Александр уехал в восьмом часу. Сейчас полночь. Пурга, темень, фонари еле мигают. Ветер воет с такой тоской… Господи, может быть, и профессора уже в кутузку определили? Полно, что за глупости. Тогда что же? Конечно, разбойники. Да. Теперь по ночам грабят, мне говорили. А у нас тут на Выборгской пустыня, Нева рядом… Александрушка с Лизуткой, слышу, разговаривают в столовой. Пойду к ним. Лампа горит, самовар закипает… Идет кто-то?

Молодежь заходила, спрашивают, нет ли известий. То-то, что нет, нет и нет. Второй час уже. К окошку подходить и то страшно. Какие-то тени мечутся, а ветер еще пуще воет.

Ну, наконец, наконец-то! Голубчик, Сашенька, живой, невредимый! Снегу-то на нем, снегу!

— Александрушка, Лиза, скорее чаю, рому, глинтвейну горячего. А то как бы родимый наш не рухнул!

Весь до последней косточки промерз, наездился, намаялся. Всех выручил. Вон как блаженствует теперь над чашкой чаю. Майчик мой смешной, драгоценный. Век Майчиком останется. Ведь что придумал: одного кота вместо боа на шею себе повесил, другого на коленях вместо муфты держит — греется!

— Сашенька, еще-то чаю налить тебе? «— А сколько уж я выпил, Зозо?

— Да я и со счету сбилась.

— Ну тогда, пожалуй, довольно будет.

Отогрелся, разморился, совсем засыпает, прямо за столом…

Весна 1880 года в Баден-Бадене. Здесь проходит ежегодный праздник «Всеобщего немецкого музыкального союза». В одном из концертов, 8 мая, с огромным успехом исполняется Первая симфония Бородина. В Россию летят поздравительные письма и хвалебные рецензии. Немецкие музыканты высказываются с большим уважением и восхищением. Бородин смущен, доволен, несколько растерян. На такой успех он даже и не рассчитывал.

Отчего именно теперь особенно трогательно и дорого такое признание? Может быть, оттого, что это счастливая музыка счастливых времен — лучших времен нашего кружка. Все было тогда у нас — молодые надежды, огонь, силы физические и нравственные. Была твердая опора, безграничная вера.

Балакирев… восприемник моего первого детища. Неужели его не обрадует такой успех? Не может быть. Напишу ему теперь же. Непременно. Знаю, что ему будет приятно.

Признаться, никак не ожидал такого эффекта от своей эпистолы. Балакирев явился безо всякого предупреждения. Милий, который лет девять уж не бывал у нас, беседует, будто мы расстались вчера. Милий, который живет теперь по часам, засиживается до полуночи. Куда подевался желчный, подозрительный скептик? Весь вечер он — веселый, радостный, теплый. То и дело подбегает к фортепьяно. Переворошил кучу нот, усадил с собой Катю играть в четыре руки. Чудеса, да и только. Повеяло прежними хорошими воспоминаниями. Чувствую душевную размягченность, совсем раскис… Тут еще есть причина. Кажется, скоро образуется небольшой птичий двор из Чижа и Куропатки. Да-с, благословили мы с Катей наших детей. Теперь у нас в доме свои жених и невеста.

Похоже, близко уже к свадьбе. Многие вам лета, Александр Павлыч с Лизаветой Григорьевной. Радуюсь ли за них? Всякий брак есть испытание трудное. Во всякой семейной жизни шипов гораздо больше, чем роз. Однако уповаю в будущем на Лизуткину кроткость, на Александрушкин разум. Сейчас-то им не до разума. Сладостная у них пора, пора беззаветного увлечения. Зачем своими рассуждениями да рефлексиями отравлять им первую радость. Все изменится в свое время. Ничего вечного нет. Молодая любовь уйдет. Дай-то бог, чтобы образовались хорошая привычка, нежность, участие. Тяжко одно — холодное прозрение, пустая душа, равнодушная жизнь вместе. Нет, я в наших детей крепко верю. Будут они счастливы. А мы с Катей еще внукам порадуемся.

