Царь Федор Алексеевич, старший брат Петра Великого

Если при Федоре Алексеевиче в богатстве выдвинулись люди типа В. В. Голицына и Ромодановских, то после него богатели преимущественно царские родственники и фавориты: Милославские, Лопухины, Апраксины, Салтыковы, Хованские, Стрешневы, Б. А. Голицын и др. Не столь резко сказывался при нем фаворитизм и в распределении административной власти между знатнейшими родами.

Хотя эксцессы, разумеется, были. Царский родственник Иван Михайлович Милославский в безумной погоне за властью к началу 1679 года взял в свои руки руководство десятью центральными ведомствами: Большим приходом, Большой казной, Новой, Владимирской, Галицкой и Новгородской четвертями, Иноземным, Рейтарским, Пушкарским и Казенным приказами. Но продержался недолго. Уже к концу года он потерял большинство постепенно приобретавшихся должностей, в конце следующего — Иноземный и Рейтарский приказы, но не был устранен от участия в делах, как обычно бывало при падении временщика. Милославский сохранил важный приказ Большой казны, был вхож во дворец, заседал в Думе, и царь время от времени поддерживал его престиж, поручая объявлять свои указы.

Царское окружение и женитьба

По дворцовым разрядам, в которых перечислены участники 39 загородных царских походов, хорошо видно, как менялись личные симпатии Федора Алексеевича. Неизменным и наивысшим его расположением пользовались трое: сравнительно молодые, лично им пожалованные в бояре князья В. В. Голицын и М. Г. Ромодановский, бывавшие в ближней свите всякий раз, когда возвращались из дальних походов (по пятнадцать раз), и известный нам И. Б. Хитрово. Своего старого дядьку князя Ф. Ф. Куракина царь звал с собой часто (тринадцать раз), но год от года все реже.

Это была большая честь, поэтому все знатные роды хоть по разу «отметились» в свите, но редко кто бывал в ней более двух-трех раз. По шесть раз приглашались не замеченные в политических интригах князья И. А. Воротынский и В. Д. Долгоруков, по семь — молодые князья Ю. П. Трубецкой, H. С. и Ф. С. Урусовы, восемь раз — столь же далекий от придворной борьбы князь С. А. Хованский. Но если последний равномерно приглашался каждый год, то Урусовы попали в царскую компанию только в 1680 году и стали явными фаворитами: Федор Алексеевич звал их в тот год гораздо чаще других.

Глава клана Урусовых князь Петр Семенович шесть раз появлялся в ближней свите в 1679 году и столько же — в 1680 году (итого двенадцать раз). Это было очень много — даже «кравчий с путем» (то есть с приписанной к должности кравчего доходной статьей) Василий Федорович Одоевский, к которому был неизменно расположен государь, приглашался в походы всего девять раз за все годы. На тот же 1680 год приходится охлаждение Федора Алексеевича к ряду деятелей: ни разу не появляются терявший власть боярин И. М. Милославский (до того отмеченный десять раз), покинувший Сибирский приказ боярин P. М. Стрешнев (ранее — девять раз) и весьма возвысившийся перед этим боярин князь М. Ю. Долгоруков (ранее — одиннадцать раз).

Не вдаваясь в детали, отмечу, что изучение состава всей царской свиты (до думных дворян) показывает, что с годами сокращается и стабилизируется круг близких Федору Алексеевичу лиц, почти прекращается родственный протекционизм, и политические симпатии уступают личной дружбе. Царь сумел отстоять от высшей знати свое время отдыха (хотя и брал в походы дьяков — дела есть дела). Более того, вопреки устоявшейся традиции даже его женитьба не стала результатом политических интриг!

Федор Алексеевич поступил экстравагантно для российских самодержцев; о его женитьбе ходило столько слухов, что удивительно, как никто не сказал, что он взял за себя сироту, чтобы не обогащать новых родственников (как на Руси было в обычае и чего царь действительно избегал). В любом случае история, лучше всех рассказанная В. Н. Татищевым, заслуживает упоминания. Все началось с участия государя в крестном ходе, что он проделывал постоянно и старательно (впрочем, это была его царская обязанность)^{216}.

