Бывший муж

Глава 10. Яна.

Я не теряла надежды нарисовать младенца. Они, милые и пухлые, трогательно смотрящиеся на открытках, всегда привлекали внимание и вызывали ажиотаж. Вот и сегодня. Черточка за черточкой на бумагу ложился рисунок. Картинки в печать мы пускали цветные, но боже, как я любила скупую строгость простого карандаша. В его сером мне виделось множество оттенков, которые зачастую казались ярче, чем краски.

Рисунок был окончен я посмотрела на него и пригорюнилась. Получилась Катя. Такой же растерянный взгляд дымчатых глаз, сжатые кулачки, выражение смирения на лице. Катя не годилась на открытку. Она была слишком… печальной. Ее хотелось пожалеть, но ею не тянуло умиляться. Но выбросить было жалко, я убрала лист в папку к таким же, которые никуда не годились, но запали в душу.

— Илья, — позвала я. — А давай завтра погуляем школу?

Причина была проста. Я привыкла выходные проводить с сыном, а теперь была занята тем, что тревожно ожидала Ярика. Он словно украл у меня эти чертовы выходные, которые раньше так спокойно и умиротворенно проходили.

— А что будем делать? — оживился сын.

Если честно, я бы просто провела целый день дома, просто наслаждаясь ничего не деланием, посмотрели бы мультики, я бы пирог испекла — я научилась печь их почти мастерски. Но мне не хотелось поблекнуть перед сыном в сравнении с Ярославом. Нужно что-то такое, подвижное, как бы мне не хотелось шевелиться.

— Поехали в лес? — осенило меня. — Снег нападал. Там красиво сейчас. Оставим машину у дороги и на лыжах. Термос с чаем возьмем, вкусняхи.

Какой первоклассник между прогулкой в лес и школой выберет последнее? Мой не был исключением. Утром я оставила его пораньше одного, спящего и сбежала на работу. Провозилась ровно час — все время на часы смотрела. К слову Илья на непродолжительное одиночество реагировал совершенно нормально, утверждая, что взрослый уже, но мне в такие моменты не работалось. Ерзала, как на иголках, домой тянуло и представлялись всякие ужасы. Поэтому и работала только по полдня, половину работы унося домой.

Когда вернулась сын еще спал. Заварила чая, налила в термос. Он был хороший и температуру держал долго. Набрала в рюкзак обещанных вкусняшек и только потом ребенка подняла. До леса мы добрались ближе к полудню.

Так получилось, что я человек сугубо городской. Все деревенские прелести прошли мимо меня, у меня и бабушки городские были. И с дикой природой я была на вы. Раньше, с Ярославом мы выбирались в походы. С друзьями вместе, весело было. И сейчас вот приехала к одному из таких мест из прошлого, на автомате. Здесь красиво было летом. Смешанный лес, в котором росли и сосны, и березы. Дальше река, которая в этом месте разливалась, и становилась непривычно широкой. На ее берегу мы шашлыки жарили.

Если бы мы не разошлись с Ярославом, приезжали бы сюда втроем. Наверное, смеялись бы и дурачились, хотя нынешнего Ярика дурашливым я представить не могу. Я бы сказала, что под той здоровой сосной папа меня поцеловал, я Илья выдал бы коронное «фу». И правда, чего это ему слушать такие гадости про родителей, если можно бегать и лазать по деревьям?

— Далеко не уходи, — велела я. — Тут снегу до пояс. Провалишься и не достану, или достану уже без сапог.

— Ну, мам, — проканючил Илья. — Я буду так, чтобы ты меня видела.

Я кивнула. Машину мы приткнули к обочине недавно чищеной от снега дороги. Движение здесь не активное, никому она мешать не должна. Илья унесся к деревьям, выдергивая из снега тонкие ноги, смешно их подкидывая, я полезла за лыжами. Здесь было и зимой красиво. Снег последние дни активно шел, несмотря на то, что март на дворе стоит. Облепил деревья и кусты снежными шапками, ветки гнутся.

У дороги росла рябина. Тонкая, высокая. На ней еще сохранились ягоды, правда, уже скорее не красные, а оранжевые. Птицы, что клевали их, нарушили красоту снежного убора, но и так рябина — словно на картинку. У меня карандаш в руки запросился. Такое дерево упускать нельзя! Посмотрела на сына — близко. Подумала, я же быстро. Несколько набросков. Можно было сфотографировать на телефон, но если была возможность, я старалась рисовать сразу, с натуры.

