Бывшая жена

III

Ко времени нашего разговора с Люсией о бывших женах прошло уже больше года с той ночи, когда Питер оставил меня сидящей в кресле его тети Джанет.

Я просидела в нем четыре с половиной часа. Точно знаю, потому что при звуке отъезжающего такси взгляд мой упал на часы в форме банджо, подаренные моим дедушкой. Они показывали десять минут седьмого. Возле меня лежала нераспечатанная пачка сигарет. Несколько сигарет сломалось, пока мне удалось справиться с упаковкой. Закурив наконец, я попыталась осознать, что никакого Питера больше нет, но вместо этого передо мной начали проноситься картинки из нашего прошлого. Прямо как фильм. Может быть, кадры мелькали слишком быстро, но зато они были цветные, а не черно-белые, да к тому же полные звуков и запахов.

Лондонская зима. (За четыре месяца в Англии и в Париже мы потратили все до последних пенни из тех чеков, что нам подарили на свадьбу. После этого Питеру пришлось долгое время усердно трудиться. Он рассчитывал стать блестящим репортером или театральным критиком; последнего мне бы хотелось гораздо больше, потому что я очень любила театр.)

После второго завтрака мы мчались обычно на Пэлл-Мэлл обналичить чек в банке «Браун Шипли», а затем торопливо шли по Стрэнду к американскому бару «Романо», чтобы успеть туда до двух тридцати – времени, когда там прекращали обслуживать. Мы, как правило, успевали. Пыхтя, оказывались у входа в два двадцать пять.

Скотча и содовой Питер заказывал сразу столько, чтобы хватило на оставшуюся часть дня. Внутрь просачивалось немного тумана. Помню его запах, который мешался с дымным привкусом виски. Огни, бликовавшие в бутылочках «Швепса» на столе. Тихий бас Питера, говорящего, до чего я хорошенькая, какая веселая предстоит нам жизнь и сколько прекрасных есть мест на свете, куда мы в ближайшее время отправимся, едва у нас снова появятся деньги. Москва и Буэнос-Айрес, Будапешт и Китай…

После третьей порции виски со льдом и содовой тема менялась.

– Я научу тебя правильно пить, моя милая Петти. Жены у большинства мужей пьют так неумело. Хороший скотч… Он в дни больших горестей поддержит тебя, но я никогда не позволю большим горестям тебя коснуться. Нет горестям и нет младенцам. По крайней мере, в ближайшие годы. Ты для этого чересчур молода и красива. Не хочу, чтобы тебе было больно.

Ребенок все же у нас родился, после того как мы возвратились домой, а Питер стал зарабатывать сорок пять долларов в неделю. Он очень по этому поводу тревожился. То беспокоился, сможем ли мы вообще его содержать, то волновался, не будет ли мне слишком больно и стану ли я потом снова хорошенькой. Ему было тогда двадцать два года, мне – двадцать один. Наши семьи решили, что нам следует вести самостоятельную борьбу за существование. Предполагалось, что таким образом молодые люди скорее прочувствуют, что такое реальная жизнь. Вот только они заблуждались, с нашей подачи, насчет реальных заработков Питера. Мы им сказали, что он получает семьдесят пять долларов в неделю.

Мысль о ребенке, когда я с ней свыклась, начала меня радовать. «У меня будет сын, похожий на Питера», – думала я, и это было приятно.

Питер сказал:

– Куда, черт возьми, мы денем его в квартире, которая состоит из гостиной, спальни и ванной? Нам никогда уже больше не остаться с тобой наедине. Он отнимет все твое время. Этих младенцев ведь беспрерывно требуется мыть, качать и кормить.

Я сказала:

– Кухонный альков, наверное, для него подойдет. И пусть он подолгу гостит у моих родителей, чтобы ты не уставал от него.

– О боже! – воскликнул Пит. – Они ведь еще, кажется, постоянно плачут.

– Не знаю, Пит. Скажи, я очень скверно выгляжу?

– Нет, конечно. Уверен, ты с этим справишься.

Рожать я отправилась домой в Бостон. Чувствовала, что, как бы все не прошло, легче перенести это будет без Пита, который с несчастным видом станет мне помогать.

Ребенок и впрямь оказался мальчиком. С огромными синими глазами и пушком светлых, как у Пита, волос. Весил он восемь с половиной фунтов.

