Глава 6

— Рим, мой кар-карт.

Наклонившись вперед и опершись руками на луку седла, Гаарк одобрительно кивнул. Почти четыре месяца он ждал этого, терпел проливной осенний дождь и лютый мороз и вот наконец достиг цели.

Спешившись, он достал из чехла подзорную трубу. К Гаарку подошел один из его телохранителей, чтобы он мог положить трубу ему на плечо. До города было еще полдюжины лиг, но благодаря холодному зимнему воздуху он казался гораздо ближе и был виден как на ладони.

Гаарк ожидал увидеть Рим горящим. Чертов скот поджигал каждое здание, каждый сарай – все, что могло послужить укрытием его воинам. Ведь они привыкли к более теплому климату и плохо переносили холод. Начиная войну на севере, Гаарк имел в своем распоряжении сорок один умен, почти столько же было и у мерков, когда они воевали со скотом. Но, в отличие от мерков, более половины его воинов были вооружены современными винтовками, у него было свыше двухсот артиллерийских орудий и еще больше минометов плюс пятьдесят броневиков.

Проблема состояла в том, что почти половина его воинов была рассредоточена вдоль железной дороги протяженностью в пятьсот миль. Они занимались транспортировкой продуктов и боеприпасов, а также перевозкой рабов. Кроме того, они пасли и доставляли в войска лошадей и четвероногий скот. Кроме двуногого скота, который постоянно погибал, в убойную яму ежедневно отправлялось свыше тысячи голов четвероногих животных, так как двуногие были настолько изнурены работой, что не могли обеспечить полноценного питания.

Гаарк надеялся, что скот примет его предложение, оставит Рим и отправится на свою драгоценную Русь. Это решило бы проблему с транспортировкой, поскольку Карфаген тогда мог бы доставлять им продукты по морю и они бы не были так привязаны к этой несчастной железной дороге.

— Не видно поездов в сторону Руси?

Глава разведки покачал головой:

— Нет, мой кар-карт. Но перед тем как взорвать железную дорогу и перерезать телеграфные провода, мы заметили, что в город прибыли два поезда с ящиками. А в обратную сторону отправили три поезда с ранеными, детьми и стариками.

— Они собираются держать оборону, — предположил Джурак. — Ну и черт с ними. Окружим город, и пусть они там подохнут с голоду. Оставшаяся часть армии может убираться на Русь.

— Там было еще вот это, мой кар-карт, — офицер разведки подошел к Гаарку и передал ему лист бумаги. — Вы приказали принести эти листы вам. Их нашли сегодня в руках мертвого солдата.

Гаарк развернул заляпанный кровью лист. Это была газета. Он немного разбирался в их письменности, так как многие пленники, работавшие у него на заводах, были русскими. И бантаги заимствовали их письмо, так как необычное пиктографическое письмо чинов не могло использоваться для технических описаний. «Странно. Как много мы от них переняли», — с тревогой подумал Гаарк.

Он просмотрел газету, прочитал заголовок, написанный вверху жирным шрифтом, и с довольным видом взглянул на своих штабных офицеров. Игра продолжалась.

— Да, я тоже это видел, — заявил он, — духи моих предков поведали мне об этом во сне. И эта газета все подтверждает.

— Что подтверждает? — спросил Джурак.

— Что Кин мертв.

Все радостно закричали, а Гаарк торжественно закивал, как будто он был причиной этой смерти.

— Тогда надо идти на Русь, — сказал Джурак. — Если Кин мертв, их армия деморализована и они не смогут напасть на нас сзади.

Предложение было заманчивым. Оглянувшись на город, Гаарк взвесил все за и против и отрицательно покачал головой.

— Нет, неужели ты не понимаешь? — огрызнулся Гаарк. — Смерть Кина – только первый удар. Армия – это то, что препятствует нашей победе. Если мы раздавим их здесь и захватим город, Русь будет вынуждена сдаться. Если бы Кин был жив, они бы оборонялись до последнего, но сейчас мы легко с ними справимся.

