Письмо генерала Натаниэля Грина, посланное в Филадельфию Джону Адамсу из военного лагеря Континентальной армии под Нью-Йорком
4 июля, 1776
«Когда в мировой истории ход событий приводит к тому, что один из народов вынужден расторгнуть политические узы, связывающие его с другим народом, и занять самостоятельное и равное место среди держав мира, на которое он имеет право по законам природы и ее Творца, уважительное отношение к мнению человечества требует от него разъяснения причин, побудивших его к такому отделению.
Мы исходим из той самоочевидной истины, что все люди созданы равными и наделены их Творцом определенными неотчуждаемыми правами, к числу которых относятся право на жизнь, свободу и стремление к счастью. Для обеспечения этих прав людьми учреждаются правительства, черпающие свои законные полномочия из согласия управляемых. В случае, если какая-либо форма правительства становится губительной для самих этих целей, народ имеет право изменить или упразднить ее и учредить новое правительство, основанное на таких принципах и формах организации власти, которые, как ему представляется, наилучшим образом обеспечат людям безопасность и счастье».
Томас Джефферсон. «Декларация независимости»
ИЮЛЬ, 1776. ФИЛАДЕЛЬФИЯ
Воздух в студии художника был пронизан лучами света, втекавшими не только через два больших окна в стене, но и через застекленный квадрат в потолке. Джефферсон подумал, что такую новинку он был бы не прочь использовать при намеченной перестройке своего дома в Монтиселло. Правда, придется искать какое-то сверхпрочное стекло, чтобы оно смогло выдержать груз снега в зимние месяцы. А может быть, просто прикрывать его крепкими ставнями?
Художник Чарльз Пил обещал ему, что позирование не займет больше часа, что речь идет только о предварительном эскизе, ибо он мечтает — считает своим долгом — написать в конечном итоге портреты всех депутатов Конгресса, проголосовавших за Декларацию независимости. А уж упустить шанс запечатлеть на полотне ее автора — нет, такого он никогда бы не простил себе.
Выглядывая из-за мольберта, бросая быстрый взгляд, нанося несколько штрихов то карандашом, то углем, Пил развлекал гостя рассказами о годах своей учебы в Англии, у знаменитого Бенджамина Веста, потом перескакивал на годы юности, когда он зарабатывал на жизнь ремеслом седельщика в Аннаполисе, и как его кредиторы-лоялисты, узнав, что он вступил в общество «Сыны свободы», сговорились и довели его до разорения, так что ему пришлось на время сбежать в Бостон, и как именно там у него открылись способности к рисованию и он нашел свое настоящее призвание.
Оглядывая висевшие на стенах картины, Джефферсон невольно то и дело возвращался взглядом к портрету женщины, застывшей над кроваткой с мерт-вым ребенком. Пил уже рассказал ему, что его дочь умерла полгода назад от оспы и что Рашель — «моя жена» — захотела иметь память о ней навсегда. Лицо четырехлетней покойницы выглядело неожиданно взрослым, почти старушечьим, чепчик с кружевами обрамлял его светящимся полукругом.
«Захотела бы Марта иметь портрет нашей Джейн? Наверное, нет. Болезненные воспоминания и так живут в ее душе слишком долго, отказываются умирать. А может быть, это она сама не дает им умереть, раствориться в реке забвения? Будто ощущает, что забыть — это предать любовь к умершей? А я? Моя мать умерла всего три месяца назад, а я готов забыть эту смерть уже сегодня. Зато я шесть недель после ее смерти мучился теми дикими мигренями. Не было ли это наказанием свыше за слабость сыновних чувств?»
Его рука время от времени поглаживала портфель, лежавший рядом на стуле. Ему не терпелось перечитать новое издание трактата Томаса Пэйна «Здравый смысл», лежавшее там, но он опасался обидеть художника таким явным невниманием.
— ...Однако мы с женой надеемся, что Всевышний пошлет нам обильное потомство, — говорил тем временем Пил. — Нашего сына, которому уже два года, мы назвали Рафаэль. Следующего назовем Рембрандт. Дальше пойдут Рубенс, Леонардо, Тициан. Если, конечно, война не разрушит наши планы. Моя рота ополченцев отправляется под Нью-Йорк послезавтра. Надеюсь, там мне удастся снова встретиться с генералом Вашингтоном. Я побывал у вас в Вирджинии, когда писал его портрет в Маунт-Верноне. Он изображен там в форме полковника вирджинской милиции. Тогда мне казалось удачным сочетание темного камзола с густо-красным жилетом и бриджами. Боюсь, сегодня красный цвет может вызвать только досаду.
— Значит, вас можно уговорить на поездку в дальние края? — сказал Джефферсон. — Приняли бы вы приглашение посетить нас в Монтиселло? Если моя жена даст согласие позировать, я бы очень хотел иметь ее портрет.
— Вы полагаете, у нее могут быть возражения? Я готов прислать ей отзывы нескольких дам, которые были очень довольны тем, как их облик запечатлелся на моих полотнах.
— Ваше мастерство общепризнанно, слухи о нем достигли даже нашего провинциального угла. Но природная застенчивость моей жены с годами только усугубляется. Мне трудно уговорить ее поехать в гости, посетить театр в Вильямсбурге, принять участие в бале. Даже написать письмо сестре или старинной приятельнице для нее — тяжкий труд, к которому надо готовиться неделями.
— С огромным удовольствием посещу ваши края. Как только последний британский корабль отплывет от наших берегов, я буду готов путешествовать по всему континенту. Моя вторая страсть после живописи — коллекцио-нировать растения и чучела птиц. Когда вглядываешься в узоры цветка или птичьего оперения, понимаешь, как безнадежно далеки мы от совершенства Художника, сотворившего все живое. Я мечтаю основать в Филадельфии музей, который отразил бы богатство американской фауны и флоры. В этом музее первый этаж был бы отведен... О, слышу шаги! Скорее всего, это доктор Раш. Он тоже обещал уделить мне час — с одиннадцати до двенадцати.
Бенджамин Раш вошел радостно возбужденный, размахивая шляпой, будто все еще видел перед собой ликующую толпу на площади.
— Победа, мистер Джефферсон, полная победа! В городе праздничные шествия и банкеты, Декларацию зачитывают вслух в церквах, в тавернах, перед полками. Даже для роты недавних иммигрантов из Германии был сделан перевод на немецкий. Лоялистов и прочих сторонников примирения с Британией не видно, никто из них не смеет открыть рта. Не зря мы с вами просиживали дотемна в Конгрессе, доводя текст до предельной ясности. Отпечатанные копии уже отправлены во все колонии. Теперь пути назад нет. Эти четыре странички произведут в стране не меньший пожар, чем сто страниц книги «Здравый смысл».
— Я как раз вчера получил третье издание этого трактата и успел пролистать его, — сказал Джефферсон, уступая пришедшему кресло для позирования. — Вы ведь знакомы с автором, с мистером Пэйном? Мне бы очень хотелось встретиться с ним и задать ему несколько вопросов.
— Нет ничего проще. Он как раз собирался зайти сюда за мной через полчаса. Тогда я вас и познакомлю.
— Мне хотелось бы узнать, почему он убрал с титульного листа слова, которые были там в первом издании: «Написано англичанином».
— Думаю, что, пока Пэйн писал свой трактат прошлой осенью, он все еще чувствовал себя подданным Британской империи. Однако огромный успех книги показал ему, насколько он близок к американцам и складом ума, и настроем души. Хотя он прожил здесь меньше двух лет, круг его друзей и знакомых на сегодняшний день очень широк. И все же я готов сказать, что его читатель, его аудитория — не англичане и не американцы. Как и вы в тексте Декларации, он обращается в своем труде ко всему человечеству.
— Чем он занимался, живя в Англии?
— О, хватался то за одно, то за другое. Какое-то время был матросом на торговом корабле, потом овладел ремеслом отца и занялся изготовлением женских корсетов. Служил сборщиком налогов на алкоголь и табак, однако был уволен за какие-то нарушения. Настоящего образования получить не смог, но зачитывался газетами и журналами. Видимо, к тридцати годам в памяти его скопилось достаточно знаний о текущей политике, чтобы произве-сти благоприятное впечатление на доктора Франклина, когда они встретились в Англии. Рекомендательное письмо от нашего прославленного ученого — вот единственное богатство, с которым Томас Пэйн пересек океан.
— В прошлом году мне попалось в «Пенсильванском журнале» интересное эссе под названием «Купидон и Гименей». Оно было подписано Эзоп, но знающие люди утверждают, что вышло оно из-под того же пера, что и «Здравый смысл». Там Купидон устраивает выговор Гименею, объясняя, что это ему Юпитер поручил соединять любящие сердца в браке, а Гименею оставил только роль мелкого чиновника, скрепляющего союз брачной церемонией. Гименей отвергает такое истолкование своей роли и заявляет, что он устраивает браки в соответствии с распоряжениями бога Плутоса.
— Волнующая тема! Доктор Франклин в свое время тоже опубликовал эссе под названием «Размышления об ухаживании и бракосочетании».
— Возможно, именно на это эссе Томас Пэйн откликнулся своими «Заметками о несчастливых браках», — сказал Чарльз Пил. Он к тому времени уже поставил холст с эскизом портрета Джефферсона лицом к стене («Нет-нет, показывать еще рано!») и теперь набрасывал портрет доктора Раша. — Там он со знанием дела описывает, как взаимная страсть угасает после бракосочетания, как супруги перестают щадить чувства друг друга, как начинают искать приятное общество вне дома, находят его и пускаются в череду любовных связей на стороне, вступив в сговор взаимной покладистости и равнодушия.
— Насколько я знаю, Пэйн был женат дважды, и оба раза — неудачно, — сказал Раш. — Многие считают его неуживчивым, но мне нравится его характер. Уж если он верит во что-то, так станет отстаивать свой взгляд, не считаясь с обстоятельствами. Мы с ним одинаково убеждены в необходимости отделения от Англии, в греховности работорговли, в нелепости передачи титулов по наследству.
— Я слышал, что «Здравый смысл» принес ему и издателю изрядный доход, но он отдал почти все деньги на покупку теплого обмундирования для ополченцев, отправлявшихся в Канаду.
— И это притом что у него нет никакого постоянного дохода. Злые языки утверждают, что Пэйн не начнет писать, не опорожнив бутылку рома. Но я-то вижу и знаю, как долго он оттачивает каждую мысль, каждую фразу. Мне, например, не составляет труда начать и закончить памфлет за один день, в перерывах между визитами больных. А он будет весь вечер корпеть над одной страницей. Конечно, у него есть свои причуды и странности. Но у кого их нет?
— Я встречался с ним несколько раз, — сказал Пил, — и заметил, что он никогда не скажет «здравствуйте», или «добрый день», или «как поживаете». Его форма приветствия всегда одна и та же: «Что нового?!» Похоже, он действительно так жаден до новостей, как будто для него каждый наступающий день таит в себе зернышко чудесного и неведомого. Придя в таверну, первым делом начнет листать свежие газеты и журналы.
Пэйн появился в студии пять минут спустя, и Джефферсон с трудом сдержал улыбку, когда из уст его вылетело предсказанное: «Есть новости?» Самой заметной частью лица вошедшего был грушевидный нос, сильно нависавший над губами. Пожатие руки было крепким и быстрым, острый взгляд за секунду вбирал облик нового человека и отправлял в прочную копилку памяти. Форменная шапка пенсильванского ополченца поблескивала медной пряжкой.
— Мы как раз говорили о вас, Томас, — сказал доктор Раш. — Другой Томас — мистер Джефферсон — сравнивал два издания вашего трактата.
— К нам, в Вирджинию, они пришли с некторым запозданием, но произвели сильнейшее впечатление на меня и на всех моих знакомых. Из разговоров с ними я понял, что взволновало людей больше всего. Отсылка к Ветхому Завету! Для большинства американцев Библия была главным чтением с детства, многие куски они знают наизусть. И вдруг Томас Пэйн посмел прочесть ту же книгу глазами историка и политического мыслителя. Трактат «Здравый смысл» показал, что осуждение королевской власти содержится уже в священных текстах. «...вы узнаете и увидите, как велик грех, который вы сделали пред очами Господа, прося себе царя», — говорит евреям пророк Самуил.
— А как точно предсказал пророк поведение царя! — воскликнул доктор Раш. — «...и поля ваши виноградные и масличные сады ваши лучшие возьмет и отдаст слугам своим... и юношей ваших лучших, и ослов ваших возьмет и употребит на свои дела... и сами вы будете ему рабами...».
— Но для меня важнейшим местом трактата, почти откровением стала его первая страница, — продолжал Джефферсон. — «Правительство и общество — вещи глубоко различные по сути своей. Ни в коем случае нельзя ставить знак равенства между ними». Я сам давно кружил вокруг этой мысли, но все не мог сформулировать ее с такой ясностью. Общество вырастает из потребности людей в солидарности и содружестве, поэтому оно всегда благо. Правительство возникает как инструмент противодействия нашей злобе и вражде, поэтому оно всегда будет злом. Поиски наилучшего способа правления — это просто поиски наименьшего зла. Никто до вас не смог выразить эту истину так точно и немногословно.
Пэйн слушал, наклонив голову, едва заметная усмешка то и дело кривила его губы.
— Очень рад, очень рад. Услышать слова одобрения от автора Декларации независимости — большая честь. Польщен — да. Но также имею серьезные опасения. Я подумывал включить в последнее издание мое раннее эссе о работорговле в Америке. И если бы я решился на это, боюсь, ваше отношение к моему трактату резко изменилось бы.
— Почему же?
— Прошу извинить меня... Я могу сказать что-то невпопад... Всегда так — ляпну что-то наобум и потом расплачиваюсь... Но все же... Не имел опыта... Ха, до меня только сейчас дошло... Это первый случай в моей жизни... Да-да... Сегодня я впервые пожал руку настоящему рабовладельцу!
