Царские письма. Александр III – Мария Федоровна. Николай II – Александра Федоровна

Царь-миротворец

Александр Александрович Романов стал императором России под именем Александр III 1 марта 1881 года. В тот день, в 15 часов 35 минут, в главной императорской резиденции в Петербурге – Зимнем дворце – скончался его отец, император Александр II, за два часа до того смертельно раненный бомбой террориста. Закон Российской империи гласил: «Вступление на престол Императора считается со дня кончины Его предшественника»[4]. Хотя процедура «интронизации» произошла на следующий день, но, в соответствии с буквой закона, датой воцарения следует считать именно 1 марта.

День восшествия на престол навсегда остался для Александра III днем скорби по погибшему отцу. Он в резкой форме отметал все попытки придать ему некий торжественный характер. В 1886 году министр иностранных дел Н.К. Гирс получил в этой связи категорическое «монаршее разъяснение»: «Для меня этот день не является праздником и я не принимаю никаких поздравлений»[5].

Александр III стал 17 монархом из династии Романовых, правившей в России с 1613 года. Ему только за четыре дня до смерти отца исполнилось 36 лет. Из числа предшественников-царей (с 1721 года – царей-императоров) лишь двое занимали престол в более зрелом возрасте: прадед, император Павел I, которому при восшествии на престол в 1796 году минул 41 год, и отец, Александр II, принявший в 1855 году корону, имея от роду без малого 37 лет.

До момента принятия короны Александр III шестнадцать лет являлся престолонаследником, успел за это время многое повидать и перечувствовать. Полтора десятка лет состоял членом Государственного Совета (главного законосовещательного органа империи), принимал участие в работе Комитета министров, командовал различными частями гвардии и более десяти лет занимал пост командира самого престижного ее подразделения – лейб-гвардии Преображенского полка, имел воинское звание генерал-лейтенанта.

В 1877–1878 годах Александр Александрович принимал участие в войне против Турции за освобождение Болгарии. Девять месяцев находился на передней линии сражений на Балканах, командуя одной из частей русской армии, где проявил себя смелым, но осторожным командиром. За успехи в военных баталиях был удостоен различных наград, в том числе и высоко им чтимого ордена Святого Георгия (Георгиевского креста), дававшегося исключительно за боевые заслуги.

Будучи наследником престола, Александр немало путешествовал, бывал неоднократно за границей: в Австрии, Германии, Франции, Дании, Англии, Бельгии, Голландии, Швеции. Первый раз отправился за пределы России, в Германию, в 19 лет, в 1864 году. Тогда ему пришлось сдавать трудный экзамен на зрелость: впервые самостоятельно встречаться с правителями и министрами, проявлять на людях владение тонким искусством светской учтивости, демонстрировать умение вести беседу на французском и немецком языках. Тот трудный для себя рубеж он преодолел и даже научился делать то, что никогда ему удовольствия не доставляло: стал носить рубашки с запонками и галстуки…

Еще цесаревичем Александр III познакомился с некоторыми известнейшими политическими деятелями. Гостил у английской королевы Виктории, у императора Германии и короля Пруссии Вильгельма I, встречался с Наполеоном III, канцлером О. Бисмарком. Был на «ты» с наследником британского престола Альбертом-Эдуардом, герцогом Уэльским (Эдуард VII), датским наследным принцем Фредериком (Фредерик VIII), датским принцем Вильгельмом – греческим королем Георгом I. На протяжении многих лет неизменно питал большую душевную симпатию к своему тестю – королю Дании Христиану IX.

Александр появился на свет в 1845 году, когда его отец был наследником престола. Он стал вторым сыном, и долгое время никто не мог предположить, что ему суждено стать царем. Его старший брат Николай (1843–1865) после воцарения отца в 1855 году сделался престолонаследником (цесаревичем). Александр же оставался просто великим князем и не испытывал по этому поводу никакого сожаления. В качестве одного из членов Императорской Фамилии его ждала карьера или военного командира, или, что менее вероятно, должности в системе гражданского управления, куда члены династии назначались в редких случаях. Старший брат Николай (Никс) являлся для Александра не только ближайшим родственником, но и самым доверенным другом.

Коренной перелом в судьбе второго сына императора Александра II произошел весной 1865 года, когда в далекой Ницце 12 апреля скончался после тяжелой болезни цесаревич Николай. Александру перешла ответственность наследника престола.

Он получил историческую роль неожиданно, вопреки логическому ходу вещей, и долго не мог свыкнуться с мыслью, что в будущем ему предстоит надеть корону, стать повелителем огромной империи. В день, когда ему исполнился 21 год, записал в дневнике: «Вспомнил я письмо милого брата, которое он написал мне ровно год назад, где он поздравляет меня с 20 годами. Но вот его не стало, и он оставил мне свое место, которое для меня было всегда ужасно, и я только одного желал, чтобы брат мой был женат скорей и имел сына, тогда только, говорил я себе, я буду спокоен. Но этому не суждено было исполниться»[6]. Его пугала будущая участь венценосца, и он постоянно молил Всевышнего сохранить жизнь «дорогого Папá». Начиная с 1866 года на жизнь Александра II начали совершать покушения представители радикальных политических группировок.

Однако не страхи за собственную жизнь угнетали будущего монарха, а осознание огромной ответственности, которую нес монарх перед Россией, людьми и Богом за дела свои. Хватит ли у него знаний, опыта, умения, предчувствия быть поводырем необозримой империи? Эти вопросы постоянно занимали Александра с апреля 1865 года. Расширял кругозор, постигал сложную механику государственного управления, учился мастерству придворного «политеса». Многое постиг, но так до самого марта 1881 года не был уверен, способен ли он занять трон и стать «Хозяином Земли Русской».

«Меня постоянно ожидает страшная и трудная обязанность и ответственность, но я не падаю духом, потому что знаю, что Господь со мною и в трудные минуты моей жизни я уповаю на Его милосердие и постоянно молюсь, чтобы Он укрепил мой дух и благословил меня на эту трудную обязанность», – записал будущий царь летом 1867 года в дневнике[7].

Александр, как истинно православный христианин, в одном никогда не сомневался: земной удел людей определяет Господь и если что и случается, то лишь по Его Промыслу, который смертным далеко не всегда различим и понятен. С ранних пор и до последнего часа никогда в том не сомневался. Во всех «благодеяниях», во всех неожиданных жизненных «удачах» и «везениях» неизменно усматривал сакральный смысл.

После страшного крушения царского поезда в 1888 году, когда семья императора осталась невредимой, в то время как несколько десятков человек погибло, Александр III написал: «Неисповедимыми путями Божественного Промысла совершилось над нами чудо Милости Божией. Там, где не было никакой надежды на спасение человеческое, Господу Богу угодно было дивным образом сохранить жизнь мне, императрице, цесаревичу, всем детям моим»[8]. Всевышнему он постоянно возносил благодарственные молитвы и за счастье своей семейной жизни.

Смерть брата Николая в апреле 1865 года, помимо переживаний и слез, принесла Александру и радость – через полтора года после того он женился на нареченной невесте усопшего, датской принцессе Дагмар (Марии-Софии-Фредерике-Дагмар). Свою «Минни» Александр всю жизнь безмерно любил и никогда, ни до свадьбы, ни потом, не имел близости с другой женщиной…

12 апреля 1867 года он записал в дневнике: «Уже два года прошло, и именно в эти дни мы познакомились с женой, и внутренняя связь оставалась постоянно. Здесь видимо был Промысел Божий над нами, и Он благословил наш союз. Именно это тяжелое и грустное время сблизило нас с женой. Еще над телом милого брата, сейчас после его кончины, мы горячо поцеловались с Минни. Милый Никса сам как будто благословил нас вместе, умирая, он держал мою руку, а другую держала Минни»[9].

Александр Александрович приехал делать предложение датской принцессе в июне 1866 года. Это был его первый визит в Данию. Еще до решительного объяснения с невестой-вдовой, он уже проникся большой симпатией и к семье короля Христиана IX, и к Дании. Отцу Александру II сообщал: «Вообще здесь так приятно и весело, как я и не ожидал»[10].

После того как Дагмар дала согласие стать женой цесаревича, а 28 октября 1866 года в Петербурге состоялось бракосочетание и Александр и Дагмар, к тому времени перешедшая в православие и получившая имя Мария Федоровна, стали мужем и женой, Дания сделалась для Александра вторым домом. Нигде, кроме России, он не чувствовал себя так спокойно и уютно, нигде не ощущал по отношению к себе такой душевной теплоты и расположения. «Я всякий раз с особым чувством приезжаю туда, где я взял и выбрал себе подругу жизни, завещанную мне милейшим душкой Никсой», – писал Александр отцу летом 1870 года[11]. Датской королевской семье их новый русский родственник нравился. Наследный же принц Фредерик вообще стал задушевным другом Александра.

Брак дочери короля и наследника царской короны отмечали в Дании торжественно, придав празднеству государственный размах. Русский посланник при датском дворе сообщал в Петербург, что в день свадьбы «город был разукрашен русскими и датскими флагами, и в 11 часов утра пушечный салют с фортов возвестил населению о предстоящем в тот день торжестве. Во дворце Кристиансборг состоялся парадный банкет, на котором Король сказал прочувственную речь, призвав благословение Всевышнего для Августейшей Дочери своей и высказав надежду, что Она составит счастье своей новой семьи… Вечером состоялся, устроенный населением города, бал по подписке, в котором участвовали все классы населения; бал удостоился присутствия Их Королевских Величеств. Город был иллюминирован, и масса народу толпилась на улицах»[12].

У Александра Александровича и Марии Федоровны родилось шестеро детей. Первенец, Николай, будущий наследник престола и последний царь Николай II, появился на свет 6 мая 1868 года в Александровском дворце Царского Села. Счастливый отец подробно описал великое событие не только для семьи и династии, но и для всей империи:

«Мамá с Папá приехали около 10 часов, и Мама осталась, а Папа уехал домой. Минни уже начинала страдать порядочно сильно и даже кричала по временам. Около 12 ½ жена перешла в спальню и легла уже на кушетку, где все было приготовлено. Боли были все сильнее и сильнее и Минни очень страдала. Папа вернулся и помогал мне держать мою душку все время. Наконец, в ½ 3 час. пришла последняя минута, и все страдания прекратились разом. Бог послал нам сына, которого мы нарекли Николаем. Что за радость была – это нельзя себе представить. Я бросился обнимать мою душку-жену, которая разом повеселела и была счастлива ужасно. Я плакал, как дитя и так легко было на душе и приятно»[13].

Через две недели состоялись крестины. Великий князь Николай Александрович впервые покинул отчий кров. В золотой царской карете его отвезли в Большой дворец. Восприемниками были: царь, великая княгиня Елена Павловна, датский наследный принц Фредерик, датская королева Луиза и русская царица Мария Александровна.

Через год, 26 мая 1869 года, появился на свет сын Александр, к великому горю родителей скончавшийся, не прожив и года.

27 апреля 1871 года родился Георгий, 25 марта 1875 года – Ксения, 22 ноября 1878 года – Михаил. Младшенькая Ольга появилась на свет 1 июня 1882 года. Она стала единственным порфирородным ребенком, так как к тому времени отец и мать уже более года были венценосцами.

«Рождение детей есть самая радостная минута жизни и описать ее невозможно, потому что это совершенно особое чувство, которое не похоже ни на какое другое», – писал цесаревич летом 1869 года своему учителю К.П. Победоносцеву[14].

Со стороны семья Александра III производила впечатление патриархальной русской семьи. Признанным главой – хозяином – был отец, которому все подчинялись. Мир и духовные ценности семьи тоже традиционные: почитание старших, вера в Бога, соблюдение всех церковных обрядов и бытовых норм. Но это внешнее восприятие фиксировало лишь формальную сторону. На деле все было не совсем так.

Муж, оставаясь признанным хозяином (его роль базировалась лишь на бесспорном моральном авторитете, и он никогда ничего не делал, чтобы утвердиться в этой роли какими-то силовыми методами), фактически передал Марии Федоровне все права по управлению семейной жизнью. Как воспитывать детей, каких учителей к ним приглашать, куда ехать отдыхать, какие книги им читать, кому писать письма, когда читать молитвы и за многое другое отвечала именно мать. Конечно, она согласовывала свои действия и решения с мужем, но тот почти никогда не менял ничего, по существу, порой только вносил некоторые коррективы.

Дети делились «на старших» (Николай, Георгий, Ксения) и «младших» (Михаил, Ольга). Родители любили всех, но некоторые нюансы этого чувства все-таки можно уловить по сохранившимся документам. Мария Федоровна отдавала предпочтение старшим, отец же – младшим.

Александр Александрович и, став императором, мог часами гулять с детьми, кататься на санях, заниматься строительством ледяных горок и домов в парке. Душа всегда отдыхала и радовалась, но времени часто не хватало. По мере взросления у детей появлялся свой мир, куда взрослым, в том числе и «дорогому Папá», входа не было. Это было понятно, но грустно. «Вообще, когда дети подрастают и начинают скучать дома, невесело родителям, да что делать? Так оно в натуре человеческой», – с тоской писал Александр III жене весной 1892 года.

Цесаревич Александр Александрович везде, «денно и нощно», ощущал груз престолонаследства. Нигде не мог забывать о том, что он не простой смертный. За пределами империи следовало быть особо острожным. Там никто никаких скидок не делал. Лишь в Дании, «близкой и родной», всегда чувствовал себя уютно и спокойно. «Милая Ма, пишу тебе снова из милейшего Фреденсборга, где я себя чувствую так хорошо и так счастливо, что и написать не могу», – сообщал цесаревич императрице летом 1867 года[15].

