Борьба испанцев с маврами и завоевание Гренады

Король Фердинанд не медлил и тотчас после взятия Лохи вознамерился взять другую, очень значительную крепость Маклин. Он обложил ее и послал просить королеву Изабеллу посетить его. Королева с инфантой, своею дочерью, и многочисленною свитой тотчас отправилась в путь и на дороге посетила Лоху, где раздала разоренным больным и бедным обильные вспомоществования. Маркиз Кадикский сопровождал королеву. Когда она подъехала к лагерю короля, все рыцари испанские, находившиеся там, в богатых одеяниях и убранствах, на чудно разукрашенных, великолепных конях, выехали к ней навстречу, с севильским знаменем впереди и командором рыцарей ордена св. Иоанна. Королева ехала на большом муле; седло ее, пунцового бархата, было вышито золотом, уздечка и сбруя обшиты атласом и украшены золотыми вензелями и бантами, а сама королева была одета в бархатное и парчовое платье, сверх которого была наброшена пунцовая мантия. Шляпа королевы из черного бархата была обшита золотым позументом. Рядом с нею ехала дочь ее, инфанта, в черном бархатном платье и черной шляпе, украшенной золотом.

Когда королева поравнялась с рыцарями, выехавшими к ней навстречу и выстроившимися по левую ее руку, она с величавою грацией, ей свойственною, склонилась перед севильским знаменем и приказала нести его по правую руку. Когда она подъехала к лагерю, все войско бросилось ей навстречу и приветствовало ее восторженно, ибо она пользовалась всеобщею любовию. Король показался в богатой одежде, на прекрасном, дорогом коне, а за ним ехали все испанские гранды. На нем был пунцовый камзол, золотисто-желтого цвета штаны и парчовое верхнее платье; гранды, его сопровождавшие, были разодеты с неимоверною пышностию. Когда король подъехал к королеве, он снял шляпу, также как и вся его свита, трижды почтительно поклонился ей и потом уже поцеловал ее и дочь, которую сперва перекрестил. После короля и его свиты подъехал к королеве английский граф Райверс, в полном вооружении, на дивном коне, покрытом голубою попоной и шелковою сеткой, на которой были нашиты золотые звезды. На нем была парчовая одежда, белая с развевавшимися перьями шляпа; он держал в левой руке небольшой круглый щит, украшенный золотыми полосами; пять пажей, одетые в шелк и парчу, ехали за ним на дорогих, богато украшенных лошадях. За пажами следовала свита графа. Он низко, но с достоинством поклонился сперва королеве и инфанте, а потом королю; королева осыпала его похвалами за выказанную им отвагу при взятии Лохи, а граф, гарцуя на своем дивном коне, управлял им с таким искусством и ловкостию, что возбудил общее восхищение. Королева на другой день послала ему в подарок 12 скакунов, покрытых попонами из золотой парчи, несколько палаток из тончайшего полотна, две постели с парчовыми одеялами и множество других дорогих вещей.

Испанский лагерь был разбит на высоком, утесистом холме, у подножия которого текла быстрая речка. За лагерем, охраняя его, стоял густой лес, а впереди него виднелись высокие башни Маклина. Крепость эта была снабжена припасами всякого рода, вооружена и окопана; дети, женщины и старики были отосланы в Гренаду. Несмотря на то, что Фердинанд обладал сильною артиллерией, он предвидел, что ему будет стоить больших усилий взять эту крепость. Два дня и две ночи не умолкала пальба; одна из башен Маклина, в которой хранился порох, взлетела на воздух с находившимися в ней Маврами; изуродованные и бездыханные тела их разбросало по городу. Все дома города были потрясены до основания, народ перепуган, ибо никогда не только не видал он, но и не слыхал о возможности взрывов. Он упал духом и верил, что само небо наказывает его и отступилось от него. Тогда Мавры выслали послов в стан испанский и сдали крепость Маклин с условием, что жители ее могут удалиться, унося с собою свои богатства, но оставляя припасы и оружие.

Король и королева Испанские вошли в город с великим торжеством. Впереди них несли знамя, на котором был изображен крест; за ним шли священники и братья различных орденов и пели хором гимн: «Те Deum». За ними несли другие знамена и ехали тихо и торжественно в глубоком молчании и молитве король, королева, рыцари и победоносное испанское войско. По пустынным и узким улицам Маклина подвигалось оно при звуках церковного пения, когда внезапно раздалось в ответ ему другое пение, исходившее, как казалось всем, из недр земли: «Да будут благословенны грядущие во имя Господне», — пели неведомые голоса. Процессия остановилась в изумлении. То были голоса христиан, томившихся в плену у Мавров; они из подземных тюрем своих, заслышав звуки знакомых и милых их сердцу молитв, отвечали на них и приветствовали этими вышеприведенными словами своих соотечественников и вместе с тем свое освобождение. Королева Изабелла была тронута до глубины души, приказала немедленно освободить узников и привести их к себе. Когда она увидела их бледные, истомленные лица, их исхудавшие члены, тяжелые цепи, которыми они были скованы, их рубище и согбенные спины, она заплакала и приказала одеть их и одарить деньгами. В числе освобожденных нашли немало известных по рождению и храбрости рыцарей. Королева осталась в Маклине, заботясь о раненых и больных, заботясь об устроении церквей и монастырей на вновь завоеванной территории.

Когда в Гренаде узнали о взятии Маклина, народ был поражен ужасом. «Правый глаз Гренады потух», — говорили они на своем образном языке, — «Щит Гренады разбит! Кто теперь защитит нас от чужеземного вторжения?»

— Мы сражались до последней возможности, — говорили пришедшие из взятых крепостей военачальники, — сражались до тех пор, пока не рухнули стены наших крепостей. Христиане взорвали на воздух наши высокие башни, наши бастионы… Мы были бессильны против таких новоизобретенных способов разрушения!

Несмотря на эти справедливые заявления побежденных, народ встретил поруганием военачальников сдавшихся крепостей; но вскоре это народное волнение должно было уступить место опасениям: Испанцы подходили к Гренаде.

Начальники сдавшихся крепостей, два родные брата, приступили к Эль-Сагалу.

— Мы защищали наши крепости как могли, как умели, — говорили они, — защищали до той минуты, когда стены их были разрушены и придавили собою большую часть нашего войска. В награду мы в Гренаде вынесли поругание и презрение. Король! Дай же нам теперь возможность показать наше мужество не за стенами города, которые разрушает враг какими-то машинами, а в поле! Позволь нам собрать войско и выступить из Гренады навстречу врагу, и да будет стыд и посрамление тому из нас, который окажется малодушным!

Эль-Сагал согласился и половину войска выслал против Испанцев, а сам остался с другою половиной в Гренаде, наготове, в случае успеха, поддержать своих и докончить поражение испанского войска.

Армия Фердинанда находилась за два льё от Гренады и переходила через мост в узком ущелье, когда Мавры с ожесточением бросились на нее. Два маврских рыцаря, одетые и вооруженные одинаково, отличались отчаянною отвагой; они бросились в самую жаркую сечу и резали врагов направо и налево, не помышляя об опасности; то были два брата, начальники сдавшихся крепостей. Граф Кобра и брат его дон Мартин Кордуанский выступили против них, но были мгновенно окружены маврскими войсками. К ним на помощь поспешил молодой рыцарь Хуан Арагонский, племянник короля; его блестящее и дорогое оружие, роскошная сбруя его чистокровного коня привлекали внимание Мавров. Он был атакован со всех сторон, и хотя бился с неописанным мужеством — не мог, однако, долго устоять против сильного врага. Король, увидев его и графа Кобру в опасности потерять жизнь в этой ожесточенной битве, послал на помощь свежий отряд, со своим королевским знаменем, за которым с неудержимым натиском бросилась часть испанского войска. Мавры не устояли и, не взирая на просьбы, приказания и угрозы своих военачальников, стали отступать. У входа на мост, который защищали храбрейшие маврские рыцари, закипела вновь отчаянная борьба. Река запружена была трупами. Маврские рыцари почти все пали в бою этом, а остатки армии бежали в Гренаду. Там раздался плач и вопли; оба маврские рыцари-братья были убиты. В Гренаде в воспоминание их мужества поставлен был памятник с краткою надписью:

«Здесь покоятся два брата»

Опустошив окрестности Гренады, вынудив Эль-Сагала запереться в ней, король возвратился в Кордову, соединившись с королевой остававшейся в Маклине.

Лишь только последние солдаты армии испанской отступили от Гренады, как Эль-Сагал решился покончить с Боабдилем. Он послал к нему послов с предложением помириться ради общего спасения, обещал отказаться от титула короля и признать себя его подданным, но тайно приказал послам своим убить Боабдиля или отравить его в продолжение совещаний. Боабдиль узнал об этом и не принял послов. Несчастный, нерешительный Боабдиль не знал, на что решиться — идти ли войной против дяди, или довериться опять Фердинанду. В эту критическую минуту он получил от своей матери Аихи Львиное Сердце следующее письмо:

«Срам тебе, — писала она, — изнывать на границах собственного королевства, когда похититель твоего престола завладел твоею столицей! Зачем искать коварной помощи у врагов, когда в самой Гренаде бьются сердца тебе преданных людей? Они отворят тебе ворота, — войди в них с мужеством и отвагой. Внезапное нападение может все решить и покончить. Или трон, или могила! Для короля нет другого достойного выбора».

Боабдиль был потрясен. Пред ним восстала Гренада во всей своей красоте, с ее садами, дворцами, минаретами, бьющими фонтанами, бесподобными мраморными колоннами и лимонными, миртовыми садами.

— Чем заслужил я, — воскликнул он, — все мои бедствия? Что сделал я, чтобы жить изгнанником, вдали от моей столицы, где гордо сидит на моем престоле убийца моего отца, похититель моего трона? Вперед! Я завоюю мое собственное достояние, за меня мое право и сам Аллах.

Тогда он собрал остатки своих воинов и спросил:

— Кто из вас хочет идти с своим законным королем и умереть за него?

Все они в знак преданности схватились за мечи.

— Так пойдемте же! — воскликнул Боабдиль. — Каждый из вас в тайне пусть приготовит оружие и коней, ибо нам предстоит опасный поход; но если он нам удастся, мы завладеем опять нашим королевством.

На быстром коне, через горы, леса и долины, мчался всадник и, взбираясь на высокие горы, зорко осматривал близлежавшие долины и окрестности. То был передовой небольшого отряда Боабдиля, хорошо и богато вооруженного, состоявшего из 50 воинов знатного происхождения и испытанной храбрости. Два дня и две ночи ехали всадники, минуя деревни и города, пробираясь горными тропинками и рощами, не пивши и не евши, презирая лишения, и наконец достигли Гренады. Боабдиль, взяв с собою пять всадников, подъехал к воротам Альбайсина и постучал в них.

— Кто там? Кто стучится в эту ночную пору? — спросили его часовые.

— Я, законный король ваш, отворите ворота! — отвечал Боабдиль повелительно.

Часовые засветили огонь и, узнав Боабдиля, перепугались и немедленно отворили ему ворота. Боабдиль въехал в это предместье Гренады и, проезжая, стучался в ворота жителей и призывал их на защиту законного короля. По его приказанию, к восходу солнца, при звуках труб, все его приверженцы собрались вокруг его знамени, и все предместье Альбайсина объявило себя за короля Боабдиля. Эль-Сагал собрал свое войско и вышел из Альгамбры. На площади главной мечети два короля повстречались, и закипел бой. Сражались врукопашную с ожесточением и отчаянием. Эль-Сагал напал лично на Боабдиля, и между ними завязался поединок; но войска в общей свалке разлучили их. Эль-Сагал и его приверженцы были вытеснены с площади и вошли в узкие улицы. Битва продолжалась и там до позднего вечера. Потери с обеих сторон были громадны. Ночь прекратила бой, но он возобновился на другой и на следующие дни. У Эль-Сагала было больше сил, чем у Боабдиля; он оттеснил его в предместье Альбайсина и там осаждал его. Боабдиль, видя неминуемую гибель, послал просить помощи у дона Фадрика Толедского, командовавшего испанским отрядом, находившимся на границе, который поспешил к нему, но, опасаясь измены, не вошел в Гренаду, а остановился у стен ее, наблюдая за исходом битвы. Убедившись, что измены нет, он послал отряд свой на помощь Боабдилю, который продолжал в течение 50 дней сражаться с Эль-Сагалом.

Между тем король Фердинад узнал, что турецкий султан Баязет намеревается послать флот свой на помощь Маврам. Он понял великую опасность, ему грозившую, и решился овладеть приморскими городами Мавров. В субботу накануне Вербного воскресения он собрал все свои силы, разделил свою армию на две части и двинулся к Малаге. С неимоверными усилиями, разбивая утесы, расчищая дорогу, он перешел горы, пробрался чрез узкие ущелья и вышел в долину. Чудное зрелище представилось его взору. Велес-Малага была построена на утесе, но ее предместия спускались в изумрудную долину; вдали сияло голубое море, на берегу которого красовался город Малага; вправо высились горы, увенчанные тучами и туманом. Фердинанд разбил стан свой на склоне горы, которая примыкала к цепи гор, доходивших до самой Гренады. На вершине этой горы, господствовавшей над станом, стоял небольшой укрепленный маврский городок Бентомис, который мог бы в случае нужды подать помощь Велес-Малаге.

Однажды во время обеда Фердинанд услышал пальбу и увидел, что небольшой отряд его войска бежит, преследуемый значительными партиями Мавров. Он схватил копье и, не успев захватить меч, сел на лошадь и помчался на помощь своим. Бежавшие Испанцы, увидя своего короля, остановились, обернулись на врагов и завязали битву. Мавры окружили их и короля Фердинанда, рядом с которым убили одного из его слуг, и направили все свои усилия, чтоб убить самого короля или взять его в плен. Маркиз Кадикский и граф Кобра со свитой бросились выручать короля и окружили его, защищая собою. Лошадь маркиза была убита под ним и сам он подвергся величайшей опасности, но скоро другие рыцари подоспели на помощь, и король был спасен.