Гаарк снова посмотрел в подзорную трубу. Между ним и городом, построенным среди холмов по обеим берегам реки, раскинулась степь. Холмы, соединявшиеся друг с другом городской стеной, давали прекрасный обзор артиллеристам. Рим оказался гораздо больше, чем он ожидал, почти таким же большим, какими были постоянно разрастающиеся обветшалые города чинов до того, как там поселилась его орда. Кое-где город выходил за пределы стены приблизительно на пол-лиги. Снаружи Рим окружали землянки, между которыми были прорыты траншеи. Хотя на таком расстоянии было не очень хорошо видно, Гаарк понял, что эта внешняя линия обороны не даст им приблизиться к городу настолько, чтобы Римский порт оказался в пределах досягаемости его минометов. А порт был ему просто необходим. Его надо было заполучить во что бы то ни стало, поскольку только через него бантаги могли пополнять свои запасы.

— Эта позиция очень неудобная, — заметил Джурак. — Они разрушили все здания вокруг города и оставили только голую местность. Кроме нескольких холмов для артиллерии, здесь больше ничего нет.

Гаарк молча кивнул.

— Может, имеет смысл пройти мимо и двинуться прямо на Суздаль? Я думаю, недели за три мы преодолеем степь и доберемся до Руси.

Гаарк отрицательно покачал головой:

— Такую же ошибку допустили мерки. Тамука и его воины оказались посреди открытой степи, и единственным их запасом пищи были лошади. Если мы пройдем мимо, получим нож в спину. Они только этого и ждут.

— Тогда давай повернем на юг и нападем на них с восточного побережья.

— Я пошлю туда несколько уменов, но всю артиллерию и всех стрелков нужно оставить здесь. И, кроме того, если воины будут находиться в нескольких днях пути отсюда, где они возьмут боеприпасы?

Несколько секунд Гаарк стоял молча и думал, правильно ли он поступает, заставляя бантагов воевать по новым законам, современным оружием. Раньше все, что им нужно было сделать перед сражением, — это собрать стрелы с поля боя и наточить меч. Теперь он был в ловушке у этой чертовой железной дороги и не мог думать ни о чем другом. Его успокаивало лишь то, что у янки была такая же проблема.

Он ясно представлял себе весь план Кина. Он хотел вынудить его, Гаарка, отойти как можно дальше от железной дороги, а самому пополнять запасы через порт. «Но Кин мертв, их изобретатель Фергюсон мертв, Ганс Шудер сидит в осаде. Победа будет за нами», — думал Гаарк.

— Готовь армию к наступлению. Я хочу, чтобы уже к завтрашнему дню все орудия заняли боевую позицию. Сначала мы прорвем внешнюю оборону города, а потом уже найдем себе укрытие внутри. Если мы одержим победу здесь, оставшаяся часть Республики сама упадет нам в руки, как переспевший плод с дерева.


Облокотившись на один из мешков с песком, которыми был обложен купол Сената, Пэт навел бинокль на группу бантагских всадников, пересекавших линию Апеннинских холмов, раскинувшихся к северо-западу от города. Хотя они находились в двенадцати милях от него, Пэту было все очень хорошо видно. Более сотни конных воинов образовали полукруг, впереди которого они несли боевой штандарт и, что было непростительной наглостью, золотисто-голубое знамя Эндрю в качестве трофея.

Это был Гаарк. Пэт так рассвирепел, что, если бы они были чуть ближе, пусть даже за восемь тысяч ярдов, он приказал бы стрелять по ним из пятифунтовки, которая стояла на десятом бастионе, в северном крыле их обороны.

Пэт отошел от треножника и позвал Марка, чтобы тот тоже посмотрел.

— Думаешь, это он? — спросил Марк.

— Уверен.

— А где его армия?

Пэт посмотрел на карту, которую ему недавно принесла разведывательная группа, пробравшаяся ночью обратно в город.

— Два умена направляются к восточному побережью. Два умена – в сторону Испании. Примерно двадцать уменов выставлено вдоль железной дороги, и сейчас они находятся за двадцать пять миль отсюда. Все имеют современное оружие. Первые подразделения будут здесь еще до захода солнца. Они уже присматривают места для боевых позиций.

Пэт показал на небольшие группы всадников, снующих вокруг города. Там, где они натыкались на бойцов конной пехоты, вспыхивали огоньки выстрелов. Среди все еще дымящихся разрушенных вилл и маленьких деревень, расположенных на холмах к востоку от города, время от времени разгорались стычки.