Александр знал, что он «государственный человек» и главное для него – благо России. В одном из писем матери в начале 1875 года в сердцах заметил, что ему в окружающем мире «многое становится безразличным». Однако тут же заявил, что «есть вещи, которые я не переношу хладнокровно, и это все, что касается [до] Папа, до Тебя, до жены, до детей и до дорогой России»[16].

Александр III cтал царем при весьма печальных обстоятельствах. Его «дорой Папá» погиб насильственной смертью, система государственного управления находилась в параличе, финансы страны пребывали в плачевном состоянии. Недовольство ощущалось в различных кругах общества. Либерально настроенные люди считали, что «нестроения» проистекают из непоследовательности и половинчатости общественных реформ, начавшихся в 60‑х годах. Некоторые даже полагали, что курс преобразований должен касаться не только отдельных сторон жизни страны, но и затронуть политическую систему в целом. В последние годы царствования Александра II разговоры на тему о необходимости перехода к конституционно-представительному образу правления стали чрезвычайно модными не только среди интеллигенции, но даже и в высшем обществе России.

Представители же консервативных кругов усматривали причину социального неустройства в скороспелых и непродуманных решениях, направленных на быстрое реформирование «всего и всех». Они были убеждены, что либеральные приемы управления, развитие гражданских прав и свобод, представительные формы управления может быть и хороши в других странах, но не подходят для России, где принципы царской власти базировались не на писаных законах, а на религиозно-нравственных принципах, которые по самой своей сути не могли подлежать реформированию. Твердая и честная власть – вот что может вывести страну из кризиса. Подобные представления разделял и Александр III.

Будучи цесаревичем, Александр Александрович не всегда в душе одобрял то, что делалось его отцом. Однако никогда не только не критиковал, но даже и не высказывал неудовольствия, полагая, что нежелательные меры и решения были «навязаны Папá» его окружением. Со многими же сановниками и министрами нередко «полемизировал» и в Государственном Совете, и на заседаниях Комитета министров по поводу тех или иных решений.

После же 1 марта 1881 года Александр Александрович навсегда отбросил душевные неудовольствия, и его память об отце осталась высокой и светлой.

С душевным трепетом, со слезами на глазах читал завещание Александра II, слова и наставления отца. «Я уверен, что сын мой, Император Александр Александрович, поймет всю важность и трудность высокого своего призвания и будет и впредь, во всех отношениях достоин прозвания честного человека, которым величал его покойный старший брат его Никса. Да поможет ему Бог оправдать мои надежды и довершить то, что мне не удалось сделать для улучшения благоденствия дорогого нашего Отечества. Заклинаю его, не увлекаться модными теориями, пещись о постоянном его развитии, основанном на любви к Богу и на законе. Он не должен забывать, что могущество России основано на единстве Государства, а потому все, что может клониться к потрясениям всего единства и к отдельному развитию различных народностей, для нее пагубно и не должно быть допускаемо. Благодарю его, в последний раз, от глубины нежно любящего его сердца, за его дружбу, за усердие, с которым он исполнял служебные свои обязанности и помогал мне в Государственных делах»[17].

Первая задача, вставшая перед Александром III после воцарения, – укрепление власти и беспощадная борьба с террористами. В условиях общего брожения и сумятицы (некоторые уверенно предрекали скорое крушение) проводить дальнейшие эксперименты в области государственного управления представлялось немыслимым.

Скоро слово нового монарха прозвучало на весь мир. 29 апреля 1881 года появился Высочайший манифест, прогремевший как гром набатного колокола: «Посреди великой Нашей скорби глас Божий повелевает Нам стать бодро на дело правления, в уповании на Божественный Промысел, с верою в силу и истину Самодержавной власти, которую Мы призваны утверждать и охранять для блага народного от всяких поползновений». Далее новый царь призывал всех верных сынов Отечества ободриться и содействовать «искоренению гнусной крамолы, позорящей землю русскую, к утверждению веры и нравственности, к доброму воспитанию детей, к истреблению неправды и хищения, к водворению порядка и правды в действии учреждений, дарованных России ее благодетелем, возлюбленным Родителем»[18]. О политических преобразованиях теперь речи не шло. Манифест для многих оказался неожиданным. Стало ясно, что времена либеральных реверансов миновали.

Летом 1881 года Александр III писал брату, великому князю Сергею Александровичу: «Назначив почти везде новых людей, мы дружно принялись за тяжелую работу и, Слава Богу, с трудом и понемногу идем вперед и дело идет гораздо успешнее, чем при прежних министрах, которые своим поведением заставили меня уволить их от занимаемых должностей. Они хотели меня забрать в свои лапы и закабалить, но это им не удалось и как я счастлив, что отделался от них, а в особенности от гр. Лориса (граф М.Т. Лорис-Меликов, министр внутренних дел. – А.Б.), который заварил такую кашу своим популярничанием с журналистикой и игрой в либерализм, что еще немного и мы были бы накануне полнейшей революции. Не могу скрыть, что и теперь еще далеко мы не в нормальном состоянии и много еще будет разочарований и тревог, но на все надо быть готовым и идти прямо и смело к цели, не уклоняясь в сторону, а главное – не отчаиваться и надеяться на Бога!»[19]

Александр III смело и решительно повел борьбу с врагами. После цареубийства прошли аресты и прямых исполнителей и некоторых других, которые в этом злодеянии лично не участвовали, но готовили новые. Всего арестовали около пятидесяти человек.

Самые главные – убийцы государя. Их было пятеро. Вина их было полностью доказана, и суд приговорил их к высшей мере наказания. (Смертная казнь за уголовные преступления в России не применялась. К этой мере приговаривались лишь за преступления против государства. Всего за время царствования Александра III, за тринадцать с половиной лет, было казнено 17 человек. В их число входил и старший брат Ленина Александр Ульянов, казненный за подготовку цареубийства в 1887 году.)

Александр III не сомневался, что с врагами России надо вести непримиримую борьбу. Но не только полицейскими методами, но и милосердием. Надо различать, где истинные, непримиримые противники, а где заблудшие души, позволившие, по недомыслию, втянуть себя в противоправительственные действия. Такие достойны снисхождения. Император сам всегда следил за ходом дознания по делам политическим. В конце концов, все судебные решения предоставлялись на его усмотрение, многие просили о царской милости, и ему надлежало знать подробности. Порой и дело до суда решал не доводить. Когда в 1884 году в Кронштадте был раскрыт кружок революционеров, то царь, узнав из показаний обвиняемых, что мичман флотского экипажа Григорий Скворцов обливается слезами, кается и дает чистосердечные показания, отдал приказание: доставить мичмана к нему. После беседы, когда убедился, что тот действительно страдает и переживает, распорядился: Скворцова отпустить и судебному преследованию не подвергать.

Александр III принял бразды правления, когда экономическое хозяйство страны если и не лежало в руинах, то очень скоро могло в них превратиться. Война с Турцией и массовый выпуск в обращение бумажных денег подорвали кредит и поставили финансы России на грань краха. После окончания войны делались попытки исправить положение. Правительство заключало крупные займы за границей и хотя банкротства не последовало, но тяжелое положение сохранялось.

В 1881 году государственный долг превышал 1,5 млрд рублей (при государственном доходе в 653 млн), а ежегодные платежи по заграничным займам поглощали более 30 % всех государственных поступлений. Плохой урожай 1880 года усугубил экономическое положение. Деньги стремительно обесценивались, деловая активность замирала.

Перед Министерством финансов и его главой Н.Х. Бунге император ставил главную задачу: выправить положение.

Одной из первых мер финансовых мер явилось понижение размера выкупных платежей для крестьян, которые те вносили за землю после отмены в 1861 году крепостного права. Сумма выплат была сокращена на 12 млн рублей, что при острой нехватке государственных средств стало непростым решением. Но его безоговорочно поддержал Александр III, считавший, что правительство должно заботиться о повышении благосостояния сельского населения. В этих же целях для облегчения возможности получения кредита мелкими хозяевами, в 1882 году был учрежден Крестьянский поземельный банк. Он выдавал ссуды на покупку земли. За первые десять лет существования Крестьянского банка крестьяне на займы банка приобрели в собственность более 2 млн десятин земли (десятина = 1,01 гектара).

С 1887 года была отменена подушная подать, введенная еще Петром I. Ее размер к началу 80‑х годов колебался от 1 рубля 15 копеек до 2 рублей 60 копеек с каждого крестьянина («души»). Это был смелый шаг, сделанный по настоянию Александра III: при хроническом дефиците бюджета казна лишалась ежегодно 70 млн рублей.

Однако сокращение доходов неминуемо требовало изыскивать источники дополнительных поступлений в казну. В этих видах увеличивались налоги на спирт, сахар, табак («косвенные налоги»), удорожалась цена заграничных паспортов, повышались почтовые и таможенные тарифы. Кроме того, были приобретены в казну некоторые частные железные дороги, доходы от эксплуатации которых стали поступать в казну.

При Александре III бюджет стал законом, который нельзя было нарушать, а практика выделять на различные надобности сверхместные суммы была прекращена. В 1889 году, впервые за долгое время, удалось добиться важного результата: статьи расходов и доходов империи стали сбалансированными.

За время царствования Александра III все экономические показатели развития народного хозяйства России демонстрировали неуклонный рост. Именно в этот период (в 1891 году) началось осуществление одного из крупнейших мировых экономических проектов XIX века – строительство грандиозной железнодорожной магистрали через всю Сибирь. Страна медленно, но, верно превращалась из страны сельскохозяйственной в страну аграрно-индустриальную.

Заметно повышалось общее благосостояние населения: если в 1881 году в сберегательных кассах России общая сумма вкладов едва достигала 10 млн рублей, то в год кончины Александра III (1894) она превысила 330 млн рублей[20].

Каждодневно в центре внимания монарха находились дела государственного управления. Царь знал, что сановники часто заняты не столько разработкой законов, не изучением предмета для подготовки обоснованных решений и законопроектов, а выведыванием настроений монарха, чтобы затем «попасть в тон». Эту манеру терпеть не мог и всегда старался не высказывать свое суждение о предмете до предстоящего обсуждения. Когда же ему говорили, что без заявления монаршей воли «будут разногласия», то не раз подчеркивал, что «присутствие разных мнений очень полезно для дела».

Его раздражала манера затягивать вопрос бесконечными обсуждениями в министерских комиссиях, в госсоветовских заседаниях. Когда председателем Государственного Совета стал его дядя великий князь Михаил Николаевич, то он ему все время напоминал «не тянуть», быстрее принимать решения. Однако никогда не стремился ликвидировать или игнорировать это совещательное учреждение, где заседали известные сановники. Вместе с тем пресекал попытки превратить этот синклит во второе «я» монарха. Свою позицию заявлял открыто: «Государственный совет есть ближайшее, помогающее мне и правительству учреждение, а не противодействующее ему»[21].

Когда же происходило общее заседание Государственного Совета и император потом получал стенограмму, так называемый «Журнал Совета», то не просто ее прочитывал, а подробнейшим образом изучал. Особенно когда при голосовании того или иного вопроса возникали разногласия. Царь мог поддержать или мнение большинства, или меньшинства, в зависимости от разных обстоятельств, но всегда руководствовался исключительно пониманием государственной пользы.

За все время правления Александра III не было принято ни одного сколько-нибудь важного государственного решения, царем не был утвержден ни один закон без предварительного обсуждения в кругу высших должностных лиц и специалистов.

При Александре III самодержавная система работала на полную мощность, но это требовало огромных затрат времени и душевных сил от самого самодержца. Царь не жалел себя. Лучше всех об этом знала царица. Мария Федоровна всю свою семейную жизнь боролась против чрезмерностей в жизни мужа, но добиться победы «на этом фронте» ей так и не удалось. Александр III выслушивал сетования жены, но к своей «царской работе» относился с полной самоотдачей. Всегда считал, что он себе не принадлежит и ничего в собственной судьбе изменить не может…

Несмотря на свою солидную комплекцию, император в пище был ограничен и очень хотел похудеть. Его с юности мучило неудовольствие от собственного вида, который он находил «нехорошим». Пилка и рубка дров, разгребание снега, езда на лодке, колка льда должны были, по его мнению, заставить его похудеть. Александр III отдавался им с рвением и усердием. Он никогда не злоупотреблял алкоголем и ни разу в жизни не был пьян. На официальных приемах почти всегда пил шампанское, разбавленное водой. Из всех напитков больше всего любил квас, которым угощал и иностранных гостей, воспринимавших его как «русскую экзотику».

Среди важнейших событий своей жизни Александр III особо выделял коронацию, когда испытал «несравненные ни с чем эмоции».

Царей величали на Руси «Помазанниками Божьими». По давней традиции, восходящей еще к Византийской империи, существовал особый ритуал Венчания на Царство. Это был как бы акт мистического брака между правителем и страной, благословляемый Небесами. Коронация в России являлась великим национальным событием. К нему всегда долго готовились, подробно разрабатывая все детали. Церемониальные торжества неизменно происходили в древней столице царства, в ее «сердце», – Москве.