Громко возроптало войско; оно порицало короля за неосторожный его поступок и говорило, что его жизнь принадлежит подданным, что он не должен подвергать ее опасности, имея столько храбрых и опытных военачальников, которым мог бы отдавать свои приказания. Королева Изабелла содрогнулась, узнав об опасности, которой подвергся король, и вынудила у него обещание воздерживаться от необдуманных и безрассудных поступков.

Мавры взбирались на высокие горы и зажигали на их верхушках громадные костры; с других гор им в ответ появлялись такие же огни, посредством которых они устроили сигналы для атаки Испанцев; они поставили в горах сильные отряды, чтобы не допускать до испанского лагеря подвоза припасов. Фердинанд, видя, что осада может затянуться, послал в Велес-Малагу одного из своих рыцарей, предлагая свободу и сохранение состояний всем жителям, если они согласятся на немедленную сдачу города и крепости, и грозя, в случае отказа, сжечь город и перебить всех жителей его без исключения. Начальники Малаги отвечали, что они почитают короля Испанского слишком великодушным и не верят его угрозам, — они знают, что его артиллерия не может быть перевезена чрез неприступные горы, и что они решились защищаться в Велес-Малаге до тех пор, пока им не придет на помощь войско из Гренады. К несчастию они не подозревали, что в ту самую минуту в Гренаде кипела междоусобица. Получив этот ответ, Фердинанд узнал, что горцы собираются и в числе 15.000 готовы ударить на него с тылу. Он приготовился к отпору. Действительно, горцы сошли из Бентамиса и ударили на него, но были отбиты. Король стоял лагерем, ожидая своей артиллерии, но она не приходила.

Известие об обложении Велес-Малаги дошло до Гренады, где Мавры продолжали сражаться между собою. Старшины города, муллы и почтенные старики собрались и держали совет между собою.

— Зачем — говорили они — продолжается эта междоусобица, в которой победители должны краснеть за свою победу и стыдиться полученных ран? Испанцы продолжают опустошать страну нашу, столь богатую и благоустроенную, а мы, Мавры, лишаемся нашего достояния и самого крова, под которым жили наши славные предки. Где наш исконный враг? Он стоит на склоне горы у Бентамиса. Пойдемте туда, покажем наше мужество и храбрость настоящему врагу, подошедшему к Велес-Малаге.

Тогда, имея во главе Амет-бен-Сарреха, считаемого пророком, пошли они к Эль-Сагалу.

— Ты хочешь быть королем, — сказали они ему, — и губишь королевство! Помирись с Боабдилем и иди спасать Малагу!

Эль-Сагал находился в большом затруднении и принужден был уступить требованию старшин и мусульманского духовенства.

Но Боабдиль не верил предложениям своего коварного дяди.

— Какое доверие, — сказал он, — могу я питать к убийце моего отца и моих братьев, к тому, который не раз посягал и на мою жизнь?

Эль-Сагал, услышав ответ этот, предался необузданному гневу, но понял, что его собственная будущность зависит от успеха его оружия над общими врагами. Он собрал своих многочисленных сторонников и, оставив в Альгамбре сильный гарнизон, вышел из нее ночью и с великою поспешностью пошел чрез горы к Бентамису. Однажды вечером яркие огни зажглись на вершинах гор, вблизи Бентамиса; при их свете Испанцы увидели вооруженное войско и услышали звуки труб и барабанов; немедленно осветились огнями и высокие башни Велес-Малаги. Осажденные испустили громкие и радостные крики: «Эль-Сагал! Эль-Сагал!» — кричали они, и горное эхо повторяло знаменитое имя маврского воина.

Солнце взошло и осветило чудное зрелище. На склоне горы блестели белые христианские палатки; надо многими из них высились значки и развевались знамена рыцарей; изукрашенный павильон короля находился в средине, — на нем реяло святое знамя креста и знамена Арагонии и Кастилии. Против стана стояла Велес-Малага со своими высокими стенами и башнями и своим живописным замком: башни и стены его сверкали щетиной пик, дротиков, мечей и сабель, пестрели яркою одеждой солдат. На вершине горы, над испанским лагерем, господствуя над ним, раскинулся стан мавританских войск, пришедших с Эль-Сагалом. Он сиял яркостию красок; солдаты в белых чалмах расхаживали вокруг палаток, зорко сторожа окрестность. Высоко подымались струи дыма из потухавших костров и громко играла военная маврская музыка. Воздух был чист и прозрачен, и Испанцы могли усмотреть снизу массы маврских войск, скученные над ними, готовые, по первому знаку своих начальников, ринуться вниз и раздавить их. Мавры были исполнены отваги и энтузиазма, Испанцы смущены. Многие рыцари предлагали немедленно взобраться на горы и напасть на Мавров, чтобы выбить их из позиции, но король признал план этот слишком рискованным. Он учредил в своем стане самую строгую дисциплину и решился наготове и в полном порядке ждать атаки неприятеля.

Эль-Сагал не долго медлил. Он послал с христианским ренегатом письмо к военачальнику Велес-Малаги, с приказанием сделать вылазку и напасть при наступлении ночи на Испанцев, и извещал его, что он в ту же ночь сойдет с гор и нападет на них с тылу. Эль-Сагал не сомневался в успехе, и когда солнце садилось, когда тень от гор легла в долину, он бросил жадный взгляд на стан испанский, столь спокойный и безмолвный, будто никакая опасность не грозила ему, и воскликнул с восторгом:

— Аллах велик! Неверные преданы в руки наши. Скоро цвет их рыцарей и сам король очутятся во власти нашей! Пришли минуты, когда вы, солдаты, должны выказать все свое мужество и сразу, единою победой отвоевать все, что мы потеряли. Счастливы те, которые падут в битве — они пойдут в рай Магомета; счастливы и те, которые останутся в живых, ибо они увидят Гренаду, этот рай земной, освобожденною от врагов, одетою славой!

Слова Эль-Сагала приняты были войском с энтузиазмом; оно огласило воздух громкими криками и ждало с нетерпением сигнала начать сражение.

Королева Изабелла осталась в Кордове, снедаемая беспокойством, и скоро была извещена, что Эль-Сагал пошел чрез горы к Велес-Малаге. Это известие поразило всю Кордову и самое королеву, но она скрыла свой испуг и призвала к оружию всех мужчин не достигших 70 лет; на ее призыв встала вся Андалузия; старики, забрав своих вассалов и внуков, вооружились давно оставленными мечами и поспешили, не теряя времени, в Кордову. Королева поспешила выйти в поход во главе этого быстро набранного войска. С нею шел кардинал Педро Гонзалес Мендоса, человек храбрый, мудрый и богатый. Он надел сверх монашеского платья кирасу и латы и принял предводительство, наделяя солдат золотом. Ночь, назначенная для атаки, наступила; Эль-Сагал ждал, чтобы тень ночная легла на стан испанский и сон сомкнул очи испанского войска; но вот погасли огни на вершинах гор, смолкли звуки труб, литавр и барабанов, не слышно было тяжелой поступи часовых — и темная ночь набросила черное свое покрывало на стан и всю окрестность. Эль-Сагал подал знак, и яркий огонь зажегся на высотах Бентамиса… Но напрасно напрягал он зрение: условленного ответа не последовало со стен Велес-Малаги. Напрасно ждал он его. Еще и еще — в непроглядной тьме ночной стоял город немой и безответный. Снедаемый нетерпением, Эль-Сагал не мог уже владеть собою; он приказал войскам своим сходить с гор в узкое ущелье, пройти его и напасть на лагерь испанский. Но лишь только Мавры вошли в ущелье, как они завидели какую-то черную густую массу. Страшный крик раздался и разнесся далеко. Эль-Сагал приказал зажечь огни на всех вершинах гор; огни эти вспыхнули разом и ярко озарили всю окрестность, все ущелья и тропинки. Везде, во всяком пункте, где можно было пройти, стояло испанское войско, ожидая нападения. Огни, разложенные на горах, отразились на щитах испанских рыцарей и играли на их латах, копьях и шлемах.

Оказалось, что посланный в Велес-Малагу ренегат был схвачен и повешен, а письмо прочитано и войску отданы надлежащие приказания. Разъяренный, пылая мщением, Эль-Сагал со своей армией с громкими криками бросился в дефилеи, но, несмотря на все усилия и чудеса храбрости, был отбит и должен был отступить на горные высоты.

С восходом солнца маркиз Кадикский с кавалерией и пехотой вошел туда в свою очередь, напал на Мавров и обратил их в бегство. Страшная паника овладела всем маврским войском. Бросая оружие, оно побежало и рассеялось в ущельях и лесах гор, — бежало еще и тогда, когда преследование окончилось. Напрасно Эль-Сагал и его храбрейшие рыцари силились остановить беглецов — все было напрасно! Только один из маврских рыцарей, по имени Родован де Ванега, с горстью храбрых в обход доскакал до Велес-Малаги и мог войти в нее. Маркиз Кадикский занял высоты, где еще накануне стояли Мавры, и захватил множество разбросанного ими оружия.

Известие об этой победе и об этом поражении пришло и в Кордову, и в Гренаду. Кордова праздновала это событие крестными ходами и молебнами; Гренада, твердо верившая в успех и в военные таланты и храбрость Эль-Сагала, в мужество своего войска, тем сильнее почувствовала свой стыд и унижение. Общая скорбь, общее негодование сказались в той ненависти к Эль-Сагалу, которая внезапно охватила все сердца в Гренаде.

— Он изменник! Он недостоин трона! — вопила толпа на улицах и площадях Гренады: — да здравствует Боабдиль эль-Чико, да здравствует законный король Гренады! Смерть изменнику и похитителю законного престола!

Боабдиль вошел в Альгамбру и приказал обезглавить четырех благородных Мавров, наиболее преданных Эль-Сагалу. Когда же Эль-Сагал, силившийся безуспешно остановить свое разбежавшееся войско, прискакал с малочисленным отрядом к воротам Гренады, он нашел их запертыми и увидел над башнями Альгамбры развевающееся знамя Боабдиля.

В глубоком молчании повернул он коня своего и отправился в Альмерию, которая осталась ему верною, но не захотел поселиться так далеко от Гренады и переехал в Кадикс. Там он собрал остатки своих войск и приготовлялся при первом случае овладеть опять своею столицей.

Велес-Малага с тревогой ожидала развязки сражения, начавшегося ночью, и, когда Родован де Ванега прискакал к ее воротам с малочисленным отрядом, приняла его с отчаянием и скорбью. Весть о том, что Гренада закрыла перед Эль-Сагалом свои ворота, довершила общее уныние. Сам храбрый и преданный Эль-Сагалу Родован понял, что нет спасения, и согласился на сдачу Велес-Малаги. Фердинанд, горя нетерпением взять самую Малагу, находившуюся вблизи на берегу моря, предложил выгодные условия, которые были приняты.

В это же самое время он получил письмо от Боабдиля эль-Чико, который умолял его оказать ему покровительство и признавал себя еще раз вассалом испанского короля.

— Скоро все королевство Гренадское, — сказал Фердинанд, — признает меня своим владыкой; возблагодарим же Бога за победу, нам дарованную!

И все войско, все рыцари, принцы крови и сам король отслужили с великим торжеством благодарственный молебен.

Город Малага стоял в плодоносной долине и был окружен с трех сторон горами, а с четвертой примыкал к глубокому морю. Высокий утес, служивший маяком, называвшийся Гибральфаро[1], славился неприступною крепостью. Два больших предместья прилегали к городу; в одном обитали бедняки и чернь; в другом, разукрашенном висячими садами, дивными рощами и чудными дворцами, жило богатое маврское купечество. Мало заботилось оно о славе и воинской доблести и равнодушно относилось к борьбе Эль-Сагала с Боабдилем. Оно выше всего почитало возможность жить богато и спокойно. Во главе этих богачей пользовался особенным влиянием и почетом Али-Дордус, купец, обладавший несчетными капиталами, корабли которого шли в Малагу, нагруженные товарами Востока. Али-Дордус был человек высокого роста, важной осанки, речи обильной и торжественной. Он собрал купцов и явился к алькаду Альбосену-Коннеха, убеждая его немедленно сдать город королю испанскому и тем спасти его от разорения и гибели. Алькад согласился и поспешно отправился к королю Фердинанду для переговоров. Но в крепости Гибральфаро начальствовал Мавр, храбрый и непреклонный, заклятый враг Испанцев, не кто другой, как Амет-Сели, прозванный эль-Сегри, бывший военачальник взятой Испанцами крепости Ранды. Он пылал желанием отмстить Испанцам и собрал около себя гомеров — солдат испытанной храбрости и непреклонного духа; они, как хищные птицы, сторожили с утеса своего город Малагу и несказанно презирали и ее богатства, и торгашеский характер ее жителей. Война составляла их занятие, страсть и высшее счастие. Они считали свою крепость неприступною; между ними находилось множество мавров, которые прежде приняли христианство, потом отступились и знали, что им не будет пощады от инквизиции, если Испанцы возьмут крепость. То были люди отчаянные, готовые на все и способные все перенести, все пересилить. Когда Амет эль-Сегри узнал о том, что купцы Малаги решились сдать ее, он возмутился духом и положил не допускать такого посрамления. Он сошел в цитадель, находившуюся на холме у подножия утеса, убил брата алькада и всех тех, которые не соглашались до последней крайности защищать Малагу, и приказал купцам собраться для совещания. Али-Дордус благоразумно отказался явиться, но бóльшая часть богатых купцов, перепугавшись, поспешила предстать пред грозным воином, окруженным свирепыми солдатами.

Амет эль-Сегри обвел их блестящими, гневными очами.

— Кто из вас — сторонник и преданный слуга Эль-Сагалу? — сказал он им грозно.

Все они, помимо воли, заявили свою преданность и верность Эль-Сагалу.

— Хорошо, — ответил эль-Сегри. — Кто из вас готов доказать свою верность и преданность, защищая город до последней крайности?