Пэйн поднес ладонь к глазам и стал рассматривать ее с таким опасливым любопытством, будто ждал, что она вот-вот начнет покрываться волдырями или пятнами проказы.
Тягостная тишина повисла в комнате.
Джефферсон почувствовал, как горло ему сдавила петля обиды, возмущения, гнева. Или и стыда тоже? Да, ему доводилось слышать не раз обвинения американцев в двуличии. Лондонские газеты постоянно поднимали эту тему. «О свободе и порабощении вопят люди, которые держат в рабстве миллион черных невольников. Торгуют ими как скотом! Отрывают детей от родителей, мужей — от жен!» Депутаты Конгресса от южных колоний получали письма от северян с призывами включиться в борьбу за отмену рабства. «Всевышний накажет нашу страну за этот непростительный грех!» — взывали проповедники из баптистов и квакеров.
Джефферсон задавил гневный порыв и сказал почти спокойно:
— Мистер Пэйн, завтра я передам полторы сотни моих невольников в вашу собственность. Что вы намерены с ними сделать? Немедленно отпустите всех на волю? И будете думать, что это облегчит их судьбу?
— В конце своего эссе я делюсь с читателями мыслями по этому вопросу. Кому-то из отпущенных можно будет выделить участки земли за умеренную ренту. Кого-то обучить ремеслу и устроить на работу в соответствующие мастерские. Старые и больные, конечно, какое-то время должны оставаться на попечении бывшего хозяина. Все это я не выдумывал из головы. У меня перед глазами был пример Мозеса Брауна, богатого квакера из Род-Айленда. Три года назад он отпустил на волю всех своих рабов и помогал им начать новую жизнь.
— Но при этом его брат, Джон Браун, остался активнейшим работорговцем в колонии. Должен ли был Мозес убить брата за то, что тот не последовал его примеру? Законодательное собрание у нас в Вильямсбурге в свое время приняло закон: все освобожденные рабы должны немедленно покинуть Вирджинию. Другой закон объявляет уголовным преступлением попытку обучить раба грамоте. Куда уедут освобожденные вами рабы, не умеющие читать и писать? Или вы предложите мне разогнать плохих вирджинских законодателей и откуда-то набрать новых, разделяющих идеалы христианского милосердия?
— Я не говорю, что желаемые перемены можно осуществить за один день, месяц, год. Но начать стремиться к ним, настаивать на них можно уже сейчас. В тексте же Декларации, подготовленном вами, я не нашел никаких призывов к запрету торговли людьми.
— Текст Декларации? — Джефферсон упрямо нагнул голову, поколебался какое-то время, потом взял со стола свой портфель и начал извлекать оттуда исписанные листы бумаги. — Доктор Раш, вчера вы спросили меня, отчего я не разделяю всеобщего ликования по поводу объявления независимости Америки. Позвольте мне теперь объяснить вам причину.
Он расчистил место на столе, положил рядом две стопки страниц.
— Слева я кладу текст Декларации, который был утвержден Конгрессом. Справа — мою рукопись. В ней отмечены места, не попавшие в окончательный текст. Прошу вас, прочтите их вслух.
Раш взял протянутый ему листок, бросил укоризненный взгляд на Пэйна, начал читать.
— «Английский король поднял жестокую войну против самой природы, попирая священные права на жизнь и свободу жителей далеких африкан-ских стран, которые не представляли никакой угрозы для его государства. Он пленял их и отправлял в рабство в другое полушарие в таких условиях, что многие погибали во время перевозки. Пиратство было всегда прерогативой язычников, но тут этим занялся христианский монарх. Стремясь держать открытым тот рынок, на котором продают и покупают людей, он подавлял все наши попытки законодательными мерами покончить с этой позорной торговлей. А сегодня он подстрекает тех самых людей, которых обрек на неволю, поднять оружие против нас и тем самым купить себе свободу, которой он же и лишил их».
Голос доктора Раша постепенно набирал уверенность, звонкие оратор-ские интонации прорывались на ключевых словах. Чарльз Пил слушал, за-стыв с грифелем в руке. Томас Пэйн качал головой, вздыхал, поднимал глаза к солнечному квадрату на потолке.
— Я предъявлял обвинения не только королю, — сказал Джефферсон. — В условиях парламентской монархии избиратели тоже несут ответственность за действия избираемого ими правительства. Прочтите вот отсюда.
— «Мы взывали к великодушию и справедливости англичан, призывая их воспротивиться узурпаторам, сеявшим раздор между нами. Но на своих свободных выборах они снова избирали этих людей в парламент. И сегодня они не протестуют, когда их повелитель посылает против нас не только своих солдат, но также иностранных наемников. Это вынуждает нас забыть преж-нюю братскую любовь к соотечественникам и отнестись к ним так, как относимся к остальному человечеству: друзья в мирную пору, враги в пору войны. Путь к счастью и славе открыт для нас так же, как и для них».
Томас Пэйн встал со своего стула, направился к Джефферсону, не глядя нащупал его ладонь и начал сжимать и трясти ее обеими руками.
— Да, я согласился на эти вымарывания, — сказал Джефферсон. — Но чувство было такое, будто мое любимое детище у меня на глазах искалечили. Я уговаривал себя смотреть на происходящее как на жертвоприношение. Принести жертву на алтарь единства колоний — это казалось мне оправданным. Если мы все будем держаться только высоких принципов, мы никогда...
— Да ведь и я тоже! — с горячностью перебил его Томас Пэйн. — Тоже не решился включить свое эссе о рабовладении ни в одно из изданий «Здравого смысла». На сегодняшний день... Половина страны живет невольничьим трудом... То, что вызревало в течение столетия, невозможно переделать ни в год, ни в два...
— Особенно посреди полыхающей войны, — сказал доктор Раш. — Мистер Джефферсон, эти два американских патриота через несколько дней отправляются на бастионы, возводимые нынче вокруг Нью-Йорка. Не кажется ли вам, что двум депутатам Конгресса было бы уместно на прощанье хотя бы угостить их хорошим обедом в таверне за углом? И поднять тост за их благополучное возвращение?
12 июля, 1776
«Адмирал лорд Хоу прибыл к берегам Стейтен-Айленда с мощной эскадрой. Имея под своей командой такие силы, он был уверен в успехе. Однако, демонстрируя военную мощь Великобритании, он все еще был в плену иллюзии, что примирение возможно. В выпущенной пышной Декларации он обещал полное прощение главным руководителям колоний, уклонившимся от исполнения своего долга, при условии, что они поспешат вернуться к подчинению власти законного короля, и обещал им возвращение монаршей милости».
Мерси Отис Уоррен. «История революции»
2 сентября, 1776
«Мы высадились на Лонг-Айленд 22 августа, не встретив сопротивления. Отступая, янки сжигали все посевы и угоняли скот и лошадей... Ночью 26-го генерал обошел левый фланг мятежников; я был послан обойти правый, имея восемь батальонов, два отряда лоялистов Нью-Йорка и десять орудий. Утром 27-го я занял выгодную позицию перед укреплениями мятежников. В течение нескольких часов длились стычки и артиллерийская дуэль, которые отвлекли все внимание неприятеля на мой отряд, так что они не заметили продвижения основных сил, пока не были полностью окружены. План этот хранился в абсолютном секрете, так что ни рядовые, ни офицеры не знали направления удара, что принесло нам полную победу... Всего противник потерял примерно три тысячи человек — убитыми, ранеными, утонувшими, взятыми в плен. На нашей стороне всего 50 убитых и 200 раненых, многие из них — легко».
Из письма британского генерала Джеймса Гранта
5 сентября, 1776
«Наши войска в настоящий момент так разбросаны на территории Манхэттена, что любая часть может быть легко отрезана от других. Было ясно, что, если неприятель оккупирует Лонг-Айленд и Говернор-Айленд, защитить Нью-Йорк будет невозможно. Сейчас ему удалось осуществить это. Две трети Нью-Йорка и пригородов принадлежат лоялистам. По моему убеждению, общее и быстрое отступление абсолютно необходимо. Город же и пригороды следует сжечь, чтобы враг не получил удобные зимние квартиры. Если неприятель укрепится в Нью-Йорке, выбить его оттуда без сильного флота будет невозможно».
Из письма генерала Натаниэля Грина Джорджу Вашингтону
Сентябрь, 1776
«Ничто не может сравниться с радостью жителей Нью-Йорка по поводу появления британских войск на их улицах... Некоторых офицеров носили на плечах, женщины и мужчины безумствовали наравне... Флаги Контенентальной армии срывали и топтали, вместо них поднимали британский флаг... Город, который эти хвастливые джентльмены так долго укрепляли с таким старанием, был сдан в два-три часа, без всякого серьезного сопротивления».
Из письма британского офицера
Ноябрь, 1776
«Так как я был с войсками в Форте Ли на западном берегу Гудзона и по--том отступал вместе с ними через Нью-Джерси до самой Пенсильвании, я хорошо знаком с обстоятельствами этой кампании. Наши силы были в четыре раза слабее того, что генерал Хоу мог выставить против нас. Поблизости не было армии, которая могла бы прийти нам на помощь. Запасы пороха, легкая артиллерия и военное снаряжение были вывезены, чтобы они не попали в руки неприятеля. 20 ноября разведка донесла, что неприятель совершил высадку на берег в семи милях вверх по реке, прибыв туда на двухстах судах. Через три четверти часа появился генерал Вашингтон и повел войска в сторону моста через реку Хакенсак. Противник не преследовал нас и дал возможность переправиться по мосту и с помощью парома».
Томас Пэйн. «Американский кризис»
22 декабря, 1776
«Нет ли возможности, мой дорогой генерал, для наших войск совершить нападение или диверсию против Трентона? Чем больше мы посеем тревоги, тем лучше... Не стану скрывать своих чувств: мы находимся в положении отчаянном и безнадежном, и если мы не нанесем какой-то удар по врагу теми войсками, какие есть сейчас в нашем распоряжении, наше дело можно считать пропащим. Дальнейшая отсрочка будет равна полному поражению».
Из письма Джорджу Вашингтону от его адъютанта Джозефа Рида
25—26 ДЕКАБРЯ, 1776. ТРЕНТОН, НЬЮ-ДЖЕРСИ
К ночи небеса отыскали в своих глубинах новые запасы снега и ветра и обрушили их на полки, скопившиеся на западном берегу Делавера. Баржи с солдатами исчезали одна за другой во мраке, потом возвращались за новыми ротами. Гребцам приходилось лавировать между льдинами, расталкивать их веслами. Лошади жались друг к другу, порой испускали негромкое ржание. Но это был единственный звук, различимый в вое ветра. Громкие разговоры, пение, барабаны были запрещены настрого.
Зато костры жечь разрешалось. И чем больше — тем лучше. Если враже-ские лазутчики ведут наблюдение, пусть думают, что лагерь американцев просто готовится к очередной ночевке на правом берегу реки. Добровольные шпионы лоялистов могли заниматься своим гнусным ремеслом даже в Рождественскую ночь.
Александр Гамильтон вгляделся в артиллеристов, толпившихся вокруг огня. Его батарее предстояло переправляться последней, ждать придется еще долго. Одетые в пестрое рванье солдаты по очереди приближались к языкам пламени, впитывали его спасительный жар то спиной, то грудью, потом уступали место другим. Знакомые лица делались неузнаваемы в пляшущих отблесках, но он знал, что, за исключением нескольких новичков, остальные были ветеранами, прошедшими с ним весь страшный путь отступления по нью-джерсийским дорогам. А несколько человек участвовали даже в самом первом бою, на южной оконечности Манхэттена.
Когда это было? Неужели прошло уже полгода?
О, он запомнит тот день на всю жизнь.
Еще накануне город ликовал под треск барабанов и мушкетов. По приказу генерала Вашингтона Декларация независимости была зачитана перед полками на том самом поле, где Александр Гамильтон ораторствовал когда-то перед Китти Ливингстон и еще тремя тысячами слушателей. Потом возбужденная толпа бросилась срывать королевские гербы со всех зданий, с вывесок пивных, повалила конную статую Георга Третьего, отрубила Георгу голову, подняла ее на пику. Свинцовую тушу коня с монархом отправили в Коннектикут для переплавки на пули. Какой парадокс! У солдат короля появится шанс заполучить частичку своего повелителя в собственную плоть!
А на следующий день все переменилось. Город будто вымер. Как гордо и спокойно два британских фрегата отделились от армады, бросившей якоря у Стейтен-Айленда, и, распахнув паруса попутному ветру, двинулись вверх по Гудзону. Как безмятежно их борта украсились белыми шариками дыма. И как трудно было поверить, что есть какая-то связь между этой изящной ажурной белизной и грохотом рухнувшего здания таможни за спиной артиллеристов, горящими бревнами, стонами раненых.
Но нет — они не дрогнули, не побежали в укрытие. Все месяцы до прибытия британцев в залив перед Нью-Йорком Гамильтон безжалостно муштровал свои расчеты, готовил их к встрече с врагом. Но много ли он мог сделать с мальчишками и стариками, завербованными агентами Конгресса в окрестных деревнях? Едва половина из них являлась на утренний сбор. Остальные либо валялись в тифозном жару, либо напивались в городских тавернах, либо разбегались по домам и фермам.
И все же британцам не удалось проплыть безнаказанно мимо его батареи. Он сам проверял наводку каждого орудия и потом видел, как первые ядра пробили паруса одного фрегата, как полетели щепки из кормы другого. Артиллерийская дуэль начиналась всерьез. Наконец-то мистическое могущество медных стволов, завораживавшее его с юности, было у него в руках, подчинялось ему. Сейчас, вот так, чуть правее — еще один залп!
Взрыв оглушил, отбросил его, ударил о лафет. Голова кружилась, глаза слезились. Кругом были только дым, языки огня, яростная ругань раненых, беготня уцелевших.
«Неужели я убит? — успел подумать Гамильтон. — Как это, оказывается, легко и быстро. И совсем не больно».