Коронование случалось через некоторое время после восшествия на престол; подготовка грандиозного события требовала времени и значительных средств. У Александра III период от воцарения до коронации растянулся более чем на два года. Первоначально намечалось ее провести в мае 1882 года. Однако за несколько месяцев до того выяснилось, что царица Мария Федоровна в положении и в конце весны должна разрешиться от бремени (дочь Ольга появилась на свет 1 июня 1882 года). Подготовка к коронации была приостановлена. После совета с церковными иерархами и родственниками Александр III назначил событие на май 1883 года. Сам акт коронования был назначен на 15 мая.

В тот день, с раннего утра, всё и все в Москве находилось в ожидании. Лавки и магазины были закрыты, экипажи не ездили, большинство улиц словно вымерло. Жизнь сосредоточилась в центре города. Сотни тысяч людей занимали пространство вокруг Кремля, а в самом Кремле, как потом говорили очевидцы, «яблоку негде было упасть». От Красного крыльца, ведущего из царского дворца до главного собора Кремля – Успенского, был сооружен помост, вокруг которого амфитеатром располагались трибуны для гостей. Все же свободное пространство занимал простой народ, начавший собираться с вечера предыдущего дня.

В 9 часов утра в Успенском соборе кончилось заздравное молебствие и три митрополита – Московский, Новгородский и Киевский – в сопровождении духовенства вышли из собора навстречу наследнику цесаревичу Николаю Александровичу, который, согласно церемониалу, первым прошествовал в собор.

Через несколько минут на Красном крыльце появились Александр III и Мария Федоровна, вставшие под «царский балдахин». Он был сделан из золотой парчовой ткани, сверху украшен перьями, имел в длину 3 сажени (примерно 6,5 метра) и более сажени в ширину. Его несли 16 генералов, а 16 генерал-адъютантов держали золотые шнуры балдахина. Как только процессия тронулась, зазвонили колокола, загремела полковая музыка, ударили барабаны.

У дверей Успенского собора процессию встречал митрополит Московский Иоанникий, обратившейся к царю с напутственным словом. Потом митрополит Новгородский и Петербургский Исидор поднес монарху крест для целования, а митрополит Киевский Платон окропил святой водой. В 9 часов 50 минут царь и царица вошли под сень древних сводов. В соборе приложились к иконам и заняли места на тронах, установленных в центре на помосте перед алтарем. Затем Александр III прочитал Символ веры, произнося слова ясно, сильным голосом. Далее следовало чтение Евангелия, а по окончании – возложение на монарха порфиры (мантии) и бриллиантовой цепи ордена Святого Андрея Первозванного. Надев порфиру и цепь, царь преклонил голову, и первенствующий митрополит (Исидор) осенил его крестным знамением и, положив на голову монарха крестообразно руки, прочитал полагаемые по чину две молитвы. Как только они отзвучали, царь, как было сказано в официальных сообщениях, «возложил ее на главу Свою». В этот самый патетический момент коронации на глазах Александра III блестели слезы…

К восседавшему на троне царю подошла царица, «преклонила колена», и монарх, сняв корону, прикоснулся ею к голове Марии Федоровны, а затем возложил на голову супруги Малую корону, а следом надел на нее порфиру и коронационные знаки ордена Андрея Первозванного. Было 11 часов. В этот момент протодьякон провозгласил многолетие, певчие грянули «Многие лета». Пение сопровождалось звоном колоколов всех московских церквей и грохотом орудийного салюта, возвещавших народу, что Священное Коронование случилось.

Этот день стал праздничным и в Копенгагене. Русский посланник сообщал в Петербург: «Столица Дании с утра разукрасилась флагами, и особое оживление на улицах доказывало праздничное настроение населения. В 11 часов утра в здании Миссии состоялось торжественное богослужение, на котором присутствовали Король, Королева, все остальные члены Королевской Семьи, Двор, дипломатический корпус и высшие власти. На богослужении присутствовали также командиры, офицеры и часть команды, находившихся в копенгагенском порте клиперов «Вестник» и «Забияка». В 2 часа пополудни Король в сопровождении Посланника посетил русские клипера, на которых провозгласил тост за здоровье Их Императорских Величеств… В 5 ½ часа пополудни во дворце Амалиенборг состоялся обед, на который были приглашены все члены русской Миссии и Генерального Консульства, настоятель церкви и командиры, и офицеры с русских военных судов. За обедом Король повторил в прочувственных словах тост за здоровье Царя и Царицы. Праздничное настроение населения продолжалось до позднего вечера, чему немало способствовала расположенная на русских клиперах иллюминация и устроенная по случаю этого дня особо разнообразная программа увеселений в публичном саду «Tivoli», в который русским матросам со стороны и Короля, и Королевы был предложен даровый вход»[22].

Александр III наследовал корону в момент, когда Россия, пережив унижения и потери Крымской войны, постепенно возвращала себе статус полноправной великой державы. В России царь всегда являлся «первым дипломатом»; вопросы внешней политики – первостепенная и приоритетная область забот монарха. Александр Александрович здесь никаких новшеств не вводил, взяв внешние дела под свой неусыпный контроль.

Вступая на престол, Александр Александрович не имел ни дипломатического опыта, ни определенной программы действий. Представлениями же обладал вполне четкими. Его «политическая философия» – проста, ясна и практична: правительство должно проводить политику, исключительно угодную России, только в ее интересах, не допуская их ущемления. При Александре III именно так Россия и поступала. Министр иностранных дел Н.К. Гирс позднее справедливо называл внешнеполитический курс «спокойной политикой».

В рескрипте на имя военного министра П.С. Ванновского царь писал: «Отечеству Нашему, несомненно, нужна армия сильная и благоустроенная, стоящая на высоте современного развития военного дела, но не для агрессивных целей, а единственно для ограждения целостности и государственной чести России»[23]. Никому не угрожая, Россия в то же время не склонялась перед неблагоприятными обстоятельствами.

При вступлении на престол Александра III внешнеполитический баланс России имел «отрицательное сальдо». Берлинский конгресс 1878 года прозвучал погребальным звоном для русской внешней политики и главы Министерства иностранных дел князя А.М. Горчакова.

Пруссия, которую в Петербурге так опекали, так долго симпатизировали, которой не препятствовали одержать победу над Францией в 1870 году и провозгласить Германскую империю, которую воспринимали как надежнейшего стратегического союзника, «изменила», «предала». Александр III смотрел на дело несколько иначе. Он не заблуждался насчет дружбы Берлина, знал, что там «ищут свою выгоду», и, не умаляя антирусских «заслуг» канцлера Бисмарка, справедливо спрашивал: «Сами-то куда глядели?» Ответа не было.

При Александре III из крупнейших европейских держав только с Австро-Венгрией отношения неизменно оставались стабильно-холодными и недружелюбными. Противоречия являлись непреодолимыми, так как касались извечных споров о приоритете в Восточной Европе и на Балканах. Да Петербург и не особенно стремился сближаться с империей Габсбургов, понимая, что в концерте мировых держав она лишь «младший партнер» Берлина.

Отношения же России с другими ведущими мировыми державами – Англией, Германией и Францией – во второй половине XIX века не отличались такой ровностью и предсказуемостью.

Первая мировая держава – Великобритания – придерживалась стойкой антирусской позиции. Во время Русско-турецкой войны 1877–1878 годов королева Виктория настаивала на «решительных шагах». Хотя Александр II заверил Лондон, что его армия не войдет в Константинополь, но этим искренним словам царя не придали никакого значения. В феврале 1878 года семь английских военных кораблей появилась на рейде Стамбула. Командиром одного из них – броненосца «Султан» – являлся второй сын королевы, капитал английского флота и капитан 1-го ранга русского флота герцог Альфред Эдинбургский! Угроза столкновения русских и английских сил представлялась вполне вероятной, и королева Виктория без колебания отправила «бить русских» своего сына. Ее нисколько не смущало, что Альфред, женатый на дочери Александра II, приходился царю зятем.

При Александре III центром англо-русских противоречий несколько лет являлась Средняя Азия. Российская граница там не имела четкого обозначения: Россия утвердилась в Туркмении и верховьях Аму-Дарьи лишь недавно. Афганистан, формально независимый, англичане рассматривали как свой протекторат. Россия же намеревалась урегулировать пограничный вопрос с правительством Афганистана и первоначально не хотела обсуждать эту тему с Лондоном. Но правитель Афганистана находился в полной зависимости от англичан и никаких самостоятельных действий предпринять не мог. В конце концов России пришлось проводить демаркацию русско-афганской границы при участии англичан.

Отношения с Англией русской дипломатии доставляли немало хлопот, но особых головоломок тут не было. Куда сложнее развивались отношения с Германией, которая во второй половине XIX века уверенно выдвинулась в число мировых лидеров.

У Германской и Российских империй, казалось, не имелось прямых и видимых противоречий. Никаких территориальных претензий друг к другу не существовало. На протяжении длительного времени Россия и Пруссия являлись союзниками, и последнее военное столкновение между ними случилось еще в середине XVIII века. Династии Гогенцоллернов и Романовых связывали близкие династические узы, выходцы из Германии занимали влиятельные позиции при царском дворе. Однако, несмотря на все это, невзирая на явные, а порой и просто нарочитые проявления взаимного расположения, существовала внутренняя напряженность в отношениях. Частично она вызывалась старыми этнофобиями. В целом же взаимные негативные восприятия объяснялись далеко не только этим.

В России антигерманские настроения начали заметно прогрессировать с провозглашением Германской империи в 1871 году и особенно после Балканской войны и Берлинского конгресса. Качественное же изменение русско-германских отношений наступило при Александре III. Германия и Россия как формально, так и фактически перестали быть союзниками.

В начале 90‑х годов XIX века Россия пошла во внешней политике на шаг, который еще недавно невозможно было и представить: в 1891 году она заключила военно-политический союз с республиканской Францией, страной, где находили прибежище русские диссиденты и престолоненавистники. Но государственные интересы возобладали над консервативными убеждениями, и две столь непохожих страны стали союзниками, определив тем самым расстановку сил в мире в последующие десятилетия. Суверенитет Франции получил мощную опору. Царь стал чуть ли не народным героем во Франции. В память о нем в Париже был построен самый красивый мост через Сену, и по сию пору носящий имя императора Александра.

В свою очередь Россия прорвала дипломатическую изоляцию и заручилась стратегическим союзником на случай возможных военных осложнений. Заключение франко-русского союза стало крупнейшим поражением германской дипломатии, означало крушение всех хитроумных политических комбинаций, так искусно и последовательно создаваемых в предыдущие десятилетия канцлером Бисмарком. В Берлине недооценили решимость русского царя и долго не хотели верить в свершившееся. Александр III переступил через свои политические пристрастия и поддержал альянс, вызвавший замешательство в рядах отечественных германофилов. Но интересы империи, геополитические приоритеты требовали прагматических решений, освобождения от гнета старых предубеждений. Царь демонстрировал поразительную для окружающих толерантность.

У правителя огромной Российской империи редко выдавались свободные от государственных забот часы, а уж тем более дни. Когда же такое везение случалось, то Александр III наслаждался тихими семейными радостями. Любимая жена и дети составляли тот «департамент», делам которого отдавался всей душой. С годами, когда всё больше и больше сказывалась усталость, только в семье и черпал силы. Однако собираться всем вместе доводилось редко.

Сын Георгий в двадцать лет заболел, врачи определи у него туберкулез. Начиная с 1891 года он почти безвыездно находился в высокогорном местечке Абастуман на самом юге Российской империи, почти на границе с Турцией. Отец переживал за него, писал письма, но ничего изменить в судьбе больного не мог. Собирался съездить к нему в Абастуман, но так и не удалось.

У сына Николая складывалась собственная жизнь: служба в Преображенском полку требовала тщательности, отнимала много времени. Свободные же от занятий часы молодой гвардейский офицер отдавал обычным радостям светской жизни: театрам, балам, любовным интрижкам. В некоторые недели отцу только мельком удавалось увидеть старшего сына.

Дочь Ксения, повзрослев, целиком растворилась в своих интересах, ее захватили личные «важные заботы»: туалеты, светские выезды, сердечные дела. Когда в 1893 году решался вопрос о ее замужестве с великим князем Александром Михайловичем (ее двоюродным дядей), то отец долго не мог примириться с мыслью, что дочь скоро покинет родительский дом.

Непросто обстояли дела и с браком сына Ники. Александр III ни разу не пытался навязать здесь свое решение. Тема брака русского престолонаследника занимала немалое число людей и в России, и за границей. Александра III раздражала манера иностранцев «лезть в дела, их не касающиеся».

Когда в начале 1889 года в России ожидали приезда гессенского герцога Людвига с младшей дочерью Алисой, то в английских газетах появились статьи, где утверждалось, что во время визита состоится помолвка цесаревича с внучкой королевы Виктории гессенской принцессой Алисой. Одновременно в германских же газетах начали муссировать слух, что цесаревичу Николаю следует «во имя сближения России и Германии» остановить свой выбор на сестре кайзера принцессе Прусской Маргарите. Эту идею закулисно поддерживал император Вильгельм II.

Русские дипломатические представители в европейских столицах слали в Петербург запросы, просили сведений; тема волновала немалое число высоких умов. Подтвердить или опровергнуть предположения мог лишь царь. Министр иностранных дел Н.К. Гирс долго боялся затрагивать личную для монарха тему, но в конце концов на одном из докладов в самом начале 1889 года вынужден был сообщить о статьях в европейских газетах. Император искренне удивился и со всей определенностью ответил: «Об этом я в первый раз слышу; великий герцог действительно собирается сюда с дочерью постом, но о свадьбе я и не думал». Что касается Маргариты, то заметил, что ему «больно и тяжело подумать о браке единственно с политической точки зрения».