— Все мы готовы, — сказали дрожавшие от страха купцы.

— Хорошо, — сказал опять Амет эль-Сегри, — ведите себя как следует. Алькад Альбосен изменил своему государю и вам всем; он хотел предать город Испанцам. Выберите себе другого достойного начальника, способного защищать город от приближающегося неприятеля.

Купцы единогласно заявили, что только сам Амет эль-Сегри может достойно управлять городом и обороной его. Он принял предложение, немедленно поставил на бастионы и предместья своих приверженцев и занялся приготовлениями к отчаянной борьбе.

Известие об этом тотчас заставило прекратить все совещания о сдаче города. Маркиз Кадикский нашел маврского рыцаря, который согласился отправиться в Малагу, вести переговоры с Амет эль-Сегри и склонить его сдать город на самых выгодных для него условиях.

Маркиз Кадикский дал свои латы, свое копье и своего коня маврскому рыцарю и отправил его в сопровождении другого мавра, его родственника, в Малагу. Ему приказано было секретно вручить Амету эль-Сегри письмо, в котором король Испанский обещал отдать город Хоин в его вечное владение и 2.000 двойных золотых монет за то, чтоб он сдал Гибральфаро; другие значительные суммы обещались его офицерам и обильные деньги и милости тем, кто сдаст самый город Малагу.

Амет эль-Сегри, питавший великое уважение к славному воину маркизу Кадикскому, принял с учтивостию и утонченною вежливостию его посланных. Он спокойно выслушал их предложение и отвечал отказом. Вторично сделана была та же попытка, но так же безуспешно. Тогда Фердинанд послал в город послов и потребовал его немедленной сдачи. Амет-эль Сегри в полном заседании встал и гордо сказал, что граждане Малаги поручили ему защищать город, а не сдавать его, и что король скоро сам увидит, как он исполняет долг свой.

Посланные Фердинанда воротились в стан и рассказывали о громадных оборонительных работах, о необычайном мужестве и решимости защитников Малаги.

Войска испанские окружили город, а флот испанский, блистая бесчисленными парусами, стоял на якоре близ города.

Близ цитадели находился утес, который Амет эль-Сегри приказал занять, и расставил свои войска, ожидая осады. Действительно испанский авангард показался, и дело завязалось. Шесть часов продолжалась кровопролитная битва; пощады не было ни с той, ни с другой стороны; в плен брать не желали, а бились до смерти, бились в ущельях, бились и на вершинах гор. Наступление ночи прекратило сражение, но вскоре корабли привезли и высадили на берег артиллерию, которую немедленно установили, и страшная бомбардировка стала разрушать стены и башни Малаги. Ночью артиллерийский огонь и пожары освещали зловещим огнем и лагерь испанский, и осажденный город. Испанцы причиняли особенный вред осажденным семью пушками огромных размеров, которые были ими прозваны семью сестрами Хименеса. Они громили ими утес, на котором стоял Гибральфаро, но Амет эль-Сегри с высоты своей крепости презрительно глядел на осаждающих и отвечал им такою же пальбой.

Башни предместий были разрушены; испанские рыцари пошли в атаку, но были отбиты. Мавры делали вылазки с большею или меньшею удачей, и наконец между ними пронесся слух, что у Испанцев нет съестных припасов, что нет у них и пороху, чтобы продолжать осаду. Король Фердинанд узнал об этих слухах и послал просить королеву Изабеллу приехать к нему, в уверенности, что ее посещение докажет всем, что лагерь снабжен всем необходимым в изобилии.

С великою радостью и торжеством встретила армия свою любимую королеву. Она приехала с дочерью-инфантою, с блестящею свитой, в сопровождении своего духовника, многих прелатов, придворных, рыцарей и благородных дам. Роскошно одетая свита королевы торжественно и медленно, в церемониальном порядке, въехала в лагерь, и, по желанию королевы, бомбардирование города было приостановлено и сделаны предложения о сдаче.

Амет эль-Сегри принял посланных с гордым презрением и отвечал им:

— Предложения ваши вынуждены отчаянным вашим положением. Ваши пушки смолкли: это значит — у вас нет пороха. Если вы останетесь, осенние дожди прекратят возможность подвоза съестных припасов, голод и болезни одолеют вас. Первая осенняя буря размечет корабли ваши, ибо вблизи нет порта, в котором они могли бы укрыться. Африканские беи и султаны подадут нам руку помощи и пришлют нам и припасы, и подкрепления.

Когда Фердинанду передали его посланные ответ Амета эль-Сегри, он вознегодовал и приказал возобновить бомбардирование. В тот же самый вечер король и королева посетили маркиза Кадикского, палатка которого из французского сукна, парчи и золотого позумента возвышалась на холме против башен Гибральфаро. Он угостил короля и королеву роскошным ужином, с обычными в таких случаях церемониями и с музыкой, игравшею во время стола. Когда ужин окончился, маркиз вывел своих высоких посетителей из палатки и приказал дать залп из пушек, чтобы королева и сопровождавшие ее дамы могли увидеть разрушительное их действие. При грохоте пушек, от которых дрожали утесы, обрушивались стены и камни скатывались сверху вниз с оглушительным треском. Но вдруг лицо маркиза исказилось и щеки его покрылись густым румянцем, кровь ударила ему в голову. На одной из башен внезапно появилось его собственное знамя, окруженное солдатами, одетыми в латы и шлемы испанских рыцарей. То было знамя, латы и шлемы, взятые маврами в страшном побоище, в горах Малаги, откуда маркиз Кадикский спасся сам с великим трудом и где погиб любимый брат его и множество рыцарей. При таком жестоком оскорблении благородные Испанцы, находившиеся в свите королевы, не скрывали своего желания отмстить Маврам, но маркиз Кадикский молчал упорно, ибо не словами, а на деле решился наказать Мавров за их дерзкую насмешку. На другой же день все его батареи, направленные метко, принялись громить башни Малаги. Весь день утес Гибральфаро стоял обвитый клубами порохового дыма; всю ночь огонь, как молния, блестел над ним. В продолжение нескольких дней высокая башня, над которою в знак издевания появилось знамя маркиза Кадикского, была разрушена до основания, и широкий пролом образовался в стенах крепости. В него бросились рыцари, и опять закипело сражение, не принесшее результатов. Однажды вечером Мавры вышли из города, застигли врасплох испанские аванпосты и убили множество солдат. Другие обратились в бегство. Маркиз Кадикский находился в своей палатке; заслышав сражение, он вышел из нее и, увидев бегущих солдат своих, закричал громовым голосом:

— Солдаты, стой! Стой, говорю я! Я здесь, я, Панс Леон! Назад! На врагов!

Беглецы, при звуке этого столь знакомого им и дорогого голоса, остановились и бросились на Мавров. К ним подоспели испанские отряды, и сражение завязалось. На склоне гор, на утесах, на уступах пропастей закипела кровопролитная битва. Брат и шурин маркиза были тяжело ранены, многие рыцари убиты, и Мавры едва не взяли другое знамя маркиза, которое он сам отбил с опасностию жизни. Кровь текла ручьями с утесов в долину, окрашивая в пурпуровую краску и камни, и склоны гор, упитывая собою землю; после невероятных усилий и чудес храбрости Мавры, увидя своего военачальника тяжело раненого, принуждены были отступить. Испанцы не могли, однако, прорваться за ними в крепость, и этот кровопролитный бой не принес ни той ни другой стороне никаких результатов.

Амет эль-Сегри с необычайною энергией продолжал защищать город; он приказал заложить проломы, вырыть рвы и укрепить их; его подвижные батареи были наготове явиться туда, где они были необходимее. Он объявил, что предаст смертной казни всякого, кто произнесет одно слово о сдаче города. Жители Малаги била поражены ужасом, хотя и желали сдачи, но молчали, еще больше страшась эль-Сегри, чем врагов. Амет эль-Сегри производил частые вылазки, и его войска выказывали мужество, стойкость и изумительную воинскую доблесть, когда против них явился другой враг, враг непобедимый — голод. Амет эль-Сегри забрал оставшееся в городе зерно и хлеб и приказал раздавать его порциями тем, кто оборонял город. Несчастные жители, привыкшие к роскоши, лишенные последних припасов, должны были есть лошадиное мясо, от которого занемогали и умирали. Али-Дордус, богатый купец, о котором мы упоминали прежде, согласился с жителями и втайне решился послать верного человека к королю Фердинанду с предложением впустить Испанцев в ту част города, которую им поручено защищать, лишь бы их жизнь и собственность остались неприкосновенными. Предложение это было принято, но когда посланный возвращался в Малагу, его схватили гомеры; он вырвался от них, был смертельно ранен и, добежав до испанского лагеря, умер. Таким образом между жителями Малаги и Испанцами ничего не было условлено, и Али-Дордус и его соумышленники благодарили Бога, что их посланный спасся, — иначе и они заплатили бы жизнию за свое намерение сдать город.

Велики были страдания жителей Малаги. Они находились между двух зол: умирать с голоду, умирать от ударов врагов — или умирать позорною смертью от сурового Амет эль-Сегри, который казнил немилосердно всякого, говорившего о сдаче. Когда в Кадиксе народ узнал о безотрадном положении Малаги, он сообща с духовенством приступил к Эль-Сагалу, требуя, чтобы он шел на помощь осажденному городу; Эль-Сагал, хотя уже и состарившийся, но сохранивший военный дух, собрал войско и послал его в Малагу. Боабдиль узнал об этом и, горя ненавистью к дяде, желая также заслужить милость короля Фердинанда, выслал сильное войско против своих соотечественников. Произошло сражение; войска Эль-Сагала были побеждены и в беспорядке возвратились в Кадикс. Боабдиль, не избалованный успехом и удачами, возгордился этою постыдною, обесчестившею его в глазах всех, победой. Забрав богатую добычу, он послал королеве Изабелле золотую чашу чудной работы и молодую маврскую девушку, попавшуюся в плен; королю — четырех коней с дорогою сбруей, мечом и саблей и множество бурнусов, вышитых золотом и шелками.

Но народ гренадский посмотрел с негодованием на эту победу и с презрением на Боабдиля.

— Эль-Сагал, — говорили в Гренаде, — жесток и кровожаден, но он любит свое отечество; он похититель престола, но радеет о славе этой похищенной им короны. Если скипетр в руках есть жезл, карающий подданных, то он вместе с тем и меч несокрушимой стали против врагов, а Боабдиль жертвует религией, отечеством, друзьями для сохранения тени власти, и его скипетр слабее тростника.

Эти речи скоро достигли до самого Боабдиля и устрашили его. Он обратился опять к королю испанскому, прося у него войска для поддержания своей власти. Фердинанд с готовностию тотчас выслал ему, под начальством рыцаря Гонзальго Кордуанского, тысячу всадников и две тысячи пехоты. С их помощию Боабдиль выгнал из Гренады всех сторонников дяди своего Эль-Сагала и выказывал уважение и любовь к чужеземному войску, являя презренное зрелище короля, поддерживаемого врагами своей родины и своих подданных.

А между тем Малага бедствовала. Голод свирепствовал в ней; издали смотрели жители, дети которых умирали с голода, как в испанский лагерь подвозили с моря хлеб и всякие припасы, как гнали в него стада быков и баранов. Зрелище невыносимое и жестокое! В эти самые тяжкие для осажденных дни в Кадиксе появился всеми уважаемый отшельник, по имени Альгебри, прозванный эль-Санто и до тех пор живший в пустыне; он почитался свыше вдохновенным пророком и возвестил, что ему явился ангел и открыл ему, как спасти Малагу и уничтожить неверных. Мавры жадно слушали слова его, с изумлением глядели на его горевшие огнем глаза, на его изможденные постом и пустынножительством лицо и тело, на его чрезмерно длинную, запущенную бороду, на его грубую, бедную одежду. Они собрались вокруг него, готовые на все, и отправились за ним, скрываясь днем и проходя ночью чрез горные дефилеи к Малаге. С высоты последней горы они увидели Малагу, совершенно окруженную, как стальным кольцом, войсками испанскими. Отшельник высмотрел с великим вниманием обложение Малаги и вечером сошел с горы и подошел к тому пункту, который казался ему слабее других. Тогда он дал знак. Мавры напали на часовых, перебили их и силились пробиться через лагерь, но Испанцы дали им отпор и горячая схватка длилась недолго. Бóльшая часть мавров была перебита и ворот Малаги достигли немногие из них.

Альгебри эль-Санто лично не принял участия в сражении и не пытался войти в ворота Малаги. Он стоял на коленях поодаль от битвы и молился, воздев руки к небу. Так, преследуя бегущих, нашли его испанские солдаты; он, казалось, не видал их и продолжал стоять неподвижно, углубленный в молитву. Испанцы, изумленные, но вместе с тем и испуганные, взяли его и отвели к маркизу Кадикскому. На вопрос маркиза, кто он, он отвечал:

— Я отшельник. Аллах вразумил меня. Я знаю, чем кончится осада.

— Знаешь ли ты, когда будет взята Малага? — спросил маркиз, не чуждый суеверия.

— Знаю, но могу сообщить это только королю и королеве Испанским.

