Бьющий на взлете

Глава 8 Имаго живут недолго

Пепа смотрел на него со странным выражением лица. Жалел, сострадал, тяготился обществом, прикидывал, куда аккуратней воткнуть булавочку? Хрен его разберешь, энтомолога.

— Мне все время хочется, чтобы ты меня разбудил, Новак…

— Не получится. К сожалению, а то я бы непременно… Но нет. Но ты не горюй, у твоего положения много плюсов.

— Это какие же? Попасть в твою коллекцию, остаться сохранным?

— Я не коллекционер, я практик, Гонзо. Но если тебя привлекает такая будущность — познакомлю. Я о другом. Ты соскочил в полшаге от того, чтоб получить инициацию с liebe, я правильно понимаю? Не отвечай, если бы не соскочил, она была бы жива. Похоже, у тебя могут открыться все возможности трансмутанта без налагаемых на такового проблем и осложнений.

— Трансмутант — это звучит гордо. Скажи мне вот что… мимикрия… прекрасно. Но вижу я их настоящих, твоих хищнецов, и они, сука, гигантские. Допустим, я не на игле, и не псих, окей, просто предположим это сейчас. Просто допустим, что это так, хотя я уже не уверен. Так вот, Пепа… зачем им крылья?

— Как зачем? Они и у тебя есть.

— То есть, в смысле, они могут летать? Я могу летать. Нифига себе.

— Можешь? Ты вообще-то — элита боевой авиации… ну, среди хищнецов, конечно.

Так, тут никакой косяк не поможет. Встал, посмотрел на себя, на Новака, на себя снова… во всяком абсурде следует идти до конца, чего уж.

— Я видел отупевшую от крови самку слепня в зале ожидания Хитроу, Пепа. Нафига хищнецам человеческая авиация, почему никто… гхм… не пользуется собой, раз они могут летать?

— Чтобы вскрыться? Хищнецы не обладают невидимостью. Пищевого ресурса на всех не хватит, если пугать пищевой ресурс. Это правило охоты — находиться в засаде. Ты охотился когда-нибудь?

— Если только на женщин. Ну, когда еще был человеком… В смысле, она убегает, я догоняю, всё ко взаимному удовольствию, правила оговорены.

— Ну вот. Как по-твоему, даст тебе кто-нибудь, если увидит твою истинную природу?

Гонза поперхнулся. Вопросец был тот еще. И порядком бил по самооценке, которой он пользовался в прежней жизни. А Эла? Эла как? Она видела его истинным?

Буркнул:

— Понятно.

Хотя ничего ровным счетом понятно не было. Ни тогда, ни теперь. Уточнил:

— И что, те, кто дают, они видят во мне что-то такое? Или как?

— Или как. Запомни один простой принцип: те, кто стремится к тебе — такие как ты. Те, к которым стремишься ты — твоя еда. И не ошибешься. Но не льсти себе. Это мир — наш мир — в котором правят самки, женщины. Самцы тут куда безобидней и опасны только на фоне прочих самцов. Если тебя не захотят, тебя убьют. Так что не нарывайся, не выпендривайся перед матками, Гонзо… хотя кому я говорю.

— Все так плохо?

— Ладно, может, и проскочишь.

— Хорошо. Живой биомассе не вскрываться, своих шухериться. Но я бы попробовал… чем это отличается от пилотирования легкого самолета. Тренировочные сборы-вылеты, чисто для своих, бывают? Хищнецовый аэроклуб?

— Есть международная энтомологическая конвенция, Гонзо. И нет дураков ее нарушать. Она заключена после Второй мировой по итогам существенного снижения кормовой базы в Европе, и о нарушителях сразу донесут в надзорный комитет. Это подсудное дело. Хищнецам нельзя обнаруживать свою природу для корма, нельзя и разрушать ресурс необдуманными, грубыми действиями. Стратегия эксплуатации успешна, если ресурсов много, но когда они заканчиваются или идти больше некуда, более устойчивыми оказываются популяции, которым свойственна бережливость. Если ты подкармливаешься с баб, меняя ресурс на ресурс, к тебе не прикопаются. Еще хороший способ — сотрудничать, что я тебе, вообще-то, и предлагаю.

— Как судят нарушителей?

— Судят их телесную личинку. Не имаго. Мы же мимикрируем под мир нашего корма.

— Я не должен спрашивать об объеме мимикрии, так? Ах да, каждый десятый же…

Пепа помялся:

— Ладно, только тебе! Сталин был самкой муравья. Колония погибла два раза, первый в результате видовой конкуренции, второй от внешнего вируса. Ну, и разные страны по-разному контролируют энтропию систем. Абортирование плода женского пола в Китае и было связано с тем, что королев не должно рождаться слишком много, дабы не провоцировать войн. Но вмешались эти долбанутые, защитники животных, и практика была прекращена. Ты ж понимаешь, мы существуем на тонкой границе, расшатывать которую не рискует практически никто. Имаго живут недолго. Строго говоря, именно поэтому у Элы не было шансов. Мало кто рискует полностью вскрываться, да и хлопот потом не оберешься с формированием общественного мнения среди еды — о произошедшем. Строго-настрого запрещено пугать еду, пойми.