Заверения царя произвели лишь краткосрочный эффект, и слухи не стихали. Весной 1889 года тема «прусской партии» снова всплыла; берлинские газеты снова и снова к ней возвращались. На очередном докладе министра иностранных дел Александр III оставил письменную резолюцию: «Ничего подобного нет, и это произвело бы в России самое дурное впечатление»[24].

С сыном Николаем царь все эти слухи и сплетни не обсуждал. Когда же в начале 1894 года тот высказал намерение поехать в Германию и добиваться руки гессенской принцессы Алисы, то возражать не стал. 8 апреля 1894 года из Кобурга пришло известие, что Алиса дала согласие на брак. Царь сердечно радовался за сына, нашедшего невесту по любви. Через несколько дней послал Николаю нежное отеческое письмо: «Признаюсь, я не верил возможности такого исхода и был уверен в полной неудаче твоей попытки, но Господь наставил тебя, подкрепил и благословил и великая Ему благодарность за Его милости»[25].

Помимо семьи существовало ещё две области интересов, которым царь посвящал свой досуг всегда с большой охотой. Первая – занятия историей. Александр III знал историю России и немало сделал для ее изучения её. Когда в 1866 году возникло Русское историческое общество, то цесаревич не только горячо поддерживал учредительскую идею – способствовать развитию правильных знаний о прошлом России, но и стал деятельным участником собраний общества.

Местом заседаний сделался дом цесаревича, а затем царя. Библиотека Аничкова дворца превратилась на длительное время в центр регулярных собраний как маститых историков, так и любителей. Здесь читались доклады на различные темы, велись дискуссии по спорным вопросам, оглашались и обсуждались неизвестные до того документы. При прямой финансовой и моральной поддержке Александра III издавались объемные фолианты – сборники Исторического общества, содержавшие множество уникальных материалов.

По инициативе Александра Александровича начался сбор воспоминаний участников обороны Севастополя 1854–1855 годов, которые потом публиковались в сборниках Исторического общества. Близко к сердцу он принял и создание Исторического музея в Москве. Сама мысль организовать доступное для обозрения публики национальное хранилище предметов русской старины существовала давно. Однако лишь в 70‑х годах XIX века приступили к строительству большого здания на Красной площади, которое было открыто для публики в год коронации Александра III.

Ещё одной душевной привязанностью для Александра III являлось собирание произведений искусства. Он не имел никаких специальных знаний, его вкус и представления формировались постепенно и со временем сделали из него завзятого коллекционера-любителя.

В начале всё было невинно. Оказавшись впервые в Дании, ему приглянулись некоторые изделия из стекла и фарфора, которые и приобрел «для украшения своего дома». Первые годы интерес дальше собирания случайных вещей, изделий из стекла, бронзы и фарфора не распространялся. Живопись не занимала. Своему учителю живописи признался, что «должен любить картины старых мастеров», ибо «все признают их великими», но «собственного влечения не имею»[26].

Уже в 70‑х годах цесаревич начал проявлять «влечение» именно к изобразительному искусству и почти оставил собирание прочих вещей. Его пристрастия скоро стали вполне определёнными: картины русских художников. Хотя в его коллекции находились работы и европейских художников (Ватто, Жером, Галлэ, Робер, Мебиус, Бонвен и др.), но бесспорным приоритетом пользовались отечественные школы живописи.

В середине 70‑х годов цесаревич прибрел коллекцию разорившегося предпринимателя В.А. Кокорева, и его собрание обогатилось рядом первоклассных полотен русских художников: К. Брюллова, В. Боровиковского, Ф. Бруни, М. Клодта, П. Басина, Н. Сверчкова. Став царем, собирательские увлечения не оставил. Именно благодаря Александру III было приобретено для Эрмитажа парижское собрание древних раритетов известного коллекционера А.П. Базилевского (русское и западноевропейское оружие, изделия из серебра и слоновой кости), за которое из собственных средств царь заплатил 6 млн франков (более 2 млн рублей). В силу природной экономности Александру III было очень непросто решиться на такую трату.

Когда в 1870 году возникло Товарищество передвижных художественных выставок, а в 1871 году начались регулярные выставки передвижников, то Александр Александрович сделался непременным посетителем вернисажей. Русская реалистическая школа живописи ему была близка и понятна. Он не только посещал, но и непременно покупал. Со временем установилась даже традиция на выставках передвижников: не продавать никаких работ до приезда Александра III.

Хотя некоторые картины вызывали неудовольствие своим «резким содержанием» (картины И.Е. Репина «Иван Грозный и сын его Иван 16 ноября 1581 года» и Н.Н. Ге «Что есть истина?» по воле монарха сняли с показа), но на расположении к передвижникам это не сказалось.

То, что покупал Александр III, размещалось в Эрмитаже, в Гатчине, в царскосельских дворцах. Наиболее близкие по духу вещи находили пристанище в Аничковом дворце, где под коллекцию хозяин отвел два больших зала, примыкавшие к столовой. Здесь все было заставлено и завешено бронзовыми и серебряными вещали, фарфоровыми вазами и тарелками, металлическими безделушками, гравюрами и художественными полотнами. Картины и гобелены висели и во многих других помещениях. Во дворце находились и замечательные мраморные изваяния: «Святая Варвара» (В. Беклемишева), «Амазонка» (Н. Либериха), бюст императрицы Александры Федоровны (Х. Рауха), «Пробуждение» (Л. Эпинэ), «Раздумье» (А. Клезантера).

Несколько великолепных работ скульптора М. Антокольского украшали комнаты дворца: «Мефистофель» и «Нестор-Летописец» (мрамор), «Ермак» (бронза), «Ярослав Мудрый» (горельеф, бронза).

Кабинет царя в Аничковом походил на музей. Среди значимых живописных вещей: «Приготовление к Варфоломеевской ночи» (К. Гуна), «Искушение» и «Торквато Тассо в заключении» (Л. Галлэ), «Тайная вечеря» (Н. Ге), «Баня в серале» (Л. Жерома), «Вид Версаля во время революции» (Г. Робера), «Возвращение после дуэли» (К. Гоффа)[27].

В последние годы своей жизни Александр III увлекла мысль создать большой музей национального искусства. Он об этом не раз говорил с президентом Академии художеств великим князем Владимиром Александровичем и с другими людьми, имевшими отношение к искусству. Открытие для публики картинной галереи русской живописи братьев Третьяковых в Москве в 1892 году, которую царь посетил и «получил истинное наслаждение», утвердила его в желании организовать аналогичное общедоступное собрание живописи и в столице империи. Однако осуществить намерение не успел. Лишь только при его сыне Николае II, в 1898 году, в Петербурге, в огромном Михайловском дворце, открылся подобный музей. Основу его коллекции составили произведения из собраний Романовых, в том числе и приобретения покойного царя. На фронтоне величественного здания значилось: Русский музей имени императора Александра III…

Среди желанных встреч и любимых занятий неизменно на самом-самом первом месте всегда находился только один человек – супруга Мария Федоровна. Его чувства к Минни не поблекли со временем, они приобрели лишь новые оттенки, раскрывались неведомыми в молодости широтой и глубиной. Никогда не сомневался, что именно дорогой Минни он нужен не как повелитель, а как человек. Что бы ни случилось, она-то никогда не оставит.

Привязанность к жене с годами лишь возрастала. Разлука становилась пыткой. Ждал письма от нее, как пылкий юнец, и когда выдавался день без весточки, то настроение портилось. Письма от Марии читал по нескольку раз, изучал во всех деталях.

Александру всё время не хватало её общества. Он был снисходителен к ней, как только и может быть снисходительным влюбленный. Когда она уезжала, то он следил за тем, чтобы ее комнаты не потеряли жилой вид. Их убирали и отапливали, как всегда, и во всех вазах непременно стояли цветы, так любимые хозяйкой. Он приходил сюда каждый день и нередко сидел подолгу в одиночестве.

Только ради нее последние годы он выдерживал эту «муку адову» – зимние балы в Петербурге. Последний полный бальный сезон при Александре III был в первые месяцы 1893 года, когда веселились «как угорелые». Брату Сергею царь писал 11 февраля 1893 года: «Прости, что так поздно отвечаю тебе, милый Сергей, на твое письмо, за которое сердечно благодарю, но времени у меня свободного было немного на масленице и мы все порядочно были утомлены невозможной неделью. Как я счастлив наступлению поста; просто наслаждение отдых и можно опомниться, а то я чувствовал, как с каждым днем я тупел и все забывал, а ложиться спать часто приходилось в 5 часов утра! Мы все-таки, несмотря на короткий сезон, дали 4 бала в Зимнем Дворце, 1 – в Эрмитаже и 2 – в Аничкове. На масленой Алексей дал бал у себя, а, кроме того, был ещё на балу у французского посла Монтебелло»[28].

В следующую зиму такого веселья уже не было. В январе 1894 года царь заболел пневмонией. Несколько дней его положение оставалось очень тяжелым, и у многих стали возникать мысли о трагическом исходе. Потом вроде бы всё нормализовалось. Царь стал появляться на официальных церемониях, принимал, посещал смотры и парады. 26 февраля ему исполнилось 49 лет, и никто не предполагал, что это последний день его рождения.

Летом же состояние заметно ухудшилось, обострилась старая почечная болезнь. В августе для консультаций был приглашен известный врач-терапевт из Москвы Григорий Захарьин. После осмотра пациента он без обиняков сказал царице, что опасается за ближайшее будущее и что следует принимать решительные меры. Во-первых, необходима строжайшая диета, а во-вторых, надо немедленно перейти на лечебный режим и покинуть столицу. Во второй половине сентября 1894 года царская семья прибыла в Крым. Врачи считали, что сухой южный климат может улучшить состояние. Но этого не произошло.

К началу октября 1894 года почти все приближенные чувствовали, что царь долго не проживет (об этом вполне определенно говорили врачи). Врачи осматривали умирающего, что-то советовали, но Александр III отказывался исполнять их предписания, и лишь мольбами и слезами жене удавалось заставить мужа принять лекарство, сделать новую перевязку, согласиться на осмотр медиков. Но все усилия оказались тщетными. 20 октября 1894 года в 14 часов 15 минут император Александра III скончался в Ливадии.

Письма императора Александра III императрице Марии Федоровне

Гатчина[29]1884 г. 9 мая

Моя милая душка Минни!

Вот уже пять лет, что мы ни разу не разлучались и постоянно были вместе, исключая мою поездку в Данию в 1881 г., но это было всего неделю. Пусто и грустно сделалось в Гатчине, а особенно в твоих маленьких комнатах, которые остались совершенно как при тебе с цветами и букетами.

Теперь начинаю свой журнал: вчера, простившись с тобой, я вернулся домой, и сейчас же лег спать у себя в уборной. Утром, как всегда по вторникам, были у меня Ванновский[30] и Гирс[31], а кроме того, гр. Воронцов[32], так как он сегодня уезжает по казенным заводам[33]. Завтракал с детьми, Воронцовым и Гирсом. Мишкин[34] сам пришел к завтраку, был очень умен и ел хорошо. Потом мы курили и разговаривали в твоем кабинете и приходила беби[35], как всегда.

В 3 ½ пошли гулять с Ники[36] и Жоржи[37] и катались на «Славянке» по озеру. Посадили на острове все наши вербы вместе. Дети хотели посадить там же вербу Гоши и посадили ее отдельно, на другом маленьком острове. Камчатка[38] все время плавала через озеро и кругом фрегата и наслаждалась водой. Погода были приятная, солнце еще не летнее, а в тени просто холодно.

Вернувшись, я пил чай у себя в кабинете и приходили ко мне беби и Миша. Обедали с Ники и Жоржи, так как это последний день праздников[39] и сегодня у них начались уроки. После обеда были у Миши и беби, которые уже спали, а потом, простившись с Ники и Жоржи, я пошел к себе заниматься, писал письма и читал бумаги до ¾ 1 часа, а потом лег спать, потому что сильно хотелось спать.

Сегодня встал в ½ 8, но, к сожалению, погода серая, без солнца, но до сих пор нет дождя. Надеюсь, что сегодняшний Кирасирский парад пройдет благополучно; всего 7 градусов тепла. Поздравляю с Кирасирами Шефа![40] Очень досадно, что ты не могла остаться на их праздник, и Кирасиры, я уверен, очень сожалеют об этом. Сегодня не успею описать парада, так как кончаю письмо до него, потому что потом надо будет проводить принца Вильгельма, который сегодня отправляется в Москву.

Сегодня решительно больше не о чем писать и, так я думаю, мое письмо прескучное. Не забудь целовать от меня Мама Louise[41], милейшую Alix[42], Louise[43], Victoria[44] и Mand[45]. Остальных кого хочешь, кажется интересных больше никого нет. Если будет там Дядя Александр[46], то ему передай мой искренний поклон.

От всей души обнимаю тебя, моя милая душка Минни, крепко, крепко. Целую крепко милую Ксению[47]. Мой поклон всем нашим.

Дай Бог до скоро свидания! Христос с вами, мои душки! Обнимаю еще раз.

Твой верный друг Саша.

Гатчина 9 мая 1884 г.

Моя милая душка Минни! Вот я опять пишу тебе, чтобы продолжить мой журнал. К сожалению, сегодняшний Кирасирский праздник был прегрустный; погода к параду окончательно испортилась, и пошел дождь, сначала небольшой, а потом все больше и крупнее, при этом ветер и сразу осенняя погода.