Король отдыхал после обеда, а королева не желала принять отшельника одна, и потому его ввели в соседнюю палатку, где находились донна Беатриса, маркиза Мейа, дон-Альваро Португальский, сын герцога и несколько других знатных лиц его свиты. Альгебри эль-Санто не знал по-испански; введенный в роскошную палатку, украшенную шелковыми тканями, бархатом и золотом, увидя почтение окружающих к дон-Альвару и Беатрисе, он подумал, что находится в присутствии короля и королевы. Он попросил воды, и когда карауливший его часовой освободил одну его руку и подал ему чашу с водой, маркиза заметила неистовое выражение лица его и зловещий блеск глаз. Она отскочила назад, в глубину палатки. Мавр с быстротой молнии схватился за скрытую под бурнусом саблю и нанес страшный удар дону Альваро, который упал к ногам его замертво. Тогда он бросился на маркизу, но в размахе сабля его зацепилась за шелковую ткань палатки и оттого слабо ударилась о золотые украшения прически маркизы, не причинив ей ни малейшего вреда. Свита и солдаты бросились на Мавра, повлекли его из палатки и буквально разорвали на части. Услыша шум и крики, король и королева вышли из своих палаток, содрогнулись при мысли об опасности, которой так счастливо избегли, и благодарили Бога. Кровавые останки Альгебри эль-Санто Испанцы бросили через стены в самую Малагу, а разъяренные Мавры убили в отмщение знатного Испанца, находившегося у них в плену, привязали его тело на осла и пустили его в испанский лагерь. Таким образом разжигалась обоюдная между воюющими ненависть, которая могла иссякнуть только при совершенном уничтожении той или другой стороны.

Один из вошедших в Малагу солдат, родом африканец, чернокожий дервиш, также как и Альгебри, почитался за святого. Он занял в народном мнении его место и принес с собою священное белое знамя, которым — говорил он — обладал уже в продолжение двадцати лет и берег для важного случая; он пророчил, что жители Малаги ворвутся в лагерь испанский, уничтожат его и воспользуются всеми припасами, которые найдут там в изобилии. Мавры верили ему безусловно и требовали немедленной вылазки, но дервиш объявил, что время еще не пришло. Амет эль-Сегри, почитая дервиша, советовался с ним и вывесил его белое знамя на высокой башне крепости Гибральфаро.

Однажды залив покрылся прибывшими кораблями, побелел множеством распущенных парусов. То была флотилия герцога Медины Сидония, который на ста кораблях подвез оружие и съестные припасы королю Фердинанду. Не желая продолжать осаду, король Фердинанд опять предложил городу Малаге сдаться на выгодных и почетных условиях, но Эль-Сегри с презрением отверг все предложения. Война возобновилась. Мавры сожгли один из кораблей Медины Сидония; другие должны были удалиться из залива. Дервиш утверждал, что скоро страшная буря разразится на море и потопит все корабли, что Малага отомстит врагам своим. Осада продолжалась с равным мужеством и ожесточением с обеих сторон. Одна из самых важных башен после кровопролитного боя, в котором Мавры выказали необычайную храбрость, а Испанцы мужественную стойкость, была взята Франциском Ромирес, который в награду был сделан рыцарем. Страдания осажденных превысили меру всякого терпения. Они собрались пред домом богатого купца Али-Дордуса и просили его идти во главе граждан к Амету эль-Сегри, чтобы умолять его сдать Малагу. Они нашли его окруженным свирепою гвардией, сидящим пред столом, на котором лежали странные рукописи, чертежи и различные странные инструменты, а подле него стоял дервиш, который объяснял ему значение их.

Один из пришедших, мулла Аларис, возвысил голос и сказал Амету-эль-Сегри.

— Мы умоляем тебя именем Всемогущего Бога не упорствовать в защите и не довершать нашей гибели. Сдай город, пока испанский король обещается быть милосердым. Сколько наших пало под ударами врагов, сколько погибло от голода! У нас нет хлеба для женщин и детей. Она едят подохших животных и умирают в страшных муках на глазах наших, а враг, сытый и здоровый, издевается над нами. К чему эта отчаянная борьба? Наши стены не крепче стен Ранды, наши солдаты не храбрее солдат Лохи, однако стены Ранда упали, разбитые машинами Испанцев, и солдаты Лохи принуждены были сдаться. Откуда нам ждать помощи? Из Гренады? Но в ней не осталось ни рыцарей, ни солдат, ни короля. Боабдиль сделался вассалом Фердинанда и посрамил стены Альгамбры; Эль-Сагал бежал оттуда и заперся в Кадиксе; его силы иссякли, его гордость принижена, самая жизнь его потухает. Именем Аллаха мы заклинаем тебя: не будь злейшим врагом нашим, сдай развалины города Малаги, когда-то столь счастливого и богатого, и избавь нас от бедствий, которые на нас обрушились!

Эль-Сегри, уважая сан муллы, выслушал спокойно его слова и отвечал ему:

— Потерпите еще в продолжение нескольких дней, и ваши страдания прекратятся. Я держал совет со святым отшельником, и мы познали, что час нашего избавления настал. Веления рока непреложны; в книге судеб написано, что мы должны сделать вылазку, разрушить лагерь неверных, забрать горы хлеба и заготовленных ими припасов. Аллах устами своего пророка возвестил мне это. Аллах Акбар, велик Бог, никто не может противиться велениям неба!

Граждане Малаги почтительно выслушали слова Амета эль-Сегри; сам Али-Дордус, обещавший твердо требовать сдачи, не страшась гнева Амета, почтительно склонился пред ним и перед святым отшельником и поверил его пророчествам. Посланные возвратились из крепости в город и на все вопросы несчастных, погибавших с голоду горожан отвечали с убеждением:

— Еще несколько дней, и мы будем спасены! Белое знамя снесут вниз, и оно освободит нас.

Горожане разошлись по домам в унынии. Стоны жен и детей отнимали у них и мужество, и веру во что бы то ни было.

Однажды Амет эль-Сегри отдавал свои приказания, когда пред ним появился дервиш.

— Час победы пробил! — воскликнул он, — Аллах повелевает, чтобы завтра утром мы напали на Испанцев. Я понесу впереди белое знамя и предам в руки ваши врагов наших. Но помните, что вы — только орудие в руках Аллаха для отмщения неверным. К оружию! Идите в бой с чистым сердцем и забудьте оскорбления, нанесенные друг другу; простите один другого и помните, что те, которые незлобивы и милосерды к своим, явятся победителями врага!

На другой день жители Малаги не увидели белого знамени на башне, и вся Малага от мала до велика поднялась, чтобы быть свидетелем вылазки и нападения на испанский лагерь.

— Аллах Акбар! — кричала неистово толпа горожан, выбегая из домов и следуя за священным белым знаменем.

Сам Амет эль-Сегри, которого все боялись и ненавидели, был в этот день встречен криками восторга. Старики, женщины и дети взобрались на крыши домов, на башни и на городские стены, чтобы оттуда следить за битвой. Сердце каждого жителя Малаги билось от ожидания и надежды.

Прежде чем выйти из города, дервиш обратился к солдатам:

— Наше дело святое, — сказал он им, — помните, что вы сражаетесь под знаменем священным и что не можете осквернить его никаким дурным поступком. Вперед! Сражайтесь храбро и не щадите врагов!

Ворота Малаги растворились, и Мавры стремительно бросились на лагерь Испанцев, которые вынесли стойко натиск их и дали им сильный отпор. Амет эль-Сегри пылал гневом, нашедши вместо легкой победы, предсказанной дервишем, ожесточенную борьбу. Он несколько раз с удвоенною энергией вел войска свои в атаку и несколько раз был отбит. Испанцы целили метко и убивали мавританских начальников; но Мавры, веря в слова дервиша, дрались ожесточенно и мстили отчаянно за своих убитых рыцарей. Груды тел загромоздили траншеи и парапеты лагеря. Мавры взбирались на эти груды тел и силились проникнуть в испанский лагерь. Амет эль-Сегри, как вихрь, мчался туда и сюда, ища пункта, через который бы мог проникнуть в испанский лагерь, и видел с отчаянием, как его лучшие и храбрейшие предводители и солдаты гибли, пронзенные стрелами, дротиками и копьями. Несмотря на то, что он был везде, где смерть беспощадно разила, он, будто заколдованный, остался цел и невредим без единой царапины и продолжал, твердо веруя в успех, одушевлять солдат своих. Дервиш бегал по рядам их, держа в руке белое священное знамя и испускал пронзительные вопли до тех пор, пока большой камень не раздробил ему голову. Когда Мавры увидели его мертвого и белое знамя, распростертое подле него, страх мгновенный и неудержимый овладел ими; они в неописанном беспорядке и смятении побежали назад; напрасно Амет эль-Сегри пытался остановить их — он сам поражен был смертью дервиша и с горстью храбрых мог только прикрывать бегущих.

Амета эль-Сегри встретили в Малаге воплями скорби и отчаяния. Его лучшие бойцы, лучшие военачальники и цвет его воинов были уничтожены; он молча проехал через город и с остатками верных гомеров удалился в крепость Гибральфаро.

Малага выслала послов к Фердинанду. Он принял их сурово и гневно.

— Воротитесь в город, — сказал он им. — День милосердия миновал. Вы упорствовали в борьбе до тех пор, пока я принудил вас силой моего оружия сдаться; теперь я прикажу казнить тех, которые заслужили смерть, и уведу в неволю тех, которые заслужили рабство.

Этот жестокий и нечестивый ответ поверг жителей Малаги в ужас; он был тем более нечестив, что Мавры защищали свое отечество, и тем более жесток, что даже в пылу битвы они никогда не выказывали свирепости, напротив того, отличались великодушием. Даже в последнем сражении Авраам Санет, прорвавшись в испанский лагерь, вбежал в палатку, где застиг врасплох двух испанских юношей, едва проснувшихся и дрожавших от внезапного нападения. Сердце Мавра дрогнуло жалостию. Он прикоснулся к ним мечом своим и воскликнул:

— Спасайтесь, неверные! Бегите к матерям своим!

Дервиш выговаривал Аврааму Санету и укорял его за слабость.

— Да, я не убил их потому, что у них еще и ус не пробился, — отвечал Мавр спокойно. — Я не убиваю детей.

И таких примеров милосердия и великодушия со стороны Мавров нашлось бы немало.

Услышав ответ Фердинанда, Али-Дордус решился сам отправиться к королю и был уверен, что он его примет.

Но король надменно отвечал, что никого видеть не хочет, что он взял город и поступит с ним по своему усмотрению. Многие испанские рыцари, ожесточившиеся во время обороны Малаги и потерявшие своих родных и друзей, настаивали на том, чтобы предать всех жителей смерти, а город — грабежу. Но королева Изабелла восстала против такой жестокости. Али-Дордус прислал королю и королеве богатые подарки и наконец, после многих просьб и молений, выговорил сорока семействам и себе самому право остаться в Малаге магометанским вассалом, сохранив свое состояние неприкосновенным. Остальные жители вверили себя вполне милосердию короля.

Дон Кардена, вооруженный с головы до ног, во главе своих вассалов, капитанов и всадников, с распущенным знаменем креста и св. Иакова вошел в Малагу и водрузил знамена эти на главной башне Алькасабле. Когда король, королева, инфанта и принцессы увидели эти развевающиеся на башне Малаги знамена, они опустились на колени, а епископ и духовенство отслужили благодарственный молебен.

Лишь только Испанцы вошли в город, как голодные жители неотступно просили позволения купить хлеба и кинулись, как исступленные, в испанский лагерь. Предсказание дервиша исполнилось; жители Малаги поедали заготовленный в испанском стане хлеб, только униженные и побежденные поедали они его.

Амет эль-Сегри со своего неприступного утеса видел, как Испанцы вошли в город, видел ненавистные испанские знамена, развевающиеся на башне города.

— Жители Малаги, — сказал он своему отряду, — поручили себя торгашу Али-Дордусу — и торгаш продал их. Не потерпим, чтобы и с нами поступили так же. Стены наши крепки; умрем под ними или сойдем вниз, прорвемся сквозь ряды врагов, пока они еще не устроились в городе.

Но отряд гомеров, отличавшийся свирепою храбростию, потерял свою мощь в страданиях голода. Голод пожрал и силу тела, и силу духа. Гомеры заявили, что хотят сдачи крепости.

— Али-Дордус, — сказал Амет эль-Сегри, — продал город, как торгаш; я сдам крепость, как солдат.

И он выслал Фердинанду герольда с предложением сдачи на почетных условиях. Фердинанд отвечал, что не принимает никаких условий и поступит с крепостию и ее гарнизоном по своему усмотрению.

Два дня Амет эль-Сегри, борясь со своим войском, не сдавался, но наконец был принужден к этому. Когда остатки этого гордого африканского войска сошли с высокого утеса, вид обезображенных всякими лишениями, трудом и бессонницей солдат внушал жалость. Исхудалые, бледные, бессильные, истощенные, они едва могли двигаться.

— По какой причине, — спросили испанские военачальники у Амета эль-Сегри, — ты так упорно защищался до последней крайности?

— Когда я принял начальство, — гордо отвечал Амет эль-Сегри, — я обещался защищать мою веру, мой город и моего короля до тех пор, пока буду убит или взят в плен. Я бы и теперь не сдался и умер бы, сражаясь, если бы мог удержать солдат своих. Да, я умер бы, сражаясь, я не сдался бы позорно в ваши руки униженный, безоружный!

Фердинанд не устыдился отягчить этого воина, честно исполнившего долг свой, цепями и заключить его в тюрьму, но помиловал Авраама Санета за то, что он пощадил двух испанских юношей; этому поступку удивлялись все рыцари.

— Такое великодушие, — говорили они, превознося Мавра, — достойно христианского рыцаря, кастильского гидальго!

Весь гарнизон Гибральфаро был отдан в рабство.

Пленные христиане, заключенные в темницах Малаги, были освобождены и приняты королем и королевой с торжеством и пышностию. Их тотчас накормили, одели, наделили деньгами и отправили на родину.

Главную мечеть освятили и превратили в христианскую церковь.

Жители Малаги, чтобы избегнуть рабства, предложили за себя выкуп.

— Если мы откажем им, — сказал Фердинанду собранный им по этому случаю совет, — Мавры побросают в колодцы, зароют в землю свои сокровища, и мы потеряем их; если же мы назначим выкуп, мы приобретем несметные богатства.