В светлые промежутки, когда проходило ощущение, что у меня больше нет ни энергии, ни интереса к чему-либо в мире и ни то ни другое уже никогда не вернется, я была от него без ума.

Пит приехал, естественно, на него поглядеть. Но гораздо сильнее, чем ребенку, радовался тому, что я опять похудела, и говорил в основном об этом, а насчет сына только сказал:

– Ты Патрисия, поэтому назовем его Патриком. К тому времени, как он вырастет, имя наверняка станет редким и будет звучать солидно.

Я не возражала. Мне показалось забавным, что моего ребенка зовут Патрик. Проведя с ним вместе три месяца, я отправилась без него на две недели в Нью-Йорк навестить Пита и подыскать более подходящую квартиру. С появлением сына на свет идея поселить его в кухонном алькове решительно перестала казаться мне здравой.

Ребенок умер на второй день моего пребывания в Нью-Йорке.

Когда я возвратилась к мужу, выяснилось: с финансами у нас полный крах. Мы скрыли от наших семей, что не в состоянии оплатить мои больничные расходы, и Питер занял на это деньги, а его расчет на десятидолларовую прибавку к недельному заработку не оправдался. Ему прибавили только пять.

Не слишком счастливый период. Питера раздражало, особенно если он уставал, что я так много плачу из-за потери ребенка. Сам он, казалось, совершенно не горевал о нем, и это уже обижало меня.

Какое-то время спустя ситуация немного улучшилась. Наши семьи, начав догадываться, до чего мы бедны, стали посылать нам ко дню рождения чеки и оплачивать наши долги. Мы переехали в другую квартиру ближе к западной границе Гринвич-Виллидж. Наш новый дом был с плоской крышей. Жаркими августовскими вечерами мы сидели на ней, вновь строя планы по поводу стран, в которые скоро отправимся (правда, не настолько скоро, как представлялось нам год назад), и что будем там делать.

Сосед, живший через дорогу от нас, великолепно играл Шопена. Я с упоением слушала, положа голову на плечо Пита и ощущая себя совершенно умиротворенной.

И вот однажды:

– Нам, Петти, придется бюджет скорректировать, чтобы потратиться для меня на новые туфли. Мои по бокам уже лопнули, и подошвы протерлись.

– Пит, это просто трагедия. Мне и так уже в течение месяца не удается умасливать продавца льда и хозяина прачечной. Сколько стоят мужские туфли?

– Ну раньше-то я покупал их за цену, которую вряд ли смогу заплатить теперь. Огромная разница.

А на другой день:

– Я видел пару за шесть долларов. Выглядят не слишком безобразно. Сможем ли мы сэкономить на этой неделе три доллара и еще три на следующей, детка? – И, полный оптимизма по этому поводу, он принялся вырезать из картона стельки для прохудившихся туфель.

Мне сделалось совсем грустно. Бедняга Питер! Раньше он всегда был одет хорошо, хоть и несколько небрежно.

Новые туфли стали главным событием этих двух недель. Накануне второй выплаты он, возвратившись домой, весело сообщил:

– Мне в офис пришла телеграмма от дяди Харрисона. Он назначил нам встречу в отеле «Бревурт». Ждет нас к семи часам, чтобы отвести на грандиозный ужин. Скорее, Пет, одевайся, а то опоздаем. Жаль, что сегодня уже не завтра и я не могу надеть красивые новые туфли.

За две недели ожидания они из «не слишком безобразных» превратились в «красивые»!

Мне удалось вполне сносно принарядиться. От моего приданого еще уцелели кое-какие вещи, выглядевшие презентабельно. Только одна проблема…

– Пит, как, по-твоему, лучше? Чулки, на одном из которых пошла стрелка, но с внутренней стороны ноги, или другие, где есть небольшая дырочка, но посередине?

– Ох, дорогая, у тебя что, все чулки рваные?

– Боюсь, что да…

Мы остановили свой выбор на паре со стрелкой, и превосходнейший ужин, устроенный дядей, прошел самым великолепным образом.

На следующий день Питер явился домой каким-то смущенным. Я поискала взглядом «красивые новые туфли», но на нем их не обнаружила. В руке он нес небольшой пакет.

– Это, Петти, тебе. Подарок.

Он купил мне три пары чулок.