Даже невооруженным глазом Пэт видел на гребне холмов колонну конных бантагов, направляющихся к одному из трех акведуков. К ночи они перекроют акведуки. Каждую емкость в городе было приказано заполнить водой для тушения пожаров. Если бы это не было сделано, им пришлось бы брать воду из Тибра, куда шли все сточные трубы. Эмил настаивал на том, чтобы ценный запас угля использовался для кипячения питьевой воды, но Пэт решил, что уголь нужно экономить на случай, если начнется настоящая осада.

Пэт поднес к глазам бинокль и посмотрел на окопы, окружавшие город. К счастью, Эндрю приказал их вырыть еще осенью. Правда, работы были проведены кое-как, поскольку никто не ожидал, что уже к середине зимы враг доберется до городских ворот. Поэтому последнюю неделю несколько десятков тысяч человек, занимались тем, что сгребали снег в кучи, утрамбовывали его и заливали водой, чтобы хоть немного усилить оборонительные сооружения. Покрытые льдом земляные укрепления выглядели как в сказке, как будто это была ледяная крепость, в которой дети собирались обстреливать друг друга снежками, а не пулями и артиллерийскими снарядами.

Семь корпусов было размещено вокруг города. 1-й, 3-й, 9-й и 11-й, а также подразделения, которыми Пэт руководил в битве у Шенандоа, заняли окопы по периметру. От их первоначального состава осталось чуть больше половины. И оказалось, что сорок тысяч человек должны были обороняться на двадцатимильной линии.

Основная задача возлагалась на 4-й, 6-й и 12-й резервные корпуса, тщательно укрытые во внутренней части города. Сорок тысяч как следует отдувших и готовых к бою солдат. 10-й корпус выведен за пределы города для обороны восточного побережья и южной части Рима. Вместе с инженерными и вспомогательными войсками численность его армии доходила почти до ста тысяч человек. Кроме того, Пэт запросто мог мобилизовать гражданское население, дав ему старое оружие ополченцев, заряжающиеся с дула «спрингфилды» и кремневые ружья, сохранившиеся со старых времен.

Бантаги превышали по численности армию республики в три раза, что было не так уж плохо по сравнению с осадой Суздаля во время Тугарской войны и даже с битвой под Испанией, где на каждого бойца приходилось по пять мерков. Однако различие состояло в том, что в данном случае соперник был так же хорошо вооружен, а военачальник использовал современную тактику ведения войны.


— Гаарк попытается сразу же войти в Рим, — заявил Пэт, — он не станет ходить вокруг да около и оттягивать наступление. Он хочет найти укрытие в городе и сломить нашу волю. Так что до штурма осталось максимум два дня.

— Ты собираешься придерживаться своего плана? — спросил Марк.

— Это наш единственный шанс.

— Ты же знаешь, в каком сейчас состоянии бойцы.

— Наслышан, — ответил Пэт, — поэтому я надеюсь, что Гаарк бросит в атаку все свои силы сразу, и нам ничего не останется, как прижаться спиной к стене, оставив все страхи позади, и очертя голову ринуться в бой. Сражаться отчаянно – это мы умеем.

— А что Калин? — спросил Марк.

— Ты о чем? — Пэт сделал вид, что ничего не понимает.

— Я знаю, что ему предложили, — ледяным тоном заявил вице-президент.

— И что же это?

— Русские выходят из боя, а Гаарк дает им спокойно уйти и захватывает Рим.

— А что предложили тебе? — резко бросил Пэт.

Марк растерянно молчал.

— Гаарк достаточно умен и наверняка попытался натравить вас друг на друга. Так что он тебе предложил?

— Если мы сдадим Рим, он не станет по обычаю забирать десятую часть населения для Праздника Луны.

Пэт выругался и со всей силы стукнул кулаком по каменной стене смотровой башни.

— Кто-нибудь в армии об этом знает?

Марк отрицательно покачал головой.

— И ты ему поверил?

— Я верю в это, — сказал Марк и показал на рыщущих возле римских позиций бантагов. — Через два дня они нападут на мой город. В прошлый раз, когда нас захватили карфагеняне, это были цветочки. На этот раз Риму, городу, где жили мои предки в течение двух тысяч лет, грозит полное уничтожение от рук рассвирепевших варваров.