Фердинанд нашел совет этот разумным и назначил 30 золотых дублонов с головы, считая больших и малых, женщин и детей, и ставя условием, что все те, которые не заплатят в течение восьми месяцев назначенной суммы, будут отданы в рабство. Несчастные жители Малаги должны были принять эти тяжкие условия. Тогда Испанцы сделали поголовную перепись всем жителям и употребляли великое коварство, чтобы завладеть всеми их богатствами. Имущество каждого было опечатано и каждому приказано выйти из дома и исправить проломы в стенах, которыми были огорожены широкие пустыри Алькасабле. Жителей, выходивших из домов, строго обыскивали и не позволяли им воротиться домой, а заключали в этих самых пустырях, как рабов. Таким образом все деньги, ожерелья, браслеты, жемчуг, драгоценные камни перешли целиком победителям.

Печальное и возмущающее душу всякого человека зрелище представляли улицы и площади несчастной Малаги. По ним шли длинною вереницей старики, женщины и дети, многие весьма знатного происхождения, шли в слезах, обобранные, ударяя себя в грудь, воздевали руки к небу, оглашая воздух рыданиями и стонами.

— О, Малага! — восклицали женщины с отчаянием, прерывая слова свои рыданиями, — где твое могущество, где твои башни, замки и сады? К чему послужили твои крепкие стены? Гляди, как детей твоих уводят в неволю, как идут они умирать на чужбине, вдали от крова, где протекло их счастливое детство и веселая, беззаботная юность! Они оставляют навеки твои прелестные места, о Малага! Что станется с изнеженными, столь любимыми нашими красавицами, что станется с матерями их, что со старцами-дедами? Кто будет почитать их седые волосы?! Влачить им жизнь свою в рабстве! Гляди, о Малага! Гляди на эти семьи, столь счастливые когда-то, гляди, как их расторгают навеки! Сыны разлучены с родителями, мужья с женами и дети-малютки с матерями! Каждый пойдет одиноко, в чужую сторону, и над скорбью их издеваться будет чужеземец. О Малага! О родина наша! Кто без потоков слез может видеть твое запустение!

Точно также поступили Испанцы с городами и крепостями, находившимися близ Малаги. Как стадо отправили они в Севилью и ее деревни всех пленных. Христиане должны были кормить их, пока они не заплатят положенного выкупа. Многие умоляли отпустить их в Гренаду собирать деньги на выкуп; но обедневшая Гренада, предвидя беспощадную борьбу, не могла помочь им. Восьмимесячный срок истек, и все жители Малаги, в числе пятнадцати тысяч, были объявлены рабами, также как и жители близлежавших городов, взятых Испанцами.

После взятия Малаги вся западная часть королевства Гренадского была навоевана Фердинандом. У злосчастного Боабдиля Эль-Чико осталась только Гренада с окружающими ее землями; это была неоцененная по богатству, культуре и роскоши сердцевина Маврского королевства. Боабдиль силился всеми способами удержать ее за собою и не устыдился, узнав о сдаче Малаги, послать послов к Фердинанду и Изабелле с поздравлениями и богатыми подарками; но подданные его глядели на него с презрением и возлагали все свои надежды на старого, но непреклонного Эль-Сагала, который хотя и не восседал на троне альгамбрском, но правил провинциями и многими значительными городами, Басою, Кадиксом, Альмерией и воинственными племенами, жившими в горах Альпуксарры, спускавшихся отрогами к Средиземному морю. С гор этих сбегали обильные потоки, которые, превращаясь в реки, орошали долины и текли между лимонных, померанцевых и миндальных рощ. Самый лучший шелк собирался тут, и многочисленные фабрики выделывали из него чудные ткани. Плодоносные долины питали несметные стада, а в скалах и каменных твердынях гор находились изобильные руды.

Эта обильная богатствами всякого рода страна оставалась верною Эль-Сагалу, и он готовился к борьбе с Испанцами. Не дожидаясь их вторжения, он решился предупредить их; собрав отряд из лучших своих воинов и перейдя горы, напал на испанские земли, сжег селения, ограбил жителей и воротился в Кадикс с богатою добычей. Фердинанд, узнав об этом, собрал войско и пошел против него походом; города сдавались на пути его, и он, не встречая сопротивления, дошел до Альмерии, которою начальствовал принц Селим, родственник Эль-Сагала. Он вышел навстречу войску испанскому и завязал сражение перед самою Альмерией, в роскошных садах и рощах, ее окружающих. Фердинанд, увидя, что ему не благоприятствовали условия почвы, отступил от Альмерии и пошел на Басу, где находился сам Эль-Сагал со значительным гарнизоном.

Пред Басой с одной стороны красовались роскошные рощи и сады, между которыми струились ручьи и текла чистая, проведенная из гор в каналы вода; он скрыл в них своих стрелков и застрельщиков, а сам сделал вылазку против испанского авангарда, который, под начальством маркиза Кадикского, подходил к городу при звуке труб и барабанов. Он напал на него, но после краткой схватки отступил и заманил за собою испанское войско в сады, из которых внезапно появилось войско и открыло такой убийственный огонь на фланг и тыл Испанцев, что они обратились в бегство, оставив за собою множество раненых и убитых. Мавры преследовали бегущих при страшных криках: «Эль-Сагал! Эль-Сагал!», и этот крик повторяли со стен с восторгом жители Басы. Испанский авангард мог бы быть совершенно уничтожен, если бы к нему не подоспели на помощь другие войска. Фердинанд понял, что борьба будет неравная, и отступил от Басы.

Этот успех одушевил мавров. Два храбрых военачальника, Али Антар и Иса Альтар, произвели набег на испанские владения, опустошили все, сожгли деревни и увели стада. К бедствиям войны присоединились бедствия стихийных сил. Флот испанский был застигнут бурей, которая разметала корабли и многие из них потопила; грозы, бури и землетрясения разрушили дома, стены городов, потрясли до основания высокие башни крепостей. Суеверные Испанцы сочли это за предзнаменование новых поражений от руки Эль-Сагала; но король Фердинанд не унывал; он созвал новые силы и опять пошел на Басу, которую считал центром маврской силы.

Эль-Сагал понял, что настала пора решительной борьбы, и отправился в Кадикс, главный город своих владений, опасаясь, чтобы Боабдиль не напал на него, когда испанское войско обложит Басу. Он поставил в Басе начальником своего друга и родственника Селима, воина опытного, к которому поспешили присоединиться многие рыцари и солдаты, покинувшие Гренаду из презрения к Боабдилю. С десятью тысячами храброго войска Сиди-Селим вошел в Басу, которая приветствовала его радостными криками.

— Сиди-Селим — мой двоюродный брат и мой шурин, — говорил Эль-Сагал, — он связан со мною узами крови и брака, он — второй я. Счастлив тот, кто имеет такого военачальника.

Гарнизон Басы состоял из 20 тысяч войска и трех предводителей: старого Мавра Магомета, прозванного ветераном, Абу Али, начальника гарнизона, и Убека Адольхара; а над ними верховным начальником состоял принц королевской крови, Сиди-Селим. Запасшись съестными припасами и скотом, Селим занялся приготовлениями к обороне. Фердинанд разбил свои палатки пред городом, вне лабиринта садов и рощ. Он послал герольдов с требованием немедленной сдачи на выгодных условиях; в случае же отказа грозил взять город и поступить с ним беспощадно.

Отказ последовал вежливый, но решительный.

Фердинанд начал военные действия. Он решился захватить сады и рощи, крайне благоприятствовавшие вылазкам.

Сиди-Селим понял опасность, грозившую Басе, если бы Испанцы завладели садами и рощами, и вывел против них свою пехоту.

— Солдаты! — сказал он им, становясь во главе их, — помните, мы сражаемся за нашу жизнь и свободу, за жизнь и свободу наших семейств. Будем надеяться твердо на помощь Аллаха, силу нашего оружия и нашего духа. Вперед!

Мавры огласили воздух воинственными криками и бросились вперед. В садах и рощах произошла отчаянная битва. Мавры хорошо знали местность: беседки и дачи, столь им знакомые, прикрывали их, но Испанцы не уступали. То не было сражение, а ожесточенные схватки небольших отрядов и поединки. Во многих местах побеждали Испанцы, в других — Мавры; преследуя одни других, они врезывались в другие, сильнейшие вражьи отряды. Никто не мог принять главного начальства, ибо в аллеях, кустах, рощах и беседках солдаты сражались отделенные одни от других. Дома, беседки, загородные башни были сожжены, крики победителей и побежденных, стоны раненых раздавались всюду в дыму и пламени пожаров. Испанские рыцари плутали в лабиринте рощ, садов и аллей и не знали, куда идти и где искать исхода. Фердинанд, глядевший издали на битву, послал подкрепление; оно подоспело вовремя; Мавры были выбиты из садов и рощ и отступили к крепостным рвам и палисадам. Магомет сделал вылазку, но наступившие сумерки помешали ему выгнать Испанцев из садов.

Солнце взошло и осветило своими яркими лучами печальную картину разрушения; сады, башни, дачи, павильоны лежали грудой развалин и дымились в угасавшем пламени; каналы и ручьи, окрашенные кровию, текли багровые и мутные. Земля, смоченная кровью, поднялась глыбами, растоптанная копытами лошадей и следами ног сражавшихся; множество трупов убитых Мавров и Испанцев покрывало ее: кустарники, цветы, трава были помяты, растерзаны и втоптаны в грязь и кровь. У подножия развесистого дерева лежало тело дон Хуана Лары, молодого человека, всеми любимого. Он женился недавно, и шарф, вышитый молодою его женой, красавицей, прижал к груди, истекая кровью. Близ него погиб и маврский рыцарь, любимый и уважаемый Редун Сельфарха, известие о смерти которого было встречено воплями отчаяния в Басе. Много других рыцарей погибло с обеих сторон, и поутру Фердинанд, не надеявшийся удержать за собою сады и рощи, поспешно отступил и решился снять осаду, щадя своих рыцарей и солдат. Но когда армия узнала об этом намерении, она просила его настоятельно переменить постыдное для нее решение. Король колебался и прибег за советом к своей умной и нежно любимой супруге, королеве Изабелле. Королева отвечала, что ей неприлично решать то, что должны решать военачальники и король, но что она обязуется, если осада продолжится, прислать новое войско, съестных припасов в изобилии и все, в чем могла бы нуждаться армия. Ответ королевы обрадовал всех. Король решился продолжать осаду Басы.

На другой день палатки испанского лагеря были сняты, и войско удалилось. Сиди-Селим и с ним весь город обрадовался, не сомневаясь в том, что Фердинанд отказывается от трудной задачи взять Басу, — но радость их была кратковременна. Фердинанд разделил свое войско на две части; одну часть его, под предводительством маркиза Кадикского, поставил с артиллерией на склоне гор, а другую часть его, под собственным начальством, позади садов, которые, несмотря на сопротивление Мавров, вырубил. Высокие, толстоголовые, старые, часто засаженные, крепкие, как сталь, деревья не поддавались топору; в продолжение целого дня 4.000 человек не могли расчистить более десяти шагов, подвергаясь беспрестанно нападениям Мавров, которые хорошо понимали, что рощи составляют один из надежнейших оплотов их города.

Наконец, через шесть недель, усилия Испанцев увенчались успехом; гордость и красота Басы — лимонные, померанцевые, миндальные и финиковые рощи пали и обнажили подходы к крепости. Тогда Испанцы поспешили вырыть рвы и устроить палисады, соединить свои лагери траншеей и отвести от Басы с гор текущую в изобилии воду. Оставался один фонтан, особенно любезный жителям Басы; он находился позади города, у подножия горы. Испанцы хотели овладеть и им, но Мавры вышли ночью и так укрепили и окопали этот для них драгоценный фонтан, что Испанцы отказались овладеть им.

Осада Басы затянулась; в испанском лагере однообразие жизни сильно утомляло рыцарей; многие из них роптали, предпочитая опаснейшие предприятия бездействию у стен крепости, почти неприступной.

— Благородные рыцари, — сказал им однажды старый житель гор, знавший все тропинки и ущелья, — если вы презираете опасность, то я могу провести вас туда, где вы добудете громкую славу и богатую добычу. Если вы хладнокровны и разумны, то под глазами самого Эль-Сагала мы похитим его стада и богатства.

Рыцари с восторгом, собрав охотников, отправились через горы, по непроходимым и почти никому неизвестным тропам, и внезапно появились близ самого Кадикса, разорили и ограбили деревни, забрали в плен жителей, опустошили поля и увели за собою стада. Эль-Сагал, узнав об этом, послал за ними погоню. Испанцы взбирались на крутую гору, когда увидели в клубах пыли стремившихся за ними Мавров; они дрогнули и намеревались бросить стада и бежать, когда рыцари с негодованием упрекнули их в трусости и приказали знаменосцу выступить вперед, но он, объятый страхом, не двигался с места. Тогда капитан испанской гвардии Эрнандо-дель-Пульгар сорвал с себя фуляровый платок, который носил по моде Андалузии на шее, навязал его на пику, поднял ее кверху и воскликнул:

— Теперь мы увидим, кто храбрый воин, кто трус. Вот оно знамя! За мною!

Эти слова одушевили тех, которые готовы были обратиться в бегство. Мавры не выдержали стремительного нападения Испанцев, ринувшихся на них с горы. Они побежали; многие из них были убиты. Испанский отряд возвратился в лагерь с богатою добычей. Король Фердинанд, узнав о подвиге Эрнандо-дель-Пульгар, посвятил его в рыцари и приказал включить в герб его пику и льва. Эрнандо приобрел этим делом и многими другими храбрыми делами прозвание: «отважного искателя подвигов».

Эль-Сагал вошел на высокую башню и ожидал с нетерпением, когда воротятся его войска с отбитою у Испанцев добычей; страшный гнев овладел им, когда он увидел, что разбитые остатки его отряда возвращались в беспорядке. Он не мог идти сам на помощь к осажденной Басе, опасаясь Боабдиля, положение которого было, однако, незавидно. Храбрейшие и достойнейшие жители Гренады негодовали на него и составили против него заговор — они намеревались взять Альгамбру, убить Боабдиля, призвать Эль-Сагала и под его предводительством идти на Испанцев, обложивших Басу. Боабдиль, узнав о заговоре, схватил вожаков из воинственного и благородного племени Абенсерагов, приказал обезглавить их и выставил их головы на стенах Альгамбры. Эта энергическая мера, принятая столь нерешительным и слабым человеком, устрашила жителей Гренады, и мертвое спокойствие водворилось в ней.