Я решилась и полезла в бардачок, карандаш и листы бумаги у меня всегда были. Села, оставив дверь открытой, принялась рисовать. Увлеклась, наверное, хотя если судить по рисунку, вряд-ли надолго. Когда крик раздался, я даже не сразу сообразила, долгие доли секунд не понимала, что к чему. Потом дошло — мы у леса. Кроме меня и Ильи здесь нет никого. Сердце зачастило, забилось, я выскочила из машины, спугнув с рябины стайку берез.

— Илья! — крикнула я. — Илья, где ты?

Белый снег, чернеющий лес, Ильи не видно. Паника к тому моменту накрыла с головой. И ни слова в ответ… к счастью, от страха мозги не вырубило полностью, и до меня дошло, что можно просто бежать по следам в снегу, они приведут меня к сыну.

Илью я нашла под деревом. Он осоловело хлопал ресницами, и уже одно это успокаивало — живой. На дерево полез! И с него же и свалился. Вот не разрешала же далеко уходить… но страх за ребенка быстро подавил вспыхнувшее негодование.

— Ты как? — торопливо спросила. — Испугался? Ничего страшного, снег мягкий. Сейчас я тебе помогу.

Снег и правда был мягким, глубоким. Я присела на корточки перед сыном и тогда только поняла, что дело не ладно. Илья был белым, почти как снег, который все вокруг заполонил. Я принялась отряхивать его с сына, не решаясь сразу поставить его на ноги, и моя рука задела что-то острое. Блядь, кость, тут же решила испугавшись я. Вообразила себе кость, торчащую из открытого перелома ноги. Это была не кость, но спокойнее не стало.

— Мама? — тихим испуганным шепотом спросил Илья.

Из его ноги, чуть повыше колена торчала палка. Будто, блядь, специально заточенная. Их было несколько, но именно эта, острая, с ногой Ильи и встретилась, прорвала штанину и насквозь пронзила тонкую детскую ногу. У меня затряслись руки, пальцы просто задрожали. Я испуганно обернулась — помочь некому. А снег уже пропитываться кровью начал, густой, будто черной.

— Мам?

Я дала себе мысленного пинка. Я тут единственный взрослый, никто за меня моего сына не спасет, а он и так испуган, паникой его только больше напугаю.

— Сейчас, — сказала я. — Палку я вытаскивать не буду. Сейчас мы ее сломаем под ногой, я снег раскопаю… будет больно, малыш, палка может дернуться.

Варежки в машине остались, да и какая разница? Раскопала снег. Палка толстая, промерзлая, точно шире моего пальца. Но у страха не только глаза велики — дури тоже немерено. Палку я сломала, только осторожно не получилось — Илья вскрикнул, и крик его ножом по нервам. Теперь из его бедра торчал кусок этой палки, которую я боялась вынимать. Стянула с ребенка шарф, туго обмотала ему ногу, перехватив чуть выше, стараясь не смотреть на то, сколько крови натекло.

Иногда, когда мы дурачились и играли я поднимала Илью на руки. Но чтобы нести вот так, нет, давно уже не было. Он уже ощутимо тяжелый, мой маленький мужчина. Ноги в снегу вязнут, руки немеют от тяжести, а я шагаю, и кажется, что вот этот шаг последний, больше не смогу. Но иду, и стараюсь не думать о том, что на белом снегу за нами остается вереница алых капелек. Слава богу, оборачиваться нет ни сил, ни времени.

Но у машины уже, когда дошла, опустила бледного Илюшку на сиденье заднее лежа, все равно обернулась. Крови отсюда не видно, зато яркими пятнами ягоды рябины на снегу. И так красиво, что страшно.

— Потерпи мой хороший, сейчас я тебя довезу. Все будет хорошо.

Скорую вызывать никакого смысла нет, пока они нас тут найдут. Сама быстрее довезу. Еду и по дороге в сети смотрю, какая больница здесь ближайшая, добираться до нашей слишком долго. Слава богу папа в меня вбил, что важные документы всегда должны быть с собой. У меня есть пластиковый квадратик медицинского полиса Илюшки, на телефоне фотография его свидетельства о рождении, главное доехать уже быстрее.

— Мам, — сказал Илюшка сзади. — Мы там лыжи оставили. Возле дороги.