Братья, дядя Миша[48], принц Вильгельм Прусский[49], Николаша[50], Петюша[51] и Георгий Михайлович[52] были на параде, тоже приехала Михень[53] и все время, несмотря на дождь, оставалась на дворе с нами. Потом мы все пошли в Кирасирский госпиталь, а оттуда на солдатский обед, где я пил здоровье полка от имени Шефа и потом за здоровье принца Вильгельма, который был очень тронут, и благодарил меня несколько раз. Потом все собрались к завтраку в Арсенале[54]; всего было около 100 человек; были генерал бар. Штакельберг и[55] Арапов[56]. Михень играла в некотором образе твою роль и сидела на твоем месте и была очень в духе. В ½ 3 все разошлись и поехали на станцию. Я пошел к себе заниматься, а в ½ 4 пошли с Ники и Жоржи гулять, несмотря на проливной дождь, который не переставал до 9 часов вечера. Теперь лучше и тихо.

Обедал в 7 ½ с Рихтером[57] и Барятинским[58]. Мишкин и беби приходили ко мне в 6 часов после чаю; я хотел показать беби музыку и начал играть на моем маленьком органе, но она так испугалась, что страшно расплакалась, и бросилась к Нана[59], так что этот дивертисмент совершенно не удался, к большому сожалению Мишкина, который радовался услышать орган.

Сергей[60] уезжает на два дня в Ильинское, посмотреть и устроить все для лета[61].

Теперь кончаю, иду спать, уже ¾ 1 часа. S…(не знаю, как писать?) snell min angel!

10 мая. Четверг.

Утро провел как всегда за докладами. Завтракал с Ники и Мишкиным. В 2 часа отправился в Петербург и в это время погода поправилась и показалось солнце, так что со станции я прохлыщил по Вознесенской, Морской и по Невскому в Аничков[62]. В 6 часов обед прощальный для принца Прусского. Пригласил к обеду: Владимира[63], Михень, Алексея[64], дядю Низи[65], дядю Мишу, тетю Ольгу[66], Анастасию[67], Аби[68], Швейница[69], гр. Бисмарка[70], Вердера[71], 4‑х пруссаков из свиты принца, Ванновского, Рихтера, кн. Долгорукова – Московского генерал-губернатора[72], Черевина[73], В.В. Зиновьева[74], адмирала Шестакова[75], Нарышкина[76] и гр. Келлера (дежурного)[77] – всего 25 человек. Играла наша музыка. В ½ 8 мы проводили принца на станцию, и он отправился вместе с Аби в Москву.

Я поехал прямо с одной станции на другую и в 9 часов вернулся в нашу милую Гатчину. Зашел простится к детям и занимался до ½ 11, а потом пошел с Барятинским на озеро ловить рыбу и поймал 37 штук. В 2 ¼ вернулись, закусили и лег спать в 3 часа. Утро было ясное, светлое, но 0 градусов, заморозки.

11 мая. Пятница

Утро как всегда. В 12 часов набралось столько представляющихся, до 40 человек, что я принимал в Арсенале. Были тоже Алексей, так как представлялись моряки и между ними Рагуля[78], которого я не видел уже 4 года, и он нисколько не переменился. Завтракали с детьми, Алексеем и гр. Шереметевым[79], который приехал представляться как новый шталмейстер[80] и был очень в духе и разговорчив. В 2 часа они уехали, а я читал до 3 ¼. Потом пошли гулять с детьми и Мишкиным тоже, и ловили рыбу, поймали много карасей.

Сегодня днем погода была хорошая – 10 градусов и тихо, но вечером опять дождь и сильный. Обедал в 7 ½ с Черевиным, Барятинским и Зеленым[81], который сегодня дежурный. Получил сегодня письмо от Пица[82] из Иствеля; он очень доволен быть у Мари[83] и в первый раз в Англии; собирается ехать на скачки в Дарби. Мари приглашает его ехать вместе в Россию; она собирается идти морем на Осборт и взять с собой всех детей, чему я очень радуюсь. Выйти она полагает 24 или 25 мая.

12 мая. Суббота.

Только что получил твою телеграмму, что письма наши дошли к тебе. Жду с нетерпением твоего письма. Погода стоит опять отвратительная, дождь проливной и только 7 градусов тепла. Просто отчаянная весна и в Петергоф[84] не стоит переезжать до окончательного поправления погоды. Написал телеграмму королеве Английской[85] по-английски, так как Ники был у меня в кабинете и я ему диктовал. Мы только что кончили завтракать и все дети у меня.

Теперь кончаю, уже 2 часа и фельдъегерь должен ехать. Обнимаю тебя, милая душка Минни от всего сердца и крепко целую милую Ксению. Поклон всем от меня. Христос с вами, мои душки!

Твой верный друг Саша.

(ГАРФ. Ф. 642. Оп. 1. Д. 709. Л. 19–22 об.)

Гатчина 1884 г. 13 мая. Воскресенье.

Моя милая душка Минни!

Нам с детьми очень, очень скучно и грустно без Тебя и Гатчина совершенно изменилась – без твоего присутствия здесь все не то! Твой маленький кабинет весь в цветах и вазы все со свежими букетами. Беби приносит мне по утрам букеты фиалок и кузлипы (? – А.Б.) и я их ставлю в маленьких вазах в твоем кабинете, где мы бываем иногда после завтрака и обеда. Вчера я кончил свое письмо в 2 часа, перед самым отъездом фельдъегеря, и пришлось торопиться, так как меня задержали с докладами. После этого, в 3 ½, мы отправились гулять с Ники и Жоржи и, несмотря на дождь, который лил все время, мы сделали большую прогулку в зверинец и гуляли два часа. После пил чай у себя в кабинете и приходили, как всегда, Мишкин и беби, потом я читал и пошел спать. Так как я обещал Ники и Жоржи, что по субботам они будут обедать со мной, то мы вчера обедали втроем и Жоржи страшно лает на Ники, которому разрешено есть пирожки и огурцы, а ему нет. После обеда они возились у меня в кабинете, а потом мы пошли проститься с маленькими; в 8 ¼ они пошли к себе. Я занимался до 10 часов, а потом пошли с Барятинским на озеро ловить рыбу и поймали 49 штук и я двух больших язей, одного в 4 фунта. В 2 ½ вернулись, закусили и легли спать.

Сегодня, в Воскресенье, были с детьми в церкви у обедни, а потом завтракали одни с детьми у себя. Большого завтрака в Арсенале я не хотел без тебя; слишком скучно и надоело! Потом я занимался до 3 часов. Петя и Кира[86] не могли приехать, у них экзамены, Воронцовы уехали в деревню, Сергей Михайлович[87] болен, а Павел Шереметев наказан[88]8. С нами гулял еще А.Б. Перовский[89].

Сегодня утром опять был дождь, но к 3 часам показалось солнце и прояснилось, но не тепло, всего 7 градусов. К чаю приехали Владимир и Михень, пили чай у тебя в кабинете, но на твоем месте никто не сидел. Обедали в Арсенале без музыки, кроме Владимира и Михень были: Алексей, Рихтер, Черевин, Барятинский, Перовский, гр. Стенбок[90] и Ф.А. Пашков[91] (дежурный).

В 9 часов разошлись, Владимир и Михень уехали в Петербург, Алексей отправился на охоту на тетеревов за ремизом[92]. Простившись с детьми я сел заниматься, написал письмо Мари, а теперь пишу тебе. Поздно, ½ 2 часа и пора спать. S….snell min engel![93]

14 мая. Понедельник

Утро как всегда и доклады возобновлены. Был с прощанием митрополит Платон[94], он уезжает к себе в Киев на все лето и очень сожалел, что не мог проститься с тобой. Он подарил мне в воспоминание коронации маленькую губку, которой он обтирал места после миропомазания; губка помещена в серебреный футляр очень милой работы, в виде кубка с крышкой. Это меня очень тронуло со стороны почтенного и милого старика, что он подумал обо мне.

Завтракали у меня кроме детей: Алексей и Сергей, который вчера вернулся из Ильинского; поезд их был задержан на 7 часов, потому что почтовый поезд, шедший перед ними, сошел с рельсов и, к несчастью, один пассажир убит и несколько тяжело ранены. Посылаю при этом телеграмму Посьета[95], которую я получил вчера с места происшествия. Бедный Берс, бывший преображенский офицер, я его знал, когда командовал полком. У него три ребра сломано и поражена в нескольких местах голова. Сергей привез его в своем вагоне в Петербург и поместил в барак Мама[96]. Бедная дама со сломанной ногой оставалась 4 часа под вагоном и истекала кровью. Несчастный машинист попал рукой в топку и так как долго не мог освободить ее, то ожоги были так сильны, что пришлось ее ампутировать. Все это страшно печально и грустно.

В 3 ½ пошли гулять с Ники и Жоржи и Мишкиным. Отправились мы, наконец, ловить ослов[97]; Мишкин был в таком восторге, что наконец придет домой с ослом, что всю прогулку только об этом и говорил и приготовлялся, но когда мы, наконец, пришли к ослам и они начали все разом орать, Мишкин струсил и остолбенел от удивления. Мы выбрали двух небольших серых ослов, они большие друзья и постоянно и в конюшне и на прогулке бывают вместе как объяснил нам сторож чухонец[98]. Обратное шествие домой с ослами было довольно затруднительно и порядочно мы с ними возились: то они совсем не идут, то побегут так шибко, что насилу остановишь. Жоржи совсем не мог удержать своего осла и я должен был вести его почти всю дорогу. Однако после долгих приключений доставили ослов благополучно и сдали их на нашу конюшню. Не понимаю, почему Хакстаузен[99] не присылает заказанную для ослов тележку в Копенгагене.

Все мои мысли сосредоточены теперь на воспоминании о прошлогодних днях в дорогой Москве![100] Никогда не забуду сегодняшний вечер и завтрашний торжественный день, который так видимо был благословлен милосердным Господом. Эти дни останутся на всю жизнь отраднейшим воспоминанием и утешением. Очень и очень грустно, что первый прошедший год этого важного события мы не проводим вместе и не можем вместе возблагодарить Господа за все его милости к нам!

Обнимаю тебя, моя милая душка Минни, крепко целую и благословляю. Ксению поцелуй от меня, тоже и милейшую Alix. Всем мой искренний поклон. Христос с вами, мои душки.

Твой верный друг Саша.

(ГАРФ. Ф. 642. Оп. 1. Д. 709. Л. 23–24 об.)

Гатчина. 16 мая 1884 г.

Моя милая душка Минни!

Благодарю тебя очень, очень за твое длинное и интересное письмо, которое, наконец, получил вчера вечером и которого я ждал с большим нетерпением. Я читал детям твое письмо, они очень просили прочесть и интересовались подробностями, так как письма Ксении кратки и, конечно, она может мало рассказать.

Вчерашний день, 15 мая, счастливейший день по воспоминаниям о том, что было в Москве год тому назад и вечное благодарение Господу, благословившему этот священный день для нас и всей России, которая с таким трогательным участием и вниманием ждала и встретила это великое событие для нас и доказала всей изумленной и испорченной нравственно Европе, что Россия самая святая, православная Россия, которой она была и при Царях Московских и каковой, дай Бог, ей остаться вечно! Так грустно и тяжело было этот чудный, по воспоминаниям и ощущениям день провести без тебя и знать, что ты далеко от нас, конечно, только расстоянием, а не мыслями и чувствами, потому что я уверен, что ты перечувствовала все то же самое, что и я во время благодарственного молебна. Да, хорошее и отрадное это было время в Москве.

Вчера все семейство приехало в 12 часов и мы все пошли в церковь к молебну, за которым я горячо молился за тебя, моя милая душка Минни. Потом все мы завтракали в Арсенале; я сидел между тетей Сани[101] и милейшей Ольгой[102]. Тетя Ольга не могла быть, у нее опять сильные ревматизмы. После завтрака молодежь возилась усердно на горе и принимали участи Ольга, Вера[103], Ежени[104] и Анастасья[105]. В 2 часа я должен был уйти к докладу Гирса, а семейство разъехалось. Анастасья уехала вчера в 2 ½ часа за границу. Вера уезжает завтра. В 3 ½ пошли гулять с Владимиром, Ники, Жоржи и Мишей; погода ясная и на вид чудная, но в тени только 10 градусов и зелень туго распускается. Березы до сих пор еще не распускаются, сиреневые кусты тоже, так что ты застанешь еще полное цветение сирени, которая раньше 10 или 12 дней не будет.

Владимир уехал в 5 часов, а я пил у себя чай и занимался. Обедали с Ники, Жоржи и Черевиным. Потом занимался до 10 часов и потом пошел в последний раз на озеро ловить рыбу, но неудачно; поймал всего 13 штук, но одну большую щуку. Было так свежо, что огонь почти не освещал. В 2 ¼ вернулся, закусил и лег с Камчаткой спать. Она целует тебя и Ксению.

16 мая. Среда.

Утро, как всегда, и потом несносные представляющиеся, которых теперь постоянно много; все благодарят за награды к 6 мая. Был тоже с докладом дядя Миша и завтракал с нами. В 3 ¼ пошли пешком с Ники, Жоржи и Мишкиным и ловили неводом рыбу в прудах зверинца, поймали мало, все щуки и маленькие, всего 15 штук. Погода была приятная: ясно и на солнце тепло, но в тени холодно. В ¾ 6 только вернулись домой и пили чай. Обедал один у себя в кабинете, а потом дети были у меня и я у них. Вечером занимался и писал до ½ 2,а потом лег спать.