На следующей неделе ему повысили зарплату еще на десять долларов, а через месяц я, ответив на объявление в «Таймс» о вакансии копирайтера и солгав, что имею соответственный опыт работы, получила место, а с ним недельный оклад в сорок долларов. Рекламные тексты, которые мне теперь требовалось сдавать по утрам, сперва сочинял вечерами за меня Пит, потом я освоила это дело сама, но главное, что у нас неожиданно появились деньги и на служанку, и на то, чтобы Пит мог по дороге из конторы зайти куда-нибудь выпить, и на то, чтобы ежедневно ужинать не дома, и на джин для вечеринок.

После этого мы продержались только год.

Пить я и Питер умели. Он не шумел, а я не начинала по-идиотски хихикать. Ни он, ни я не падали под конец вечера с бледными лицами и кружащимися головами на первую подвернувшуюся кровать. При этом, однако, Питер после восьми выпитых порций начинал прижимать к себе любую партнершу в танце гораздо сильнее, чем после трех, а у меня, по мере увеличения количества выпитого, значительно возрастали благосклонность и интерес к сладкоречивым ухаживаниям мужчин.

Мы все еще были влюблены и остро ревновали друг друга, в то же время отвергая ревность как вопиюще старомодное чувство.

Питер поощрял мои ужины и танцы с изредка появлявшимися богатыми друзьями из пригородов, когда они приглашали меня в такие фешенебельные места, которые сам он позволить себе не мог. Ему хотелось, чтобы я там весело проводила время. Он, в свою очередь, завел знакомство с несколькими хорошенькими чужими женами, которые звали его то на партию в бридж, то на чаепитие, лелея, кажется, куда более далеко идущие планы. Питер над этим посмеивался, но встречи с ними доставляли ему удовольствие.

Тем не менее мы ревновали. Я – когда во время одной вечеринки наткнулась на него, целующего пару очаровательных плеч; я промолчала, но возмутилась. Он – когда я после вечеринки в Нью-Джерси и пустяшной автомобильной аварии, случившейся после нее, вернулась домой вся встрепанная, лишь к пяти часам утра. Питер встретил меня с веселой невозмутимостью современного мужа, но в глазах его пылала ярость.

Стоит только начать, и уже трудно остановиться.

Пока я проводила выходные на берегу моря, Питер провел ночь с одной из питавших необоснованные надежды чужих жен. Он рассказал мне об этом. Мы с ним придерживались политики честности.

Я обошлась без сцен на сей счет, только вот прежних чувств к Питеру с той поры уже не испытывала.

Самой изменить ему мне казалось совершенно немыслимым, но я изменила через несколько месяцев после этого эпизода.

Питер проводил выходные в Филадельфии, а мне позвонил Рики с вопросом, нельзя ли ему выпить с нами в субботу, как у нас заведено. Я объяснила, что Питера нет. Тогда он предложил мне посетить с ним вместе разные веселые места и развлечься.

Ничего нового для меня. Я десятки раз принимала подобные приглашения, и часто моим компаньоном оказывался именно Рики.

Он был самым давним другом Пита. С подготовительного класса школы и так далее. Очаровательнейший Рики. Я ему нравилась. Мы замечательно танцевали вместе. Обычно он пару раз за вечер меня целовал, и Пит знал об этом. Не думаю, что в тот день Рики имел на мой счет какие-то далеко идущие планы.

Нам захотелось чего-то рискового. Мы поехали в Гарлем. Вечер выдался теплый. Гарлем был чересчур многолюден и липок. Поэтому Рики сказал:

– Давай-ка лучше ко мне. Выпьем чего-нибудь прохладительного. Послушаем симфонию на фонографе. Гораздо приятнее и спокойнее.

У меня не нашлось никаких возражений. Было довольно рано, и спать мне еще не хотелось.

Рики смешивал джин с тоником. Какое-то время мы сидели на широком низком подоконнике, любуясь Вашингтон-сквер. Рики ставил пластинки, продолжал смешивать джин с тоником. Мы говорили о Голсуорси, Уэллсе и Беннетте, насколько я помню. Мне очень нравился Рики.

А потом – то ли дело было в летней ночи, то ли в физическом влечении, то ли в коктейлях – в Рики проснулся пещерный человек. Сперва меня его поведение ошарашило. Затем я, разозлившись, сказала:

– Сию же секунду прекрати, Рики.

Это было, когда он, оторвавшись от моих губ, начал целовать шею.