— Новые куплю, — ответила я и заставила себя улыбнуться.

А самой разреветься хочется просто невыносимо, думаю, вот отдам Илюшку врачам, удостоверюсь, что с ним все хорошо, а потом забьюсь в какой-нибудь угол, чтобы не видел, не слышал никто и заплачу прямо в голос.

Дорога казалась бесконечной. Кто-то уже заботливо вычистил ее после ночного снегопада, но разогнаться как следует не получалось. Ближе к городу дорожное полотно стало лучше, но одновременно с этим стало гораздо больше машин. Я то и дело оборачивалась и смотрела на Илюшку. Мне казалось, что из него вытек целый океан крови, я боялась, боже, как боялась! Илья был бледным и порядком напуганным. На кочках, когда машину потряхивало, морщился от боли и со страхом косился на ногу, перетянутую шарфом.

— Еще немного, милый, — обещала я. — потерпи.

Когда до больницы оставалось минут десять езды меня

остановили гаишники. Наверняка, за превышение — я даже не смотрела на знаки, хрен его знает, какие тут скоростные ограничения. Был соблазн не останавливаться, но я поняла, что если за нами организуют погоню с мигалками сын испугается еще больше. Мысленно заматерилась и затормозила.

— Нарушаете, — классически начал разговор инспектор.

— И еще раз нарушу, — четко сказала я. — У меня ребенок… У ннего палка из ноги торчит! Я в больницу…

Меня не стали штрафовать. Задерживать тоже не стали, наоборот, машина гаишников сопроводила нас до самой больницы, ехала впереди с мигалками и расчищала путь. Будь в Илье чуть больше сил и крови, он был бы в восторге. Но думаю, когда поправится, и станет рассказывать об этом дне друзьям, история обрастет самыми невероятными подробностями.

— Спасибо! — поблагодарила я.

Гаишники сделали то, до чего я сама не додумалась — позвонили в больницу и нас ждали. Санитар с каталкой стоял у дверей, к которым я подъехала.

— У него там палка… — суетливо сказала я, не зная, чем помочь. — Я не стала ее вытаскивать.

— Видим палку, — достаточно грубо ответили мне. — Не суетитесь так, не умирает он у вас, вон как глазами зыркает.

Как по мне — не зыркал. Я его таким ослабленным и испуганным ни разу не видела. Когда его увозили прочь он попытался приподнять голову, чтобы на меня посмотреть и не смог. Я села в машину, гаишники уехали. Хотела плакать, а теперь не могу. Обернулась назад, на обшивке сидения темнеет пятно крови. Сочилась, несмотря на то, что наложила жгут. Видимо, недостаточно сильно затянула. А сколько этой крови в лесу осталось, на снегу…

Раньше я не думала об этом. Молодая, бестолковая. О чем угодно думала, но не об этом. Страх пришел, когда мы с Ярославом уже расстались. Листала карту ребенка медицинскую, комиссию в садик проходили, а там группа крови. Четвертая отрицательная. Редкая. Ярослава, моя кровь самая что ни на есть обычная — вторая положительная.

Эту мысль из головы я выкинула — вон сколько лет я живу, ни разу это переливание мне самой не понадобилось. Оно очень редко бывает нужно. И Илюшке тоже не понадобится. Страх вернулся, когда он увлекся хоккеем. Я боялась травм. А теперь вот вспоминаю, сколько из него крови вытекло и снова боюсь. Потом спохватилось, что я буду нужна в регистратуре да и документы ребенка будут нужны… Хлопнула дверцей автомобиля и пошла в больницу — серое старое здание за чертой города. Ближайшая.

— Полис, — сказала я женщине сидевшей за столом. — Свидетельство о рождении только на фото. А еще у него четвертая отрицательная группа крови.

Женщина посмотрела внимательно, ушла, оставив меня сидеть на стуле, обтянутом дешевым дермантином. Вернулась уже не одна. Они, эти две женщины, были словно двое из ларца. Одинакового возраста, телосложения, со взбитыми прическами и в белых халатах. Я даже не могла определить уже, какая из них изначально со мной говорила.

— Кровь нужна, — покачала головой одна из них. — Нет у нас такой, вы же понимаете? У нас тут вообще много чего нет. Я позвонила, попросила. Но вы же понимаете, что ее не скоро привезут, если вообще привезут?



— Понимаю, — растерялась я. — А что делать то?