— Тогда зачем это всё? Неужели нельзя было оставить так… чтобы она сама.

— Потому что жертв было бы много, много больше, несказанно больше, Гонзо… и ты бы точно не захотел увидеть то, во что она превратилась бы. Сама она не могла справиться, а научить было уже некому. И, наверное, это лучшему.

— Сейчас ты мне скажешь, что всё было к лучшему.

— Всё было как было.

Гонза не задумывался, почему хищнецы должны быть уничтожаемы непременно, и как это произойдет. Он просто не хотел повторения истории Элы с кем-нибудь еще.

— Имаго живут очень недолго. Некоторые могут закуклиться и как бы зимовать, растягивая свой срок и продлевая человечьей оболочкой существование своей истинной сути. Они откладывают личинки в сознание. До конца не известно, как это происходит. Но ты получаешь капсулу с готовой программой, которая срабатывает в нужный момент, хочешь ты того или нет. Однажды утром ты встаешь с постели, потягиваешься и — хоп…

— А какой момент нужный?

— Да кто же его знает.

— Для профессионалов вы поразительно мало знаете, Пепа.

— Ты тоже заметил? Вот и я так думаю. Нет точных средств исследования, нет широко применимых технологий, чистая эмпирика, а всё почему?

— Почему?

— Потому что кому выгодно обнажить основы мира? Уж точно не тем, кто основал в нем свое осиное гнездо. Кроме того, разновидности хищнецов — убийца или полезный член общества — обусловлены условиями развития организма. Развитие ведь пластично. Если молодую нимфу пустынной саранчи щекотать, если стимулировать ее поглаживанием, общением с себе подобными, она вырастает внешне другим видом сравнимо с теми, кто такой стимуляции не получал… устойчивей, крупней, ярче. Да и вообще — другим биологическим видом!

И Новак, вдохновившись, пустился в длинные, витиеватые объяснения, как коммуникация, тесное общение, ласка влияют на процесс развития насекомых. Гонза молча слушал, уставясь в стену, его уже не мутило. Окей, мутило не так, как поначалу разговора. Но он понял, почему ему самому так долго удавалось ничего про себя не знать. И даже понял, почему, по крайней мере, не убивал.

Его щекотали.

— Но явно недостаточно! — прозвучало прямо над ухом Гонзы Грушецкого, и он очнулся ровно там, где и был — на фондамента Дандоло. Обернулся — две юных синьоры, яростно жестикулируя, уносили вопрос недостаточности с собой вдоль канала.

Венеция тождественна пустоте, да, тождественна именно рокотом своих толп. Уединение надо искать в больших городах. Шагающий по небу кондотьер Коллеони. Первый раз он увидел его в августе на белизне раскаленного неба, а после встречал не раз. А сейчас сам он — тот кондотьер, шагом едущий по пустому небу к скуоле Сан-Марко. Меч обнажен, никого вокруг.

Солнце упало в лицо ему и Коллеони как пушечное ядро. Пора было отрываться от нагретой набережной и встречать пани Грушецкую.

Перехватил на Риальто Меркато, отобрал крохотный чемодан, помог с вапоретто взойти на зыбкую почву, терпеливо принял объятия и уместные поцелуи. Глаза восхитительно надменной породистой сиамской кошки уставились на него, мерцая, глаза, перешедшие и сыну, и внучке.

— Ну, — сказала она, — сильно соскучился? Улетаешь завтра утром? В шесть утра или сразу в четыре?

Он улыбнулся:

— Соскучился. Здравствуй, мама.

И совершенно точно соскучился по ее сарказму.

Пани Зофья Грушецкая была известна в узких кругах не меньше, а даже и больше, чем ее летучий сын. Сам-то Гонза аккуратно известности сторонился. Для тех мест, где он бывал, и тех людей, с кем работал, известность совсем ни к чему.

— А девочка что?

— Девочка, как это ей свойственно, будет позже. На стойке предупреждены, ключ ей выдадут. Куда тебя вести ужинать?

— Ужинать? Ты же знаешь — аппетит с утра лучше, когда проголодаешься с вечера. Я рассчитываю на твое общество за завтраком. Ну, дай хоть посмотреть на тебя…

— Пока дойдем до места, посмотришь, — пожал плечами.