Я пригласил Ольгу приехать к нам в Петергоф и прожить у нас несколько дней; она очень обрадовалась и думает приехать к твоему возвращению. Так досадно, что мы совсем с ней не видимся, и как будто ее и нет здесь; она поправляется, кашляет гораздо меньше и вообще на вид здорова. Маврикиевна[106] в тот раз тоже была здесь без Кости[107], который еще не выезжает, и показалась мне не такой уродливою.

В субботу собираемся переехать в Петергоф, и я радуюсь этому переезду; я люблю наш милый Коттедж[108] и мой чудный кабинет с его прелестным видом! Сегодня Уланский праздник[109] и Кристи[110] дежурный. Я его послал в Петергоф поздравить улан и остаться там обедать в полку. Для тебя я отложил их парад до Конногвардейского праздника, и тогда мы будем праздновать два их вместе.

17 мая. Четверг.

Утром доклады, потом совещание с министрами: гр. Толстым[111], Ванновским, Бунге[112] и Островским[113] по переселенческому вопросу. Завтракал с тремя сыновьями, а потом читал. В 3 ½ гуляли с тремя детьми и катались на лодках по озерам. Погода ясная, на солнце тепло, но в тени всего 10 градусов и всегда холодный северный ветер. Обедал один в своем кабинете, а потом был у детей и сел заниматься и писать. Мишкин пресмешной. Сегодня за завтраком я спрашиваю его: будет ли он теперь всегда завтракать с нами, когда и ты вернешься с Ксенией? Он отвечал: «Нет, я буду завтракать у себя». Так что это он одолжение сделал только ради твоего отъезда.

Посылаю тебе при этом письмо, составленное Ники описание французского урока Жоржи; оно составлено смешно и очень удачно, наверное вы будете хохотать, действительно недурно. На днях являлся ко мне Балясный[114] в новой адъютантской форме; Стенбок тоже назначается адъютантом к Сергею, чтобы остаться в военной форме.

Целую Мама Louise и милейшую Alix с ее дочерьми; очень сожалею, что не увижу ее, так как люблю ее как хорошего друга и сестру. Поклон Waldemar[115] и всем нашим.

Крепко обнимаю тебя, моя милая душка Минни, и целую тебя от всего сердца вместе с душкой Ксенией. Надеюсь, что ты опишешь подробно свадьбу и празднества в Филипсруе[116]. Еще раз целую тебя, моя душка везде, везде! Христос с вами!

Твой верный друг Саша.

(ГАРФ. Ф. 642. Оп. 1.Д. 709. Л. 25–26 об.)

Гатчина. 18 апреля[117]1884 г. Пятница.

Моя милая душка Минни!

Благодарю тебя от всей души за твое милое и интересное письмо, которое получил сегодня вечером; жаль, что нет еще описания бала и свадьбы в Филипсруе. Хорошо же вас кормят в Румпенхейме![118] А придется заплатить, я уверен, Бог знает что за всю эту дрянь![119]

Кажется, что мои письма прескучные или что ты так поглощена твоим семейством и радостью быть с твоими, что мы, бедные, оставшиеся в Гатчине, уже забыты. Я заключаю это из того, что про мои письма ты ничего не пишешь и только благодаришь за получение их. Я читаю твои письма детям, которые очень интересуются всем, что происходит у вас, но очень грустны, что еще ничего не получили от тебя, в особенности Ники, который ждет всякий раз письма от тебя.

Я воображаю, как бедному Fredi было грустно уезжать из Румпенхейма и возвращаться к своей кобыле, т. е. жене![120] Читая твои письма и видя эту массу дядюшек, тетушек, двоюродных братьев, сестер, принцев и принцесс я радуюсь еще больше, что меня там нет! Уж эта мне родня! Просто повернуться нельзя, вздохнуть спокойно не дадут и возись с ними целый день! Нет, уж в этом отношении лучше в Гатчине, хотя подчас и скучно одному бывает здесь!

Сегодняшний день прошел обыкновенным образом. Погода все ясная, отличная, но осенняя, как в сентябре, и этого весеннего воздуха, который я так люблю, все еще нет. Сегодня уже деревья немного зеленеют и есть уже общий слабый оттенок зелени. Обедал с Черевиным и Барятинским, а вечер, как всегда, один; читаю бесконечные бумаги и пишу письма. Завтра переезжаем в Петергоф, Дай Бог, в добрый час!

19 мая. Суббота, Петергоф. Милейший Коттедж.

Утром в Гатчине, как всегда, доклады. Потом завтракал с детьми, а в 2 ½ мы отправились в Петергоф. Кирасиры провожали нас до самой станции, а там – все гатчинское начальство. В Петергофе тоже все начальство и все моряки-командиры. Приехавши в наш милый Коттедж, мы сначала пошли, как всегда, в твои комнаты и спальню, а потом ко мне. Сейчас же отправились гулять с тремя детьми и начали с осмотра работ на новой даче на берегу моря[121]. Внутри подвинулось, лестницы готовы, но без перил, комнаты еще совершенно не окончены и только верхняя в более оконченном виде. Когда все будет готово, я думаю, что это будет одна из самых милых и уютных дач.

Потом прошли дальше по берегу моря и безрукий старик, конечно, встретил нас и «многолетнего здравия желаю». В 5 часов вернулись и я пил чай у себя в кабинете на твоем месте у окошка, а потом разбирался и приводил в порядок свой кабинет. Сегодня погода положительно теплее, хотя часто солнце скрывается за тучами, но воздух теплее и более весенний. Обедали мы с Ники и Жоржи в столовой и попочка[122] был очень в духе и болтал разный вздор. Потом пошли немного в сад, более для Камчатки, чем для удовольствия. Был у детей; Миша спит вместе с беби и вообще ведет себя хорошо и очень в духе. У беби небольшой насморк и она чихает часто. Теперь мне пора спать, уже 1 час и я порядочно устал, так как раньше 2 или ½ 3 не мог я ложиться спать все эти дни, столько приходится читать и писать. Спокойной ночи!

20 мая. Воскресенье.

В 11 часов поехали с детьми к обедне в милую нашу церковь. Утро было хорошее, тепло и тихо и во время обедни соловей пел все время, так это было оригинально и мило! Потом завтракали с детьми и Сергеем, походили и курили в саду перед домом, а потом я пошел заниматься. В 3 часа пошли гулять с Сергеем, Ники, Жоржи и Петей вдоль берега моря до Марли, смотрели рыбу, кормили ее с колокольчиком, а потом отправились обратно и в 5 часов пили чай с Сергеем в моем кабинете.

К обеду приехал Алексей и мы обедали втроем. Ежени и Алек[123] тоже переехали сюда вчера, мы встретили Ежени в парке в шарабане в одиночку. Еще почти никого нет в Петергофе, но музыка начала играть сегодня у Монплезира, и постоянные петергофские жители собираются, а также моряки. Соловьи поют всю ночь, их много везде, деревья начинают распускаться, трава великолепная, но весны нет, все еще недостаточно тепло, а вечером так просто холодно. Несносно и досадно!

Не знаю, когда Шереметевы передут в Петергоф; он теперь живет почти безвыездно в Царском Селе и находит, что сильно отстал от фронтовой службы. Живут они вместе с Нордом. Владимир с семейством вчера переехали в Царское Село. Дядя Миша с семейством переезжают в Михайловское во вторник, 22 мая[124].

Это предпоследнее мое письмо, еще пошлю последнего фельдъегеря в среду 23 мая, а потом, Бог даст, увидимся, наконец, с тобою, моя милая душка Минни. Так грустно и скучно без тебя. Тебе было весело и приятно все это время, а нам скучно и неприятно! Разница большая!

Мой сердечный поклон Папа Кристиану, Мама Loise, Alix, Waldemar и детям Alix,а так же тете Кате[125], Тинхен[126] и Хильде[127]. Привет всем нашим.

От души обнимаю тебя, моя душка Минни, и крепко целую тебя и милую Ксению. Христос с вами.

Твой верный друг Саша.

(ГАРФ. Ф. 642. Оп. 1. Д. 709. Л. 3–4 об.)

Коттедж. 21 мая 1884 г. Понедельник.

Моя милая душка Минни, собственная моя маленькая жена! Благодарю тебя от души за твое милое и интересное письмо, которое я получил перед самым отъездом. Ники был очень счастлив получить, наконец, от тебя ответ. Благодарю тоже душку Ксению за письмо. Я был очень обрадован получить письмо моего друга Waldemar и постараюсь ему ответить как только соберусь. Письмо Оболенского[128] очень хорошо, он горько жалуется на кормление в Румпенхейме; даже кофе и тот, говорят, такая гадость, что никто не пьет. Прелесть! Угостили, нечего сказать! Молодцы немцы!

Сегодня с утра я пошел гулять, погода приятная и теплее. Петергоф еще совсем не в приличном виде, дороги ужасные, везде приготовлен щебень и песок чинить их; везде идет ремонт и все в очень неприглядном виде. Одна Александрия[129] в более приличном виде, но и то далеко не все приведено в порядок; не понимаю, отчего все так отстало, а в особенности в сравнении с Гатчиной.

Были с докладами Алексей, Шестаков, Островский, Танеев[130] и кроме того Нарышкин и Кремер[131]. Завтракали с Алексеем и детьми и потом пошли осматривать сетку и все помещения детей и классные комнаты. Все педагоги были на местах: Гоши, Хис и Дюпедрон. В 2 часа Алексей отправился обратно в Петербург на «Стрельне». Из яхт «Славянка» и «Марево» здесь, а «Царевна» еще в Кронштадте. «Александрия», «В.К. Алексей» и брандвахты на местах.

В 3 ½ ходили с Ники и Жоржи в моем шарабане с визитом к Ежени и Алеку, которого сегодня рождение, 40 лет![132] Он привез чудных обезьян; одна большая, совершенно человек и очень смирная, но воняет страсть. Потом мы прокатились по Английскому парку через кадетский луг, через Царицын луг (вернулись) обратно домой и гуляли пешком. Мишкин и беби, слава Богу, здоровы и веселы. Мишкин уже гуляет в саду с голыми ногами без больших чулок. Сегодня чудная, светлая и ясная ночь и вид из моего кабинета прелестный; я так наслаждаюсь этими светлыми ночами здесь.

22 мая. Вторник.

Вот уже 4 года, что не стало нашей дорогой, милой Мамá! Как время летит, но все-таки никогда не забуду это ужасное утро, когда мы на Елагине получили эту страшную новость и как неожиданно! С ее смертью началось все это страшно смутное время, этот живой кошмар, через который мы прошли и который навсегда испортил все хорошее, дорогое воспоминание о семейной жизни; все иллюзии пропали, все пошло кругом, разобраться нельзя было в этом омуте и друг друга не понимали! Вся грязь, все дрянное вылезло наружу и поглотило все хорошее, все святое! Ах, зачем привелось увидеть все это, слышать и самому принимать участие во всем этом хаосе[133]. Ангел-хранитель улетел и все пошло кругом, чем дальше, тем хуже и, наконец, увенчалось этим страшным, кошмаричным, непостижимым 1 марта!!![134]

Я вообще не люблю, да и не умею передавать мои душевные мысли и думы, но теперь само вырвалось! Если есть, что доброе, хорошее и честное во мне, то этим я обязан единственно нашей дорогой милой Мамá. Никто из гувернеров не имел на меня никакого влияния, никого из них я не любил (кроме Б.А. Перовского, да и то позже)[135]; ничего они и не могли передать мне, я их не слушал и на них не обращал решительно никакого внимания, они для меня были просто пешками. Мамá постоянно нами занималась, приготовляла к исповеди и говенью; своим примером и глубоко христианской верою приучила нас любить и понимать христианскую веру как она сама понимала. Благодаря Мамá мы, все братья и Мари, сделались и остались истинными христианами и полюбили и веру, и церковь. Сколько бывало разговоров самых разнообразных, задушевных; всегда Мамá выслушивала спокойно, давала время все высказать и всегда находила что ответить, успокоить, побранить, одобрить и всегда с возвышенной христианской точки зрения. Кроме Мамá, один (человек) во всю жизнь оставил мне дорогое незабвенное воспоминание и тоже имел влияние на мою жизнь и характер – это дорогой брат и друг Никса[136]; все остальное только мелькало перед моими глазами и умом, и ничего меня не останавливало обратить на них внимание. Папа мы очень любили и уважали, но он по роду своих занятий и заваленный работой не мог нами столько заниматься как милая, дорогая Мамá. Еще раз повторяю: всем, всем я обязан Мамá и моим характером и тем, что есть![137] Никогда и никто не имел на меня влияния, кроме двух дорогих существ: Мамá и Никсы. Но однако я так никогда и не кончу и мог бы написать об этом целые листы, но теперь не время, да и скоро, даст Бог, и увидимся.

Сегодня был с Ники и Жоржи в крепости и горячо молился на дорогих могилах. Сегодня отличная погода, тепло и тихо, так что в первый раз можно наслаждаться погодой. Дети, слава Богу, здоровы и веселы.

Как я счастлив и рад, что могу сказать тебе, моя милая душка Минни, до скорого свидания и обнять тебя и расцеловать крепко, крепко. Обнимаю от всей души и целую тебя и Ксению. Христос с вами!

Твой верный друг Саша.