— Папаше звоните… Если нет его, попробуйте договориться с волонтерами и разместить посты в соцсетях, это часто работает куда быстрее чем государственная машина.

Я побледнела и снова на стул плюхнулась, с которого было поднялась при разговоре. Сразу столько всего страшного показалось, и Илья бледный-бледный, а сколько крови на снегу было…

— Не паникуйте так, — успокоила она меня. — Капельницу мы ему поставили, чтобы объем догнать и давление увеличить. Но вы же понимаете, что физ раствор это не кровь? Семь лет ребенку, гипоксия мозга, как понимаете, такое себе удовольствие…

— Понимаю, — снова согласилась я. — Я сейчас.

Пошарила по карманам куртки — телефон в машине остался. Какая же я дура, не собранная, бестолковая! Чуть ребенка не угробила. Прав был отец, я не гожусь для самостоятельной жизни, нужно было с ним оставаться… Пальцы снова задрожали, бегом на улицу, к машине. Звоню, гудки текут, и больше всего боюсь, что трубку не возьмет.

— Да, — наконец ответил он.

— Ярослав! — закричала я. — Мне нужна твоя кровь!

— Ты наконец решила ее попить?

И голос такой — ироничный. Снисходительный. Я призвала себя успокоиться, он же не знает ничего, нужно говорить толково.

— Илья… Он поранился и потерял много крови. У них тут нет такой… Ты приедешь?

— Адрес говори.

Я чуть не разревелась от облегчения — приедет! Торопливо продиктовала адрес, потом спохватилась:

— Документы только возьми…

Вернулась в больницу и села на лавку у стены. Подумала, что меня наверное, просто успокаивают. Что на самом деле все гораздо страшнее. Он же столько крови потерял, мой маленький… Тут же попыталась себя успокоить. Сто раз посмотрела на время — тянулось, словно жвачка. Ярослав приехал и быстро — полчаса всего, и одновременно очень долго. Каждая эта минута мне вечностью казалась.

— Наконец-то! — бросилась я к нему. А потом остановилась, словно вкопанная. — Ярослав! Я документы попросила взять, а не младенца!

Ярослав бросил на меня короткий, злой взгляд.

— Я не успел, просто не успел ее ни с кем оставить, поняла? Куда идти мне?

И… И всунул мне в руки люльку. Тяжелая. Я осталась растерянно смотреть ему вслед. Младенец в люльке вяло зашебуршился, я поставила ее на лавку. Села рядом. Катя поморгала, но реветь не стала, замечательно. Будем ждать.

— Вот горе луковое! — выругалась одна из одинаковых женщин выглянув в коридор. — Ты чего здесь с дитем сидишь, мамаша бестолковая? Хочешь и второго определить на постой, только в инфекционку?

Я растерянно посмотрела на ребенка. Да, ему здесь не место. Но он же… Он не мой. Мой там, внутри, переливания крови ждет. А девочка, что круглыми глазами смотрит так серьезно, совсем мне чужая.

— Но…

Но что? Сказать, что это ребенок моего бывшего мужа? Чтобы меня обозвали бессердечной сукой?

— Никаких но, — грубо оборвала тетка. — Езжайте домой. Ваш номер у нас есть, мы вам позвоним. Это дело не быстрое, в два этапа будут кровь брать и переливать. Может и до вечера.

И погнала меня. Сказала, что это лечебное учреждение. Не поликлиника. Что посторонним здесь нельзя. Я взяла люльку — не оставлять же ее здесь и пошла на улицу. Устроила младенца в своей машине. В ее сумке предусмотрительно и смесь и памперсы, и очень по Яриковски — пачка сигарет. Одну я достала, вышла из машины и закурила. Дым, как ни странно, успокаивал, хотя может это просто самовношуение.

— Будем ждать? — спросила я сама у себя и покосилась на младенца.

Катя спала. Я подумала, что скоро она захочет есть. Потом какать. И проводить все манипуляции в машине, которая все еще пахнет кровью моего сына, как минимум не гигиенично. Нужно ехать домой. Везти туда девочку. Ждать звонка. Постоянно бороться с желанием позвонить самой.

На переднем пассажирском сиденьи лежал термос. Я открыла его, налила чая в крышку. Горячий еще. Закрыла глаза сделала глоток — смородиновым листом пахнет. Летом. И наконец — разревелась. А в тон мне, словно поддерживая, тихо заплакал младенец.