Теперь главная моя забота — устроить «Шашу». Уж больно хочется его в Академии оставить. Вот и хлопочешь о мало-мальски приличном жалованье. Однако туго мы опять живем. Курсами командует Николаевский госпиталь, и командует безо всякого порядка. Опять сделали подлость: объявили профессорам, что жалованья до января платить не будут. Крутись как хочешь. И лаборатория без средств осталась. Так что страдайте за науку, господин химический профессор, выкладывайте на лабораторию свой последний бедный лепт. Не могу я этого понять — сколько уже пользы принесли наши слушательницы, сколько страданий облегчили, какие беды своими руками отвели. А Курсы все на положении просителя в богатой прихожей. У правительства миллионы во тьму уплывают, зато на самое святое дело впору хоть побираться.

Перелистав газету «Новое время» от 14 ноября 1880 года, в разделе «Хроника» найдем такое любопытное сообщение:

«…В среду, 12 ноября, в зале Кононова состоялся «семейный вечер» в пользу слушательниц Женских врачебных курсов. Вечер этот лишен был обычного характера «студенческих балов» и в то же время совсем не походил на заурядные увеселения столичных клубов. Непритязательность и простота костюмов придавали ему «семейный характер»… В состав вокальной части вечера входило исполнение хора курсисток и студентов. Хор этот пел четыре раза. Профессор Бородин, дирижировавший хором, вызывался на эстраду шесть или семь раз кряду и каждый раз вознаграждался шумными одобрениями и приветствиями… Танцы продолжались часов до трех пополуночи. Вообще же надо сказать, что вечер прошел оживленно и, говорят, сбор с него в пользу Курсов превзошел самые смелые ожидания».

Это отзыв о благотворительной деятельности профессора химии. А очень скоро в другой газете появится статья о новой работе Бородина-композитора.

Газета «Голос», 14 января 1881 года:

«…Бородин — один из наших самых талантливых композиторов. Пишет он легко и свободно. Если при этом он пишет мало, причиной тому его серьезные служебные занятия, оставляющие ему лишь редкие часы досуга. Он богат темами, нередко широкими и певучими, всегда свежими и красивыми… При крупных достоинствах и малочисленности его произведений понятен интерес, который возбуждает каждое новое его сочинение, а следовательно, и струнный квартет, о котором идет речь… Стиль этого квартета совершенно «квартетный», а это не часто встречается… каждый инструмент играет видную и самостоятельную роль; написан он довольно трудно, но звучно. В нем же Бородин проявляет поразительную композиторскую технику… Таково новое произведение, которым обогатилась наша камерная музыка, произведение видное и очень талантливое…»

Стихотворение, поднесенное Екатерине Сергеевне Бородиной ко дню ее рождения вместе с подарками.

В день светлый Вашего рожденья У Ваших ног — и поздравленья, И пожелания, и приношения Почтительнейше приношу И снисходительно принять прошу.

3 января 1881 года.

Эти шутливые строки Бородин написал в канун совсем нешуточных событий. Александр Порфирьевич часто повторял то в шутку, то всерьез, то в утешенье фразу из «Руслана и Людмилы»: «За благом вслед идут печали, // Печаль же радости залог…»

Наступил март месяц 1881 года, месяц многих печалей.

1 марта 1881 года — убийство Александра II народовольцами. Исполнительный комитет организации «Народная воля» требует пересмотра существующих форм государственной и общественной жизни. В ответ — террор, аресты, казни революционеров.

20 апреля — манифест о незыблемости самодержавия.

На русском престоле — Александр III. Волнения в стране продолжаются. Дабы пресечь брожение умов повсеместно и во всех сословиях, готовится «Положение о мерах к охранению государственной безопасности и общественного спокойствия». Ждут только подходящего момента для утверждения.

Таков ход событий и дел государственных. А независимо от них свершается повседневное течение жизни.

Газета «Голос», 20 марта 1881 года.