Дело было, видимо, весной или в начале лета 1679 года — это не важно. Существеннее, что Федор Алексеевич был не вполне сосредоточен на возвышенном (мы уже видели его в монастыре стреляющим из лука и решающим государственные дела). Иначе он не проявил бы жгучего интереса к одной из девиц в толпе зрителей. Как человек решительный, царь не дал чудному видению пропасть — немедля велел одному из постельничих (по Татищеву, это был Иван Максимович Языков) «о ней, кто она такова, обстоятельно осведомиться».

Постельничий навел справки и доложил государю, что это Агафья Симеоновна, дочь смоленского шляхтича Грушевского, живет сиротой в доме родной тетки, жены думного дьяка Заборовского. Здесь Татищев заблуждается: Семен Иванович Заборовский был пожалован в думные дьяки еще в 1649 году, в думные дворяне — в 1664 году, а в 1677 году стал уже окольничим — разница немалая. Также историк ошибся, уверяя, что вся интрига была подкопом под Милославского (который пострадал дважды, но за несколько месяцев до и несколько месяцев после событий), и потому, возможно, преувеличивает роль Языкова, выдвинувшегося на первые роли позже: у Федора Алексеевича хватало и других доверенных приближенных.

Оставшаяся неизвестной Татищеву история девицы была проста. Грушевские, как и Заборовские, издавна служили частью в Речи Посполитой, частью в России. Отец Агафьи одно время управлял имениями литовского магната Михаила Папа (известного Федору Алексеевичу политика), затем служил пану Андрею Заборовскому, с помощью его московского родственника переехал в Россию, по обычаю отдав дочь на воспитание более знатному свойственнику, за коего выдал сестру. Ничего подозрительного в сей истории не обнаружив, Федор Алексеевич вскоре велел Заборовскому объявить, «чтоб он ту свою племянницу хранил и без указа замуж не выдавал».

Некоторое время это явное свидетельство о намерениях царя оставалось в тайне: государь размышлял, как подготовить родственников. Царевны-тетки и царевны-сестры, видимо, были в восторге: брату давно пора было жениться, так лучше, если новая царица будет не из какой-либо придворной партии. А вот Милославский действительно мог упереться, поскольку имел в виду другую кандидатуру, из которой хотел извлечь личную пользу. Татищев упоминает, что временщик одобрил идею брака, но предложил «иных персон».

Узнав об Агафье, Милославский якобы сказал царю: «Мать ее и она в некоторых непристойностях известны!» Федор Алексеевич впал в великую печаль и даже кушать перестал. Наконец Языков и Лихачев поехали с царского изволения к Заборовским и предложили лучше сразу сказать правду «о состоянии» невесты, чем рисковать жизнью. Все пригорюнились, «каков стыд о таком деле девице говорить», однако Агафья, «узнав, что напрасная на нее некая клевета причину подает, сказала дяде, что она не стыдится сама оным великим господам истину сказать. И по требованию их выйдя, сказала, чтоб они о ее чести никоего сомнения не имели, и она их в том под потерянием живота своего утверждает!»

Посланцы поверили и, просияв, бросились к государю. Тот возрадовался, но решил еще раз проверить свои чувства. Выехав на прогулку в Воробьево, царь прогарцевал мимо двора Заборовских, якобы случайно увидев Агафью в чердачном окошке. Дело было решено. Вскоре, точнее 18 июля 1680 года, он довольно скромно сыграл свадьбу, уведомив страну о своей радости лаконичной окружной грамотой^{217}.

