Бывшие. Без права выбора

Девятнадцатая глава

Тишина после его ухода на этот раз иная. Она не режет, не давит. Она звенит, как натянутая струна, и в этом звоне слышно эхо его последнего взгляда, этого кивка, который значил больше, чем все произнесённые за последние дни слова.

Лика спит, и я не могу оторвать от неё глаз. На её лице словно застыла безмятежная улыбка, или это мне только кажется? Может, это моё собственное сердце, на секунду сбросившее с себя тонну страха, теперь бьётся чуть спокойнее?

Я беру её руку и глажу крошечные пальчики. Он стоял там, у двери, и ему было так же больно, как и мне, пока Лика мужественно держалась во время всех этих медицинских манипуляций. Эта мысль кажется такой дикой, такой невероятной, что я закрываю глаза, пытаясь её осмыслить.

Когда дочка просыпается, её взгляд заметно яснее. Она пьёт сок маленькими глотками, и я вижу, как силы понемногу возвращаются к ней.

– Мам, а где тот дядя? Максим? – вдруг спрашивает она, ставя стаканчик на тумбочку.

Вопрос застаёт меня врасплох. Сердце делает непонятный, тревожный толчок.

– Ушёл по делам. Но он… скоро вернётся.

– А он ведь хороший? – её глаза, огромные и светлые, смотрят на меня с полным доверием.

Что я могу ей ответить? Что он человек, который шесть лет не знал о её существовании? Что он причина моих ночных слёз? Но он же и причина того, что у неё есть шанс на здоровое будущее.

Нет, даже не так, он главная причина того, что она есть у меня.

– Он очень хороший, – отвечаю я. – И ты всегда можешь на него рассчитывать.

Она обдумывает это, потом кивает, как будто этого объяснения ей вполне достаточно. Детское восприятие мира так пугающе просто. Нет прошлого, нет обид. Есть только «сейчас». А «сейчас» он принёс сок и покормил её кашей. Значит, он хороший.

Дверь открывается, и в палату входит невысокий седой мужчина с умными, пронзительными глазами за очками в тонкой оправе. За ним Максим. Профессор говорит на ломаном, но вполне понятном русском. Он сразу начинает задавать вопросы, много вопросов.

О папе, о симптомах Лики, о моей беременности. Максим не вмешивается. Он просто слушает. Но его присутствие ощущается как стена, на которую можно опереться.

Потом профессор поворачивается к Лике. Он не сюсюкает. Он разговаривает с ней, как со взрослой.

– Лика, я хочу посмотреть, как ты умеешь шевелить пальчиками, – говорит он, доставая из кармана небольшой молоточек и проводя им по стопе дочки. – Вот так, видишь? Пальчики поджались. Молодец.

Лика смотрит на него с интересом. Она уже не боится людей в белых халатах. Максим стоит у изголовья кровати и не сводит с неё глаз. Его лицо сосредоточено. Он изучает. Он впитывает каждое слово профессора, каждый его жест, как когда-то, должно быть, изучал отчёты перед поглощением очередной компании.

Осмотр заканчивается. Профессор выходит, чтобы переговорить с коллегами, бросив нам с Максимом многозначительное: «Я вернусь с предварительными выводами».

Мы остаёмся одни. Втроём. Я, он и наша дочь, которая уже снова начинает клевать носом, устав от впечатлений. Максим подходит к кровати. Он смотрит на Лику, и я вижу, как его взгляд меняется. Исчезает деловая хватка, остаётся что-то… нежное. Неуверенное.

– Она… очень смелая, – тихо говорит он, больше себе, чем мне.

– Да, – соглашаюсь я. – Унаследовала от отца.

Слова срываются сами, прежде чем я успеваю их обдумать. Он резко поворачивает голову ко мне. Его глаза широко раскрыты от удивления. В них нет торжества. Есть шок. И что-то ещё, что-то тёплое и ранимое, что заставляет моё сердце сделать сальто.

Он отворачивается, подходит к окну и замирает, глядя на больничный двор.

– Я не знал, что значит быть отцом, – произносит он в стекло, и его голос приглушён, но я слышу каждое слово. – Я думал, это про ответственность. Про обеспечение. А это… это как отдать кому-то своё сердце.

Я не могу дышать. Это полностью гармонирует с той правдой, которую я ношу в себе с самого момента её рождения.

– Значит, ты всё делаешь правильно, – произношу я. – Потому что именно так это и ощущается. Всегда.

Он оборачивается. Мы смотрим друг на друга через всю палату. Воздух снова густеет, но теперь в нём нет вражды. В нём – понимание. Горестное, выстраданное понимание двух людей, связанных самой прочной и самой хрупкой связью.

В этот момент Лика шевелится во сне и неожиданно произносит: «Папа…»

Мы оба замираем. Словно в палате грохнула бомба. Это слово. Первое. Сонное, неосознанное, вырвавшееся из глубин детского подсознания.

Максим сжимает подоконник так сильно, что мне кажется он сейчас треснет. Его глаза становятся стеклянными. Он смотрит на неё, потом на меня, и в его взгляде видны паника, надежда, страх и какое-то вселенское потрясение.

– Она… – он не может вымолвить ни слова.

– Мы особо не говорили на эту тему, – отвечаю. – Я лишь как-то сказала, что её папа далеко и пока не может к нам приехать, но он её очень сильно любит.

Он медленно качает головой, словно не верит, что это может быть правдой. А затем делает шаг к кровати, потом ещё один. Он опускается на колени рядом с ней. Осторожно, как будто боится разбудить, он протягивает руку и касается её волос. Всего на секунду.

– Прости меня, – шепчет он так тихо, что я практически читаю по губам.

Кому он это говорит? Ей? Мне? Самому себе?

Затем он поднимается и смотрит на меня.

– Я больше не покину вас, даже если ты решишь иначе. И сделаю для неё всё, что будет в моих силах и даже больше.

А затем уходит, словно ему физически требуется побыть одному, чтобы переварить эту новую, невероятную реальность, в которой мы снова вместе.

Я остаюсь с дочерью, которая только что назвала его папой, и от этого простого слова рассыпались в прах последние стены вокруг моего сердца. Теперь битва за её здоровье – это не только медицинская битва. Это битва за нашу семью. Ту самую, которую мы когда-то разрушили, и теперь пытаемся собрать по кусочкам.