Между тем Фердинанд не терял времени. Он построил башни на хребтах гор, окружавших Басу, и поставил в них караулы, с приказанием дать сигнал в случае приближения маврских отрядов.

Но старый Магомет и принц Сиди-Селим не падали духом. Они ободряли войска.

— Король испанский, — говорили они им, — воображает, что мы оробели; докажем ему противное; и днем, и ночью мы должны тревожить и утомлять его войска.

И действительно, предводительствуемые своими храбрыми начальниками, Мавры делали постоянные вылазки, устраивали засады и застигали Испанцев врасплох. Всякий день бились они отчаянно. Однажды, на склоне горы, рыцарь испанский Галиндо увидел огромного роста Мавра из племени Абенсерагов, который разил направо и налево. Он бросился на него и предложил ему поединок. Мавр согласился; битва началась. При первом столкновении Мавр упал с лошади; раненый прямо в лицо, но, прежде чем Галиндо мог справиться со своею лошадью и оборотиться на него, Мавр вскочил, догнал его пешком и ранил его в голову и руку. Неравный бой пешего с конным продолжался; сильный, ловкий Мавр одолевал противника; тогда Испанцы бросились выручать своего рыцаря. Мавр выдержал их натиск и, защищаясь, гордо и медленно отступал, пока не поднялся на высокую скалу, где, соединясь со своими, очутился в полной безопасности.

Король, узнав о часто происходивших подобно этому поединках и принимая во внимание чрезвычайную ловкость, изворотливость и искусство Мавров в единичных боях, строго запретил их.

В это самое время в испанский лагерь пришли из Иерусалима два монаха. Один из них был сильный, дородный человек, великий рассказчик и красноречивый проповедник; другой — кроткий и благочестивый юноша. Оба они посланы были турецким султаном, который грозился истребить всех христиан в Палестине и уничтожить монастыри, если король испанский не прекратит войны с Маврами. Король отказался и отвечал, что султан собирает такую богатую дань с монастырей, что он не придает ни малейшей веры его угрозам. Монахи ходили по лагерю испанскому, рассказывали о страданиях христиан в земле турецкой и возбудили в испанских рыцарях такое горячее негодование против неверных, что война с Маврами сделалась еще ожесточеннее. Монахи собрали значительные суммы денег для христиан и монастырей в Святой земле; королева сама вышила богатую пелену для гроба Господня и отпустила их, щедро одарив деньгами. Она непрестанно посылала в лагерь припасы всякого рода и многочисленные стада; но казна ее истощилась; тогда она заложила свои бриллианты, все свое серебро и драгоценные вещи, собрала приношения монастырей и продолжала закупать муку, оружие, лошадей, и все это под сильным прикрытием послала в лагерь короля Фердинанда. Туда же отправились самые искусные мастера, которые делали для рыцарей латы и шлемы из стали, разукрашенной золотом. Богатые купцы раскинули палатки, в которых продавали седла, чепраки, попоны из шелка, сукна, парчи, тонкие полотна и дорогие ткани для палаток рыцарей, которые один пред другим выставляли напоказ и в похвальбу невиданную до тех пор роскошь. Ни строгие выговоры короля, ни его разумные советы не могли положить конец щегольству и тщеславию молодых рыцарей, которые продолжали являться и на парады, и на битвы разодетые в бархат, шелк, золото и драгоценные доспехи. Лагерь испанский разросся в пышный город, с улицами, площадями, лавками, и в средине его, на большом, роскошном павильоне развевалось королевское знамя — то был походный дворец короля. Но однажды разразилась сильная гроза; бурные потоки полились с гор и мгновенно затопили лагерь. Наскоро построенные дома и павильоны рухнули и задавили людей и скот, подмочили припасы. Дороги сделались непроходимы, и подвоз съестных припасов прекратился. К счастию осаждавших, погода скоро переменилась. Королева поспешила выслать 6.000 землекопов и искусных инженеров и приказала, на протяжении 7 миль самой непроходимой местности, построить мосты и провести шоссейную дорогу. Испанцы построили другие дома в лагере и приняли всевозможные меры предосторожности от могущего произойти другого наводнения.

— Потерпите, — говорил Магомет, — и вы увидите, как зимние дожди и непогода прогонят эту испанскую саранчу. Тогда-то мы истребим ее, тогда-то настанет гибель врагов наших!

Вылазки продолжались под начальством Сиди-Селима, который, невзирая на свои успехи в стычках и свою испытанную храбрость, начинал сомневаться в успехе. Казна его истощилась. Магомет собрал жителей Басы и держал к ним такую речь:

— Враги наши страшатся зимы и непогоды. Нам нужны деньги, но нам неоткуда взять их, чтобы кормить и одевать солдат и платить им жалованье. Помогите нам; иначе мы не будем в состоянии защищаться и спасти Басу.

Жители собрали все свои золотые и серебряные вещи.

— Возьмите все, — сказали они, — чеканьте монету и платите солдатам.

Женщины собрали все свои драгоценные украшения и принесли их Магомету.

— На что нам наряды, — сказали они, — когда наш родной город в опасности, а защитники его нуждаются в необходимом! Вот наши ожерелья, серьги, браслеты, наши драгоценные камни; если Баса будет спасена, нам не надо нарядов — наша радость заменит нам украшения; если же мы осуждены погибнуть, то пленницам не нужно украшений.

Магомет принял приношения и раздал их солдатам. Король Фердинанд, узнав о поднятии духа осажденных, написал королеве и просил ее приехать к нему с большою пышностию и знатною и многочисленною свитой. Он хотел убедить этим Мавров, что решился взять город и не отступит от него.

Однажды в Басе разнесся слух, что многочисленное войско сходит с гор и приближается к испанскому лагерю. Магомет, Сиди-Селим и другие начальники вошли на высокую башню и увидели, что впереди войска, на большом, роскошно убранном муле, ехала дама величественной наружности, богато одетая, и тотчас признали в ней королеву Изабеллу. Длинная, расшитая золотом попона спускалась с мула и волочилась по земле; сбруя блестела золотом, серебром и драгоценными камнями; по правую сторону королевы ехала инфанта, дочь ее, а по левую — старый испанский кардинал — епископ. За королевой тянулась знатная свита дам, рыцарей, пажей, оруженосцев, конюших и солдат.

Магомет поник головой и произнес вполголоса:

— Участь Басы решена!

С скорбию и невольным изумлением взирали мавританские начальники на это великолепное шествие, предвещавшее их гибель. Войска изъявили желание сделать вылазку и дать залп из пушек по приближавшемуся отряду, но Сиди-Селим с негодованием отвечал отказом.

— Как? — сказал он, — стрелять в благородных дам и королеву?! Мавры всегда славились благородством и великодушием — они не воюют с женщинами и должны уважать сан королевы, хотя она королева враждебной нации. Мы, Мавры, будем сражаться с испанскими рыцарями насмерть, но всегда должны уважать женщин.

Маврские рыцари единодушно поддержали мнение принца Сиди-Селима; стены Басы запестрели чалмами Мавров, которые все сбежались смотреть на великолепное и торжественное вступление королевы в испанский лагерь. Король, в сопровождении всех своих грандов, рыцарей и благородных Испанцев, разодетых с неслыханною пышностию, встретил свою супругу. Восторженными криками приветствовало ее войско. Король и королева обнялись, свиты их смешались и вошли, блестя золотом и разноцветными уборами, в лагерь, при звуках барабанов, труб, литавр и восторженных криках солдат.

Тогда принц Сиди-Селим и Магомет решились просить перемирия; они выехали со своей свитой из города к испанскому стану, встретили на полдороге испанских уполномоченных и начали переговоры. С обеих сторон выказано было обоюдное уважение и изысканная вежливость, но соглашение не состоялось.

Сиди-Селим отправил старого Магомета с письмом к Эль-Сагалу, в котором просил его приказаний.

Эль-Сагал находился в отдаленной комнате кадикского замка, когда его известили о приезде старого Магомета, посланного от принца Сиди-Селима. Быстро взглянув на лицо его, он понял, что он приехал с недобрыми вестями.

— Что происходит в Басе? — спросил он тревожно.

— Вот письмо, в нем все подробно рассказано, — ответил Магомет печально.

Если бы письмо это было написано не принцем Сиди-Селимом, а кем-либо другим, Эль-Сагал прочел бы его с негодованием и недоверием; но он вполне доверял принцу; прочитав письмо, он глубоко вздохнул, голова его поникла, и он долго сидел молча, погруженный в глубокую думу. Наконец он опомнился и приказал тотчас созвать доверенных людей своих на совет; но после долгих совещаний они не пришли к соглашению. Эль-Сагал распустил совет и сказал старому воину Магомету.

— Аллах Акбар, велик Бог, воротись в Басу и скажи принцу Сиди-Селиму, что я нахожусь в невозможности помочь ему. Баса защищалась с мужеством и доблестию и покрыла себя неувядаемою славой. Я не имею права требовать от нее новых жертв для потерянного дела.

Этот ответ решил участь Басы. Сиди-Селим сдал город на почетных условиях. Жители могли остаться или уехать куда пожелают, сохраняя свои состояния; солдаты с оружием в руках могли также остаться или уйти. Что же касается начальников, то они должны были сдать город в течение шести дней и потом, оставив 15 благородных заложников, уехать захватив с собою все, что им принадлежало. В числе заложников находился молодой сын Магомета. Король и королева приняли их с почетом, одарили дорогими подарками, также как и военачальников маврских.

Принц Сиди-Селим был до того очарован грацией, благосклонностию и умом королевы и учтивою приветливостию короля, что обещался не поднимать против них оружия. Королева отвечала ему, что в таком случае она уверена, что война, опустошающая их и его край, окончена. Сиди-Селим скоро подпал под влияние испанского двора и с течением времени принял христианскую веру, хотя и втайне, чтобы не раздражать Мавров.

Король и королева вошли с великою пышностию в Басу, в которой нашли 500 христианских пленных, которых отправили на родину, одарив деньгами.

После взятия Басы сдались и другие города. Король Фердинанд, щадя кровь своих подданных, пытался не без успеха подкупить многих начальников крепостей, которые без выстрела сдавали ему их. Другие сдавались, не будучи в состоянии сопротивляться. И тех, и других король принимал с почетом и силился привязать к себе. Когда сдавшие крепости начальники представлялись королю, между ними находился Мавр Али Абен Фаар, на которого все ласки и милости короля не произвели ни малейшего впечатления. Он стоял гордый и печальный в стороне от других, и когда дошел черед до него, он подошел к королю и сказал:

— Я Мавр, потомок знатных Мавров и алькад многих городов и замков. Мне выпало на долю защищать Патерну, но мои солдаты упали духом, отказались исполнить долг свой.

Король приказал поднести Мавру значительную сумму денег, но он надменно отказался принять их и сказал с гордостию и высокомерием:

— Я пришел не продавать то, что не принадлежит мне, а отдать то, чего не мог удержать за собою и что судьба отдала тебе, король испанский! Будь уверен, что если бы гарнизон исполнил долг свой, то одна смерть наша отдала бы крепость в твои руки.

Король и королева оценили благородство и гордость Мавра и всячески силились привлечь его на свою сторону, но гордый Мавр отверг все их предложения.

— Что однако можем мы сделать — сказала ему королева, — чтобы доказать тебе все наше уважение?

— В городах и деревнях, бывших под моим начальством, осталось много соотечественников, которые не имеют возможности переселиться. Дайте мне, ваше величество, королевское слово, что вы охраните их собственность и предоставите им свободно исповедывать свою религию.

— Обещаем это, — сказали король и королева, — они будут жить мирно и спокойно; но скажи, чего ты хочешь для себя самого?

— Уехать в Африку и увезти с собою лошадей моих, — отвечал Али.

Король и королева послали ему пред его отъездом богатые подарки, но он отказался от них.

Получив пропуск, он собрал слуг своих с лошадьми и оружием, ему принадлежащим, и простился со своими соотечественниками. Горькие проливали они слезы; он один, гордый, с блестящими и сухими глазами, хотя сердце его было растерзано скорбию, вполне владел собою. Простившись сел он на своего дивного арабского коня, оглянулся еще раз на долины, поля и горы своей порабощенной чужому игу родины и пустил вскачь своего скакуна; в миг умчал он его из глаз удрученных грустию Мавров.

Эль-Сагал уединился в отдаленный покой своего замка и всякий день получал известия о новом несчастии и сдаче всех своих крепостей и городов. Высокие горы и плодоносные долины, густонаселенные деревни его владений перешли в руки короля испанского; у него остались только Кадикс и Альмерия, с незначительною частью гор Альпуксары. Самые близкие друзья и приверженцы его, забывая его прошлое могущество, считали возможным говорить ему горькую правду и гневили его непрошеными советами.

Однажды, когда он, одинокий и удрученный горестью, сидел на своем диване, к нему вошел его родственник, принц Сиди-Селим. Он был в мусульманской одежде, хотя втайне исповедывал уже христианскую веру. При виде его старый Эль-Сагал растрогался и заключил его в свои объятия.

— Я послан к тебе королем Фердинандом, — сказал Сиди-Селим. — Судьба против нас, и наша гибель написана в книге судеб. Вспомни предсказание, сделанное астрологами в день рождения нашего племянника, Боабдиля эль-Чико — злосчастного. Королевство Гренадское неминуемо должно перейти в испанские руки. Такова воля Аллаха.

Эль-Сагал слушал слова его в мрачном молчании. Наконец он вздохнул глубоко и сказал:

— Да будет воля Аллаха! Если бы он не решил гибели Гренады, моя рука и моя сабля спасли бы ее!