(ГАРФ. Ф. 642. Оп. 1. Д. 709. Л. 13–16)

Село Ильинское. 16 августа 1888 г.

Моя милая душка Минни!

Я получил твою депешу из Гмундена[138] вчера вечером и могу себе представить твою радость быть вместе с Alix и Thyra[139], а в особенности с последней, которую ты еще не видела после ее жуткой болезни. Как мне досадно и жаль, что я не могу тоже поехать с тобою и побывать у Thyra и видеть милую Alix и ее детей; поцелуй их от меня и скажи им, что я в отчаянии, что не увижу их.

Приехали мы сюда с Мишей и Алексеем вчера в 11 утра и встречены были у дома хозяевами с хлебом солью. Мой инкогнито таки удался, что ни губернатор, ни прочее начальство не знало о моем приезде. Погода великолепная и жаркая, так что мы все снова гуляем по-летнему и носим белое платье. Вчера же мы после завтрака отправились все вместе на ту сторону реки гулять и искать грибы и набрали много. Алексей и Павел даже увлекаются и с большим увлечением ищут грибы. Вернулись только к 6 часам, и пили чай на балконе. Обедали в 8 часов, а потом играли в карты, на биллиарде и проч. В 11 часов – чай, а в 12 часов разошлись и легли спать около 1 часу.

Миша очень доволен: Элла[140] подарила ему разные игрушки и он возится с ними, а также катается с матросами на лодках. Сегодня собирается ездить верхом, но не на пони, а на лошади м-ль Козляниновой[141], которая очень смирна и хорошо ходит. Алексей в духе и вовсе не скучает, гуляет с нами и один со своим Блеком[142]. Конечно, уже были собачьи баталии, но не Камчатка, а другие.

Твой И.М. Голицын[143] тоже здесь, у братьев в имении[144]. Сумароковы[145] тоже здесь в Архангельском, мы собираемся заехать к ним. Что здесь хорошо, что так тихо и при этой чудной погоде совершенное отсутствие ветра, или, по морскому выражению, мертвый штиль, что так редко бывает в Петербурге.

Миша завтракает с нами, пьет утром кофе, а обедает один, как всегда, в ½ 6. Спал он сегодня с 9 часов вечера до ½ 9 утра, не просыпаясь. Вера спит с ним в той же комнате.

Сегодня мы ездили по окрестностям и ходили пешком 2 часа. Жара сильная. Миша ездил верхом с берейтором на лошади Эллы; вороная, имени не помню, и был страшно счастлив и горд, что дали ему большую лошадь.

Сегодня завтракал губернатор князь Голицын с женой и все общество, которое невелико. Кроме Алексея, меня, Павла, хозяев еще Черевин, гр. Стенбок, Степанов[146], м-ль Козлянинова и м-ль Шнейдер[147]. Щербатовых мы еще не видели, и я заеду к ним на обратном пути через Братцево[148].

Сегодня я должен кончить и завтра утром отправить письмо на почту. Может быть успею еще написать второе письмо в Вену.

Поцелуй от меня Alix, Thyra и их детей. Надеюсь, что вы проводите весело ваши дни и что довольны вашим пребыванием. Крепко целую Ники и Ксению.

До свидания, моя милая душка Минни. От всего сердца обнимаю тебя. Очень грущу, что не с вами, но рад, что не остался один в Петергофе, а здесь, в уютном Ильинском. Христос с вами, мои душки. До свидания.

От души твой друг Саша.

(ГАРФ. Ф. 642. Оп. 1. Д. 710. Л. 2–5)

Яхта «Держава». 28 сентября 1889 г.

Моя милая душка Минни!

Ах, как скучно и пусто теперь на милой «Державе»! Тяжело было вчера уезжать из дорого Fredensborg[149] и прощаться со всеми милыми и дорогими оставшимися. Передай еще раз твоим Папá и Мамá всю мою глубокую благодарность за все это дорогое время и за любовь ко мне. Страшно грустно было вчера очутиться одному с Georgy[150] на «Державе» и не видеть никого из вас! Отвратительно уезжать из дорогого места, где чувствовал себя хорошо и жилось так счастливо и теперь попасть в чужую среду, вам несимпатичную, и с которой не хотелось бы иметь ничего общего.

Мысленно я с вами и слежу за часами, что вы теперь делаете. Нашей утренней прогулки с детьми мне страшно недостает, скажи им от меня, что я с грустью вспоминаю об ней! Завтрака, 5‑часового чая и обеда мне все очень, очень недостает и я надеюсь, Мамá Louise вспомнит обо мне, так как я был всегда ее соседом и дорожу этим очень. Одно, что мне вовсе не недостает – это скучнейшие вечера, чай и вист; это иногда было невыносимо. Надеюсь, что вы зайдете раз в наш маленький домик и вспомните обо мне.

Ночь была отличная, ясная и теперь тепло и тихо, хотя облачно. Так странно видеть Черевина и Кутузова[151] на «Державе» гуляющими по палубе и никого из вас, с которыми я привык всегда бывать. Так скучно и пусто без тебя, моя дорогая душка Минни; давно я не ездил один и совершенно отвык от этого чувства – оставаться одному. Скучно, тоска, отвратительно!

Теперь мы только что кончили завтрак; были Черевин, Кутузов, Кригер (приехал нарочно из Берлина), Басаргин[152], Андреев[153] и несколько офицеров. Играла музыка, но от нее было еще грустнее и невесело! Бедный Georgy тоже очень грустен и тоскует, почти не выходит из своей каюты и еще меньше говорит, чем когда-либо.

Хорошо ли спала Alix в моей постели? Что вы делаете сегодня, гуляли ли, какой был обед? Я все хочу знать, меня все интересует. Ах, как меня тянет назад в милую Данию, в милейший Fredensborg! Совершено скверный кошмар вдруг очутиться в другой чуждой обстановке после милого, дорогого общества в Fredensborg.

Киль. Только что пришли благополучно сюда в 4 часа и встречены были салютом всей английской эскадры и двумя германскими судами «Baden» и «Blucher». Два английских адмирала со своими капитанами приехали ко мне с визитом. В 8 часов я пригласил их к обеду. Потом приехал граф Шувалов[154], Воронцов, Рихтер, Олсуфьев[155], Вердер и Villaume[156] и некоторые германские адмиралы представляться.

Киль узнать нельзя с тех пор, что я тут не был, а именно с 1872 года; что они понастроили – это удивительно и масса сильных батарей. Мы бросили якорь между «Baden» и английским «Minotaur», против самого дворца. В 12 часов отправились в Берлин, а «Держава» сейчас же отправится обратно в Копенгаген, и я посылаю это письмо с В.Г. Басаргиным.

Скоро 7 часов и вы пойдете все к обеду; Боже, что я бы дал быть снова с вами там, авось кто-нибудь вспомнит и пожалеет мое отсутствие. Что за грустный был вчерашний последний обед, как я держался, чтобы не плакать, такую тоску и грусть чувствовал я все время. Ехали мы вагоне все вместе, но разговаривать я не мог, не до этого мне было, а представил, что я сплю.

На станции в Копенгагене меня проводило все семейство графа Толя[157] и все наше посольство, священник и офицеры Гвардейского батальона, получившие ордена. Мой друг старый швейцар со своей медалью трогательно прощался со мной. Потом мы сели втроем с George и генералом Shreiber[158] в коляску и поехали к Толботену[159], где никого, к счастью, не было, кроме адмиралов Scieve и Kriger и Аxil Бликсена[160].

На «Державе» закусили и пили чай, а в 3 ¼ 2 снялись с якоря и отправились в море, простившись с милым Копенгагеном и дорогой Данией! Ужасно было тяжело и грустно. Спал я, к счастью, хорошо, но чувствовал себя совершенно разбитым морально.

Теперь пора кончить письмо. Еще раз благодарю дорогих Papa Christian[161] и Маman Louise, Alix, Bertie[162], Fredi и всех за их ласки. Передай им всем мой поклон, а в особенности Victoria и Маnd, которые всегда так милы со мною и любят меня, не знаю за что!

До свидания, моя милая душка Минни. От всего любящего сердца обнимаю тебя. Целую Ксению, Ники, Мишу и Ольгу. Христос с вами, мои душки.

Твой верный друг Саша.

(ГАРФ. Ф. 642. Оп. 1, Д. 710. Л. 7—10 об.)

Берлин. 29 сентября 1889 г.

Моя милая душка Минни!

Вот мы уже в этом поганом Берлине и просто в отчаянии с Georgy попасть в этот омут! Как тяжело и невыносимо скучно быть в этой обстановке после нашей тихой, симпатичной жизни в Fredensborg!

Встреча была торжественная со всеми войсками берлинского гарнизона, которые потом прошли церемониальным маршем мимо нашего посольства на улице, а мы стояли с Императором и прочими на улице. Потом был большой завтрак с музыкой у нас в посольстве, который дал нам гр. Шувалов с женой и на котором было человек 50 за столом. После этого мы были с Georgy с визитами у Гильома[163] и императрицы[164], у Viki[165] и видел всех ее дочерей. Она очень плакала, рассказывая мне про своего бедного мужа и о его последних днях. Потом мы еще были у принцессы Мариан Фридрих Карл[166] и у Альбера Прусского[167] и его жены, которая очень симпатична и приятна. В ½ 5 принимали князя Бисмарка[168], который нарочно приехал сюда встретить меня и был даже на станции, чего он не делал ни для императора Австрийского, ни для короля Итальянского и, конечно, все пруссаки поспешили мне сообщить это.

Гильома я нашел гораздо более спокойным, чем прежде и он не так суетится и пристает; его жена очень постарела и выглядит гораздо старше его, но с большим апломбом и весьма достойна.

Погода, к счастью, великолепная, летняя и чудное солнце, но на душе тоска и грусть, когда подумаешь, что я мог бы еще быть все это время с вами в милой Дании, а тут ужасно тяжело и несимпатично. Теперь уже 3 часа и милая «Держава» должна быть обратно в Копенгаген, так что ты, надеюсь, получила мое письмо еще сегодня с Басаргиным. Более нет времени писать, фельдъегерь должен ехать в Копенгаген.

Мой искренний поклон твоим Папá и Мамá. Целую милую Alix и ее детей, а всем прочим мой усердный поклон. Крепко целую Ники, Ксению, Мишу и беби. От всей души обнимаю тебя, моя милая душка Минни. До свидания. Господь с вами, мои душки.

Твой верный друг Саша.

(ГАРФ. Ф. 642. Оп. 1. Д. 710. Л. 12–13)

Гатчина. 24 мая 1891 г.

Моя милая душка Минни!

Вот опять мы расстались, и снова приходится мне писать! Очень грустно и пусто здесь без тебя и Гатчина совсем не то, что было; все на месте, а все-таки все во сне, да вдобавок и погода несносная: ясно, солнце, а холод страшный и всего 7 градусов в тени, а на солнце более 11 градусов не поднимается. Ночью вчера и сегодня всего 1 градус, так что после Москвы просто мерзнешь, и, конечно, сейчас же я поймал насморк и кашель.

Наше прощание и отъезд из Москвы до сих пор не забыл, так было грустно и тяжело разъезжаться в разные стороны и на такое огромное расстояние. Сергей поехал со мною до Клина и мы проболтали вдвоем часа два и пили содовую воду; жара была сильная. Потом пили чай все вместе в столовой, кроме графини Тата[169], которая спала. В Клину простился с Сергеем и остался один у себя, читал и спал.

К обеду все спутники собрались в столовой. Были: графиня Тата, Ванновский, Дурново[170], Рихтер, Черевин, Стюрлер[171], И.М. Голицын и Г.И. Гирш[172]. Вечером играли в карты, и Дурново нас всех обыграл. В 12 ½ разошлись и легли спать. На другой день в 8 часов утра приехали в Гатчину.

Миша с Гошей, Хисом[173] и Тормейером[174] встретили меня на подъезде. Мы пошли с Мишей к Ольге, которая одевалась и страшно обрадовалась, и кинулась ко мне на шею, такая душка. Потом все утро писал телеграммы до 10 штук и занимался. В 10 часов пошел к Alix[175], к ее кофе и был у маленькой, которая со мною очень милостива; болтает, смеется и идет ко мне на руки[176]. Вернувшись к себе, опять занимался, а в 12 часов приехал Гирс с докладом и остался завтракать. День был хороший, и мы сделали большую прогулку с детьми. Alix поехала в Павловск поздравлять именинников и к обеду возвратилась с Павлом, и мы обедали втроем. Вечер я провел один и занимался до 2 часов.

На другой день, 22 мая, отправились с Павлом и Alix в Петербург, были в крепости у обедни со всем семейством, а потом с братьями и Аликс в Зимнем Дворце в комнатах Мамá и Папá. 11 лет уже!! Ужасно.

Завтракали в Зимнем Дворце, а в ½ 2 отправился с Алексеем на «Дагмар» на клипер-крейсер, который стоял у Николаевского моста. Как всегда, клипер представился в блестящем виде; на нем между офицерами служит мичман Ломан, брат Николая Николаевича и ровно на 25 лет моложе брата[177]. Жоржи наверное его знает. Оттуда я отправился к Воронцову, который все еще в постели и ходить не может, опухоль все еще не прошла. Встретил там старушку графиню Шувалову[178] и невесту Вани[179]; Софка, Мая и Ира[180] были тоже. В 3 часа поехали с Alix обратно в Гатчину и еще Георгий Михайлович (дежурный).