Он замер на минуту, обхватив меня за плечи. Я снизу вверх посмотрела ему в лицо. Он был выше меня примерно на фут. Приятный молодой человек с каштановыми волосами.

– Извини, – сказал он.

– Не напускай на себя такой трагический вид, Рики. Твоя несчастная физиономия вовсе не тешит мою гордость.

Он рассмеялся и снова поцеловал меня. А через мгновение повторилась пройденная уже сцена. С той только разницей, что на сей раз у меня пропала охота противиться. Любопытство? Желание? Чувство, что я имею право на авантюру, раз Питер уже позволил себе похожий эксперимент? Не могу теперь вспомнить. Так много всего было потом.

Проснулась я в шесть утра. Рики мирно спал. Под каким углом я ни смотрела на его привлекательную голову, она вовсе не казалась головой злодея.

Я вспомнила о Питере и подумала, что меня сейчас стошнит. Поэтому, встав тихонько, приняла душ и оделась. Рики по-прежнему спал. Я оставила ему записку. Помню ее наизусть.

«Рики, я не бьюсь в истерике, но чувствую, что не смогу придумать, о чем говорить за завтраком. Звякни нам как-нибудь».

Истерика не замедлила накатить, едва я вернулась домой. Поколения моих добродетельных прародительниц сидели вокруг, проклиная меня. Затем мысли о проблеме с Питером вызвали новый приступ истерики.

Ощутив себя страшно голодной, я пошла в кофейню к Элис Маккалистер и плотно позавтракала.

Питер должен был прибыть в шесть вечера, но я уже к четырем поняла, что не смогу ему признаться. Поставить своего теоретически современного молодого мужа перед фактом измены жены было выше моих сил.

Поэтому я решила проблему с Питером по-другому. Снова помылась (на сей раз не под душем, а приняв ванну), тщательно накрасилась и встретила его вместо признания чаем с булочками.

Ужинать мы пошли в ресторан, и там нам случайно встретился Рики. Они с Питером устроили вечер воспоминаний – «когда мы играли в одной команде». Я слушала, про себя отмечая, что жизнь не так уж проста. Кажется, именно тогда я задумалась об этом в первый раз.

И еще поняла: даже рассказав Питу об измене, я нипочем не призналась бы, что это был Рик. Жена и лучший друг… Шаблонная до вульгарности ситуация. А если Питер к тому же еще посчитает, согласно шаблону, что человеку, сбившему с пути истинного его жену, необходимо как следует врезать? Но Рик ведь сильнее и больше Пита. Ему с ним не справиться. Он только испытает еще большее унижение.

Знаю, выглядит это абсурдно. Можно подумать, что я воспринимала ситуацию как фарс. Но это далеко не так. Были и мучения, и сожаление, и растерянность. Все это прошло. Я только помню свое удивление от того, что все теории о естественности сексуальных экспериментов с целью приобретения разнообразного опыта, теории, которые воспринимались как абсолютная норма в связи с приключениями друзей и знакомых, полностью потеряли свою привлекательность, стоило делу коснуться нас с Питером.

Сюрпризом стало для меня и то, что после двух лет замужества я ни в малейшей мере не представляла себе, как может он воспринять возникшую ситуацию. Застрелит меня (не очень возможно), расстанется со мной навсегда (гораздо более вероятно) или придет к выводу, что все сложилось очень удачно (современные отношения).

Прошла неделя. Я купила Питеру шляпу, которая ему нравилась. Днями писала тексты. По вечерам танцевала. Пыталась быть с Питом «хорошей». Подавала ему на завтрак то, что он больше всего любил. Выбор ресторанов для ужина предоставляла ему.

И всякий раз, когда он меня целовал, едва удерживалась от слез.

Поэтому в конце недели я ему сказала. Я не дожидалась подходящего момента, который, конечно же, никогда бы не наступил. Рассказала ему, когда мы заканчивали приятно неторопливый воскресный завтрак. В тот момент мне казалось: что бы ни случись, все будет лучше, чем прикидываться по-прежнему, будто ничего не произошло; я даже была сравнительно весела.

Я доела вафлю (сделала вафли, потому что Пит их любил). «Уверена, больше ни одной вафли никогда в жизни не съем», – пронеслось в голове. (И правда – я их больше не ем.)