В его словах были горечь и боль.

— Даже если мы выиграем, что здесь останется, кроме обгоревших руин?

— Свобода. Город можно построить заново, а свободу мы потеряем навсегда.

Марк кивнул, но его черты были по-прежнему искажены болью.

— Неужели ты не понимаешь, что, если мы выиграем это сражение, мы выиграем войну?

— Да? Но даже если мы разобьем эту армию, Гаарк вернется назад, к своим заводам в пятистах, а, может, и в полутора тысячах миль отсюда. Мы что, пойдем за ним?

— Конечно.

— Тогда война будет продолжаться вечно.

— Чтобы сохранить свободу, нужно всегда быть начеку, как однажды сказал Эндрю.

— Эндрю, — вздохнул Марк. — Если бы он сейчас командовал, все было бы иначе.

Пэт проигнорировал выпад в свой адрес, потому что сам думал точно так же.

— Извини, но тебе придется меня потерпеть.

Марк улыбнулся и почти отеческим жестом похлопал Пэта по плечу.

— Ты молодец. Никогда не забуду, как ты воевал в Испании. Эндрю всегда говорил, что тебе нет равных в оборонительной тактике.

Пэт облокотился на парапет и похлопал в ладоши, чтобы согреть замерзшие без перчаток руки. Он посмотрел на небо, которое с утра было чистым, а сейчас затянулось дымкой. Глядя на солнце, можно было подумать, что смотришь через матовое стекло.

— Сегодня пойдет снег, а я надеялся, день будет ясным.

— Паршивая погода.

— А каково там этим гадам? Нам хотя бы не нужно тратить много топлива, чтобы согреться, и у нас, по крайней мере, есть крыша над головой.

— Пока они ее не сожгли.

— Да, битва будет жаркой, — сказал Пэт и, посмотрев на Марка, тут же пожалел о сказанном, потому что эта жаркая битва не оставит от его любимого города камня на камне.

— Меня хочет видеть Эмил, — добавил Пэт, — встретимся позже.

Оставив Марка у парапета, Пэт спустился по узкой винтовой лестнице и оказался в зале Сената, который в настоящее время служил штабом. Штабные офицеры стояли над картой посредине зала. Находившиеся на куполе наблюдатели уже сообщили, что видели Гаарка. В северо-восточном углу карты был помещен золотистый деревянный брусок. Голубые бруски показывали расположение бригад. Скоро они будут окружены красными брусками.

Телеграфисты, состоящие при штабе каждой дивизии и каждого корпуса, сидели и бездействовали, понимая, что скоро здесь начнется настоящий хаос.

За то время, что Пэт пересек комнату и подошел к охраняемой двумя сержантами двери, никто не проронил ни слова. Он был единственным человеком в городе, имеющим право беспрепятственно проходить мимо этих двух вооруженных карабинами ребят.

За дверью он снова спустился по лестнице и прошел по узкому коридору, где стояли еще два часовых. Когда он приблизился к палате, ему навстречу вышел Эмил с красными от усталости глазами.

Эмил показал на таз у двери. Пэт послушно вымыл лицо и руки в растворе карболовой кислоты, после чего он надел халат и марлевую маску, чувствуя себя при этом по-дурацки.

Эмил открыл дверь и впустил его.

— Он здесь? — прошептал Эндрю.

Пэт взял стул, сел рядом с Кэтлин и посмотрел на больного.

— Как ты, Эндрю? — шепотом спросил он.

— Лучше. Рад тебя видеть, Пэт.

— Я тоже рад тебя видеть, — вздохнул Пэт и повернулся к Кэтлин, чтобы задать вопрос, но, увидев капельки пота на лице Эндрю, понял, что температура еще не спала. Он по-прежнему был очень бледен, и глаза были похожи на два черных угля.

— Благодаря твоей крови я таки опьянел, — вздохнул Эндрю и скривился. — Черт, сейчас чихну.

Кэтлин заволновалась:

— Не надо. Терпи. Не думай об этом.

— Не могу терпеть.