При дворе обычных для таких случаев перестановок не произошло. Правда, Татищев рассказывает, что Федор Алексеевич запретил Милославскому ездить ко двору и великодушная царица еле упросила супруга простить боярина, «рассуди слабость человеческую». Но однажды Милославский, доставляя по должности царице соболей и материи, был застигнут государем. Царь принял его ношу за личные подарки и разъярился: «Ты прежде непотребной ее поносил, а ныне хочешь дарами свои плутни закрыть!» Милославский был выгнан из дворца в шею и чуть не попал в ссылку, однако дело прояснилось Языковым и Лихачевым, которые почему-то выступили его заступниками. В документах ничего даже косвенно подтверждающего это не отмечено, и скорее всего Татищев передает еще одну легенду^{218}.

Производства в чины и раздачи наград в честь свадьбы не было. 11 июля 1680 года Федор Алексеевич объявил стране о рождении царицей Агафьей Симеоновной царевича Илии Федоровича (первым, как и о браке, известив В. В. Голицына), а уже 14-го числа разослал необычно подробную грамоту о смерти и погребении своей супруги, на котором не присутствовал в горести (№ 878). Напрасно Сильвестр Медведев спешно переделывал радостную поэму, чтобы почтить одного царевича Илию — утром в четверг 21 июля младенец скончался вслед за матерью; государь был в походе, поэтому погребение состоялось только в субботу^{219}. Для Федора Алексеевича характерно, Двор великого государя 125 что именно теперь он проявил свою благодарность С. И. Заборовскому: 20 июля тот был произведен в бояре (незадолго до кончины), 15 августа его родич Сергей Матвеевич был пожалован в думные дворяне, а на следующий день И. М. Языков — в окольничие (боярином он стал лишь 8 мая 1681 года).

Второй брак и новые приближенные

Еще более скромен был второй брак государя. Отец невесты — свойственник И. М. Языкова Матвей Васильевич Апраксин — не получил даже младшего думного чина, братья стали по обычаю комнатными стольниками, не более. О выборе супруги Федор Алексеевич объявил 12 февраля 1682 года, а через три дня была скромно сыграна свадьба, без обычного чина и при запертом Кремле. Царь был уже очень болен, и лишь 21 февраля сумел принять придворных, гостей и посадских с подношениями, 23-го царь и царица дали свадебные «столы»^{220}. Сильвестр Медведев тепло поздравил новобрачных, уподобляя царя Геркулесу, Александру Великому, Титу, Августу, Соломону, Константину Великому:

восклицал поэт, уверяя:

Глава была умна, но не здрава. До сей поры Федор Алексеевич, и болея, не выпускал из рук государственных дел, хотя временами был на грани смерти. Согласно донесениям нидерландского резидента Иоганна фан Келлера, сильнейшая болезнь свалила царя в январе 1678 года, среди военных приготовлений. Вообще ослабленный зимой, Федор Алексеевич так простудился на Крещенском водосвятии, что доктора отчаялись, Дума, забросив дела, размышляла о престолонаследии. Однако государь пересилил болезнь и 10 мая ослепил великих послов Речи Посполитой роскошью и величием, которое «к удивлению присутствующих, превосходило его возраст». Демонстрируя выздоровление, Федор Алексеевич всенародно отпраздновал именины, а 7 августа самолично произнес перед послами речь по случаю ратификации мирного договора в хоромах, где свод был расписан «небесными созвездиями с зодиаком и течением планет», а стены увешаны французскими шпалерами «с изящными изображениями римских сражений»^{222}.

Зимой 1682 года царь также надеялся на выздоровление, но оказался прикован к постели и не мог контролировать исполнение своих распоряжений.

В феврале, марте и апреле 1682 года правительство продолжало функционировать, но роль вхожих в комнаты больного ближних людей необычно повысилась — об этом с гневом или одобрением пишут все современники. Их влияние не касалось крупных государственных распоряжений, но стало ощутимо. Сторонник Матвеевых (если не сам граф А. А. Матвеев) уверяет, что благодаря ближним людям было изменено отношение царя к ссыльному временщику. За прозябавшее в Мезени и заваливавшее первых лиц Москвы жалобами семейство Матвеевых вступилась новая царица и ее братья-стольники, боярин и оружничий Иван Максимович Языков, постельничий Алексей Тимофеевич Лихачев и его брат стряпчий с ключом Михаил. По словам сторонника Матвеевых, они стали «сильным орудием к оправданию совершенной невинности оклеветанных»^{223}.