— Тебе остается спасти остатки твоего королевства, — сказал Сиди-Селим. — Продолжая неравную борьбу, ты докончишь разорение края и предашь смерти многих верных мусульман. Хочешь ли ты отдать племяннику Боабдилю-злосчастному остающиеся у тебя города и тем увеличить его силу?

Глаза Эль-Сагала засверкали гневом и враждой.

— Никогда! — воскликнул он, — никогда не заключу я условий с этим изменником, с этим предателем! Пусть лучше знамя испанское водрузится на стенах моих городов — но я не отдам их Боабдилю!

— Так доверься же королю и королеве; они согласятся на выгодные для тебя условия. Уступи лучше сам то, что они возьмут у тебя силой. Покорись необходимости и воле Аллаха.

— Покоряюсь, — произнес мрачно Эль-Сагал.

Сиди-Селим возвратился к королю Фердинанду, и условия были заключены. Эль-Сагал уступал все свои владения испанскому королю, который оставлял за ним часть горных земель в Альпуксаре, половину соляных копей и титул короля Андараксы, с 2.000 подданных и 4.000 мараведисов дохода. День для сдачи Кадикса и Альмерии был назначен.

Король и королева с пышною свитой и лучшею частью войска оставили Басу и отправились в Алмерию, вступая по пути в покоренные города. Когда они достигли Альмерии, навстречу им выехал верхом Эль-Сагал с принцем Сиди-Селимом и знатнейшими лицами города. Гордый Эль-Сагал, приниженный и глубоко уязвленный появился с искаженным лицом; порою тяжкий вздох невольно подымал грудь его. Завидев короля, он сошел с лошади, подошел к нему и хотел поцеловать его руку в знак вассальства, но король, уважая сан бывшего маврского короля, склонился с седла и, поцеловав старого храброго воина, просил его сесть на лошадь. Затем они вместе въехали в город, обмениваясь вежливыми речами.

Сдав город, старый вождь мавританский удалился в горы с немногими верными ему лицами и скрыл в своем маленьком королевстве горькое чувство побежденного.

Когда первый визирь вошел к Боабдилю и объявил ему об отречении Эль-Сагала в пользу короля испанского, малодушный и недостойный Боабдиль возрадовался низкою радостью.

— Велик Аллах! — воскликнул он, — радуйся и ты, Юзеф! Звезда моя сияет и судьба перестала гнать меня. Теперь нельзя называть меня злосчастным. Прикажи отпраздновать всенародно такое великое событие!

Но Юзеф покачал головой.

— Мы находимся посреди бурного моря, — сказал он, — и земля колеблется под нами; пусть король отложит праздник до более благоприятного времени.

Но Боабдиль не мог сдержать себя в этот счастливый, по его мнению, для него день. Он приказал убрать коня своего в богатую сбрую и выехал из ворот Альгамбры. По аллее, украшенной фонтанами, он отправился в Гренаду и достиг городского сада, наполненного волнующимся народом, который громко роптал, стонал и проклинал изменников. Говор народный поминал о старом короле Мулее, сражавшемся с врагом до последней крайности, и о воинской доблести Эль-Сагала. Когда жители Гренады увидели Боабдиля, в богатом наряде, на роскошно оседланном коне, весело разъезжающим в этот день стыда и бедствия, негодование их разразилось кликами и проклятиями. Боабдиль услышал отовсюду имя изменника, предателя, отступника. Смущенный и разгневанный, он повернул коня своего и возвратился в Альгамбру. Он надеялся, что покровительство Фердинанда оградит его от непокорности и строптивости подданных. Но скоро его надежда исчезла, как дым, уносимый ветром. Фердинанд прислал сказать ему, чтоб он исполнил свое обещание сдать ему Гренаду, когда Кадикс, Альмерия и Баса будут взяты у Эль-Сагала. Боабдиль не мог бы исполнить этого требования, если б и хотел; народ бушевал в Гренаде; она была переполнена солдатами и жителями, пришедшими в нее из взятых и сдавшихся Испанцам крепостей и городов; все они, разоренные, побежденные, лишенные состояния, отчаянные и пылавшие яростию, обвиняли во всех своих бедствиях Боабдиля. Он отвечал Фердинанду, что находится в невозможности исполнить свое обещание, и просил его повременить. Фердинанд прислал тотчас другого посланного и обещал Гренаде те же условия, что и Басе, если она сдастся немедленно. Остатки благородных гренадских рыцарей, потомки знатных фамилий, пылая непримиримою враждой к Испанцам, предпочитали смерть сдаче Гренады. Между ними отличался красотой, умом и воинскими талантами Муса-Гасан, в котором текла кровь королей маврских. Он был лихой наездник, храбрый боец, наводивший страх на врагов и восхищавший дам своею ловкостью, благородством, изяществом приемов и искусством побеждать на турнирах. Когда он услышал, что Фердинанд требует сдачи Гренады, глаза его засверкали гневом и негодованием.

— Король испанский воображает вероятно, что все мы — хилые старцы! — воскликнул он, — что у нас вместо оружия остались одни трости! Или думает он, что мы — женщины, и годны только сидеть у прялки. Пусть он узнает, что Мавр родился на то, чтобы с оружием в руках защищать отечество. Ездить верхом, стрелять, работать саблей разить врагов наше дело с детства. Если он желает завладеть нашим оружием, — пусть попытается взять его с бою. Мы дорого продадим его. Что касается меня, то я считаю, что могила у стен Гренады, если я умру, защищая ее, слаще ложа в богатейшем из дворцов.

Эти слова благородного и храброго маврского рыцаря были приняты жителями Гренады с неописанным восторгом. Вся Гренада встала как один человек, как солдат, внезапно пробужденный во всеоружии от постыдно застигнувшего его сна. Начальники города и войск отвечали Фердинанду, что все они предпочитают смерть сдаче Гренады.

В ожидании весны Испанцы и Мавры готовились к беспощадной борьбе, по сознанию обеих сторон — борьбе окончательной. Муса-Гасан, окруженный гренадскими рыцарями и знатными по рождению гражданами, одушевленный любовию к отечеству и воинственным пылом, приобрел громадное влияние; слово его стало законом. Еще до открытия военных действий он выходил из города, предводительствуя отрядами всадников, доходил до крепостей испанских и захватывал стада, пасшиеся вблизи. Когда он возвращался в Гренаду, гоня их пред собою, Мавры вспоминали свои прежние победы над Испанцами; когда же они однажды увидели, что Муса-Гасан захватил испанские знамена, то их восторгу не было границ. Но зима прошла, наступила весна, и настоящая война началась.

— Гренада обильно снабжена припасами всякого рода, — сказал Фердинанд, — мы в нынешнем году не можем с успехом осаждать ее; но если мы опустошим теперь ее окрестности, то на будущий год ей нельзя будет запастись припасами, и мы заморим ее голодом.

Так и было: долины, окружавшие Гренаду, изумительно роскошные и плодоносные, были опустошены войсками испанскими. На берегах славного канала, орошавшего луга и поля, под самыми почти стенами города, король Фердинанд, с великою церемонией, посвятил в рыцари своего молодого сына Хуана, почти мальчика, которого в первый раз взял с собою на войну. Герцог Медина Сидония и Маркиз Кадикский были восприемниками принца, а затем посвящены были в рыцари многие знатные молодые Испанцы. И принц Хуан, и они горели желанием отличиться.

Войска испанские, опустошив окрестности Гренады, подошли под самый город. Злосчастный и недостойный Боабдиль, запершись в Альгамбре, равно боялся и своих подданных, и Испанцев.

Не всегда испанские набеги на Гренаду оставались безнаказанными. Муса-Гасан не дремал и однажды застиг значительный отряд испанский, перебил множество храбрых рыцарей, изранил других и принудил остальных к поспешному отступлению. В этой схватке был навеки изуродован маркиз Виллена, которой потерял возможность владеть правою рукой, когда он защищал своего брата и верного слугу, которые были оба убиты подле него.

Близ Гренады, не более как за два льё[2], на высоком, неприступном утесе стоял принадлежавший Маврам замок, называемый Рома. Когда маврские поселяне бывали застигнуты Испанцами, они в этой крепости искали убежища и часто пригоняли туда, в дни опасности, стада свои. Гарнизон Ромы научился искусно отворять ворота свои преследуемым и захлопывать их пред Испанцами, готовыми вторгнуться в крепость.

Однажды утром под стенами Ромы показались скачущие Мавры, которые гнали пред собою стада и двух испанских пленных. Подскакав к крепости, богато одетый, по-видимому благородный Мавр объявил, что он со своим отрядом сделал набег на испанские владения, забрал стада, но опасается внезапной погони и нападения прежде, чем он достигнет Гренады. Он просил немедля впустить его в крепость. Часовые сошли со стен и отворили ворота. В одно мгновение табун лошадей, стадо быков с Маврами, похожими на горцев, и двумя рыцарями, молодым и старым, их начальниками, вошли и запрудили дворы крепости. Внезапно раздались крики; испуганный гарнизон бросился к оружию, но было уже поздно. То были Мавры, испанские вассалы, под предводительством Сиди-Селима и его сына, которые, желая доказать Фердинанду свою преданность, взяли обманом неприступную, столь важную для Гренады крепость. Эта измена родине покрыла Сиди-Селима позором. Он однако не осмелился предать обезоруженный им гарнизон, соотечественников и единоверцев во власть Испанцев и позволил ему уйти в Гренаду; но это мнимое великодушие изменника вызвало в Гренаде общее и справедливое негодование: Сиди-Селима проклинали и призывали на его голову и голову его сына все кары небесные. Но как описать ярость и презрение Мавров, когда они увидели, что и Эль-Сагал, их бывший король и вождь, покинул свое горное убежище, сошел в долину и присоединился к Испанцам. И он изменил своему отечеству из ненависти к Боабдилю. Когда жители Гренады увидели знамя Эль-Сагала, развевающееся óбок с испанским знаменем, они разразились воплями и проклятиями. Таким образом, сами Мавры, сражаясь между собою, помогали врагам своим и уничтожали свой народ, порабощали чужеземному владычеству свое некогда могущественное и славное королевство. Измена Эль-Сагала примирила Боабдиля с жителями Гренады. Они позабыли его малодушие, его низость и приняли его с криком радости, когда он из Альгамбры вошел в Гренаду. Он понял, хотя и поздно, что ему нельзя было ожидать пощады от Фердинанда и что единственное спасение находится в связи с освобождением Гренады. Между тем со всех сторон Мавры стекались в Гренаду. Горцы, храбрые и отважные жители Сиерры-Невады, оставили свои высоты и пришли сражаться под знаменем столь же храброго и отважного, как они, Мусы-Гасана. Цвет маврской молодежи и рыцарства собрался около него и Боабдиля. Единодушие, хотя, к сожалению, весьма позднее, обнаружилось наконец в Гренаде.

Боабдиль решился прежде всего взять обратно ближайшую крепость Альедин и после неимоверных усилий успел в этом. Ободренный успехом, он забрал назад и другие крепости, находившиеся близ Гренады, и прибег к последней мере. Он провозгласил священною войну для защиты веры предков и тем привлек к себе и тех, которые объявили себя вассалами испанского короля. Они большими партиями оставляли места, где были водворены, и спешили в Гренаду.

Однажды, когда маврский отряд забрал большой транспорт, шедший в Басу, со множеством богатств и значительным числом купцов и женщин, он был, в свою очередь, застигнут Испанцами ночью, когда уже возвращался в Гренаду. Испанцы, под предводительством графа Тендилья, появились из оврага, где сидели в засаде, уничтожили почти всех маврских солдат и рыцарей и отбили взятых ими пленных и богатую добычу. Граф отдал купцам их деньги и товары, женщинам — их драгоценные украшения и наряды и возвратился к себе. Когда он входил на гору, на которой был построен город Алькади-ла-Реаль, жители встретили его с восторгом, и жена, которую он долгое время не видал, разлученный с нею войной, вышла ему навстречу. Граф привел с собою 40 великолепных арабских коней, привез множество богатых и дорогих лат, оружие всякого рода, которое захватил у Мавров.

Но Мавры, несмотря на это жестокое поражение, не унывали. Они осадили город Салобрэну. Испанское войско было послано на помощь осажденным. В числе рыцарей находился и Эрнандо-дель-Пульгар, тот самый, который был прозван отважным искателем подвигов за то, что из своего шейного платка сделал знамя и одержал значительную над Маврами победу. Но когда по непроходимым дорогам испанский отряд достиг до стен Салобрэны, он, к прискорбию своему, увидел, что маврские знамена были водружены уже на стенах и башнях этого города. Только на цитадели, возвышавшейся над городом испанским, знамя развевалось еще и свидетельствовало, что гарнизон взятого Маврами города удалился туда и еще держался.

Эрнандо-дель-Пульгар, всегда горевший желанием совершать подвиги, отважно выступил вперед и громко воскликнул, обращаясь к своим:

— Кто из вас пойдет за мною и моим знаменем? Кто из вас поможет мне освободить наш мужественный гарнизон.

Охотники в числе семидесяти человек бросились за ним. Он атаковал ту часть маврского войска, которая ему показалась малочисленнее, пробился сквозь их ряды и полез на высокий, почти отвесный утес, на котором стояла цитадель; скоро он благополучно достиг до нее и вошел в отворенные ему ворота прежде, чем Мавры, взявшие город, узнали о нападении. Этот подвиг поднял упавший дух гарнизона; но Мавры льстили себя надеждой, что пробившиеся в цитадель Испанцы ускорят ее сдачу по недостатку припасов и воды. Эрнандо-дель-Пульгар, узнав об этом, спустил на веревках из цитадели в город ведро воды с серебряною чаркой. Несмотря однако на эту насмешку, воды в цитадели было мало, и жажда стала томить осажденных; но судьба благоприятствовала им. Скоро на горизонте моря показались корабли под кастильским знаменем. Они стали на якорь близ маленького острова, находившегося против утеса, на котором был выстроен город Салобрэна. Когда Боабдиль бросился на приступ крепости, где был встречен отчаянным отпором, Фердинанд Ромирес сошел с кораблей, взобрался на берег и ударил Маврам в тыл. Боабдиль был разбит, оставил город Салобрэну и поспешно пошел к Гренаде, узнав, что приближается войско испанское под начальством самого короля Фердинанда. По дороге он опустошил все земли Эль-Сагала и Сида-Селима, уничтожил небольшие крепости их, сжег деревни, ограбил их и оставил за собою следы огня и крови.