Надавив пальцем у Эндрю под носом, она наклонилась и стала что-то шептать ему на ухо, как маленькому ребенку. Он кивнул, и через некоторое время гримаса исчезла с его лица.

— Морфий, — жалобно прошептал Эндрю. — Больно.

Эмил вопросительно посмотрел на Кэтлин, которая, немного подумав, кивнула. Эндрю внимательно наблюдал, как Эмил достает иглу, наполняет шприц необходимым количеством жидкости и колет его в руку. Затем он облегченно вздохнул и откинул голову назад.

Пэт заметил, что простыня, на которой лежал Эндрю, сбилась оттого, что тот постоянно ерзал от боли. Послеоперационный шрам, прошитый крупными стежками, покраснел и распух. От раны шла трубка к стоящей на полу бутылке. Пэт мельком увидел жидкость, выделяющуюся из легких Эндрю, и тут же отвернулся, так как зрелище было не из приятных.

— Гадость, правда? — произнес Эндрю. — Я чуть сознание не потерял, когда увидел, как Эмил выливает это из бутылки.

— Как ты думаешь, они уже нашли преждевременное сообщение о моей смерти? — спросил Эндрю.

— Гаарк как раз проезжал там, где мы оставили газеты. Наверняка он их подобрал. Ты это здорово придумал.

Эндрю улыбнулся:

— Я пытаюсь поставить себя на их место. Если Гаарк до этого и собирался идти дальше, минуя Рим, то теперь наверняка отказался от своего намерения. Он думает, что уже почти разделался с нами.

Пэт не стал говорить, что, возможно, Гаарк не так уж далек от истины. Меньше всего он хотел, чтобы ему предоставили единоличное командование, когда начнется битва. Он прекрасно понимал, что не мог равняться в этом с Эндрю. Сидеть в четырех стенах было для него невыносимо. «Мне бы хватило одной батареи, чтобы показать им что к чему», — думал Пэт.

— Это еще не все, — продолжил Эндрю после паузы. — Гаарк обязательно заявит, что видел мою смерть.

— Как это?

— Помнишь Тамуку? Помнишь, я говорил, что он может читать мои мысли. Чего не могу сказать о Гаарке. Он больше похож на нас, чем на тех, кто ему поклоняется, но вынужден притворяться, что тоже обладает даром. Теперь он станет хвастать, и армия ему поверит.

Эндрю было тяжело говорить, он запыхался.

— Все, хватит, — прервал его Эмил. — Иди, Пэт.

Пэт осторожно взял Эндрю за руку. Вздрогнув от неожиданности, он посмотрел на Пэта и улыбнулся.

— Мы теперь с тобой вроде кровных братьев.

— Мы всегда ими были, Эндрю.

Пэт сжал его руку и хотел подняться, но Эндрю удержал его.

— Если я не выкарабкаюсь, — прошептал Эндрю, — не позволяй Марку и Калину развалить Республику. Никакого сепаратного мира. Сражайтесь до конца.

— Что я и собираюсь делать. Мы им еще зададим жару.

Эндрю отпустил руку Пэта, и у него на лице опять появилось это испуганное выражение, которое Пэту совсем не нравилось. Несмотря на морфий, во взгляде Эндрю была боль. Бормоча что-то невнятное и качая головой, он, казалось, начал засыпать. Кэтлин протирала ему лицо влажной салфеткой.

Прокашлявшись, Пэт кивнул и направился к двери. За ним последовал Эмил. Выйдя в коридор, Пэт с облегчением снял с себя халат и маску и посмотрел на Эмила.

— Что скажешь?

— Ничего определенного пока сказать нельзя, — ответил врач. — Легкие по-прежнему выделяют жидкость. Я сделал все, что мог, чтобы в рану не попадал воздух.

Пэт подумал, что неплохо было бы сейчас выпить. Эмил угадал это по его взгляду, открыл шкафчик и достал оттуда бутылку.

— Медицинский спирт. Но только один глоток: твой организм ослаблен после переливания.

С довольным видом Пэт отхлебнул из бутылки и неохотно вернул ее Эмилу.

— Но с ним все будет в порядке?