Вдали британские фрегаты победно удалялись вверх по Гудзону. Но у их канониров не было никаких оснований гордиться метким выстрелом. Оказалось, что взорвалась не вражеская бомба, а крайняя правая пушка. Трое мальчишек, управлявших ею, вошли в такой азарт, что забыли все уроки капитана Гамильтона. После очередного выстрела они не стали вычищать банником горящие остатки пакли из ствола, а сразу заколотили туда следующий пороховой заряд. Двоих убило взрывом на месте, над третьим уже склонялся Габриэль Редвуд, пытаясь унять кровь, хлеставшую из шеи.
Да, этого Редвуда Гамильтон никогда бы не взял под свою команду, если бы не вмешательство полковника Нокса. Ему хватало возни с пьяницами и больными. На черта ему нужен был еще желторотый квакер? «Люди меняются, — уговаривал его полковник. — В юности генерал Грин тоже был квакером — и взгляните на него сегодня. А Габриэль под Бостоном показал себя отличным санитаром. Также на батарее вам не обойтись без конюха. Еще он умеет играть марши на флейте. Найдутся и другие необходимые дела, которые он сможет делать, не прикасаясь к оружию. Плюс ко всему моя семья была дружна с семьей его матери. Хотелось бы проявить заботу об этом юноше».
Гамильтон не мог отказать своему командиру и впоследствии ни разу не пожалел об этом. Габриэль обладал настоящим талантом не мозолить глаза, когда он не был нужен, и возникать только тогда, когда мог быть полезным. Санитар — да, конюх — да, плюс повар, плюс флейтист, подбадривавший солдат на долгих маршах. Но с наступлением холодов в нем открылся еще один бесценный талант. Благодаря учебе у меховщика он выучился делать из оленьих шкур шапки, варежки, мокасины и все свободное время на привалах обшивал и обувал своих товарищей по батарее. В роте Гамильтона не было ни одного босого артиллериста, они не оставляли кровавых следов на снегу, как другие.
За стеной летящего снега негромко прозвучали слова «победа или смерть» — сегодняшний пароль для всей армии. Габриэль Редвуд, словно вынырнув из воспоминаний Гамильтона, появился во плоти, ведя за собой лошадь, впряженную в запасной зарядный ящик. Лицо его, мокрое от снега, светилось улыбкой.
— Сэр, они все же успели починить колесо! Теперь мы сможем погрузить и увезти все канистры со шрапнелью. Когда назначена переправа? Успею я покормить лошадей? Или будет привал на пути? Пехота получила по шестьдесят зарядов на человека и галеты на три дня. Наверное, предстоит дальний поход?
Вопросы звучали вполне невинно, но Гамильтон понимал их скрытый смысл. Куда нас посылают? Какова конечная цель? Для людей, идущих навстречу смертельной опасности, это не было праздным любопытством. Но он поклялся самому главнокомандующему хранить все в секрете. Разыграть неведение не составляло для него труда.
— Габриэль, мы пойдем туда, куда нам прикажут, и будем идти столько, сколько потребуется. Чем морочить мне голову пустыми вопросами, лучше бы заглянул в свою волшебную трубу и сам рассказал, что ждет нас впереди.
На самом деле Гамильтон — единственный из младших офицеров — был посвящен в отчаянный план. Вчера, идя по вызову в штаб-квартиру Вашинг-тона, борясь с начинавшейся лихорадкой, он с тревогой перебирал в памяти последние промахи, которые могли бы послужить поводом для разноса. Отмороженные пальцы солдата, стоявшего ночью в карауле? Жалобы фермера, у которого украли изгородь на дрова? Потасовка его артиллериста с вир-джинским ополченцем?
Но нет — ни о каком разносе не было и речи.
Полковник Нокс встретил его в дверях, подвел к столу с расстеленной на нем картой.
— Сэр, вот капитан, которому предстоит командовать второй батареей во время штурма.
— Я помню капитана Гамильтона по бою под Брансвиком, — сказал Вашингтон. — Ведь это ваши пушки удерживали неприятеля на переправе через Раритан? Отличная работа, сэр, великолепная выдержка. Благодаря вам нам удалось отступить почти без потерь.
Гамильтон почувствовал, что от похвалы щеки его предательски наливаются жаром. Недоставало еще перед главнокомандующим пустить мальчишескую слезу. Только и смог выдавить пересохшим горлом:
— Благодарю вас, ваша светлость.
— Под Брансвиком у нас был шанс задать им жару, — сказал Нокс. — Если бы те два полка согласились провоевать еще неделю, генералу Корнваллису не поздоровилось бы. Но нет: срок службы истек, и они отправляются по домам посреди войны. С такой армией не смог бы победить ни Юлий Цезарь, ни Ганнибал, ни Александр Македонский.
— Будем надеяться, что завтра наши солдаты не подведут. Их маловато, зато это ветераны, прошедшие тяжелую школу. Капитан, поклянитесь че-стью офицера, что ни одна душа не узнает о том, что мы собираемся вам поведать.
— Клянусь, — поспешно сказал Гамильтон.
— На совете генералов было решено пересечь реку и совершить внезапное нападение на вражеский гарнизон в Трентоне. По полученным данным, там находится около полутора тысяч гессенцев под командованием полковника Рала. Это заслуженный офицер с огромным опытом войны в Европе. Мы должны быть готовы к тому, что враг окажет отчаянное сопротивление. И тем не менее...
Голос Вашингтона звучал ровно, и Гамильтону было нетрудно укладывать в памяти все детали намеченной атаки. Он внимательно следил за карандашом генерала, скользящим над планом улиц Трентона — «...ваша батарея нужна мне здесь, на перекрестке Кинг-стрит и Пенингтонской дороги, причем с хорошим запасом пороха и картечи...» — но при этом невольно окидывал мысленным взором череду поражений, которые они терпели одно за другим последние шесть месяцев, и заново — в который раз — изумлялся способности этого человека выдерживать удары судьбы. В чем его секрет? Закалка, сила воли? Уверенность в правоте их дела? Простое упрямство — не признавать себя побитым ни при каких обстоятельствах? Презрение к опасности, усвоенное в далекой молодости, в боях с французами и индейцами?
А то, что опасность ежеминутно висела над головой каждого американ-ского офицера, заново подтвердилось пленением генерала Чарльза Ли, случившимся две недели назад. Каким образом британский разъезд мог взять в плен командира четырехтысячного отряда, остановившегося на привал в Морристауне? Ли служил английскому королю в Европе и в Америке, его военные таланты были признаны и при дворе, и в Конгрессе, его сторонники даже призывали заменить им терпящего поражения Вашингтона. И так глупо попасться в руки врагу! Британцы ликовали, ибо в их лагере Ли считался единственным американским командиром, представлявшим серьезную опасность.
Правда, одна за другой всплывали детали этого печального события, будившие сомнения в умах скептиков. Слишком много совпадений должно было сплестись в трагический пучок, слишком много вопросов оставалось без ответа.
Зачем генералу понадобилось в ночь с двенадцатого на тринадцатое декабря заночевать в таверне, расположенной в трех милях к югу от лагеря его армии?
Почему именно в эту ночь из Трентона был выслан разведывательный отряд британских драгун?
Каким образом этот отряд, покрыв за ночь расстояние в тридцать пять миль, прибыл точнехонько в деревню Баскин-Ридж, где ночевал беззаботный генерал?
Говорили, что местонахождение генерала выдал местный лоялист. Но в этом случае лоялист сначала должен был доскакать до Трентона, и на это ушла бы вся ночь. На сам рейд времени тогда не осталось бы.
Если это была обычная разведка, почему командовать двадцатью пятью драгунами поручили не лейтенанту, не капитану, а полковнику? Не потому ли, что полковник Вильям Харкорт в свое время служил в Португалии под командой генерала Ли и хорошо знал его в лицо?
Гамильтон не решился бы высказать свои подозрения вслух, но от самого себя не мог скрыть версию обдуманного предательства. В случае поражения американцев, которое многим казалось неизбежным, генерала Ли, изменившего своей присяге королю, ждала виселица. С его точки зрения, было бы вполне разумным предложить свои услуги британцам заранее, пока в них была нужда. Просто перебежать на их сторону не годилось. В этом случае все принесенные им секреты обесценились, потому что американцы знали бы, что они раскрыты, и приняли бы свои меры. А так у них оставалась надежда, что пленник мужественно откажется делиться с противником важной информацией. Не от самого ли генерала полковник Харкорт узнал, в какую ночь и в какой городок надо скакать его отряду?
Габриэль Редвуд тем временем снова возник в свете костра, неся в одной руке железную кочергу, в другой — котел с остатками утренней каши. Двое солдат ухватили кочергу за концы, подвесили котел над огнем. Остальные, не имея права громко выразить свой восторг, только хлопали нежданного кормильца по спине и плечам. Роль доброго самаритянина была ему явно по душе, и на каше она еще не закончилась. Он подошел к Гамильтону и достал из-за пазухи маленький сверток.
— Сэр, пока они чинили колесо, я успел закончить маленький подарок для вас. Хоть чем-то должны же мы отметить Рождество.
Гамильтон всмотрелся в двух пушистых зверьков, лежавших на развернутой тряпице.
— Наушники из беличьей шкурки. Они соединены ремешком, вы кладете его под шапку — вот так, — надеваете на уши, а потом застегиваете ремешок под подбородком. От пули не спасут, но ведь в такую ночь — мороз страшнее.
Расстроганный Гамильтон не нашел что сказать, только погладил меховые уши и попытался изобразить на лице предельную меру восторга и благодарности. Редвуд, довольный произведенным эффектом, нырнул обратно в снежный буран.
Погрузка батареи на баржу началась только в полночь. Лошади опасливо ступали на обледеневшие доски помоста, перекинутого над черной водой. Каждое орудие обвязывали веревками — чтобы иметь возможность быстро вытащить, если оно соскользнет в реку. Льдины ударяли в корму и борта; солдатам, толкавшим колеса, приходилось хвататься друг за друга, чтобы удержаться на ногах.
Открытый речной простор будто добавил ветру злобы и воя, который вдруг пронзил одежду тысячами ледяных игл.
Факелы на противоположном берегу, казалось, не приближались, а, наоборот, удалялись с каждым гребком весел.
Выгрузка заняла еще больше времени, чем погрузка. Одежда артиллеристов промокла, покрылась льдом. А впереди было еще несколько часов марша по неровной лесной дороге.
Этот марш запомнился Гамильтону как непрерывный бой с собственным телом, которому хотелось только одного: чтобы ему дали право — возможность — прекратить все движения и раствориться в блаженном покое. Холод перестал быть врагом, притворился отрадным убежищем. Врагом были по-следние очаги тепла в теле — горло, жадно хватавшее воздух, глаза, упрямо вглядывавшиеся в спину лошади впереди, колотящееся сердце, уши, прячущиеся под беличьим мехом. Если бы не этот враг, не его безумное упрямство, как хорошо было бы прилечь рядом с придорожным бревном, наполовину укрытым снежной периной!
По расчетам Вашингтона и Нокса, восьмимильный марш должен был занять три часа. Но обледеневшие спуски и подъемы дороги замедляли движение армии. Артиллеристам много раз приходилось выпрягать лошадей и скатывать орудия вручную. Колеса застревали в снежных заносах.
«Не так ли боевые слоны Ганнибала перебирались когда-то через снежные Альпы», — мелькнуло в голове Гамильтона. Если он когда-нибудь вернется к писанию стихов, надо будет использовать этот образ. Или сравнить его орудия с огнедышащими драконами из сказок и мифов.
По плану штурм Трентона должен был начаться на рассвете. Но полки вышли к окраинам городка лишь тогда, когда летящий снег уже весь был насыщен светящейся утренней белизной.
При первых звуках мушкетных выстрелов Гамильтон испытал знакомый болевой толчок в висках. Нет, это был не страх — за месяцы войны страх в нем притупился, сделался чем-то вроде привычной мозоли, неудобством, с которым придется жить ближайшие годы. Скорее это было некое смешение вражды и злобы, овладевшее им при виде неприятельских кораблей на Гудзоне, горящих домов Манхэттена, при свисте ядер в небе над Брансвиком.
«Ах так! — хотелось крикнуть ему. — Вы — так?! Ну погодите!..»
В этом закипавшем чувстве было что-то звериное. Оно существовало на уровне инстинкта. Наверное, так бизоны заранее ощущают приближение волков и койотов и спешат сомкнуться нарасторжимым строем.
Стрельба усиливалась.
Слезящимися глазами Гамильтон вглядывался в белесую пелену.
Ага, вот и шпиль церкви!
На плане Трентона она размещалась как раз на перекрестке, указанном ему главнокомандующим.
Артиллеристы катили пушки на указанную позицию. Сзади них Габриэль Редвуд с трудом удерживал выпряженных лошадей.
Кинг-стрит полого уходила вниз, к реке.
Полуодетые гессенцы выскакивали из домов, на ходу пытаясь заряжать мушкеты.
— Заряд забивай! — командовал Гамильтон. — Картечь забивай! Фитили зажечь! Наводи! От стволов! Пли!
Первый залп окутал батарею дымом, ударил по ушам тугой волной.
— Прочищай! Заряд! Картечь! Наводи!
Банники мелькали в привычных руках заряжающих, наводчики снова припали к стволам.
Ветер унес пороховой дым, открыл мостовую, заваленную ранеными и убитыми.
Выскакивавшие из домов гессенцы пытались выстроиться в боевой порядок.
— Пли!
Улица опять опустела, уцелевшие исчезали в боковых переулках.
Гамильтон обернулся на топот копыт.
Кавалькада всадников приближалась по Пеннингтонской дороге.
Знакомая фигура вынырнула из снежной пелены.
— Браво, капитан! — прокричал Вашингтон. — Задайте им еще!
Мушкетная стрельба приближалась. Буран из смертельного врага вдруг превратился в союзника — бил защитникам города в лицо.
Несколько человек в конце улицы выкатили медную кулеврину, стали наводить на нападающих, но не успели. Очередной залп разметал их, как кегли.