«По желанию многих друзей и почитателей покойного М. П. Мусоргского считаем долгом публично заявить следующее. Покойный М. П. Мусоргский, заболевший последнею своею болезнью, был помещен по ходатайству друзей в Николаевский военный госпиталь благодаря обязательной готовности главного врача Н. А. Вильчковского. М. П. Мусоргский находился в госпитале целый месяц и в продолжение этого времени бесконечно много обязан заботам и теплому участию доктора Л. Б. Бертенсона. Сестры милосердия Николаевского госпиталя выказали неустанную заботливость и сердечное сострадание, которое выше всяких похвал. Глубоко признательные за такое проявление сердечности и участия к больному, считаем обязанностью от лица друзей и почитателей покойного выразить публично искреннейшую благодарность администрации госпиталя, доктору Л. Б. Бертенсону и сестрам милосердия. А. Бородин, Ц. Кюи, Н. Римский-Корсаков».

Теперь глупо задавать самому себе вопросы: как? почему? Когда не доглядели, когда пустили эту ладью в плавание без руля и без ветрил? Деликатничали. Иногда дружеская деликатность вредна. Все видели, что Модест идет ко дну. Стасов говорил прямо: «Мусорянин кончит белой горячкой. Он окружен мерзавцами и пьяницами». Да, треклятый трактирный «клуб» затягивает, губит. Отчего теперь только мы вполне прозрели его одиночество? Без своего угла, без родных, близких. Вечная жажда сделаться необходимым, «своим», отогреться в чужом домашнем уюте. И кто только не пользовался его слабостью! Довели до нищеты, до безумия. Может быть, лишь в этот последний месяц он не был так одинок. Собирались около него все наши, и моя Надя, и сестра ее. Бородин едва ли не каждый день наведывался в госпиталь. И Модест по временам очень оживал, беседовал так хорошо. Вдруг — уходил в безумный бред. И опять возвращался к жизни. Седой, ослабевший старик… Старик, которому едва за сорок!

Разобрали его бумаги. Один листок поразил мое воображение. Пустые нотные строчки. И в этой пустоте: «Ни слава, ни званье, ни доблесть, ни сила — ничто не спасет: судьба так велела! М. Мусоргский». Из «Хованщины» это. Как будто эпитафия самому себе. Да, ни успех «Бориса» не спас, ни рождение «Хованщины» не помогло, ни «Сорочинская ярмарка» беды не отвела.

Рукописи его сейчас у меня, все. Надо работать. Приводить в порядок, оркестровать, собирать кусочки да обрывочки. Найти издателя. Выпустить в свет. Это будет ему лучший памятник. Теперь мне по временам следует забывать о себе и становиться не Николаем Андреевичем, а Модестом Петровичем…

При поверхностном знакомстве Римский-Корсаков кажется суховатым, педантичным. Друзьям дано знать совсем другого человека: нежный лирик, влюбленный в природу; острослов; благородное и горячее сердце. Не раз ему приходилось ради общего музыкального дела забывать о себе и становиться «не Николаем Андреевичем». С уходом Балакирева из Бесплатной музыкальной школы именно Римский-Корсаков принял на себя все труды и заботы. Несколько лет он оставался во главе школы, до тех пор, пока того требовали обстоятельства.

Газета «Голос», 6 января 1882 года. Музыкальные заметки Цезаря Кюи.

«Имя Балакирева — одно из популярнейших в нашем музыкальном мире. Его публичная деятельность началась двадцать лет назад, была кратковременна, но блестяща… Страстный приверженец музыки современной, и особенно музыки русской, он проводил ее с несокрушимым постоянством. Благодаря Балакиреву публике сделались известны имена наших композиторов Рим-ского-Корсакова, Мусоргского, Бородина; под его управлением были исполнены многие их произведения… Еще надо добавить, что сверх сочинений, очень талантливых, но малочисленных, он издал сборник русских народных песен, который до сих пор остается лучшим сборником. В 1872 году, как было сказано, он оставил свою публичную деятельность… Можно было подумать, что публичная деятельность Балакирева прекратилась навсегда. К счастью, это предположение не оправдалось. С нынешнего сезона Балакирев вновь является дирижером Бесплатной школы и для начала исполнит целиком капитальное произведение Берлиоза «Те Деум»…»

Какая у нас нынче горькая отрада — «Борис Годунов» возобновлен Мариинским театром, да когда уже нет на свете автора. Вся наша музыкальная братия отправилась в театр. И Катюша со мною была. Слава богу, она бодра и благополучна.