Братья Лихачевы и Языков выдвинулись по дворцовому ведомству. Языков с 1671 года служил в Судном дворцовом приказе, при восшествии Федора на престол был пожалован в думные постельничие (хотя в Думе не заседал) и возглавил Царскую мастерскую палату с товарищем своим стряпчим М. Т. Лихачевым. С 16 августа 1680 года, получив чин окольничего, Языков стал руководить Оружейной, Золотой и Серебряной палатами, оставив Царскую мастерскую палату братьям Лихачевым. Федор Алексеевич, и без того любивший «художества», в это время особенно активно интересовался работой своих мастеров, чем и объясняется его сближение с распорядительными администраторами, на лету ловившими его мысли. Языков был пожалован в бояре — честь, достойная царского оружничего, но Лихачевы при Федоре так и не получили думных чинов^{224}.

Поскольку Языков занял должности, принадлежавшие раньше умершему Б. М. Хитрово (но не непосредственно, а после В. Ф. Одоевского), сторонник Матвеевых заключил, что Языков, Лихачевы и Апраксины «положили жестокую бразду» клану Хитрово и И. М. Милославскому. Это преувеличение, как преувеличено и значение «реабилитации» Матвеевых: царь просто освободил их из-под надзора и позволил поселиться в городе Лух — в Москву они были вызваны лишь после его смерти. Напомню, что в то же время Федор Алексеевич освободил из заточения в Кирилло-Белозерском монастыре патриарха Никона, разрешив тому жить в Воскресенском Новоиерусалимском монастыре.

Против этого царского желания долго и упорно возражал патриарх Иоаким, положение Никона при Федоре в первые годы даже ухудшилось, но смертельно больной царь проявил особую твердость — и это милосердное деяние не приписывается придворным интриганам. В то же время был сожжен протопоп Аввакум, ужаснувший Федора Алексеевича кровожадным фанатизмом — вплоть до выражения надежды на уничтожение «никонианской» Москвы турками, — и это распоряжение тоже не приписано Языкову и Лихачевым.

Серьезное обвинение против И. М. Языкова выдвинул близкий к государю Сильвестр Медведев, писавший о начавшихся зимой 1682 года распрях в верхах и недовольстве народа правлением, не контролируемым больным Федором Алексеевичем. От сетований на то, что великие и малые начальники «мздоимательством очи себе ослепили», волнение народа переходило в гнев «от налогов начальнических и неправедных судов». В частности, когда стрельцы одного московского полка пожаловались государю на полковника, вычитавшего у них половину жалованья, и царь приказал провести расследование, именно Языков, «по наговору полковников стрелецких, велел о том розыск учинить неправедный и учинить челобитчикам, лучшим людем, жестокое наказание».

Языков, конечно, мог исказить смысл устного царского распоряжения или даже высказаться по этому мелкому вопросу от имени царя, но Медведев преувеличивает, называя его «первым государским советником» (это позволяет ему отвести обвинения от В. В. Голицына и других первых лиц Думы), а позднейшие историки усугубляют эту ошибку, говоря о «правительстве во главе с Языковым». Думаю, напрасно одному Языкову приписывается более трезвая реакция на вторую, общую челобитную стрельцов 23 апреля, когда правительство вынуждено было начать следствие о злоупотреблениях полковников.

Обвинение против Языкова поддерживает датский резидент Бутенант фон Розенбуш: тот будто бы неправильно информировал о просьбе стрельцов главу Стрелецкого приказа Долгорукова, а при наказании стрелецкого ходатая заявил, что это делается по царскому указу. Механизм поступка Языкова в общем понятен, тем более что все повести о начале Московского восстания 1682 года упоминают о неправедном следствии, проведенном вопреки справедливому царскому указу (только обвиняют не Языкова, а вообще начальство или дьяков Стрелецкого приказа)^{225}.