С победным криком, выставив штыки, американцы ринулись преследовать бегущего врага.
Впоследствии, читая отчеты о бое под Трентоном, Гамильтон не мог поверить, что он длился всего сорок пять минут. Еще труднее было поверить в то, что потери американцев ограничились четырьмя ранеными и двумя замерзшими насмерть во время похода. Противник потерял около сотни ранеными и убитыми, более девятисот человек были взяты в плен. Победителям достались большие запасы пороха, продовольствия, обмундирования, мушкетов, несколько орудий.
Командовавший гессенцами полковник Рал умер от полученных ран. В кармане его мундира нашли записку, предупреждавшую о приближении американской армии. Видимо, кто-то из лоялистов успел заметить переправу, доскакать до Трентона и передать сообщение полковнику, праздновавшему Рождество со своими офицерами. Однако поверить, что какие-то безумцы затеют проводить военную операцию посреди снежной бури? Кроме того, полковник не знал английского, но не любил признавать этот факт и обращаться к услугам переводчиков.
Январь, 1777
«После победы под Трентоном бои продолжались еще некоторое время. Первый раненый, представший передо мной, был солдат из Новой Англии. Его правая кисть держалась на руке только на полоске кожи. Она была отстрелена ядром. Я направил его в дом на берегу реки, где мы оборудовали полевой госпиталь. К вечеру там собралось около двадцати раненых, и мы с другими докторами и хирургами перевязывали их и оперировали. Ночью нам пришлось спать на соломе вместе с нашими пациентами. Впервые война предстала передо мной во всем своем ужасном обличье. Нет слов передать боль моей души, измученной криками, стонами и конвульсиями людей, лежавших рядом со мной».
Из заметок доктора Бенджамина Раша
Март, 1777
«Если положение с госпиталями не улучшится, наши полки уменьшатся до рот к концу летней кампании. Те бедолаги, которым повезет выжить, рассеются по стране, так что отыскать их будет невозможно, а разысканные будут не годны для службы. Нам придется искать подкрепления не в колониях, а в мире ином... Я понимаю опасения предоставить главнокомандующему слишком много власти. Могу лишь добавить, что критическая болезнь требует радикальных средств лечения. Бог свидетель, что у меня нет жажды власти, и, как всякий человек на нашем необъятном континенте, я буду счастлив возможности перековать мечи на плуги».
Из письма Вашингтона председателю Конгресса Джону Хэнкоку
11 сентября, 1777
«Вскоре стало очевидно, что обе армии имели своей целью Филадельфию. Генерал Вашингтон направил бЛльшую часть своих войск на защиту этого элегантного города, а отдельные подразделения вели атаки на британцев, продвигавшихся от реки Элк к городку Брэндивайн. Именно у этого местечка произошло генеральное сражение. Обе стороны показали отменное мужество; но фортуна была не на стороне американцев. Генерал Хоу получил возможность достичь поставленной цели. В этом бою пало много до-стойных офицеров с обеих сторон. Был также опасно ранен молодой французский аристократ маркиз де Лафайет».
Мерси Отис Уоррен. «История революции»
30 сентября, 1777
«Мой лучший друг! Давно у меня не было возможнсти написать тебе, и, боюсь, ты сильно тревожилась обо мне. Утром 19-го, когда еще все спали, пришло письмо от мистера Гамильтона, одного из адъютантов генерала Вашингтона, извещавшее, что неприятель захватил брод через реку Скулкил и лодки, так что он может достичь Филадельфии через несколько часов. Бумаги Конгресса, Военного комитета, Финансового отдела были накануне отправлены в Бристоль. Председатель Конгресса и остальные депутаты, включая меня, отправились туда же. Мы ночевали в Трентоне, потом до-стигли Истона, оттуда направились в Вифлеем и далее — в Рединг, в Ланка--с-тер, в Йорктаун на берегу Саскуэханны, откуда я и посылаю это письмо. Кон-гресс будет заседать здесь в ближайшие месяцы».
Из письма Джона Адамса жене.
ОКТЯБРЬ, 1777. МОНТИСЕЛЛО
Джефферсону казалось, что со дня смерти их новорожденного сына Марта погрузилась в какое-то вязкое облако, которое следовало за ней повсюду, как наброшенный саван. Мальчик прожил всего две недели, его даже не успели окрестить, он умер безымянным. Роды опять были тяжелыми, Джефферсон проводил долгие часы у постели выздоравливающей жены. Она иногда бредила по ночам, часто повторяла фразу «грехи отцов падут на детей». Неужели она считала свои несчастья расплатой за грехи отца, любвеобильного мистера Вэйлса? Нужно будет при случае напомнить ей, что библейский праотец Иаков имел потомство от служанок своих жен, Лии и Рахили, и никаких кар за этим не последовало ни ему, ни его детям.
Бетти Хемингс иногда подменяла Джефферсона у постели больной, приносила какие-то снадобья из трав. Вот над кем время было не властно, так это над Бетти. В свои сорок с лишним лет она недавно родила одиннадцатого ребенка и щедро оделяла крепкого малыша грудным молоком из своих объемистых кувшинов. Отец новорожденного, белый столяр Джозеф Нельсон, нанятый для внутренней отделки главного дома, соорудил для своего отпрыска узорную кроватку, которая теперь занимала почетное место в хижине Хемингсов.
В конце лета здоровье начало возвращаться к Марте, вскоре она уже давала первые уроки игры на фортепьяно пятилетней дочери. В августе ее порадовало появление олененка, купленного Джефферсоном для домашнего парка. В сентябре занялась варкой пива, в чем была большой мастерицей. Октябрь традиционно отводился для изготовления мыла, потому что в холодные дни в доме начинали топить и из каминов выгребали достаточно золы, а второй необходимый компонент — жир — получали при забое овец и свиней. Марта отдавалась хозяйственным хлопотам с энергией, однако вязкое облако не покидало ее. Джефферсон буквально чувствовал его под руками, когда пытался обнять жену. Она вся сжималась, будто от страха, будто ждала не нежных ласк, а мучительной процедуры, за которой еще по-следует тягостная расплата.
Доктор Раш в свое время рассказывал Джефферсону, что у хрупких женщин, переживших несколько трудных беременностей, часто возникает панический ужас перед ними, парализующий и жажду любви, и жажду иметь потомство. В нем самом при виде страданий жены вскипало чувство вины, ее холодные безответные губы гасили сердечный жар. Что ему оставалось делать? С какого-то момента он начал ложиться спать в кабинете. Ночью вслушивался в шум ветра, в стук ставни, в скрип половиц. И думал — мечтал — об этой прелестной, немного загадочной женщине, которая жила с ним под одной крышей, но которую теперь ему, наверное, придется завоевывать заново, спасать из вязкого облака бесчувственности, возвращать ее лицу способность расцветать улыбкой ему навстречу.
Дневная же жизнь вся теперь была заполнена одним геркулесовым заданием: пересмотром и переработкой устаревшего Свода законов колонии Вирджиния. Законодательное собрание включило его в комитет из пяти депутатов, который должен был подготовить соответствующие рекомендации. Тома юридической премудрости, трактаты по англосаксонскому праву, книги на латыни и французском громоздились на рабочем столе, на креслах, на полу. В Уголовном кодексе колонии больше половины преступлений карались смерт-ной казнью. Она полагалась даже за содомию и скотоложество. Нужно было отыскивать прецеденты судебных дел, выстраивать аргументацию в пользу смягчения наказаний. Казнить следовало только за убийство и государственную измену — в этом Джефферсон был убежден. Но его оппоненты заявляли, что смягченные законы будут годиться для управления какой-то новой расой людей — не той, которая населяла Вирджинию сегодня.
И, может быть, они были в какой-то степени правы. Джефферсону доводилось видеть толпы, стекавшиеся на публичные экзекуции в Вильямсбурге, Ричмонде, Шарлотсвиле. Лица зрителей загорались звериной радостью при виде голой спины осужденного, с которой свисали клочья окровавленной кожи. Приговор в пятьдесят ударов плетью из девяти жгутов с узлами на концах почти наверняка означал смерть. Присутствующий врач мог потребовать перерыва и отсрочки исполнения наказания. А что если он был где-то в отъезде? По старинным законам человека могли осудить за преступление, совершенное его женой. Изнасилование не считалось преступлением, если два свидетеля покажут, что женщина не сопротивлялась и не звала на помощь. Как удобно при таком законе насиловать втроем! У каждого подозреваемого два свидетеля будут готовы заранее.
А что было делать с институтом рабовладения? Эта проблема выглядела неразрешимой во всех аспектах: юридическом, моральном, политическом, религиозном. Даже в экономическом плане подневольный труд был явно менее эффективен, чем труд свободных. При строительстве Монтиселло Джефферсон имел возможность сравнивать и видел, что нанятые работники вели кладку кирпича вдвое быстрее, чем рабы. Моральный же ущерб для подрастающих поколений оценить было просто невозможно. Дети плантаторов, видя жестокость и произвол родителей по отношению к невольникам, утрачивали представление о свободе человека как бесценном даре Творца, вырастая, превращались в деспотов, верящих только в право силы.
Взаимоотношения между государством и Церковью стояли особняком. Джефферсон был убежден, что светская власть не имеет права, не должна преследовать людей за их религиозные убеждения. То, что в Пенсильвании начали арестовывать квакеров за их пацифистские проповеди, казалось ему недопустимым. Среди депутатов последнего созыва он нашел горячего единомышленника. Посланец графства Орандж Джеймс Мэдисон в свои два-дцать шесть лет был самым молодым членом Вирджинской ассамблеи. Он происходил из семьи богатых плантаторов, имевших пять тысяч акров земли в окрестностях Ричмонда и множество рабов. Во время обучения в Принстоне он изучал классические языки, историю, географию, математику, философию, овладел даже древнееврейским. Многообразие человеческих верований и ярость, с которой люди отстаивали их, убедили его в том, что веротерпимость должна лежать в основе государственной политики. Джефферсон со дня на день с нетерпением ожидал обещанного визита молодого депутата, чтобы вместе наметить план пересмотра законов о вероисповеданиях.
Известия о военных событиях не радовали. В кампании 1777 года американцы терпели поражение за поражением. В июле они были вынуждены оставить форт Тикондерога. В августе проиграли стычки при Орискани и Беннинг-тоне. Приближаясь к Филадельфии, британцы для устрашения жителей жгли дома, церкви, общественные здания. В сентябре армия Вашингтона попыталась остановить врага, но потерпела поражение в битве при Брейнтри. Конгресс был вынужден поспешно оставить город посреди ночи. 26 сентября победители вошли в город, и толпы лоялистов приветствовали их на улицах.
Как ни странно, известия об успехах прилетали только с океанских просторов. Могучий британский флот оказался не в состоянии угнаться за сотнями небольших американских бригов и шхун, нападавших на торговые суда англичан. Их называли «прайватирами», но, по сути, это были пираты, оперировавшие с согласия и по поручению портовых городов. Подогреваемые жаждой наживы, они нападали днем и ночью и потом делили добычу между капитаном, командой и снарядившими их частными предпринимателями. Лондонские купцы несли огромные убытки, многие фирмы разорились.
Джефферсону нравилось угощать гостей овощами и фруктами, выращенными им самим в саду или в оранжерее. Все, что происходило на грядках, кустах и деревьях, регистрировалось в специальной «Садовой книге». Утром в день намеченного приезда Джеймса Мэдисона он листал ее страницы, выбирая, чем бы побаловать приезжего. Скупые строчки вызывали в памяти запах свежевскопанной земли. «10 марта: посеяли грядку раннего и грядку позднего горошка. 11 марта: треугольную клумбу на верхней террасе засеяли лиловой капустой; рядом с ней — брокколи; также салат и редиска. 12 марта: посадили две грядки клубники. 1 апреля: начали цвести персиковые деревья и черешня. 19 апреля: посадили огурцы, бобы, ирландский картофель. 4 июня: ранний горошек подали к столу».
«Пожалуй, в оранжерее сейчас можно собрать салат и огурцы, — решил Джефферсон. — Нужно будет послать Бетти Хемингс с корзинкой».
Он заранее описал Марте внешность Джеймса Мэдисона, чтобы появление гостя не вызвало у нее изумления или обидной улыбки. Этот ученейший джентльмен, уважаемый член ассамблеи, прекрасный оратор, был так мал ростом, что на улице его иногда принимали за мальчика. Легкий пушок на подбородке, мягкие губы, блестящие любопытством глаза усиливали впечатление детскости и застенчивости. И когда изо рта этого юного создания вылетал убийственный сарказм, или парадоксальное сравнение, или длинная цитата на латыни — с переводом для невежд, — непривычный собеседник в первые минуты невольно впадал в оторопь.
Услышав топот копыт, Джефферсон вышел на крыльцо и сразу по лицу гостя понял, что тот привез какое-то важное известие.
— Чудесные новости, мистер Джефферсон! Полный разгром британской армии на севере! Депеша пришла в Ричмонд только вчера! — выкрикивал Мэдисон, спрыгивая с седла, передавая поводья подскочившему Юпитеру, взбегая по ступеням.
Взволнованный, улыбающийся хозяин ввел гостя в библиотеку, усадил в кресло, очистив его от груды томов, сам уселся напротив.
— Рассказывайте все по порядку.
— Первоначальный план британцев был задуман очень коварно. Генерал Бургойн должен был двигаться с севера, из Канады, генерал Хоу — ему навстречу, вдоль берега Гудзона. Если бы эти две армии соединились, вся Новая Англия была бы отрезана от остальных колоний.
— Почему же генерал Хоу предпочел нанести удар в Пенсильвании?
— Этого мы не знаем. Не исключено, что он рассчитывал захватить Филадельфию быстрее и после этого двинуться на север, однако бои с армией Вашингтона замедлили его продвижение. В результате семитысячная армия Бургойна должна была вступить в сражение с американцами без поддержки с юга.
— Кто командовал нашими войсками?