Начался спектакль. И вот, в ложе под номером двадцать четыре, во втором ярусе с левой стороны, разыгрывается невидимая миру душевная драма. Нет, незачем прикрываться жалкой иронией. Дело куда как серьезно. Едва дрогнули звуки, спазм схватил горло. Тысячу раз знакомая музыка. Слышу, вижу нынче все как будто впервые. Во всем для меня какая-то новая сила, страсть. Мощь, достойная шекспировской трагедии. В душе ликую, и ужасаюсь, и плачу от восторга. И уже ничего не могу сказать Модесту^..

Боже милосердный, как летит время в этом водовороте, в этой толчее! Жизнь наша несется, словно поезд на всех парах. И года мелькают, мелькают, точно телеграфные столбы мимо поезда. Куда бежит время? Ради чего? Зима промелькнула так, что и не заметил. Бедный мой «Игорь» затерялся в куче казенных бумаг, деловых записок, бесконечных прошений. Никто, ни одно ведомство не хочет взять Курсы под свое крыло. Я верчусь ужом, ношусь как угорелый, пишу челобитные, взываю к благородству… и так до бесконечности. Словно безумный отец пытаюсь спасти любимое детище. Да сил, боюсь, недостанет. Занят постоянно собиранием денег, чтобы выручить Курсы. Хлопоты бесконечные, а положение кассы хуже, чем когда-либо. Сочувствующих много. Жертвователей куда меньше. Вот и первое поражение нанесено. На будущий год уже приема не будет. А ежели нас еще из госпиталя на улицу выгонят, так вовсе пропадем.

Однако как ни велики ухабы, а все скачет телега жизни, все не разваливается. Что ж, бывают и радостные остановки. Крестил первенца в нашем «птичнике». У Павлыча и Лизы появился на свет мужичок Борька. Очень забавно, что мы с Катей словно всамделишные старички, имеем теперь «внука». Вот ведь как…

16 сентября 1882 года, в день ангела Людмилы Ивановны Шестаковой, Бородин принес ей свою большую фотографию. На полях разбросаны нотные строчки из разных его сочинений. Внизу красивая надпись:

«Дорогой всему нашему музыкальному кружку, горячо любимой и уважаемой Людмиле Ивановне Шестаковой, на память от искренне преданного ей автора неоканчиваемой оперы «Князь Игорь» — А. Бородин».

Когда-то Стасов назвал Мусоргского и Бородина «львиная пара», подразумевая величавую мощь их музыки. Упоминая Вторую симфонию Бородина, он неизменно прибавляет: «Богатырская!» И в «неоканчиваемой» опере друзья ждут от «химикуса» поистине богатырских свершений. Все чаще и чаще в концертах звучат отдельные отрывки из «Игоря». По шуточному замечанию Цезаря Кюи, «Русское музыкальное общество проявляет теперь иногда постыдную слабость: оно не отказывается исполнять предлагаемые ему сочинения «шайки разбойников»!» Слова эти красноречиво подтверждает вот такая, например, афиша:

«Императорское Русское музыкальное общество.

Московское отделение.

Промышленно-художественная выставка 1882 года.

В воскресенье, 15-го августа, имеет быть Седьмой симфонический концерт под управлением Н. А. Римско-го-Корсакова.

Начало в 2 часа дня».

И дальше — подробнейшая программа. В этом концерте прозвучали сочинения Глинки, Антона Рубинштейна, Цезаря Кюи. Впервые в Москве исполнена музыкальная картина Бородина «В Средней Азии». Также впервые — ария Кончака из оперы «Князь Игорь».