— Ты имеешь в виду, будет ли он жить? Сейчас вероятность велика, хотя еще вчера прогнозы были гораздо хуже. Мне было до смерти страшно переливать ему твою кровь, но, по всей видимости, она соответствует крови Эндрю. Если эта проклятая война когда-нибудь кончится, я сразу выйду на пенсию. Ведь я собирался это сделать еще после войны с мерками. Хочу заняться изучением сопоставимости крови. Переливание может спасти жизнь тысячам людей, надо только выяснить, почему одна кровь подходит, а другая нет.

Ты хочешь знать, будет ли он жить? Да, если легкие перестанут выделять жидкость, если в них не попадет инфекция и не разовьется туберкулез. Как в армии, так и среди мирного населения в последнее время было зарегистрировано несколько случаев тифа, в том числе брюшного. Здесь чертовски холодно, а топлива не хватает, и люди не могут соблюдать правила гигиены. Если Эндрю заразится, он умрет. Я знаю, тебе было необходимо с ним встретиться, но даже это может быть опасно. Я и Кэтлин – единственные, кто допускается в его палату.

Пэт кивнул. Всем частям был отдан приказ тщательно вымыться и прокипятить форму. К счастью, Рим славился огромными общественными банями. Правда, тем, кому пришлось их убирать после того, как там помылось несколько десятков тысяч человек, пришлось несладко. Весь город пропах кипяченым бельем.

— Если бы мы за всеми так ухаживали! — сказал Эмил. — Два врача на одного больного, в то время как у нас более тысячи раненых и почти в десять раз больше больных респираторными заболеваниями.

— Эндрю стоит корпуса, даже всей армии.

— Скажи это матерям, чьи семнадцатилетние сыновья умирают в больницах.

— Он меня пугает, — наконец решился сказать Пэт.

— Что ты имеешь в виду?

— Даже не знаю. Я уже видел это раньше. Допустим, замечательный офицер или отличный сержант сражается как зверь и никакая пуля его не берет. Но стоит ему получить ранение, потерять руку или ногу, он совершенно меняется. Меня всегда занимала мысль, где у нас душа. Наверное, в сердце. Но бывает так, что, лишаясь какой-нибудь части тела, вместе с ней человек теряет и часть души, которая уже никогда не возвращается. Так случилось с Уинфилдом Хэнкоком. Он чуть не погиб под Геттисбергом. Люди говорили, что, вернувшись через год, он был уже совсем другим. Я слышал, что Болди Дик Ивел и Джон Худ дрались как черти, командуя дивизиями. Бог свидетель, что после того, как их ранило -- Ивела под Манассасом, а Худа под Геттисбергом – они очень изменились.

Его голос дрогнул, и он жадно посмотрел на бутылку. Эмил быстро поставил ее обратно в шкафчик.

— Время покажет, — сказал Эмил. — После сражения под Геттисбергом я отрезал Эндрю руку. Он как был отличным бойцом, так им и остался.

— Ему тогда было лишь тридцать с небольшим. Это случилось десять лет назад. А теперь что-то появилось у него в глазах, — вздохнул Пэт. — Он боится. И если этот страх останется в нем, когда он выздоровеет, да поможет нам бог.


Эндрю улыбнулся оттого, что легкий весенний ветерок пронесся над озером и закачались толстые зеленые колосья озимой пшеницы. Было так тепло, что Эндрю расстегнул китель и лег на траву, пожевывая стебель.

«Странно, — подумал Эндрю, — я расстегнул китель левой рукой». Он посмотрел – рука была на месте. На мгновение Эндрю испугался, что это может оказаться всего лишь сном. Но рука не исчезала. «Конечно, это моя рука». Он сел и стал всматриваться в озеро. Кто-то сидел в лодке и ловил рыбу, весело смеясь. «Боже, как давно я не рыбачил!» Эндрю встал, спустился с холма и подошел к воде. От нее приятно пахло свежестью, а в зеркальной поверхности отражались облака, исчезая по мере того, как заходило солнце.

— Эндрю!

Она шла через пшеничное поле, и высокие толстые колосья расступались перед ней, как по волшебству. На ней было простое длинное белое платье. Следом за ней с радостным лаем бежала собака.

Все как-то странно перемешалось. Была ли это Кэтлин? Или Мэри, девушка из его далекого прошлого? Собаку он тоже не мог разглядеть. Он плакал.