— Генерал Горацио Гейтс. У него насчитывалось примерно столько же солдат, но среди них было много ополченцев-минутменов с нарезными ружьями, которые бьют гораздо точнее, чем мушкеты. И добровольцы стекались в лагерь америкацев со всей округи. Битва длилась три дня вблизи озера Саратога. В конце Бургойн понял, что положение его безнадежно, и решил избежать дальнейшего кровопролития. Капитуляция была подписана семнадцатого октября. По ее условиям побежденным разрешено было выйти из лагеря со своими знаменами, дойти до берега Гудзона и там сложить оружие. Пять тысяч пленных британцев и гессенцев, мистер Джефферсон! Плюс за-хваченные пушки, мушкеты, порох и прочее снаряжение!
— Надеюсь, эта победа убедит Францию, что с американцами стоит за-ключить военный союз против Британии.
— В качестве союзников генерал Бургойн использовал индейцев. Им было обещано вознаграждение за каждого пленного американца. Но они вместо пленных приносили скальпы и уверяли, что снимали их с пленников, пытавшихся бежать. Не исключено, что жертвами этой охоты становились также канадцы, французы и даже британцы.
— Обмануть белокожих у индейцев считается не только не постыдным, но скорее почетным проявлением хитроумия.
— Еще в конце лета мне довелось услышать трагическую историю. Индеец племени вяндот по имени Пантера принес в лагерь Бургойна пышный пучок черных волос. Он требовал награду, но свидетели изобличили его и показали, что скальп снят с убитой невесты британского лейтенанта, находившегося в том же лагере. Индейца схватили, судили военным судом, приговорили к повешению. Однако помощник Бургойна объяснил ему, что, если Пантеру повесят, все индейцы покинут лагерь. Перед надвигающимся сражением с американцами генерал не мог остаться без союзников, составлявших чуть ли не треть его армии. Негодяя пришлось отпустить.
— Наши поселенцы на западной границе рассказывают страшные истории о жестокости индейцев. Пленника связывают, вспарывают живот и начинают вытягивать внутренности у живого. Сдирают кожу, отрубают конечности по кускам. Любят пытать детей на глазах у матерей. А ведь нам с вами в ассамблее придется сочинять правила, регулирующие отношения и с краснкожими тоже. В какие законы можно вписать подобную меру дикости, какими наказаниями карать за нее?
К обеду Марта спустилась принаряженная, в платье с кружевной отделкой, которое в последний раз надевала на свадьбу сестры. Янтарная брошь украшала ее корсет, завитые локоны раскачивались вдоль подрумяненных щек. Она оживленно начала расспрашивать гостя о его семье и детских годах, и у Джефферсона мелькнула надежда на то, что вязкое облако сегодня хоть ненадолго выпустит ее из плена.
— Да, я рос старшим в толпе братьев и сестер, но всегда страдал из-за маленького роста. Представьте, как это обидно! Братья, которых ты еще недавно мог повалить или обогнать, через несколько лет вдруг становятся выше и сильнее тебя... Поневоле начнешь состязаться с ними там, где тебе еще светит надежда на победу — в учебе... Нет, образование получил не в Вильямсбурге. Считалось, что климат там слишком сырой и моему слабому организму не будет спасения от лихорадки. Меня послали в Принстон... О, Нью-Джерси не зря называют Садовой колонией... Да, родители мои живы, растят обильное потомство в нашем поместье в Монтпелье. Это недалеко отсюда, в графстве Орандж...
Марта слушала рассказы гостя с неподдельным участием, роняла одобрительные замечания, изумлялась, восхищалась, сочувствовала. Давно уже Джефферсон не видел ее такой радостно возбужденной, такой приветливой и доверчивой. Она снова стала похожа на ту чаровницу, которая со страстью защищала от него Троянскую Елену на балу в Вильямсбурге — сколько? Неужели уже восемь лет назад?
— ...Нет, сам я еще не женат, — продолжал Мэдисон. — Хотя в студенческие годы был влюблен в сестру однокурсника, делал ей предложение... Увы, моя избранница объявила, что ценит меня, но решила никогда не выходить замуж, потому что в Вирджинии оставаться незамужней — это единственная возможность для женщины сохранить независимость и интеллектуальную свободу.
— Какое заблуждение! — воскликнула Марта. — Эта девушка сама не знает, чего она лишила себя. Если бы она ответила вам «да», ее дни проходили бы в самых увлекательных занятиях. На рассвете она раздавала бы задания служанкам. Потом кормила завтраком детей и мужа. Потом надзирала за штопкой и стиркой простыней и одежды. Потом — за изготовлением мыла и свечей. За два часа до обеда ей нужно было бы спуститься в кухню и прочесть кухарке из поваренной книги подробные инструкции готовки всех блюд. Озаботиться доставкой воды, потому что колодец в горах имеет привычку пересыхать в самый неподходящий момент. Разобрать ссору управляющего с женой, закупить в деревне масла и яиц, творога и молока, и так далее, и так далее, и так далее.
Джефферсон понимал, что Марта — скорее всего — просто без запинки описывала свой сегодняшний день. Однако в ее сарказме не было ни горечи, ни раздражения, а вернувшаяся на губы улыбка превращала обвинительную речь в милый домашний фарс. Порой он и сам напоминал себе, как нелегко его жене было жить в вечно достраиваемом и переделываемом доме, как раздражали строительная пыль, стук молотков, капающая с потолка вода. Это только у него перед глазами всегда стояла сияющая картинка их будущего дворца, помогавшая забывать о временных недоделках и неустройстве. Ей же приходилось терпеть их день за днем, и прятаться от них в мир фантазий она не умела. Или не хотела.
После обеда мужчины уединились в кабинете. Им нужно было обсудить стратегию предстоявшей борьбы в Законодательной ассамблее. Для обоих учреждение веротерпимости в колонии представлялось первоочередной задачей. Никакого обложения налогами в пользу установленной государством церкви — с этим они были согласны. Но готовы ли другие делегаты к идее полного отделения религии от светской власти?
— У нас в Вирджинии число сектантов уже сильно превышает число прихожан епископальной церкви, — говорил Мэдисон. — Скоро нам придется защищать англикан от преследований со стороны пресвитериан и баптистов. Недавно мне довелось читать жалобы англиканского священника. В его церковь бесчинствующие пресвитериане являлись с собаками и устраивали собачьи бои посреди службы. Жалобы в городскую управу не помогали, потому что сидящие там магистраты покрывали своих единоверцев. В другой раз у него украли рясу, и какой-то человек, переодевшись в нее, нанес визит проститутке. Местные газеты раздули историю о развратном служителе Божьем.
— Англиканская церковь доминировала в колониях целое столетие и разучилась бороться за сердца верующих. Теперь ей придется состязаться с другими вероисповеданиями за человеческие души. Будем надеяться, что это пойдет ей на пользу.
Беседа двух вирджинских законодателей затянулась до сумерек. Мэдисон хотел еще навестить родственников в Шарлотсвиле, поэтому уехал, не дожидаясь полной темноты. Проводив его, Джефферсон вернулся в кабинет, принялся сортировать свои заметки и рекомендации. Наутро ему предстоял отъезд в Вильямсбург, он хотел пуститься в дорогу пораньше.
Дом затихал.
В столовой простучали детские шаги, прозвучал голосок Патси, и домашний попугай Шедвел ответил ей скрипучим возгласом: «В добрый путь». Вошел Юпитер с ворохом подушек и простыней, застелил диван. Вздохнул неизвестно почему, ушел.
Раскладывая бумаги в ящик стола, Джефферсон задержался над рисунком, избражавшим слона с огромными бивнями. Этот рисунок был сделан для него вождем индейского племени делавар, с которым он встретился в свое время на конференции во дворце губернатора. Индеец объяснил ему, что, по их поверьям, гигантские кости неведомых животных, которые они иногда находят на берегах Охайо, являются останками огромных мамонтов, бродивших в тех краях много лет назад. Эти мамонты якобы пожирали медведей, оленей, лосей, бизонов, бобров и прочих животных, созданных Верховным вождем для пользы индейцев. Верховный вождь разгневался на такую несправедливость и уничтожил всех мамонтов молниями. Рассказывалась легенда с таким благоговением, что ни у кого не повернулся бы язык спросить, кто и для чего создал мамонтов.
Засыпая, Джефферсон видел оленей, выбегающих в испуге из знакомого леса на берегу Риванны. Птицы разлетались из-под их копыт, лунный свет серебрил пятнистые шкуры, несущиеся рога. Вслед за ними появилась неясная фигура в белом, начала беззвучно приближаться к нему.
Скрипнула половица.
Сновидение растаяло, но белая фигура не исчезла. Она двигалась бесшумно, росла, склонялась над ним.
Он протянул руки ей навстречу, нашел плечи, шею, рассыпавшиеся волосы.
— О, Боже! — только и мог сказать он. — Ты пришла! О, Боже мой, иди ко мне!.. О, щедрый Верховный вождь!.. О, счастье мое!.. О, свет и радость!..
Утром следующего дня любимый конь Карактакус уносил своего переполненного счастьем хозяина под золотые шатры осенней листвы, на восток. В Вильямсбурге съехавшиеся депутаты с нетерпением ждали мистера Джефферсона, который должен был помочь им найти выход из дремучих лесов старинных вирджинских законов. Ему придется провести с ними много недель, прежде чем государственные заботы позволят ему вернуться в родное Монтиселло.
Но та счастливая ночь не прошла бесследно.
И первого августа следующего 1778 года у супругов Джефферсон родится дочь, которой дадут имя Мария, хотя по неизвестным причинам, все в семье начнут называть ее Полли.
Декабрь, 1777
«Один депутат, сидевший рядом со мной, спросил меня, как я могу спокойно, без возражений выслушивать явно глупые рассуждения. Я ответил, что возразить таким рассуждениям легко, но заглушить их невозможно. Лучше выслушивать их и ждать, что скажут другие, чтобы не тратить время на повторение одних и тех же аргументов. Иначе мы будем недопустимо расходовать время ассамблеи. Если бы все придерживались такого правила, мы за день делали бы работу, на которую тратим неделю. Перед революцией в этой ассамблее я заседал с генералом Вашингтоном, потом в Конгрессе — с доктором Франклином. Не помню, чтобы тот или другой когда-нибудь говорил дольше десяти минут. Они сразу находили главный пункт проблемы, веря, что мелочи добавятся должным образом сами собой».
Томас Джефферсон. «Автобиография»
Январь, 1778
«Еда ужасная, теснота, холод, усталость, одежда в лохмотьях, рвота, дым — не могу больше выносить все это. Приходит солдат, его босые ноги видны сквозь дырявые башмаки, икры едва прикрыты остатками изорванных чулок, штаны и рубаха свисают в виде полос, волосы спутаны, лицо грязное; весь вид выражает заброшенность и уныние. Он входит и плачет с отчаянием: все болит, ноги воспалены, кожа мучительно чешется, одежда распадается, холод и голод, сил нет; скоро меня не станет, и в награду я только услышу: └Бедный Билл помер“».
Из дневника хирурга Албигенса Валдо, находившегося с Континентальной армией на зимовке в Вэлли Фордж (Пенсильвания)
Февраль, 1778
«Сегодня поступили жалобы от полков, что они уже четыре дня сидят без продовольствия. Дезертирство растет, и назревают все признаки готовящегося мятежа. Нужно только удивляться невероятному терпению солдат, продемонстрированному ими до сих пор. Если не принять срочные меры по исправлению положения, я не знаю, как мы сможем сохранить армию и возобновить войну с началом лета».
Из письма Александра Гамильтона губернатору колонии Нью-Йорк Джорджу Клинтону
Март, 1778
«На зимовке в Вэлли Фордж никто не следовал какому бы то ни было порядку. Капитаны не вели учета солдат, и никто с них этого не требовал... Когда я спросил полковника, сколько человек под его командой, он ответил: └Около двухсот или трехсот“. Мушкеты покрыты ржавчиной, многие негодны для стрельбы. Штыков нет, потому что американский солдат не доверяет этому виду оружия. Он использует его только для жарки бифштексов, которых сейчас не имеется... Многие ходят голыми в буквальном смысле этого слова. У офицеров мундиры самого разного вида и цвета. Я видел офицеров, которые выезжали на парад в Вэлли Фордж в чем-то похожем на ночную рубашку. Что касается военной дисциплины, то такая вещь им неизвестна».
Из дневника прусского барона фон Штойбена, приехавшего учить американскую армию боевым порядкам и дисциплине
Май, 1778
«Христианнейший король Франции, Людовик XVI, заключает союз с Соединенными Штатами Америки, ведущими в настоящий момент войну с Англией. Цель этого оборонительного союза — эффективно защищать свободу, суверенитет и независимость Соединенных Штатов как в вопросах управления, так и в делах торговых. Христианнейший король и Соединенные Штаты призывают другие страны, страдавшие от притеснений Англии, присоединиться к этому союзу на условиях, которые будут оговорены специальными соглашениями в результате справедливых и равноправных переговоров».
Из соглашения, заключенного Бенджамином Франклином в Париже и зачитанного перед американскими войсками в Вэлли Фордж
Июнь, 1778
«Новый командующий британскими войсками, сэр Генри Клинтон, был облечен большой властью и ответственностью, чреватой важными последствиями для его страны и для его собственной репутации. В начале июня, на фрегате └Тридент“, ему был доставлен приказ из Лондона: в течение шести дней провести эвакуацию гарнизона, находившегося в Филадельфии. В соответствии с этим приказом британская армия оставила свой лагерь и 18 июня двинулась в направлении Нью-Йорка».
Мерси Отис Уоррен. «История революции»
ИЮНЬ, 1778. МОНМУТ, НЬЮ-ДЖЕРСИ
Очередной военный совет был назначен Вашингтоном на восемь утра. Оглядывая лица собравшихся, Гамильтон впервые обратил внимание на то, как много иноземцев оказалось в ближайшем окружении главнокомандующего. Случайность или нет? Чем влекли его люди, знавшие другие страны, другие континенты? Или сам факт, что они решились пересечь океан, чтобы защищать чужую свободу, казался ему свидетельством искренности их порыва?