Пани Зофья была слишком искусствовед, и Гонза никогда не мог отделаться о мысли, что и он для нее был отчасти предметом искусства. От этого оценивающего взгляда он отчасти и свалил из дома в шестнадцать. И первая его женщина, конечно же, очень была внешне похожа на пани Зофью в ее блистательной молодости… Их с матерью связывала та любовь, которая только и может быть у взрослых людей — без пощады, без умиления, но и без изъяна. Кремень, а не любовь. Имея сына-кочевника, она привыкла к одиночеству и никогда не роптала, и ее умолчание было для него упреком посильней прочих. Правда, его все равно надолго не хватало, и он срывался в дорогу. «Дикарь, — говорила она о нем, — гунн, Атилла…». Мальчик был загадкой для пани Грушецкой. Верней, то, что она понимала про него, ей не нравилось, но переменить уже ничего не могла. Дети не даются нам как глина, для лепки, кто бы что ни говорил, дети даются нам как аскеза, для воспитания — самих себя. Не мы лепим их, но они лепят нас — своим сопротивлением. Ее мальчик учил ее жить одной. Он залетал до кругосветки — как она теперь понимала, неявно проститься на случай чего — но долго они тогда не общались, и теперь было ясно: что-то не так, чем-то неуловимо он изменился. Что не так? Мысль досаждала, но не открывалась.

Не открылась и позже, когда сели уже на террасе «Сан-Кассиано», наискосок от Золотого дома, на Канале, окантованном в сумерках огнями. Непресыщающее зрелище.

Сан-Поло

Фасад цвета подсохшей крови был обращен, как полагается приличному палаццо, на Канал, стена к стене с палаццо кипрской королевы Катарины Корнаро, и вела к нему переулками от Риальто улица Роз. И номер был в цветах лепестков сухой багровой розы, в лепестках, барочных завитушках, хрустале. Венецианская ночь, как соглядатай, караулила у балконной двери. Грушецкий лежал, тупил в лепной потолок. На краешке кровати, отвернувшись от него, тихо спала юная девушка. Потянулся, укрыл ее одеялом. Рядом на постели грелся ноут, из которого в наушники что-то доборматывала артхаусная киношка. Интерьерчик, конечно, помпезный, что уж, но он чего-то такого и хотел, да, для колорита? У пани Грушецкой так и вообще все по-правильному, в золоте. Эпоха Казановы all inclusive. Только не казановилось что-то.

Все время кажется, что есть второй шанс, что можно войти в ту же воду, что ты поправишь единожды расколотые отношения на будущий год. Что время исправит всё. Ну да, щас. Скорость жизни такова, что никогда не надо загадывать — я вернусь к этому на будущий год. Ты никогда сюда не вернешься. Вода течет, а пряхи прядут.

Слова, слова, слова — всё ветер, сэр. Так каплуна не откормить.

Количество отелей, виденных им за тридцать лет путешествий, было поистине умопомрачительным. В отелях, на съемных квартирах, в хостелах он прожил куда дольше, чем у себя, и пришел к тому, что это самое «у себя» начало навевать ему некоторого рода клаустрофобию. Женщины тоже оказались съемные. Не в смысле именно съема, а аренды отношений: взял, попользовался, поставил на место. А она живет себе после тебя лучше прежнего. И это годный формат, не успеваешь устать от тела, от темы. Он честно вписывался, пытался мимикрировать под нормального, постоянная работа, недвижимость, кредиты на ту недвижимость, совместный отдых, семья, ребенок… а потом оно в один миг облетало с него, как шелуха, будто впрямь шкурка сползала с плеч. И закидывал на те плечи рюкзак, и шел куда глаза глядят. Хотя, с другой стороны, те же Колумб или Магеллан, разве они проводили большее время дома, нежели в дощатом гробике каюты? Вот и он. Эпоха открытий переместила фокус от внешнего на внутреннее. И тут ему удалось зайти дальше прочих. Если ты не можешь сладить с китом, кит сожрет тебя. Если ты можешь сладить с китом, ты сам становишься кит. И все было хорошо, пока его однажды не шибануло, когда он оказался не готов оторвать кусок сердца, перерубить якорную цепь и отпустить. А потом об него шибануло Элу. Женщины всегда ловятся на дребезг разбитого сердца, раздающийся пост-фактум, для них неодолимо привлекательно сострадание как таковое, им кажется, что вот они-то могли бы и утолить, именно они. Это ложь. Никто не может заместить собой жажду конкретного человека, ни сам Господь Бог, ни все его дьяволы. Он сказал ей правду: если бы усилием воли он мог включить ту самую гребаную любовь… или если бы она смогла ровно так же ту любовь выключить… Любовь разрушает всё. Но что теперь говорить, уже убил.

Элы ощутимо не хватало рядом, на багровом покрывале постели, под барочными завитушками потолка — обниматься и говорить о личном, о чем он и отвык уже говорить с людьми. Он хотел бы быть здесь с ней. И нет, это не про любовь. И секс — он про близость, не про любовь, хотя вот зеркало тут, в номере, аккурат напротив постели.

Все эти годы тел рядом хватало, недоставало души.

Он мог бы быть только с ней, но с ней он быть не смог. Струсил.

Надо было отправить, конечно, деву прочь, но уснула, где упала, жаль было будить, успеется. Технически можно пойти досыпать в ее кровать, но все равно не спалось.

Закрыл ноут, вышел на террасу-пристань, обращенную на Большой канал.