Наливая Питеру вторую чашку кофе, подумала: «Руки у меня холодные, но не дрожат». А прикуривая сигарету, отметила: «Хорошо, когда есть комната для завтрака».

Настенное зеркало отражало нас с Питом. Пит светловолосый, поджарый, был очень хорош в потертом шелковом халате лилового цвета. Я маленькая, темноволосая, белокожая и, можно сказать, нарядная в пеньюаре из бирюзового атласа. Оба мы, на мой взгляд, выглядели превосходно.

Я и сейчас могу представить себе, как мы там сидим, только совсем по-другому – словно разглядывая двух незнакомцев с другой стороны широкой улицы, сквозь пыльное оконное стекло и дверной проем.

Мне удалось изобразить легкомыслие:

– Питер, перехожу к сцене «Полное признание жены».

Он выглядел невозмутимо:

– О, дорогая, ты никак прикупила шубу и мне придется оплачивать счет?

– Гораздо хуже.

– Потеряла работу и нам предстоит возвращение к честной бедности?

– Не издевайся, Пит.

– Извини, Петти, – сказал он серьезным тоном. – В чем дело? Не смотри так встревоженно. Ведь я тебя бить не стану.

Я глубоко вздохнула.

– Я была тебе неверна.

(«Неверна»… Как странно звучало само это слово.)

Я не могла посмотреть на Пита. Затем все же пришлось. Его самообладание меня восхищало. Он сидел теперь с совершенно бесстрастным видом, разве только до ужаса неподвижно.

– Петти… Это шутка?

– Нет. – (Что я наделала?.. О чем он думает?)

– Как это случилось? – Голос его стал очень тихим.

Я не могла рассказать ему о Рики. И так как заранее не обдумала, что именно буду говорить, то растерялась.

– Ну… Я напилась, Питер.

Так себе объяснение. Ему было прекрасно известно, что я до такой степени не напиваюсь.

Он переключился на другое:

– И кто этот мужчина, Петти?

(Потянуть время? Вдруг телефон зазвонит или еще что-нибудь и у меня будет несколько минут подумать.)

– Я же тебя не спрашивала, кто та женщина, у которой ты оставался.

(Нужно мне было спрашивать… Сама знала.)

– Это же совершенно другое.

И правда другое, раз он так считает.

(Нельзя отвечать ему: «Рики!» Пусть это лучше будет кто-нибудь из тех, кто исчез навсегда… Нет, вообще никаких имен!)

– Кто это, Петти? Скажи мне.

Они с Рики знали друг друга пятнадцать лет… Он был его самым лучшим другом, после меня. По мне, так пусть Рики бы тоже куда-то исчез или вообще умер. Без разницы. Он меня не волновал. Но я не могла так унизить Пита.

Он взял меня за руку:

– Не смотри так испуганно. Я постараюсь понять, дорогая. – (Какой старый голос!) – Но скажи мне, кто этот мужчина? Ты должна. У меня будет к нему разговор.

(Нужно время… Время подумать.)

– Ты ведешь себя так старомодно, Пит.

(Не слишком уместное замечание.)

– Похоже, что да. Пожалуйста, можешь не уходить от ответа?

Я потеряла голову. Как типичный убийца из таблоидов, мне даже померещились звуки выстрелов.

Я услышала, как говорю:

– В этом нет смысла. Видишь ли, это было не один раз.

Он сбил со стола свою кофейную чашку.

– Извини, – сказал. – Неуклюже с моей стороны. Продолжай. Что ты там говорила?

– Ты, Питер, не в курсе, но я на этих вечеринках, когда слишком много выпью… Все становится для меня как в тумане, и мне порой не особенно удается себя контролировать. Это происходит уже некоторое время. Собиралась раньше тебе рассказать, но никак не могла решиться… И конечно, уеду теперь или дам тебе развод… Как захочешь.

(О, пусть же он мне поверит. Нет, пусть не поверит.)

Пит скривил рот, словно от острой физической боли.

– Не тараторь так, Петти.

Я перестала говорить вовсе. Он всерьез мне собрался поверить. Как обычно. Раньше-то я никогда ему не лгала.

Встав, он сказал отстраненным тоном:

– Я всегда считал тебя самым чистым созданием на свете.

Я начала плакать – не потому, что это могло бы помочь, а просто не было сил сдержаться.

– Брось, Петти, – сказал он с внезапной нежностью. – Ты не могла бы кое-что для меня сделать?