Народ, поднявшийся после смерти Федора Алексеевича на открытое восстание, тоже преувеличивал роль «временщиков», отводя даже тень обвинений от государя: высшего защитника всенародной правды. В. И. Буганов и ряд других историков доказали, что восстание посадских людей в Москве во главе со стрельцами и солдатами, распространившееся в 1682 году и на другие города России и Украины, было обусловлено общим ухудшением их положения, а не только новейшими несправедливостями, ставшими искрой для взрыва недовольства.

Принципиально важно другое: восставшие, в первую очередь стрельцы и солдаты гвардии, отстаивали те же идеи, что декларировал царь Федор Алексеевич: общей правды, государственной функции всех сословий в организме страны, равного правосудия и т. п. Смерть царя и полное недоверие к верхам дворянства и церкви, неспособных отстаивать общие интересы, стали спусковым крючком «стрелецкого бунта». Современные источники практически единодушно свидетельствуют, что, как только патриарх и бояре посадили на престол 10-летнего Петра вместо 16-летнего (по тем временам взрослого) царевича Ивана, единокровного брата Федора, восстание стало неизбежным.

Если даже при царе Федоре бояре и приказные люди, вопреки его воле, попустительствовали неправде и всякому насилию, «что же ныне при сем государе царе Петре Алексеевиче, который еще млад и на управление Российского царства не способен, те бояре и правители станут в этом царстве творить? — вопрошали восставшие. — Ведаем, что не лучше нам бедным восхотят сотворить, но еще больше постараются во всем на нас величайшее ярмо неволи возложить, ибо не имея над собой довольного ради царских юных лет правителя и от их неправды воздержателя, как волки будут нас, бедных овец, по своей воле в свое утешение и насыщение пожирать».

Не случайно, перебив особо ненавистных лиц во дворце, в приказах и армии, стрельцы и солдаты объявили их государственными изменниками, которые и самого царя Федора извели. Не напрасно, получив возмещение всех своих материальных требований, они воздвигли на Красной площади памятник победе над неправдой, взяли у правительства жалованные грамоты для всех служилых по прибору, посадили на престол неправедно обойденного Ивана Алексеевича, назвались «надворной пехотой» (в противовес дворянской коннице) и хотели остаться при троне гарантами общей правды. «Чаяли… государством управлять», «хотели… правительство стяжать», — с испугом повторял годами позже представитель верхов^{226}.

Самого Сильвестра Медведева ужасала мысль, что «невегласы мужики» посмели присвоить себе право на идеи «премудрых мужей», а «верхи» перетрусили и разбежались, предоставив спасать себя девице! Но все-таки заметим, что В. В. Голицын, Одоевские и другие представители высшей знати, Ф. Л. Шакловитый, Е. И. Украинцев и их товарищи-приказные не бежали из Москвы вслед за большинством дворян и администраторов. Даже нелюбимый Сильвестром патриарх Иоаким, несмотря на «страхование», помогал царевне Софье шаг за шагом, неделя за неделей «утишать» народное волнение.

Мирное подавление самого опасного городского восстания XVII века в России не было импровизацией одной царевны Софьи, как, публицистически заостряя, старается показать Медведев. Но «мужеумная» царевна оказалась действительно необходима для «премудрого» обращения с народом. И без нее в России скорее всего не произошло бы революции типа английской (как пугал Медведев) и государство бы не пало, но самые опытные и храбрые представители господствующего сословия не смогли бы победить, не пролив реки крови. Именно это хотел сделать невозможным Федор Алексеевич, когда упорно старался изменить облик дворянства, бюрократии и особенно их высшего слоя.