Вот сидит юный аристократ из Франции, Мари Жозеф Поль Ив Рок Жильбер де Мотье, маркиз де Лафайет. Он приплыл год назад за свой счет, вступил в Континентальную армию без платы, участвовал в сражениях, был тяжело ранен в битве при Брейнтри. Что двигало им? Почему вместо военной службы своему королю он предпочел рисковать жизнью за дело чужой далекой республики? И почему Вашингтон оказывал ему такое доверие, уже поручал командовать крупными отрядами американцев? Правда, вскоре после прибытия Лафайет стал членом той же масонской ложи, к которой принадлежал главнокомандующий. Возможно, это помогало им находить общий язык?
Дальше — прибывший из Германии барон фон Штойбен. В Европе он служил в армии Фридриха Великого, был хорошо знаком с приемами насаждения строгой дисциплины. Во время зимовки в Вэлли Фордж он учил ополченцев быстро выстраиваться в боевой порядок, беспрекословно подчиняться командам офицеров, регулярно чистить и смазывать мушкеты. Англий-ский его был очень ограничен, поэтому Гамильтону часто доводилось выступать в роли переводчика. Барон сознавался ему, что в американцах он обнаружил боевой дух, сильно отличавшийся от того, который доминировал в прусских войсках. Там рядовые считались пушечным мясом, главным достоинством которого было слепое подчинение. Здесь, как он выражался, «я открывал гражданов, познавших, к чему они идут рисковать на смерть». Фон Штойбен сумел завоевать доверие солдат, деля с ним лишения трудной зимовки, всегда являясь на плац раньше всех, верхом, с двумя огромными пистолетами в кобурах у седла, оглашая снежные просторы громовыми командами.
Джона Лоуренса, родившегося в Южной Каролине и присоединившегося к штабу год назад, конечно, иноземцем назвать было нельзя. Но все же бЛльшую часть сознательной жизни он провел в Европе, образование получал в Швейцарии, в совершенстве овладел французским, потом жил и женился в Англии, и его жена и дочь до сих пор оставались там. Несмотря на то что отец его был богатым плантатором, Джон горячо выступал против рабо-владения и носился с идеей создания черных батальонов из освобожденных невольников.
То же самое — и Питер Мюленберг. Родился в Пенсильвании в немецкой семье и был вскоре вместе с братьями отправлен учиться в Голландию и Германию, даже служил там какое-то время в немецких драгунах. Вернувшись, стал лютеранским пастором. Ходила легенда о том, как он вступил в Континентальную армию два года назад. Для очередной проповеди выбрал тексты из Книги Экклесиаста и, дойдя до слов «время войне и время миру», объявил, что настало «время войне». После этого снял рясу, открыв под нею мундир полковника вирджинской милиции. Некоторые прихожане были так взволнованы, что тут же начали прощаться с женами и записываться к нему в вирджинский полк.
Генерал Чарльз Ли — это уж был чистокровный англичанин. Продержав его в плену полтора года, британское командование затем обменяло его на своего пленного офицера, и он смог присоединиться к штабу американского главнокомандующего. Вашингтон относился к нему с подчеркнутым уважением, всегда спрашивал его совета, отводил ему важную роль в планировавшихся операциях.
Но Гамильтон ничего не мог поделать со своими подозрениями.
Из донесений лазутчиков в Нью-Йорке он знал, в каких условиях содержался там пленник. Генералу Ли был предоставлен трехкомнатный апартамент в здании городского совета, придан личный слуга. Каждый вечер близлежащая таверна доставляла ему обед с вином и бренди, на шесть персон гостей по его выбору, за счет британской короны. Свечи и дрова тоже поставлялись бесперебойно. После возвращения из плена генерал Ли должен был заново присягнуть на верность Конгрессу. Гамильтон заметил, что, давая клятву, Ли дважды снимал руку с Библии. За спиной Вашингтона он неустанно критиковал его действия, объявлял неспособным вести за собой большую армию.
Рядом с генералом Ли на складном табурете с трудом пристроил свой объемистый зад Генри Нокс. Родился он в семье иммигрантов недавно прибывших сюда из Шотландии и Ирландии. Ирландский акцент иногда проскальзывал в его речи. Так же, как и Гамильтон, он должен был уже в двена-дцать лет пойти работать клерком в лавке, так же жадно зачитывался книгами по военной истории, так же рано был зачарован грозной мистикой артиллерийских стволов.
Ну а сам Гамильтон? Должен ли был он и себя считать иноземцем? Пришельцем, занесенным в Америку причудливыми ветрами судьбы? И кто, как не судьба, подстроила так, чтобы он и его батарея раз за разом попадались на глаза генералу Вашингтону в боях под Брунсвиком, Трентоном, Принстоном? Во время зимовки в Морристауне генерал предложил ему пост адъютанта, а весной 1777 года Гамильтон уже вел почти всю обширную переписку штаба армии, сортировал сообщения лазутчиков, допрашивал британских дезертиров. Вскоре главнокомандующий проникся таким доверием к суждениям и эпистолярным талантам своего молодого помощника, что стал доверять ему составление писем к Конгрессу и соперничающим генералам, ухитрявшимся интриговать друг против друга даже в разгар войны.
Нелегко далась Гамильтону поездка на север, в армию генерала Гейтса. Самолюбивый генерал был явно возмущен тем, что Вашингтон прислал для переговоров молоденького адъютанта, а не кого-нибудь чином повыше. Пришлось пустить в ход все приемы дипломатического и даже театрального искусства, чтобы уговорить Гейтса отправить две пехотные бригады на подкрепление армии Вашингтона. Зато в этой поездке Гамильтону удалось повидаться с другом студенческих лет Робертом Тропом. Тот служил в пехотном полку, а квартировал в доме генерала Скайлера. И глаза двадцатилетней дочери генерала Элайзы с тех пор всплывали в памяти Гамильтона в самые неожиданные и неподходящие минуты.
Самое трудное задание выпало ему после битвы при Брейнтри летом 1777 года, когда стало ясно, что Филадельфию отстоять не удастся. «Мне так же трудно отдавать вам этот приказ, — писал Вашингтон, — как вам будет трудно выполнять его. Но армия срочно нуждается в лошадях, обмундировании, продовольствии, одеялах. Возьмите сотню солдат и отправляйтесь в город, чтобы реквизировать все это у жителей, по возможности действуя деликатно и не озлобляя население против нас». Гамильтон и его солдаты двигались с подводами от дома к дому, и в каждом он оставлял расписку с обязательством от имени Конгресса возместить в будущем стоимость реквизированного добра.
В другой раз он был послан уничтожить запасы муки в складе на берегу реки Скулкил. Пока они с солдатами подтаскивали связки хвороста к деревянным стенам, выставленный часовой выстрелом предупредил их о приближении британского разъезда. Американцы бросились к заготовленной лодке, стали выгребать на середину реки. Драгуны открыли по ним стрельбу, убили одного солдата. Гамильтон вместе с остальными прыгнул в воду, до-плыл до другого берега. Но часовой, остававшийся на берегу, увидев пустую лодку, уносимую волнами, решил, что все погибли, и донес об этом в штаб. Вымокшего Гамильтона штабные встретили потом таким ликованием, будто он вернулся с того света. Именно в эту ночь он отправил в Филадельфию гонца с письмом, предупреждающим членов Конгресса о приближении британцев.
Штабным офицерам часто приходилось ютиться вчетвером, вшестером в одной комнате, рядом с кабинетом генерала, порой спать по двое в одной постели. Но, видимо, выбирая их, Вашингтон искал близких по духу себе — надежных, искренних, внимательных к нуждам окружающих, способных подавлять вспышки раздражения, — поэтому атмосфера дружелюбия и покладистости нарушалась крайне редко.
Гамильтон особенно сблизился с маркизом Лафайетом и Джоном Ло-уренсом. Все трое, несмотря на разницу происхождения и состояния, были страстными республиканцами, всем троим гибель в бою за правое дело представлялась достойным уделом, все трое были запойными книгочеями. Получая от своих друзей книги по истории Греции, Рима, Пруссии, Франции, труды Бэкона, Цицерона, Гоббса, Монтеня, Гамильтон не только ухитрялся прочитывать их при свете ночной свечи, но и конспектировать на пустых страницах своей расходной книги. Единственное, чему он завидовал в судьбе друзей, — тому, что оба уже успели жениться до начала войны. Хотя жены обоих оставались за океаном, в Европе, сам факт их существования там придавал Лафайету и Лоуренсу статус житейской умудренности, которой Гамильтон тоже мечтал достичь как можно скорее.
Отец Китти Ливингстон теперь был губернатором Нью-Джерси, и штаб Вашингтона поддерживал с ним постоянную связь. В своих письмах девушке Гамильтон старался не впадать в выскопарные излияния, держаться иронично-дружеского тона. «Когда мне откроется, какой стиль Вы предпочитаете в амурных отношениях — романтический или серьезный, — я подстроюсь и буду вести себя соответственно. Если Вы предпочтете роль богини, ждущей поклонения, я напрягу свое воображение, чтобы изыскать нужные доказательства, что Вы этого заслуживаете... Но если Вы удовлетворитесь тем, чтобы остаться обычной смертной, я буду обращаться к Вам по-дружески... В любом случае только конец революции сможет удалить препятствия, лежащие сегодня на пути к той сладостной цели, которую именуют супружество». Китти отвечала сдержанно, игривый тон ей, похоже, не давался.
Вашингтон вошел в комнату ровно в восемь, занял свое место во главе стола, обвел взглядом собравшихся.
— Кажется, все в сборе. Генерал Грин прислал мне записку, он вынужден задержаться на полчаса. Начнем без него. Джентльмены, мы уже не первый раз собираемся, чтобы обсудить сложившуюся ситуацию. Пора принимать решение. Полковник Гамильтон, доложите, что нам известно о намерениях и перемещениях неприятеля на сегодняшний день. Включите в свое сообщение вчерашние донесения лазутчиков.
— Вчера мы получили секретное письмо из Нью-Йорка от нашего агента, подтверждающее, что решение британцев оставить Филадельфию было согласовано с Лондоном. Получив известие о том, что Франция заключила союз с Америкой, Вестминстер опасается прибытия французского флота и экспедиционного корпуса к нашим берегам. Объединенная франко-американская армия легко смогла бы осадить Филадельфию. Поэтому новый командующий британскими войсками генерал Клинтон отдал приказ гарнизону вернуться в Нью-Йорк. Часть войск, артиллерия и снаряжение были отправлены морем неделю назад, но основной корпус численностью около десяти тысяч движется сейчас через Нью-Джерси. Из-за большого количества повозок движение происходит крайне медленно, колонны растянулись на двенадцать миль. Стоящая жара тоже тормозит марш, армия покрывает примерно шесть миль в день. Вопрос перед собравшимися: следует ли нам воспользоваться выгодным моментом и атаковать неприятеля или дать ему спокойно вернуться в Нью-Йорк?
Пока Гамильтон говорил, генерал Ли нервно кусал губы, подергивал головой, наклонялся к собаке, лежавшей у его ног, и что-то бормотал ей, будто призывая сохранять спокойствие. Он первым попросил слова и, едва дождавшись кивка Вашингтона, начал выстреливать одну за другой короткие фразы, не допускавшие возражений.
— Напасть на противника сейчас — безумие. Кого мы можем противопоставить регулярным европейским войскам? Этот сброд, который еще не пришел в себя после голодной зимовки в Вэлли Фордж? Да, барон фон Штойбен пытался привить им начатки дисциплины. Но на это требуются годы. Я здесь единственный, кто водил в бой британских гренадеров. Я знаю, какие это солдаты. Наши оборванцы бросятся бежать при виде их штыков. Кавалерия Корнваллиса пустится в погоню и перерубит половину нашей армии. Зачем идти на риск полного поражения, когда французы спешат нам на помощь? Нужно дождаться их и тогда ударить соединенными силами.
Гамильтон быстро двигал пером, занося речь генерала в журнал. Он вдруг припомнил, что индейцы дали Чарльзу Ли прозвище Кипящая Вода. Во время войны против французов и индейцев генерал, к которому пристало проз-вище Кипяток, удивил всех экстравагантным поступком: женился на индианке из племени мохавк. Легендарной также была страсть генерала к собакам. Он всюду являлся со сворой своих любимцев, которые вели себя без-образно: лаяли, кусались, дрались друг с другом. На левой руке у Кипятка не хватало двух пальцев — потерял во время дуэли в Италии.
Офицеры один за другим высказывали свое мнение. Некоторые соглашались с аргументами генерала, другие возражали. Горячо выступил за атаку Лафайет.
— На военных советах мы стараемся держаться в рамках логики. Но на поле боя логика улетучивается в пушечном дыму. Невозможно предсказать, как поведут себя войска. Под Брейнтри американцы отступили, а под Саратогой три дня выдерживали атаки тех же британских гренадеров и победили. Единственное, что абсолютно предсказуемо: если мы упустим такой выгодный момент, не атакуем противника, оставившего укрепленные стены и редуты, весь мир будет иметь право усомниться в боеспособности американской армии.
Присоединившийся к совещанию генерал Грин тоже решительно высказался за нападение. Подводя итог, Вашингтон указал на карте местечко под названием Монмут.
— Британцы достигнут его через два дня. Наша армия не перегружена обозом и вполне может настичь их там. Командовать передовым отрядом в четыре тысячи человек я поручаю вам, маркиз. Вы вступите в бой, британцы будут вынуждены перестраиваться из походного порядка в боевой. Тут подоспеем мы с остальной армией. Посмотрим, удалось ли барону фон Штойбену превратить замерзающих новобранцев в настоящих солдат.
Утром 28 июня солнце, выползавшее из-за лесистого гребня, обещало такую же беспощадную жару, какой оно мучило обе армии накануне. Еще не настигнув противника, американцы потеряли несколько солдат и лошадей, умершими от теплового удара.