Я ответила:

– Да.

– Можешь сесть, как примерный ребенок, с книжкой и почитать?.. Все в порядке… Мне просто надо побыть сейчас одному.

Я села. Он пошел в спальню и закрыл дверь. Я лила слезы на ротогравюры в книжке, понимая, как это глупо.

Внезапно подумалось: а не решил ли он там убить себя? Срочно пойду и ему помешаю. Я тихонько открыла дверь в спальню. Он не слышал меня, потому что всхлипывал, лежа вниз лицом поперек кровати.

Это был единственный раз, когда я видела Питера плачущим. Я не осмелилась войти, вернулась в гостиную и уставилась там на стену цвета сливок. Кажется, пора было ее перекрасить, но это могло подождать. Чуть погодя я услышала, что Питер принимает душ. Выглядел он, войдя в гостиную, совершенно нормально. Ну или почти нормально.

– Слушай, Пет. Буду краток, и не перебивай меня, дорогая. Ты молода и невероятно желанна, а я никогда не следил за тобой. Позволял тебе пить и другое… В том, что случилось, моя вина. Говорить мы об этом больше не станем, но… Ты ведь больше такого не сделаешь, правда?

– Нет-нет-нет! – воскликнула я. – Никогда! И ты не виноват. Ты доверял мне.

– Было бы лучше, если бы я хоть немного приглядывал за тобой. Ладно, милая. Прими душ. Оденься, а я пока смешаю коктейли. Выпьем парочку и пойдем наносить визиты. Интересно, что там Рики поделывает?

Я оделась. Мы выпили по два «манхэттена» и пошли к Рики. Он принялся смешивать в высоких стаканах виски со льдом и содовой. Я выпила порцию, и Питер забрал у меня стакан:

– Рик, это дитя умерилось с выпивкой. Она плохо влияет на ее нервы.

Рики удивился, но ничего не сказал. Они с Питером сильно напились и разговаривали о футболе.

Две недели спустя я сказала Питеру:

– Слушай, если ты хочешь, чтобы я из-за всего этого уехала домой или еще что, решение за тобой.

Он ответил:

– Забудь об этом, мой ангел. Я забыл.

Он не забыл, но тема была с тех пор закрыта.

Последовали три очень спокойных месяца. Изменились лишь кое-какие мелочи. Питер следил внимательно, что и сколько я пью. А когда Билл Мартин, бостонский мой ухажер, приехав в Нью-Йорк, пригласил меня потанцевать на крыше, Питер сказал, что он против.

Меня это не задевало. Я любила Питера до того, что случилось, и полюбила вдвое сильнее после. Он, на мой взгляд, замечательно себя повел. До сих пор так считаю.

Мне хотелось загладить вину перед ним, всегда оставаясь уравновешенной, стараясь выглядеть как можно лучше, внимательно выслушивая все его истории и больше не выкидывая ничего экстравагантного. Я чувствовала себя очень взрослой.

Однажды Питер сказал:

– Знаешь, ты становишься самой прекрасной женщиной, на которой можно быть женатым. Просто идеальной женой.

И тогда я вновь стала по-настоящему счастлива.

Через неделю после этого в Нью-Йорк приехала Хильда Джарвис. Любое определение, которое я попытаюсь дать ее характеру, наверняка окажется не совсем точным. Однажды она была так любезна, что принялась мне объяснять, почему я не пара для Питера. У меня, по ее словам, отсутствовали моральные устои, и по этой причине мне никогда не понять людей, у которых они есть.

А я ей ответила, что, возможно, и так, зато большой палец на моей левой ноге понимает мужчин куда лучше, чем все ее стосорокапятифунтовое тело.

Все наши прочие разговоры оказывались столь же необязательными и злыми, как этот. Наши взгляды на вещи решительно не сходились. Прежде, в Бостоне, когда жили мы по соседству, несходство взглядов особенного значения не имело, поскольку говорили мы только о книгах, одежде и ее мучениях с тетей Женевьевой. К своей тете Женевьеве она относилась чудесно.

Попробую еще раз… Хильда была несколько скована как в суставах, так и в душе. Хорошо сложена, руки ловкие, ноги проворные. У нее были длинные и прямые каштановые волосы. Голубые глаза, которые казались бы ярче, чуть подрумянь она щеки, чего она никогда не делала. Девушка исключительно строгих нравов. Выйти бы ей замуж за какого-нибудь простого человека… Он приобрел бы себе хорошую жену. Правда, родив парочку детей, она стала бы очень толстой.