Меня несказанно радуют музыкальные победы нашего «химикуса». Обе симфонии теперь уже хорошо известны. Их играют часто и с неизменным успехом. Романсы его весьма, весьма любимы. Наконец и новый квартет явился. Тут уж, конечно, не обошлось без влияния Катерины Сергеевны. Слава ей и благодарность. А я всеми правдами и неправдами добиваюсь продолжения «Игоря». Готов пойти к автору хоть в секретари, хоть в переписчики. Какой красоты музыка получается! Только одно обидно, что это море наполняется по капле. Все наши восторги и уговоры мало помогают. Слишком много чужих забот на плечах Александра Порфирьевича. Одни благотворительные концерты чего стоят. Сколько отнимают сил, времени. Право, только Бородин при его обаянии и бесконечном терпении может сварить музыкальную кашу с эдаким любительским оркестром. У него там все играют: академические студенты, богатые меценаты, бедные врачи, юные консерваторцы. И отлично получается.

Все мы уже стареемся, ходим в «мэтрах». Со многим смирились, ко многому смягчились. Вечный спор с москвичами поутих. Радуемся наездам Чайковского. В высшей степени приятное общение. Мне кажется, он свободнее нас в своих музыкальных пристрастиях. Оттого ему бывает и проще, и легче.

Осколки нашего кружка спаяны теперь молодыми силами. Прекрасная, даровитая молодежь. Вот Саша Глазунов, наш любимец. Стасов так просто заходится от восторга. И то сказать, ведь совсем мальчонка. Вроде меня, когда я еще в гардемаринах был. А нынче Балакирев уж продирижировал Сашиной первой симфонией. Публика потребовала автора да так и оторопела, увидав на нем гимназический мундир. Верно, у этого юного Самсона впереди много подвигов. А для подвигов нужно значительное поле деятельности. Поддержка нужна, возможность писать музыку, издавать, исполнять ее. Тут нашему молодняку сильно повезло. У них сразу с первых шагов есть покровитель. Явился на музыкальном горизонте человек богатый, образованный, умный и щедрый — Митрофан Петрович Беляев. Страстно увлечен русской музыкой. Кажется, все сделает, чтобы она только звучала, звучала и звучала.

Митрофан Петрович Беляев опекает молодежь, с величайшим почтением и любовью относится к старшим «балакиревцам». Он организует концерты, в которых звучат их новые сочинения. Атмосфера и публика здесь напоминают времена расцвета Бесплатной школы. В зале тот же энтузиазм, восторженный прием, вызовы авторов и… довольно много пустых кресел. Беляеву еще предстоит выполнить роль «завоевателя публики». Но дело поставлено с размахом. В Лейпциге Митрофан Петрович организовал издательскую фирму и первым делом нагрянул к. Бородину и Римскому-Корсакову: фирма готова выпустить в свет партитуры и клавиры их сочинений. В том же Лейпциге 4 мая 1883 года назначена к исполнению Первая симфония Бородина. Немного позже она прозвучит и в Бельгии. По просьбе Листа Александр Порфирьевич отправляет ему партитуру и оркестровые голоса симфонической картины «В Средней Азии». Надо заметить, что Лист с первого знакомства очарован этой пьесой. Они с Бородиным шутливо называют ее между собой «Верблюды». Автор испрашивает разрешения посвятить «Верблюдов» маэстро. Конечно, следует восторженное и растроганное согласие. По инициативе Листа симфоническая картина «В Средней Азии» впервые исполнена в Германии, в Йене, 10 декабря 1883 года. И вскоре Бородин получает афишу, на которой рукой маэстро начертаны слова приветствия и поздравления.