Гамильтону было поручено осуществлять связь между авангардом и главнокомандующим. В сопровождении Редвуда он скакал вдоль тянувшейся колонны, вглядываясь в силуэты нескольких всадников, ехавших впереди. По плюмажу на шляпе узнал Лафайета, нагнал, поехал рядом.
— Что происходит?
Лафайет повернул к нему печальное лицо, сделал неопределенный жест рукой.
— В последний момент генерал Ли объявил главнокомандующему, что он передумал и готов возглавить авангард. Вашингтон был весьма смущен. Он спросил меня, соглашусь ли я проглотить обиду и стать под начало генерала. Что мне оставалось? Мы должны уважать порядок старшинства в армии. Я сказал «да». Генерал Ли там, во главе колонны. Вы легко отыщете его по лаю собак.
Гамильтон не нашел что сказать. Сочувственно сжал локоть друга, поехал вперед.
Дорога тем временем выползла из леса на широкую равнину, изрезанную там и тут мелкими оврагами, ручьями, лощинками. Солнце стояло еще очень низко, слепило глаза. Только отстранив его блеск ладонью, Гамильтон смог разглядеть густые колонны британской пехоты, спускавшейся на равнину по дальнему склону.
Ах, была бы у него под рукой дюжина пушек!
На таком расстоянии ядра могли бы пробить изрядные бреши в рядах врага.
Конные разъезды американцев вдали развернулись, поскакали назад. Долетел треск ружейных выстрелов. Неподвижный воздух над равниной тяжелел, наливался дневным жаром.
Гамильтон огляделся. Увидел неподалеку силуэт всадника, застывшего с нацеленной подзорной трубой. Подскакал к нему, отгоняя арапником беснующихся собак.
— Генерал, я готов взять на себя командование артиллерией! В середине нашей колонны движется батарея десятифунтовок. Мы сможем открыть огонь минут через десять.
— Открыть огонь? Вы сошли с ума. Хотите, чтобы я вступил в бой с неприятелем, вдвое превосходящим мой отряд? С отборными полками самого Корнваллиса?
— Но наши главные силы подойдут сюда через час-полтора. Нужно завязать бой и только продержаться до их подхода!
— Мальчишки будут учить меня стратегии! Какая наглость! Вашингтон балует своих любимчиков, а армия должна будет расплачиваться за это кровью.
Генерал Кипяток привстал на стременах, оглянулся на офицеров своего штаба, поднял руку.
— Приказ всем полкам! Немедленное отступление! Не вступать в бой до подхода главных сил!
Верховые поскакали в разные стороны передавать приказ генерала.
Гамильтон в бессильной ярости смотрел им вслед. Потом подозвал Редвуда, схватил его за плечо.
— Габриэль, скачи назад, найди Вашингтона! Расскажи ему, что происходит. Он должен знать. Иначе вся армия может напороться на британцев внезапно.
Ряды смешались.
— Что там впереди?
— Британцы наступают!
— Мы попались в ловушку!
— Где генерал?
— Заварили кашу, а расхлебывать нам!
— Куда прешь, как слепой?!
— Эх, от пули увернешься, от жары не спасешься.
Узкая дорога не могла вместить толпу отступавших. Солдаты разбегались, исчезали между стволами, теряли своих офицеров. Уроки фон Штойбена были мгновенно забыты, каждый снова был сам по себе. Слова команд не достигали ушей. Невидимый враг наполнял сердца страхом сильнее, чем свист пуль и ядер.
Гамильтон с трудом вырвался на опушку и поскакал в объезд рощи. Кукурузные всходы хлестали по копытам коня. Обрывистый овраг преградил ему путь. Направо? Налево? Ох, как они нужны — местные проводники! Он снова и снова говорил об этом на военных советах. Беда была в том, что в Нью-Джерси местные охотнее помогали британцам. Это они показали то-гда брод через Хакенсак армии генерала Хоу, настигавшей американцев. Только чудом им удалось в тот день избежать полного разгрома.
Прошло почти полчаса, прежде чем Гамильтону удалось выбраться из переплетения мелких лощин, увидеть беспорядочную толпу солдат, вытекавшую на открытое место. Две кавалькады всадников ехали по дороге навстречу друг другу. Он успел доскакать до них как раз в тот момент, когда конь Вашингтона почти уткнулся в бок коня генерала Ли.
— Сэр, я хочу знать, что происходит. Как прикажете понимать это бегство?
Никогда еще не доводилось Гамильтону слышать голос Вашингтона таким сдавленным, так переполненным скрытым бешенством.
— Генерал, мы столкнулись с превосходящими силами противника. Я отдал приказ войскам передислоцироваться на более выгодные позиции.
— Вам был дан ясный приказ: обнаружить неприятеля и вступить с ним в бой. То, что вы совершили, есть прямое невыполнение приказа командира. Понимаете вы это?!.
— Генерал, я не привык... Я не могу допустить, чтобы джентльмен говорил со мной таким тоном... Честь офицера требует...
— Честь офицера требует вести своих солдат в бой и показывать им пример!..
— Сэр, эти солдаты не готовы к бою с регулярными войсками. Бессмысленное пролитие крови...
— Не готовы?! Вы хоть раз дали им шанс показать себя? Несчастный трус! Я отстраняю вас от командования! Маркиз, постарайтесь собрать эту толпу и вернуть их к подчинению офицерам. Генерал Грин, продвиньте свою бригаду вон туда, на лесной гребень! Полковник Мюленберг, растяните своих вирджинцев по краю оврага. Полковник Гамильтон, сколько у нас пушек под рукой?
— Батарея десятифунтовок двигалась вместе с авангардом. Четыре батареи полевых орудий должны подойти вот-вот под командой генерала Нокса.
— Немедленно направьте их вон на те холмы. Мы должны встретить гостей с почетом. И повторите войскам мой приказ, мое обещание: кто побежит, будет расстрелян на месте!
Бой под Монмутом показал, что уроки барона фон Штойбена сделали свое дело. Снова и снова колонны британской пехоты шли в атаку на американские ряды и снова и снова должны были откатываться под убийственным огнем мушкетов и пушек.
К полудню жара пропитала дрожащий воздух так, что удары сердца отдавались в голове барабанным боем. Редвуд отыскал ручеек у подножия холма и непрерывно таскал наверх ведра с водой. Полуголые артиллеристы по очереди припадали к ним, жадно пили и возвращались к раскаленным стволам.
В объективе подзорной трубы Гамильтон там и тут ловил знакомый силуэт всадника, скакавшего вдоль рядов. Он не первый раз видел Вашингтона в бою и заново изумлялся его способности заражать войска своей яростью и уверенностью в победе.
Мушкетный огонь врага густел, раненые брели мимо батареи в тыл.
Вдруг лошадь и всадник исчезли из объектива.
Сердце Гамильтона сжалось, костяшки пальцев побелели. Неужели пришел конец легендарной неуязвимости Вашингтона, о которой рассказывали еще индейцы, стрелявшие в него с близкого расстояния во время войны с французами двадцать лет назад?
Он подкрутил линзы трубы.
Нет, кажется, обошлось и на этот раз!
Вашингтон выбирался из-под упавшей лошади, Билли Ли подводил ему свежего коня.
В это время две шеренги гессенцев вынырнули из лощины совсем близко.
Гамильтон вскочил на коня и поскакал вокруг холма к траншее, в которой притаилась рота ньюйоркцев, прикрывавшая батарею с другой стороны.
— За мной! В штыки!
Он скакал прямо на дула гессенских мушкетов и не знал, бегут нью-йоркцы за ним или нет.
Раздался залп, и конь начал боком валиться на землю.
Гамильтон едва успел соскочить с него.
И в это время солдаты, справа и слева, с дружным криком, выставив штыки, начали обгонять его.
Гессенцы побежали.
Сражение продолжалось до темноты.
Убийственная жара нехотя отступала под холодным светом проступивших на небе звезд. Редвуд расстелил конскую попону на земле вблизи зарядных ящиков, и Гамильтон, не раздеваясь, повалился на нее с благодарным стоном. Вдали, на другом конце равнины, мерцали огоньки британ-ских костров.
— Габриэль, что сказал Вашингтон, когда ты сообщил ему об отступлении авангарда?
— Он взял меня за плечо, нагнулся к моему уху и пообещал собственноручно высечь, если я проболтаюсь об этом кому-то еще.
Гамильтон почувствовал, что к его окаменевшим за день губам, кажется, возвращается способность растянуться в улыбке.
— Сэр, у меня есть просьба к вам, — сказал Редвуд.
— Да, Габриэль. Только покороче — пока у меня не слиплись глаза.
— Моя заветная труба показывает большую стрельбу на завтра... Если со мной что случится, не могли бы вы... Вот письмо, и в конверт вложено колечко... Адресовано Сьюзен Кларксон, в Филадельфии. Третья улица, дом меховщика Кларксона... Я собирался нанести им визит, но наша часть обошла город стороной...
— А про меня ничего не видел в своей трубе? По совести, и мне следовало бы написать что-то нежное и прощальное Китти Ливингстон и Элайзе Скайлер... Но сил нет, нет, нет... Хранил нас Всевышний до сих пор, авось сохранит и завтра...
Однако наутро вернувшиеся лазутчики донесли, что британцы ночью покинули свой лагерь. Их костры были обманной уловкой. Американцы вправе были считать себя победителями. Но на военном совете постановили, что преследование врага невозможно, что армии необходима передышка — пополнить запасы пороха и продовольствия, позаботиться о раненых, восстановить боевые порядки перемешавшихся полков. А главное — момент внезапности, который принес победу под Бостоном, под Трентоном, под Принстоном, был непоправимо упущен из-за необъяснимого поведения генерала Ли.
Декабрь, 1778
«Военный суд над генералом Ли нашел его виновным в неуважении к командиру, невыполнении приказа и в беспорядочном отступлении перед лицом противника. Утвержденный Конгрессом приговор: отстранение от командования и исключение из армии на год. Генерал не признал себя виновным, продолжал рассылать письма конгрессменам, печатал статьи в газетах с критикой главнокомандующего. Возмущенный клеветническими нападками на Вашингтона, полковник Джон Лоуренс вызвал генерала Ли на дуэль и ранил его в ребро».
Из газет
Январь, 1779
«Конгресс постановил перевести британских военнопленных из Кембриджа в Шарлотсвиль, штат Вирджиния. Никогда еще жители американских городов не видели такого зрелища: тысячи смелых воинов и офицеров врага были проведены через леса и равнины, так что даже самые робкие и неосведомленные американцы могли увидеть, насколько уязвимы британские батальоны. Военная мощь, нагонявшая страх на колонии, теперь превратилась в объект любопытства, вызывала не страх, а сочувствие. Народ Англии и парламент больше не смотрели на войска Соединенных Штатов как на сброд, они наглядно продемонстрировали свою силу».
Мерси Отис Уоррен. «История революции»
Весна, 1779
«Мое единственное занятие сейчас — учить английский язык. Процесс учебы сильно облегчается тем, что я получил доступ к превосходной библиотеке полковника Джефферсона. Он сейчас заканчивает строительство элегантного здания, спроектированного им самим... Как и все вирджинцы, он очень любит музыку. В его доме имеются клавикорды, пианино и несколько скрипок. Сам он играет на скрипке, его супруга очень искусна в игре на клавикордах и вообще очень приветливая, разумная и утонченная леди».
Из письма пленного немецкого офицера
Апрель, 1779
«Я уверен, что обесценивание нашей валюты, сопровождающееся биржевыми спекуляциями и партийными раздорами, в огромной мере питает надежды наших врагов на победу и удерживает британские войска на нашей территории. Они не стесняются вслух объявлять об этом и заявляют, что мы сами разгромим себя. Неужели не найдется в Америке достаточно здравого смысла, чтобы разочаровать их? Неужели несколько интриганов, преследующих свои корыстные цели, движимые жадностью и скупостью, смогут разрушить те устои порядочности и благоразумия, которые мы так долго создавали ценой непомерных усилий и пролитой крови? Неужели мы сделаемся жертвами собственной отвратительной погони за выгодой? Не приведи Господь! Каждый штат должен установить и проводить в жизнь законы, противодействующие этим болезненным явлениям и восстанавливающие тот нравственный порядок, который существовал до начала войны. Наше дело благородно, это дело всего человечества! И главная опасность ему грозит только от нас самих».
Из письма Вашингтона председателю ассамблеи колонии Массачусетс
Июнь, 1779
«Первого июня я был назначен губернатором колонии Вирджиния. Одновременно меня избрали в совет директоров колледжа Вильяма и Мэри. Выступая в этой роли во время пребывания в Вильямсбурге, я способствовал внесению перемен в организацию этого учреждения. Мы закрыли кафедру грамматики и восточных языков. Вместо этого были учреждены кафедры юриспруденции, медицинской анатомии и химии, а также современных языков. По уставу колледжа мы могли иметь только шесть профессоров. Поэтому на профессора этики мы возложили преподавание политических наук, естество-знания и искусства, а на профессора математики и природоведения — преподавание естественной истории».
Томас Джефферсон. «Автобиография»
ОКТЯБРЬ, 1779. ВИЛЬЯМСБУРГ, ВИРДЖИНИЯ
В Ричмонде Юпитер посадил Джеймса Хемингса на пассажирский шлюп, ходивший вверх-вниз по реке, оплатил его плавание до Вильямсбурга и отправился обратно в Монтиселло верхом, ведя освободившуюся лошадь в поводу. Среди пассажиров Джеймс очень скоро выбрал миловидную черную девушку, путешествовавшую со своей хозяйкой, и принялся рассматривать себя ее глазами.