Едва успел Боабдиль войти в Гренаду, как в долину ее вступил Фердинанд с значительным войском; он в другой раз сжег, опустошил и ограбил все, что нашел уцелевшим около несчастной столицы Боабдиля. Напрасно Мавры делали вылазки: Гренада, царица красоты и великолепных, пленительных садов, стояла посреди обнаженной огнем и мечем равнины, превращенной в пустыню. Но Фердинанд не мог продолжать военных действий, ибо получил известие, что города Кадикс, Баса и Альмерия готовы возмутиться и отворить свои ворота Боабдилю. Маркиз Виллена поспешил в Кадикс. Под предлогом, что намерен произвести ревизию, он вызвал всех Мавров за город и потом приказал затворить городские ворота и никого не впускать в них. Несчастные остались в чистом поле без крова, пищи и одежды. Они принуждены были построить себе шалаши, землянки и маленькие хижины в садах и огородах, находившихся близ города. Маркиз Виллена согласился впустить их в город по двое и по трое, для того, чтоб они взяли оттуда жен, детей и необходимую одежду. На их горькие стоны и жалобы он отвечал, что следствие будет произведено, лишь только придет королевское приказание.

Но король приехал сам. Несчастные Мавры устремились к нему и просили позволения возвратиться в город, из которого были высланы обманом, жить в нем спокойно, как им было то обещано при сдаче города и крепости.

Король, выслушав их, спокойно отвечал им следующими словами, которые, вопреки мягкости выражений, уже никак нельзя считать милосердыми:

«Друзья мои, мне доложили, что вы хотели убить моего алькада и мой гарнизон и передаться Боабдилю. Я прикажу сделать следствие; те, которые невинны, получат позволение возвратиться в город, а те, которые виновны, будут беспощадно наказаны. Но я так же милосерд, как и справедлив: я позволяю вам удалиться из моих владений с вашими семьями и вашими драгоценнейшими вещами. Если же вы хотите остаться, то выдайте мне виновных, которые, впрочем, во всяком случае будут открыты и строго наказаны».

Жители Кадикса, выслушав эти слова, стали совещаться между собою и, будучи убеждены, что все они останутся виноватыми, решились покинуть родину и переселиться в Африку, оставляя врагам своим плодоносные поля, долины, прелестные рощи и богатые дома, им принадлежавшие. Так же поступил Фердинанд и с жителями Альмерии и Басы. Осталось весьма незначительное число бедняков, которые не имели средств переехать в Африку, им позволили поселиться в деревнях и построить там себе хижины.

Таким образом король овладел сразу огромным протяжением плодоносной и роскошной страны, лежавшей близ моря, и вместе с тем избавился от чуждого и ненавистного ему племени. В это самое время к нему явился Эль-Сагал, разъяренный и обезумевший. Черты лица его были искажены и вся осанка его носила на себе следы тяжких ударов рока. За ним шли 200 наиболее ему преданных Мавров; другие жители его маленького королевства, узнав, что он действует заодно с испанским королем, отказались повиноваться ему и громко заявили, что признают королем одного Боабдиля. Эль-Сагал приехал просить короля Фердинанда купить его земли и дать ему пропуск с его свитой для проезда в Африку. Король с удовольствием согласился на эти предложения и заплатил ему 15 миллионов мараведисов за его владения. Эль-Сагал уступил свои соляные копи своему родственнику Сиди-Селиму и, забрав свои сокровища, сел на корабль с несколькими ему преданными семействами и отправился в Африку.

Печальна была судьба его. Султан Феца, узнав о привезенных им богатствах, обвинил его в том, что он сеял раздор между испанскими Маврами и был первою причиной гибели королевства; это, конечно, было справедливо, но едва ли султан мог наказывать соседа, ему неподвластного. Как бы то ни было, Эль-Сагал был схвачен, посажен в тюрьму и ослеплен; имущество его было конфисковано. Он вышел из тюрьмы слепым нищим, всеми оставленным, беспомощным стариком. Он добрался, побираясь, до Велэса, владетель которого был когда-то его другом. Тронутый его несчастиями, этот последний приказал одеть его, накормил и позволил ему жить в его владениях. Эль-Сагал прожил еще несколько лет в Велэсе, в нищете, всеми оставленный, всеми презираемый за свою измену отечеству. Он просил милостыни и для возбуждения жалости привесил поверх рубища ярлык с следующею надписью, напоминающею Велисария и его бедствия:

«Вот он, несчастный король Андалузии!»

«Исчезла твоя слава, о Гренада! Красота твоя увяла, о град пленительных садов и великолепных фонтанов! Бесчисленные толпы купцов с изящнейшими произведениями всех стран мира не толпятся у ворот твоих, и города, платившие тебе дань, отторгнуты от тебя. Твои рыцари, краса блестящих парадов и турниров, пали доблестно на полях сражений. Еще башни Альгамбры высятся над боскетами миртовых и лимонных деревьев, еще цветы благоухают, склоняясь над фонтанами, но мраморные залы ее мрачны и пустынны, и король с своего высокого балкона, вместо плодоносной долины и всех ее красот, смотрит на голую пустыню».

Так мавританские поэты оплакивали падение Гренады. Два раза Испанцы опустошали долину Гренадскую, рощи и сады которой были сожжены и срублены; обнаженная Гренада стояла как жертва, готовая к закланию.

Весной изо всех ущелий и со всех склонов гор сошли в долины испанские войска. Ими предводительствовал сам король Фердинанд, которого сопровождали королева Изабелла, сын его Хуан и три принцессы его дочери — Хуана, Мария и Каталина. Королева осталась в городе Ла-Реаль с принцессами дочерьми своими, а король подступил к самой Гренаде и разбил лагерь свой за полторы льё (около пяти верст) от нее.

Боабдиль собрал совет в Альгамбре; из окон его видно было многочисленное испанское войско, ставшее лагерем в долине, и это зрелище наполнило смущением сердца королевских советников. Многие из них, страшась для семейств своих борьбы ожесточенной и беспощадной, советовали Боабдилю довериться великодушию испанского короля и попытаться вымолить у него выгодные условия за сдачу города.

Губернатор Гренады, Абул-Абдель-Телек, представил следующий отчет о состоянии города.

— У нас, — сказал он, — достаточно съестных припасов на целый месяц; в лавках у купцов есть еще много провианта; на что все это значит, если испанский король будет осаждать город в продолжение долгих месяцев? Солдат у нас много, но они набраны из мирных граждан; какие же это солдаты? Они храбры на словах, а при первом выстреле струсят и попрячутся.

Услышав эти слова, Муса-Гасан возразил ему с негодованием:

— Ужели в жилах наших перестала течь кровь Мавров, завоевавших Испанию? Будем мужественны и стойки, и успех останется за нами; судьба улыбнется нам. Уцелел еще цвет нашего рыцарства, воины испытанной храбрости и возросшие на полях битв. Что же касается солдат-граждан, о которых упоминал ты так легкомысленно, — что тебе подало повод усомниться в них? Я утверждаю, что 20.000 молодых людей готовы положить жизнь свою за родную землю. Они стоят старых солдат. Если нам недостанет припасов, то кони наши быстроноги, всадники отважны, и они добудут их набегами на землю мусульман-изменников, передавшихся Испанцам. Ничто так не любезно солдату, как то, что добыто с бою.

Боабдиль не обладал мужеством, но был впечатлителен и легко увлекался. Выслушав твердую речь Мусы-Гасана, проникнутую убеждением и согретую огнем неподдельного сильного чувства, он встал и сказал с энтузиазмом:

— Так будем же готовиться к отпору врагов! Все мы должны защищать отечество до последней крайности, и Аллах поможет нам отмстить за смерть наших родных и друзей, за страдания, которые все мы перенесли.

Тогда распределили всякому сферу деятельности. Муса-Гасан должен был начальствовать кавалерией, Абдель-Сегри — защищать городские стены, а алькады — высокие башни города. Звон оружия и стук приготовлений к обороне раздался в городе, и Мавры, одушевленные любовью своей к столице, проявили дух бодрый и неустрашимый. Муса-Гасан показывался всюду, и молодые рыцари глядели на него с восхищением, а старые с уважением; народ провожал его всякий раз, как он появлялся, громкими криками радости. Ворота Гренады затворились, и их укрепили громадными железными задвижными болтами и железными цепями. Но Муса-Гасан, увидев это, приказал немедленно отворить их настежь.

— Мои товарищи и я, мы защитим ворота Гренады! — воскликнул он, — тела наши послужат непреодолимою преградой для врагов.

Он приставил к воротам храбрейших солдат своих. Всадники, вооруженные с головы до ног, готовы были ринуться вперед по первому его знаку и стояли у оседланных, взнузданных коней, держа в руках щиты и пики. Лишь только показывались отряды испанские, как на них кидалась стремительно мавританская кавалерия. Муса-Гасан совершил множество блистательных подвигов и затмил своею отвагой и искусством храбрейших военачальников. Если бы Гренада могла похвалиться такими же, как Муса-Гасан, сынами, то Мавры еще долгое бы время господствовали в Испании, долгое бы время царили короли их в несравненной ни с чем по красоте Альгамбре.

Король Фердинанд, не отваживаясь идти на приступ, решился взять Гренаду голодом, и потому обложил ее, не пропуская в нее припасов. Мавры, предводительствуемые Мусою-Гасаном, постоянно тревожили стан испанский, часто пробивались до его центра и убивали множество солдат. Фердинанд окружил лагерь свой рвами, траншеями и палисадами и приказал построить из ветвей шалаши и хижины, так что лагерь походил на город с улицами и площадями. Королева приехала с многочисленною свитой и была принята с торжеством, при котором все военачальнике один пред другим выказали неслыханную до тех пор роскошь. Со всех сторон раздавались звуки труб и литавр и радостные крики. Муса-Гасан, с своей стороны, ободрял войско и горожан и говорил им:

— Помните, у нас осталась одна Гренада и земля, на которой она построена. Если мы потеряем Гренаду, у нас не останется ни имени, ни отечества.

И войско, и жители обещали ему умереть за Гренаду, и Муса почти всякий день производил вылазки, завязывал стычки и вызывал испанских рыцарей на поединки. Маврские и испанские рыцари щеголяли один пред другим роскошью коней, сбруи, вооружения и искусством сражаться. Поединки между ними походили больше на турниры, чем на бой. Фердинанд скоро заметил, что маврские рыцари обладали большим искусством и что многие испанские рыцари были убиты и тяжко ранены. Он строго запретил им принимать вызовы и приказал избегать всяких стычек и незначительных битв. Мавры пришли в негодование.

— К чему служат теперь доблести рыцарские? — говорили они. — Испанский король ведет недостойную войну. Он хочет победить нас голодом, взять нас телесною немощию, и убоялся силы души и духа нашего!

Чтобы принудить рыцарей испанских к бою, маврские рыцари выезжали к испанскому лагерю — и кидали в него копья, на которых были привязаны ярлыки с оскорбительными для Испанцев словами; но, не смотря на все свое негодование, Испанцы не могли принять строго запрещенного им королем боя.

Между Маврами отличался по своей силе, смелости, искусству сражаться рыцарь по имени Тарф; но он не обладал рыцарским благородством, великодушием и изысканною вежливостью. Он выехал однажды из Гренады, смело переехал рвы лагеря испанского и бросил свое копье к палатке короля, близ которой оно и вонзилось. Когда королевская стража бросилась на него, он поспешно ускакал назад. Какое неописанное негодование вспыхнуло между испанскими рыцарями, когда они прочли записку, привязанную к копью! Она заключала в себе грубые, в высшей степени оскорбительные для королевы слова.

Эрнандо-дель-Пульгар, отважный искатель подвигов, не мог снести этого низкого издевательства над дамой и королевой, и решился отомстить за такое оскорбление.

— Кто из вас, — вскричал он, обращаясь к окружавшим его, — хочет ехать со мною на дело великой опасности?

Все изъявили готовность следовать за столь храбрым рыцарем. Он выбрал 15 воинов, сильных телом и душой; ночью вывел он их из лагеря и подъехал с ними к воротам Гренады, которые защищала пехота. Стража, не ожидая нападения, спала. Испанцы вломились в ворота. Завязалась битва. Эрнандо-дель-Пульгар не принял в ней участия, но поскакал в город, достиг мечети, сошел с лошади и, вошедши в нее, бросился на колени и сказал:

— Во имя и во славу Пресвятой Богоматери, я занимаю это капище неверных.

Помолившись, он встал и вонзил в стену мечети большой лист, на котором было написано крупными буквами: Ave Maria. Затем сел опять на коня и направился к воротам Гренады, где все еще продолжали сражаться. Город проснулся; все жители выбежали из домов своих и толпами запрудили улицы. Эрнандо-дель-Пульгар летел как вихрь к воротам, сшибая с ног и убивая всех тех, которые пытались преградить ему дорогу. Он достиг благополучно до своих товарищей, которые, ожидая его, сражались с неописанною храбростью с превосходящим их числом неприятелем и вместе с ними отступил и возвратился в лагерь.

После взятия Гренады эта самая мечеть была превращена в собор, в котором Эрнанду-дель-Пульгару и его потомкам предоставлено было право иметь свое особое, почетное место при жизни и иметь свой фамильный склеп в самой церкви.

Лагерь Испанцев был устроен довольно далеко от Гренады, так что рассмотреть ее издали было невозможно. Гренада была раскинута на холмах и утопала в зелени дивных своих садов. Королеве вздумалось поглядеть на нее вблизи, и маркиз Кадикский, отличавшийся своею угодливостью дамам, а тем более королеве, вызвался устроить ей это удовольствие.