Дипломаты и дипломатия

Народ, поднявшийся на «временщиков», почти никогда не называл по именам тех из них, кто возвысился при Федоре. Действительно, я могу назвать лишь один явный случай непонятного возвышения в его царствование, когда «врун, болтун и хохотун» Василий Семенович Волынский был пожалован в июне 1676 года в бояре, а 21 декабря 1680 года возглавил сугубо ответственный Посольский приказ! Ядовитый автор «Истории о невинном заточении» Матвеевых, высказавшись о посредственном уме, легкомыслии и малограмотности сего деятеля — одного из участников интриги против Матвеевых, намекает, кажется, что появление Волынского в Посольском приказе было наградой за его клевету на бывшего канцлера, ведь он «управление таких государственных и политических дел столь остро знал, насколько медведь способен на органах играть»^{227}.

Но всемосковская слава златошвейной мастерской супруги Волынского (которую тот «нашел себе не по разуму своему») и умение его веселиться за столом хотя и может как-то объяснить его хорошие личные отношения с царем Федором и боярами, не помогает понять, почему с 21 декабря 1680 года по 8 мая 1681 года кроме дьяков в Посольском приказе сидел этот деятель?!

Разумеется, Волынский не был тупицей. В 1650–1660-х годах он успешно управлял Разбойным и Челобитным приказами, при Федоре Алексеевиче был товарищем судьи в приказе Сыскного денежного дела (недолго) и с октября 1676 года до назначения в Посольский приказ исправно управлял Разбойным приказом (да и после вернулся в Сыскной и появлялся в Большой казне). Но, во-первых, назначение в Посольский приказ было ему не по рангу и не по влиятельности: обычно это было место «первого министра». Во-вторых, на Руси всегда придавали особое значение внешней политике, а положение в ней тогда было сложное, даже критическое.

Внешняя политика России в царствование Федора Алексеевича сводится обычно к посольствам и переговорам с империей Габсбургов, Польшей и Турцией, затрагиваются отношения со Швецией и Данией. Действительно, Нимвегенский мир 1679 года, прервавший европейское междоусобие, возродил в Москве надежды на организацию антитурецкой коалиции христианских стран, но круг дипломатических забот царя Федора этим далеко не исчерпывается^{228}. Результаты посольства в Польшу и Империю И. В. Бутурлина с товарищами были как раз плачевными. В ответ на призыв к христианской совести король Ян Собеский и магнаты нагло потребовали «возвращения» Смоленщины и Украины, а имперский канцлер попросту отказался от прежней договоренности, по которой Россия уже провела военную демонстрацию против Швеции^{229}.

Однако правительству Федора Алексеевича терпеливыми переговорами с посольствами К. П. Бростовского (1678–1679), К. Томицкого и Ю. Доминика (1680), С. Невестинского (1681), а главное, умелыми речами и действиями наших послов в Польше (И. А. Прончищева, И. А. Желябужского; 1680) удалось удержать реваншистски настроенную шляхту от враждебных действий и даже (вопреки мнению историка Е. Б. Французовой) добиться некоторого прогресса на пограничных съездах 1679–1682 годов, обеспечив России безопасный западный фланг^{230}.

Царю обидно было узнать об измене имперцев, однако враждебность к Швеции он демонстрировал также по просьбам посла Нидерландов Кунраада фан Кленка и датского посланника фон Габеля. Тесные отношения с Нидерландами поддерживались через московского резидента Келлера, к датскому королю Христиану V Федор Алексеевич отправил двух гонцов перед тем, как туда выехал посланник С. Е. Алмазов (посетивший также Бранденбург). Переговоры об антитурецкой коалиции велись с этими странами в доброжелательном тоне и сопровождались не только взаимными обещаниями, но и реальными торговыми соглашениями. Следует отметить, что вопрос о свободе русской торговли занимал Федора Алексеевича в отношениях со всеми странами (даже вошел в договор о перемирии с Польшей), как и вечная проблема соответствия посольского церемониала рангу государства.