«Какой симпатичный молодой человек, — думала эта девушка. — Интересно, где он мог раздобыть такую отличную коричневую куртку, такой жилет в бежевую полоску, такие крепкие башмаки, такую модную шляпу? Любопытно было бы узнать, куда он направляется. Не может ли оказаться, что он держит путь в губернаторский дворец в Вильямсбурге? На вид ему можно дать все шестнадцать лет (неужели только четырнадцать?), но внешность бывает обманчива. А главное, непонятно: он белый или цветной?»
Ах, если бы человеку дано было управлять цветом своей кожи! Тогда бы при встрече с черными девушками Джеймс поспешно темнел, а при встречах с белыми безотказно светлел. Что было бы совсем нетрудно юноше, в котором переливалась только четвертинка негритянской крови. Мама Бетти, сама мулатка, не скрывала от своих светлокожих детей, что отцом их был покойный мистер Вэйлс, а миссус Марта выходила им, таким образом, сводной сестрой. Но Джеймс очень скоро усвоил, что обсуждать эту тему вслух не следовало. Дети и внуки Бетти Хемингс и так пользовались в Монтиселло многими привилегиями. Разжигать лишнюю зависть в черных соседях по Муллен-Роду — кому это нужно?
Соседи выделяли Джеймса среди отпрысков Бетти и часто заманивали его в свои хижины. Каким-то образом — никто уже не мог вспомнить когда и почему — за ним, вернее за его руками, установилась слава колдовских исцелений. Бетти научилась от миссус Марты делать лечебные мази и припарки из трав, но почему-то считалось, что только мазь, наложенная рукой Джеймса, может принести избавление от страданий. Соседи заманивали его то вкусным пирожком, то миской клубники, то сваренным яйцом. Но вскоре заметили, что самой верной приманкой для ловли Джеймса Хемингса — да, очень рано, лет с десяти — служили обычные, невкусные деньги.
— Смешно сказать, — признавала Бетти то ли с печалью, то ли с усмешкой, — но мальчишка делается сам не свой, если ему в руки приплывает пенс или два. А от шиллинга его будет трясти лихорадка. И зачем они ему? Он ничего не может купить такого, чего бы я не дала ему даром. Миссус Марта подарила ему глиняную свинью-копилку, и он складывает туда свои сокровища. Надеюсь, повзрослеет и успокоится.
Нет, мама Бетти, напрасны были твои надежды! Джеймс никому не сознавался, но сам-то отлично знал, для чего он копил деньги, каким светом сияли для него бока глиняной свиньи. Еще лет в семь-восемь, слушая разговоры взрослых, он узнал, что бывают такие невероятные случаи, когда негр-невольник, правдами и неправдами накопивший много-много денег, может выкупиться на свободу. Джеймс понятия не имел, как люди живут на свободе и что таится для них за этим словом. Но именно потому, что идея не имела никаких ясных черт и примет, она воцарилась в его душе как полно-властная мечта.
Ему уже довелось побывать в большом городе, в Филадельфии, когда масса Томас возил туда трех сыновей Бетти для прививки оспы. Джеймс видел толпы на улицах, витрины богатых лавок, разодетых щеголей, фонтаны в садах, однако городские соблазны вовсе не связывались в его душе со словом «свобода». Мечта оставалась мечтой, и от каждой монетки, опуска-емой в прорезь копилки, к ней тянулся маленький лучик, и где-то в далеком будущем лучи сливались в ослепительный световой столп — этот столп, и только он, заслуживал названия «свобода».
Джеймс сам не знал, сколько у него накоплено денег и как далеки размеры его сокровища от выполнения мечты. Однако год назад облако неясной угрозы надвинулось на нее, начало размывать, превращая любые сокровща в труху. Из-за войны деньги на глазах теряли свою силу и власть, дешевели, обесценивались. Звонкие монетки куда-то исчезли, их заменили бумажки, выпускаемые Конгрессом, которые торговцы брали с большой неохотой. Корзинка яблок, которую он еще недавно покупал по поручению мамы Бетти за шилинг, месяц спустя стоила три; дюжина яиц дорожала с каждым днем; к башмакам и чулкам в шарлотсвильской лавке было не подступиться. Война, еще не докатившись до них пулями и ядрами, размывала привычный строй жизни, подтачивала мечты, отравляла надежды.
И вот, незадолго до отъезда в Вильямсбург, зайдя по своим лечебным делам в бедную хижину, стоявшую в самом конце Муллен-Рода, он застал там все семейство вокруг незнакомого негра, читавшего вслух при свете коптилки какую-то смятую страницу с напечатанным текстом. В верхнем углу страницы можно было разглядеть красиво нарисованного льва в короне. То, что Джеймс услышал, наполнило его душу страхом. Однако сквозь страх пробивалось что-то светлое, знакомое, надежду возвращающее. Казалось, мечта, раздавленная неумолимым умиранием власти денег, вынырнула где-то в другом, совершенно неожиданном месте и снова протянула к нему свои манящие лучи. Опасно — да, очень. Родным про такое лучше не рассказывать, с друзьями не поделиться. Но зато можно снова жить с мечтой в душе. А разве это не самое главное?
Брат Роберт встречал Джеймса на причале. Он тоже был одет франтовато, медные пряжки блестели на ремешках, крепивших его штаны к жилету. Два нарядных светлокожих молодых человека уселись в бричку, покатили по своим делам, оживленно болтая, — нет, никто из местных не мог бы даже предположить, что это обычные невольники, которых можно купить или продать за сходную цену. А если бы кто и догадался, такому можно было объяснить, что хозяин молодых людей, масса Томас Джефферсон, давно уже перестал продавать рабов, особенно если это было связано с отрывом их от семьи.
— Ты приготовься к тому, что наш брат Мартин в очень мрачном настроении, — говорил Роберт. — Он никак не может привыкнуть к тому, что деньги дешевеют, и ругается с поставщиками до хрипоты, требуя снижать цены до прежних. Пока миссус Марта болела, он распоряжался всем хозяйством, нанимал работников и лошадей. А теперь снова масса Томас часто выдает деньги для закупок жене. Наш Мартин считает, что она переплачивает, балует торговцев, и из-за этого ходит мрачнее тучи.
— А что достанется делать мне? Не знаешь, кто послал за мной — хозяин или хозяйка?
— Я думаю, что оба. Будешь прислуживать за столом, топить камины, убирать комнаты, выносить горшки. По сравнению с Монтиселло работы здесь прибавилось втрое. Губернатор должен каждый день принимать толпу посетителей и гостей, многие из них остаются на обед, а некоторые даже и ночуют. У кухарки есть свои помощники, еще наняты две прачки. Одна очень хорошенькая, но, к сожалению, замужем. Спать будешь в одной комнате со мной, на третьем этаже.
Вид губернаторского дворца поразил Джеймса. Эти ворота с узорной решеткой, эти львы в коронах на столбах, и сверкающие ряды окон, и вознесенная в небеса башенка на крыше — неужели ему выпало пожить в такой красоте? Внутреннее убранство оказалось еще более роскошным: столы и кресла с изогнутыми ножками, ковры, часы в стеклянном футляре, тяжелые портьеры, позолоченные канделябры. И ведь все это было привезено из-за океана, все было изготовлено загадочными британцами, которыми мама Бетти стращала младших детей и которых пастор в Шарлотсвиле объявлял посланцами сатаны.
Нет, пастору Джеймс больше не верил. Ранней весной тысячи пленных британцев и немцев были поселены неподалеку от Монтиселло, и их офицеры много раз навещали массу Томаса. Не было в них ничего сатанинского или злобного. И на черных они смотрели без пренебрежения, если заговаривали с ними, то часто могли даже вставить слова «пожалуйста», или «будьте любезны», или «сердечно благодарю», или даже «мистер».
Особенно нравилось Джеймсу, когда в гости приезжали британский генерал-майор Филипс или немецкий барон фон Ридсель со своим семейством. У толстой и шумной баронессы голос был сказочной красоты, и Джеймс не раз прятался за дверью, чтобы послушать ее пение. Однажды ему повезло: она начала петь, когда он осторожно раздувал мехом огонь в камине гостиной. Джеймс замер, а потом, обернувшись, увидел, что на него пристально смотрит старшая дочь баронессы, прелестная Маргарита. Глаза в глаза они застыли на долгую-долгую минуту под звуки загадочных немецких рулад — ах, одно воспоминание об этом сжимало сердце Джеймса сладким волнением. Наверное, его кожа в эти минуты сама собой посветлела до полной белизны.
Миссус Марта встретила Джеймса приветливо, подарила серебряный шиллинг, долго расспрашивала про Бетти и ее потомство. Семилетняя Марта-младшая потребовала, чтобы он послушал ее игру на клавикордах и поговорил с домашним попугаем Шедвелом, сидящим в красивой клетке. Годовалая Полли была на попечении няньки, но ее мать, похоронившая уже троих детей, впадала в панику от каждого случайного кашля и часто отказывалась выходить к гостям, оставалась с дочерью. В такие дни Джеймс приносил ей и детям обед из кухни в их комнаты на втором этаже.
Прислуживать за столом было для него делом привычным, он умел двигаться бесшумно, не звякать посудой, появляться и исчезать, не привлекая внимания. Наиболее частыми гостями губернатора были два молодых джентль-мена, мистер Джеймс Мэдисон и мистер Вильям Шорт. Из разговоров Джеймс понял, что мистер Шорт только-только закончил Вильямсбургский университет и что масса Томас был среди тех, кто принимал у него адвокатский экзамен. Мистер Мэдисон выглядел постарше, он уже был депутатом ассамблеи, но когда он обращался к хозяину дома, в тоне его тоже звучала подчеркнутая почтительность ученика к учителю.
Однажды в застольном разговоре мелькнули те же слова, которые вычитал из британской листовки незнакомый негр в хижине в Монтиселло и которые так запали Джеймсу в память: «армия чернокожих». Он вздрогнул, откатил столик с приборами в угол, начал для вида осторожно перетирать ножи и стаканы. Мистер Мэдисон рассказывал о том, что Конгресс в Филадельфии одобрил проект, предложенный офицером из Южной Каролины, Джоном Лоуренсом: создать полк из негров. В качестве платы черным воинам предлагалось освобождение из рабства, а их хозяевам уплачивалась справедливая компенсация.
Постановление далекого Конгресса вызвало бурю возмущения в собрании вирджинских джентльменов. Депутаты ассамблеи вставали один за другим и со страстью доказывали невыполнимость и опасность задуманного. Белые ополченцы идут сражаться за свою страну — а за что станут сражаться черные? Послушность невольников гарантирована их страхом перед хозяином и надсмотрщиком — а кого станет бояться человек с заряженным мушкетом в руках? Овладев военным делом, черные смогут поднять вооруженное восстание, и их мстительное озлобление против белых может оказаться страшнее и сильнее ненависти индейцев. Молодые отпрыски плантаторов, заразившиеся мечтаниями гуманистов в европейских университетах, понятия не имеют о реальных страстях, кипящих в душах черных под маской покорности и незлобивости, и не отдают себе отчета в том, какими кровопролитиями могут обернуться их новации.
Подслушанный разговор наполнил душу Джеймса бурей страхов, надежд, сомнений, упований. Королевская прокламация, тайно читавшаяся в Монтиселло, обещала освобождение невольникам, вступившим в британскую армию. Теперь оказывалось, что и американцы готовы предложить рабам такую же сделку. Война, обесценившая деньги, разрушившая мечту о выкупе на свободу, теперь вдруг возрождала эту мечту, придавая ей новый — красивый и понятный — облик. Черный солдат с мушкетом и пистолетом, под развевающимся знаменем, под взглядом девичьих глаз — ах, как это было прекрасно!
Теперь, засыпая, Джеймс часто видел себя в мундире, марширующим в шеренге черных новобранцев, под звуки флейт и барабанов. Синий или красный был мундир, не имело для него значения. Нельзя было позволить мечте опуститься на землю, напороться на все трудные вопросы, превратиться в будничные планы, невыполнимость которых погубит ее, как губит летящего фазана охотничья сеть. Как он решится расстаться с братьями и сестрами, с мамой Бетти? Какая армия примет в свои ряды четырнадцатилетнего? На войне могут ранить, изувечить — какими глазами посмотрит на него прекрасная Маргарита, если он явится перед ней одноруким или хромым или обожженным?
Мечта не слабела, не исчезала, но все чаще отождествлялась теперь, воплощалась в одном и том же понятном предмете: военном мундире. Если Джеймсу доводилось выезжать с братом Мартином на закупки продовольствия, он впивался глазами в ополченцев, маршировавших перед зданием городского совета, в часовых у ворот арсенала, в военных моряков, охранявших здание таможни. Блестевшие пуговицы и пряжки, сиявшие галуны, узорные шнуры завораживали его. А что если купить в лавке сукна, ниток, иголок и сшить мундир самому? Или попросить о помощи сестру Мэри, работавшую на кухне в губернаторском дворце? Но его начнут спрашивать, зачем ему понадобился военный мундир, его планы откроются — и что тогда? Не объявят ли это попыткой бегства, не накажут ли продажей какому-нибудь жестокому плантатору?
Самые красивые мундиры носили двое ополченцев, двое Андерсонов: белый и черный. Белый был флейтистом, черный — барабанщиком. Они являлись почти каждое утро к дворцу, чтобы приветствовать губернатора военным маршем. Потом флейтист отправлялся к Мартину с надеждой получить от него стаканчик виски в уплату, а барабанщик — в кухню, где надеялся снискать расположение Мэри Хемингс.
ТЕЛЕГРАМКанал с обзорами, анонсами новинок и книжными подборками
Книжный Вестник
Бот для удобного поиска книг (если не нашлось на сайте)
Поиск книг
Свежие любовные романы в удобных форматах
Любовные романы
Детективы и триллеры, все новинки
Детективы
Фантастика и фэнтези, все новинки
Фантастика
Отборные классические книги
Классика
ВКОНТАКТЕБиблиотека с любовными романами, которая наверняка придётся по вкусу женской части аудитории
Любовные романы
Библиотека с фантастикой и фэнтези, а также смежных жанров
Фантастика
Самые популярные книги в формате фб2
Топ фб2
книги