Как ни сержусь на Сашуру за какие-нибудь мелочи, а все выходит, что в радикальных вопросах он всегда прав. И мою вечную дрожь да суету никому другому не удается так унять. Кажется, уж как я взялась его воспитывать в молодые наши годы… ан глядь, давно сама от него выговоры получаю. И всегда поделом. Надо иметь его золотое сердце, чтобы из укора или наставления всегда выходило одно утешение. Вот и в нынешнее безалаберное лето в Питере сумел, душенька, как-то меня утешить, и от болезней отвлечь, и на прогулки возить. Правду надо сказать, много хлопочет и заботится о нас Анка. Сколько лет прошло, как Саша все сумел сделать: ее «в дочки» повернуть, а мое горячее воображение укротить. И такой она верный нашему дому человек, просто на редкость. Иногда судьба разводит надолго, потом опять сходимся. То в Москве, то в Петербурге, то где-нибудь на даче. Всегда, всегда хлопочет о нас. А не сказать, чтобы стала счастливее. Сынок у нее слабенький, средств особенных нет, с имением сложности, да и сама здоровья не крепкого. Обещает вышить для Саши две подушки турецким шитьем. Потому что теперь у Сашуры совершенно детское упоение «мечтой». Даже по ночам от восторга просыпается. А мечта его — сделать себе «восточный кабинет». При том без особых расходов. Если все получится, будет красота удивительная. Носится по базарам, разыскивает старые ковры и ткани, мастерит подушки и валики. Уверяет, что теперь в Париже большая мода на все линялое, так что старые ковры и есть самый шик. Словом, развлечения хватит на всю зиму. Хорошо, хоть немного отвлекся от тревог и волнений.

Приехал голубчик Корсаков. Приехал и учинил целое представление. Сложился в три погибели, встал на колени, бьет поклоны, причитает. Изображает, как он рыдает и молится об окончании «Игоря». Александр совсем сконфузился. Ну потом, конечно, посмеялись. Однако Сашура стал чаще раскрывать свою папочку. Ту, на которой написано «Либретто «Игоря» и музыкальные дела». Снова думает-передумывает некоторые места. Натащил книжек от Стасова. Вижу, что и музыкальными идеями увлечен. Вечер поработал, другой, третий. А на четвертый опять до ночи занимался деловыми бумагами. «Потону я, — говорит, — когда-нибудь в Российском Чернильном море». Тем временем дело идет к расставанию. Осень петербургская подбирается.

13 ноября 1883 года.

«…У нас за столом к чаю является теперь новый член семьи — миниатюрный мужчина, Борька, преважно восседающий на своем высоком кресле и выгружающий весь запас своих знаний — запас, который с каждым днем видимо растет. Борьку водят теперь уже за одну ручку; впрочем, он ходит пешком и совсем один. Меня зовет теперь папой, а не трруа-папой…

«Игорь» мой подвигается, хотя и медленно. Пишу большей частью по утрам, так как встаю рано. Несмотря на удобство спанья в кабинете — я сплю безобразно мало. Что это такое: старость, что ли; или — как объясняет Павлыч в шутку — ковры мне не дают покоя?..»

Помните шутливую надпись на том портрете, что подарен Людмиле Ивановне Шестаковой? Грустная, однако, шутка. «Князь Игорь» и впрямь выходит «неоканчиваемой» оперой. Кажется, еще чуть-чуть, совсем немного усилий — и сойдутся в одно целое отдельные блистательные номера. Завершатся и поиски лучших вариантов текста. То и дело среди деловых бумаг, на черновиках писем появляются все новые и новые наброски. Но в этот момент сваливается очередная гора дел, неотложных хлопот, беготни. Словом, все как всегда. Много лет стоит на письменном столе Бородина игрушечная черепашка, подарок Наденьки Пургольд. Подарено не без умысла — всеми способами друзья хотят подтолкнуть «черепашьи темпы», коими движется работа над «Игорем». Готовы инструментовать, расписывать партии, запоминать. Саша Глазунов на память может проиграть любой отрывок, в том числе и увертюру. Увертюру Александр Порфирьевич играл в кружке не один раз, а вот записать все не удосуживается.

Между тем из Бельгии в адрес Бородина стали приходить письма от поклонников «новой русской музыки». Многие его сочинения, как явствовало из писем, исполняются в Европе с громадным успехом. Восторженная почитательница «русских богатырей» Луиза Де-Мер-си Аржанто мечтает получить от Бородина еще неизвестные ей произведения. Завязывается переписка. В Бельгию отправлены романсы, отрывки из оперы. Специально для «Контессы» (графини) обещана новая фортепьянная пьеса. Экспансивная корреспондентка восклицает: «Какие необыкновенные существа вы там все, в ваших льдах!» Александр Порфирьевич отвечает с присущим ему добродушием, тактом и юмором; отвечает, конечно, на французском языке. А своей «Сергевне» сообщает…