Да, она мне действительно не нравится. И на ее примере я убедилась, что добродетель – понятие относительное. Иными словами, если женщину позвали в двадцать постелей и в девятнадцати случаях она устояла, то добродетели в процентном соотношении у нее куда больше, чем у женщины, которую позвали только в одну постель, куда она сразу отправилась.

Хильда не была замужем, потому что болезненная тетушка не отпускала ее от себя, и возможности встречаться с мужчинами у Хильды отсутствовали. Она была бесплатной сиделкой, компаньонкой, секретаршей и вела дом этой тети. При такой скучной жизни мое приглашение пожить у нас три месяца в Нью-Йорке ее страшно обрадовало. (Тетю пригласили на это время во Флориду, а Хильду – нет.)

Заработки наши с Питером увеличились и достигли такого уровня, что мы смогли позволить себе квартиру с дополнительной спальней. Тогда я и пригласила Хильду, ставшую первой и последней гостьей в этом доме.

Вначале мы оба вызывали у нее некоторое неодобрение. Наши коктейли, сигареты. Темы разговоров. Питеру, помню, ее общество быстро наскучило. Стоило нам, однако, сводить ее в пару симпатичных итальянских ресторанов, как ей показалось, что она приобщается к жизни. После двух бокалов красного вина она на глазах расцветала. «Мило и трогательно, – думала я, – сразу видно, как мало у нее было развлечений».

Однажды вечером Пит неожиданно обнаружил, что она превосходно читает вслух французские стихи. Это очень его обрадовало. Французская поэзия была его страстью. Я тоже могла читать по-французски, но, по вине скверных учителей, произношение у меня было ужасное. Поэтому они прекрасно проводили время, начав с Франсуа Вийона и двигаясь дальше, по два-три вечера в неделю, пока я работала. (Взяла на стороне несколько рекламных статей, чтобы скопить на бобровую шубу, так что по вечерам временно была занята.)

За декламацией французских поэтов Хильда влюбилась в Пита. Мне показалось это вполне понятным, и я не встревожилась. Она никогда не проводила столько времени ни с одним мужчиной, а Пит был очарователен. К этому моменту она начала ему даже нравиться. Такая спокойная, приятная, с хорошими манерами.

Я собиралась сделать хитрый ход: прикинула, кто среди наших знакомых вероятнее всего сочтет ее привлекательной и не слишком скучной; решила почаще его приглашать, а там, глядишь, и получится безболезненно перенести на него те чувства, которые она испытывала к Питу.

Вполне могло получиться, если бы не моя вечная занятость и усталость, из-за которых осуществление плана откладывалось, и ситуация оказалась отпущенной на самотек. А Хильда тем временем все сильнее влюблялась в Пита, о чем я могла судить по тому, как она вела себя со мной. Все чаще имела наглость высказывать недовольство количеством помады на моих губах, или глубиной декольте, или длиной моих юбок. Меня это раздражало, но я была слишком занята, чтобы обращать на это внимание.

Однажды дождливым пятничным вечером передо мной возникла дилемма: участвовать в очередных чтениях французской поэзии или поужинать в обществе Рика – единственного теперь мужчины, с которым Питер разрешал мне развлекаться без него. Самый старый и близкий друг, которому он доверял абсолютно.

Мы с Рики преодолели период возникшей между нами неловкости. Улучив первый же подходящий момент, он за какие-то десять минут четко обозначил мне свою позицию. Ему, мол, неизвестно, что я рассказала мужу и рассказала ли что-то вообще, но лично он предлагает, во имя их дружбы и доверительных отношений, считать случившееся досадным эпизодом, который отныне и навсегда забыт. И нам снова стало легко общаться.

Мой выбор между ролью слушательницы на поэтическом вечере и ужином в компании Рика склонился к последнему. Я позвонила Питеру и сказала, что буду около одиннадцати. Питер повел Хильду ужинать.

К одиннадцати часам вечера она ухитрилась натянуть мою жизнь мне на уши, абсолютно уверенная, что следует своему христианскому долгу. Хотя я убеждена, что она просто беззастенчиво воспользовалась оружием, которое оказалось у нее в руках во время ужина, чтобы добиться желаемого.