Она медленно подошла к нему и протянула руку. Ее лицо, невинное, как у ребенка, приблизилось к его лицу в ожидании поцелуя.

Они молча шли, держась за руки. Впереди бежала собака, то исчезая, то появляясь снова. Она прыгала, лаяла и виляла хвостом. Слезы безостановочно текли из глаз Эндрю. Он снова был молод, и это навсегда останется в его сердце. Его тело было целым и здоровым. Левая рука крепко сжимала ее руку.

— Я люблю тебя и всегда буду любить, — прошептала она.

Он не мог сказать ни слова от переполнявших его чувств. В лесу он увидел кое-кого еще. Они стояли, улыбаясь и маня его к себе. Все такие юные: его брат Джонни и Майна и другие. Их было так много, что он даже не помнил их имен.

Ему стало страшно. «Это что, граница их владений? Я умираю?»

Странно, но эта мысль успокоила его. «Я снова стану молодым и здоровым», — думал Эндрю.

Она остановилась, ее рука выскользнула из руки Эндрю. Он оглянулся, и ему показалось, будто все, что было с ним раньше, вернулось к нему: Мэн, весенняя рыбалка на озере, длинные летние вечера и крик гагар. «Как мне этого не хватало».

— Останься со мной, — шептала она.

Он сел, прислонившись спиной к сосне, и стал прислушиваться к шороху веток.

— Я так устал. Я хочу домой.

— Останься здесь.

Как тихо и спокойно было кругом. В озере отражался золотисто-красный закат. Кричали гагары, в воде плескались утки, громко крякая и хлопая крыльями.

«Сколько в моей жизни было таких драгоценных моментов, — думал Эндрю, — но я не ценил их, полагая, что так будет вечно, и тратил попусту, как ребенок, который играет целыми днями, даже не думая о будущем».

Он не смотрел на нее, боясь, что, если он оглянется, она исчезнет.

«Мэн… Как бы я хотел остаться здесь навсегда. Никакой войны. Она была когда-то, но от нее сохранились только героические воспоминания». Мэн… Его любимый Мэн начал растворяться и исчезать вопреки желанию. Но Эндрю все еще чувствовал, что они смотрят на него и зовут к себе.

— Я дома, — прошептал Эндрю. Он хотел, чтобы она легла рядом с ним в высокой траве и они вместе прислушивались бы к звукам ночи и смотрели на светлячков, танцующих среди деревьев. А затем взойдет луна, и наступят тишина и покой.

«Гагара кричит. Странно. Далеко, чуть слышно, громче, еще громче. Яркая вспышка. О боже, как больно, какая невыносимая боль! Я тону, тону в собственной крови».

Эндрю закричал и резко поднялся. Чьи-то руки обхватили его и стали успокаивать.

Здание задрожало. В него попал новый осколок. Эндрю напрягся в ожидании взрыва.

— Бантаги? — прошептал он.

— Они начали обстрел, — ответила Кэтлин, пытаясь уложить его обратно в постель.

Моргая, Эндрю огляделся. Стояла кромешная тьма.

— Включи, пожалуйста, свет. Я хочу света. Очень темно.

Она встала и заходила по комнате. Зажглась спичка. Она поднесла ее к свече, вернулась к кровати и, намочив в тазу салфетку, протерла ему лоб.

— Ты спал.

— Я знаю.

— Засни опять.

— Как долго продолжается обстрел?

— Около часа.

— Я видел Джонни.

Она вспомнила, как Эндрю мучил один и тот же кошмарный сон, когда они впервые встретились на «Оганките». Ему снился его младший брат, который погиб под Геттисбергом. Эндрю проснулся в своей каюте от собственного крика, а она вошла и заговорила с ним.

— Он звал меня к себе.

Она покачала головой. Ее голос дрожал.

— Не слушай его, Эндрю. Останься со мной.

— Ты говорила именно это. Останься со мной. Останься дома. А где дом?

— Здесь, Эндрю.

Он ничего не ответил, лег на спину и закрыл глаза. Кэтлин продолжала нашептывать ему на ухо что-то нежное, ласковое, теплое. И ему захотелось, чтобы это мгновение длилось вечно.

Загрузка...