Утром еще гулял с детьми, а остальной день и вечер провел дома. Обедали с Аликс, Георгием Михайловичем, Черевиным и княгиней Лобановой[181]. Вечером занимался до 3 часов; масса бумаг после Москвы.

Твою телеграмму из Севастополя я получил в 3 часа; воображаю, какая была радость встретиться с Жоржи и как он был счастлив увидеть, наконец, тебя и Ксению. Так тяжело и грустно не быть с вами в эту счастливую минуту, с нетерпением жду минуты свидания с милым Жоржи, а теперь, пока вы счастливы и рады, я грущу и тоскую здесь один! Какое счастье, что Миша и Ольга со мною, а то было бы невыносимо! К счастью, и переход ваш из Севастополя в Ялту был тихий. Жаль случая столкновения миноносцев, но тут никто не виноват, так как лопнул штуртрос, но весьма грустно, что один из матросов тяжело ранен.

Сегодня мы гуляли с Аликс и детьми и были в оранжереях, показывал их Alix. Вествинд[182] был очень доволен и счастлив этим визитом, а дети и Alix наелись земляники. К завтраку Вествинд прислал новую землянику, но такую громадную, что Миша не мог съесть больше 10, а беби и 8 не могла доесть, а земляника чудная и сочная. Пил чай сегодня в 5 ½ у Alix, а маленькая сидела в креслах возле стола и совсем одна играла, болтала и не нужно было даже и заниматься ею, такой славный и чудный ребенок.

Обедали с Аликс, Лобановой, Черевиным и Шереметевым (дежурный). Елена переехала сегодня с детьми в Петергоф и телеграфировала мужу о своей радости быть там. Завтра приезжают сюда с визитом Юрий[183] и Стана[184] из Сергиевки[185], куда они приехали сегодня. Бедная сирень только что начала распускаться, а теперь все остановилось из-за холода, так досадно. Ландыши тоже остановились, а их очень много и на всех старых местах, даже и там, где ты думала, что испортили место, когда сажали деревья. Соловьи пропали, совсем не поют.

Но теперь пора кончать и ложиться спать, уже 2 ½ часа утра и скоро солнце встанет. Устал, спать хочется.

От всей души обнимаю тебя, моя милая душка Минни, крепко целую Жоржи и Ксению и благодарю всем сердцем Господа, что дал он тебе радость встретиться снова с милым, дорогим Жоржи. Христос с вами, мои дорогие!

На всю жизнь твой от души Саша.

(ГАРФ. Ф. 642. Оп. 1. Д. 710. Л. 37–40)

Гатчина. 26 мая 1891 г. Воскресенье.

Моя милая душка Минни!

Жду с нетерпением твоего первого письма, но не знаю, когда получу его. Скучно и пусто без тебя здесь и весь день как-то иначе, все не то; отвратительно оставаться одному и опять быть в разлуке с тобой, милая душка Минни. Комнаты Ксении тоже наводят на меня тоску, каждый день прохожу по ним к Мише и Ольге и так все пусто и безмолвно, несмотря на то, что у меня теперь больше свободного времени, я не могу покончить с массой бумаг и чтения, и ложусь спать почти всегда в ½ 4, часто с чудным восходом солнца прямо в мои комнаты. Кроме бумаг и дел я не успеваю прочесть решительно ничего и даже мой «Кронштадтский Вестник»[186] остается нечитанным и набирается по 3 и 4 номера. Жоржи, я думаю, счастливее меня и успевает все прочесть.

Доклады министров тоже длиннее обыкновенных и часто только ½ 2 успеваю садиться за завтрак. Мы обедаем и завтракаем в нашей маленькой столовой, а потом курим и болтаем немного в твоей маленькой комнате. Завтракаем с Alix и детьми, а к обеду приглашаю княжну Лобанову (Фафка), Черевина и был на днях Шереметев (дежурный), а вчера Николай Михайлович[187].

Сегодня были у обедни с Alix, Павлом и детьми и завтракали одни. К беду приехали Владимир и Алексей, который остался ночевать. Вчера ходили с Alix и детьми на Егерскую слободу и показали ей все, в особенности она была довольна всеми дикими зверями; тоже смотрели всех 17 собак, подаренных князем Ширинским-Шихматовым[188]; есть очень хорошие и милые, но лают страшно и такой шум, что нельзя говорить, ничего не слышно.

Что за погода стоит у нас вот уже 5 дней; холод страшный, днем всего 5–7 градусов, а ночью 1–2 градуса. Был и снег и град и дождь; солнце мало показывается, а если и есть, то не греет; всего 10–11 градусов. Это впрочем очень хорошо, потому что к вашему приезду наверное будет чудная погода, а вся гадость пройдет теперь.

Сегодня с утра получил я твою телеграмму и совершенно сошлись в мыслях; я именно утром еще думал о грустном сегодняшнем дне, который только раз был радостный и счастливый и ты именно то же самое мне пишешь. Да, это рана, которая во всю нашу жизнь не вылечивается и с каждым годом более и более раскрывается и ноет! Да, когда подумаешь, что нашему ангелу Александру[189] было бы теперь уже 22 года, когда подумаешь, что все три старших мальчика были бы вместе, почти одних лет, и никогда его больше не видеть с нами в сей жизни, просто душа разрывается от отчаяния и грусти! Но и за то как не благодарить Господа, что Он его младенцем взял к себе обратно, т. е. прямо в рай, где, конечно, он молится за нас и вместе с тем нашим ангелом-хранителем. Все же грустно и тяжело! Да, будет воля Твоя, Господи!

27 мая. Понедельник.

Сегодня получил я твое милейшее и длинное письмо из Ливадии, за которое благодарю от всей души; оно мне доставило огромное удовольствие, наконец, услышать от тебя новости после 7 дней нашей разлуки в Москве. Я так рад, что ты подробно все описываешь и так все меня интересует. Да, мне страшно жаль, что я не с вами в Ливадии не мог разделить с тобой радость и счастье свидания с Жоржи!

Я вполне понимаю и разделяю все, что ты испытываешь на месте крушения в Борках, и как это место должно быть нам всем дорого и памятно. Надеюсь, когда-нибудь нам удастся всем вместе со всеми детьми побывать там, и еще раз возблагодарить Господа за чудесное счастье и что Он нас всех сохранил[190].

Благодарю тоже очень за телеграммы, которые я жду с нетерпением каждый день и радуюсь за вас, что вы наслаждаетесь милой нашей Ливадией. Я очень рад, что Жоржи живет в моих комнатах, которые так уютны и я их очень люблю, да и воспоминания хорошие и счастливые. Отчего вы не ездите верхом, это было твое любимое занятие в Крыму? Ксения, я уверен, в отчаянии, что не может ездить, но Жоржи, я думаю, не особенно сожалеет.

Миша часто ездит верхом и очень радуется. Мы гуляем каждый день с Alix и детьми, но она уходит работать домой, а мы с детьми продолжаем. На этой неделе я показывал Alix нашу охоту, всех собак, конюшни и зверей, которые в особенности ее забавляли: волки, лисицы и медвежата, но уж довольно злые, есть много маленьких лисиц, прелесть какие миленькие.

Погода до того отвратительная и так холодно, что мы Гатчиной вовсе не наслаждаемся и мне кажется все, что это уже осень, а на весну вовсе не похоже, да и парк вовсе не прельщает; ничего не цветет, все остановилось, весеннего запаха вовсе нет, просто отчаяние. Бедные ласточки так мерзнут, что сидят целыми кучами на одной ветке плотно прижавшись друг к другу, чтобы хоть этим немного согреться, но, к счастью, мертвых нет и все до сих пор летают, хотя очень низко. Сегодня, наконец, слава Богу, немного теплее и днем было до 11 градусов и солнце грело.

Какой страшно печальный случай в Петергофе с бедными де Рибас, Перелешиным и 2 матросами. Двое матросов, которых спасли, говорили, что Перелешин успел снять сюртук и плыл, но пропал, а бедный де Рибас держался с ним долго за лодку и уже вельбот с лодки «Щит» подходил к ним, когда вдруг он бросил лодку и исчез под воду выбившись из сил. К сожалению, их опрокинуло далеко от лодки «Щит» около версты, а от пристани было еще дальше. У де Рибас осталась вдова с 3 маленькими детьми. Перелешин не был женат.

Теперь пора кончать, уже 2 ½ часа ночи. Еще раз от всей души благодарю за милейшее письмо. Сердечный поклон дяде Мише, целую крепко Жоржи и Ксению. Крепко и от всего сердца обнимаю тебя, моя милая душка Минни. Христос с вами мои дорогие!

Твой верный друг навсегда Саша.

(ГАРФ. Ф. 642. Оп. 1. Д. 710. Л. 32–35)

Коттедж. 31 мая 1891 г. Пятница.

Моя милая душка, дорогая Минни! Благодарю от всей души за твое письмо; я так рад был читать его; оно было длинное и интересное, потому что ты так подробно описываешь все, что я очень люблю. Тоже благодарю очень Жоржи и Ксению за их письма, но ответить сегодня не успею, а постараюсь потом.

Пишу этот раз уже из Петергофа, из нашего милейшего Коттеджа, в котором я счастлив быть снова и любоваться из моего кабинета этим чудным видом на море. Несмотря на холод, ясно и светлой ночью просто чудо как красиво, а в особенности восход солнца, около ½ 3 утра.

Я совсем отделался от насморка, а кашель самый ничтожный. Переехали мы сюда 29 мая. В Гатчине провожали нас Кирасиры с музыкой и les gatchimis[191]. На дворе простился я с казаками моего конвоя Кубанскими и Терскими, всего уходит 102 человека, а вновь прибывшие будут представляться в Петергофе. Приехавши сюда, поехал с Alix и Мишей на Ферму, куда позже приехала Ольга и Мария Павловна младшая. Alix поместилась в комнатах Мама наверху, а беби в комнатах рядом, наших детских, и все довольны; комнаты сухи и хорошо протоплены.

Потом мы отправились с Мишей в Коттедж, все осмотрели; везде воздух был отличный, сухой, пахло в твоих комнатах идеально цветами и тоже хорошо протоплено. Потом пошли гулять с Мишей и Ольгой по Александрии; все в порядке, зелень отличная, дубы распустились и поганых зеленых червяков вовсе нет. Черёмуха еще цветет здесь, тогда как в Гатчине давно отцвела, сирень только что начинает и очень мало кустов цвету, ландыши тоже. Соловьи поют весь день и всю ночь, фазанов много, гуляют везде, и зайцы по-прежнему приходят есть траву на лужайке.

Обедаем и завтракаем не в столовой, потому что там холодно и дует, а в первой комнате, где прежде пили чай по вечерам, там уютно и тепло. Я приказал продолжить топить все печи и камины как зимой и теперь действительно совершенно сухо.

Вчера были у обедни в маленькой церкви, а в 12 часов был парад Конно-Гренадерам и Уланам; было холодно, ветрено и накрапывал дождь, но недолго, потом – солнце и грело хорошо. Большой завтрак был без дам, я никого не приглашал, но все братья и прочее семейство мужское было все налицо и даже Алексей удостоил нас своим присутствием. Обедали с Alix, Павлом и Сергеем Михайловичем (дежурный). Сегодня мы ездили с Alix сделать визит Ежени; она поправилась и очень довольна быть снова в Петергофе. Там застали Юрия и Стану. Во вторник приезжает сюда Маруся, одна[192].

Я хотел на этой неделе сделать в Кронштадте смотр фрегату «Минин», но пришлось отказаться, так как команда начала сильно заболевать инфлуэнцией, которой заразилась в Швеции, в Карлскроне, куда фрегат заходил на несколько дней и теперь придется распустить команду, не кончив экзамена и смотров. Тела бедных офицеров и матросов до сих пор не отысканы, несмотря на всевозможные поиски, должно быть их вынесло в море за Кронштадт или к Ораниенбауму.

Какой вздор, что Жоржи уверяет, что для его вещей нет места в Коттедже. Они жили вдвоем с Ники и всегда было достаточно места и для вещей, а теперь Миша переезжает в другой дом и все шкафы пусты и предоставлены Жоржи одному.

Некоторых адъютантов дяди Низи[193] я видел, но не всех, так как они разъехались. Вдове де Рибас я послал от себя вспомоществование, а насчет пенсии переговорю с Алексеем; осталось у нее на руках трое детей, из которых старшей дочери более 12 лет.

На счет Михаил Михайловича – не верю. Действительно я приказал уменьшить его содержание на половину, но все-таки он будет получать в год 60 000 рублей, кажется достаточно, он и этого не заслуживает.[194]

Я два раза видел Николая Михайловича, он был дежурным в Гатчине и вчера здесь и оба раза нашел его в странном нервном настроении; он хочет казаться веселым и вместе с тем все время у него слезы на глазах. Тоже самое заметила и Alix. Вчера был дежурный Сергей Михайлович и тоже мы нашли его совершенно грустным, он, который всегда весел и смешлив. Я думаю, что только теперь они вполне почувствовали всю грусть потери матери и теперь настала реакция[195].

Сегодня после чаю дал Ольге подарки, мы были только втроем с Мишей, происходило у меня в кабинете[196]. Беби до того была рада и счастлива, что кидалась на меня благодарить несколько раз, а потом от радости валялась на диване и на полу. Грустно и странно мне было быть одному в эту минуту. Какой счастливый и радостный был этот день в 1882 году, и именно я всегда так желал, чтобы кто-нибудь из детей родился в Коттедже. Этот день я люблю быть здесь.