С 1679 года в Москве утвердился и постоянный датский комиссар Бутенант фон Розенбуш (1679–1685). В 1680 году Копенгаген посетил гонец М. Алексеев, а вскоре в Россию приехал посланник Гильдебрандт фон Горн, с которым завязались секретные переговоры, увенчавшиеся после кончины Федора Алексеевича не только выгодными соглашениями, но и важными шагами по умиротворению Швеции. Государь плодотворно для его преемников провел также два тура переговоров с бранденбургским посланником Г. Гессе и принял гонца курфюрста^{231}.

Отказываясь совместно выступить против Турции, все государства охотно противодействовали Швеции. Отношения правительства Федора с королевством Шведским начались летом 1676 года на пограничном съезде с взаимных угроз, хотя как раз шведы предлагали союз против турок и татар. Русский посланник Ю. П. Лутохин и королевский коммерции-фактор Христофор фон Кох были плохо приняты в чужих столицах (1679–1680). Перед новым шведским посланником Федор Алексеевич в июле 1680 года демонстративно не снял шляпу. Казалось, что вскоре загремят пушки, однако Карл XI и московский государь, изъявляя друг другу неприязнь, не только не нарушали перемирия, но без шума взаимовыгодно развивали пограничную торговлю^{232}.

Посольство П. И. Потемкина, запечатленного на великолепном портрете, который ныне находится в музее Прадо, произвело большое впечатление на общество Франции, Англии и Испании (1680–1682) и достигло главной цели: хотя бы на время удержало Людовика XVI от нарушения нейтралитета на Рейне. Правда, позиция Франции, давно, как было известно Федору Алексеевичу, интриговавшей против России через вторые руки, была ненадежна. В ответ царские дипломаты, также через вторые руки, обратились к римскому папе с просьбой удержать короля от нанесения вреда планируемой антитурецкой коалиции. Более тесные отношения установились с Англией, посланник которой Иоанн Гебден превратился почти в постоянного резидента в Москве (1676–1678)^{233}.

Сложнее обстояло дело с восточными соседями. Калмыки, рассматривавшиеся Федором Алексеевичем как партнеры для переговоров, пошли на заключение мира с посланником князем К. О. Щербатовым (1677). Но калмыцкий хан имел мало влияния, а авторитетный тайша Аюка пошел на нарушение своей шертной грамоты (письменной присяги) и в 1680 году заключил мир с крымским ханом, послав ему в подкрепление всадников и напав на русские пределы (что он, впрочем, проделывал и ранее)^{234}.

Аюка поступил несвоевременно: Бахчисарай сам готовился к миру с Москвой. В то же время русский резидент в Персии К. Христофоров (1676–1684), получив новые инструкции через гонца Н. Алексеева (1676–1681), также побывавшего у шаха Сулеймана, не обнадеживал государя относительно возможного вступления Ирана в большую войну с его давним врагом — Турцией^{235}.

К осени 1680 года, когда русские послы В. И. Тяпкин и H. М. Зотов отправились на мирные переговоры с Турцией и Крымом, было ясно, что момент для продолжения войны самый неподходящий. Федор Алексеевич оказался прав, приказав оставить Чигирин и не надеясь на многочисленные обещания союза против турок: пока Россия связывала султану руки, западные христианские государства могли искать себе прибыли в другом месте, не беспокоясь за тылы, да еще и шантажировать страну, которая одна страдала за всех.

Еще в мае 1679 года валашский представитель Билевич рассказывал в Посольском приказе об огромных (до 30 тысяч) османских потерях в последней кампании и желании турок, при уступке им спорной части Украины, пойти на мировую. Царь отписал тогда валашскому господарю о своем согласии на мир с султаном. К этому времени в Посольском приказе были систематизированы разведывательные материалы и дипломатические справки относительно Турции за 1677–1678 годы и подведены итоги миссии в Стамбул стольника А. Поросукова (1677–1679). Почву для заключения мира готовило в Константинополе посольство В. Даудова (1678–1681)^{236}.

В ходе переговоров В. И. Тяпкину и H. М. Зотову пришлось отказаться от Запорожья, однако, согласно пожеланиям Федора Алексеевича и гетмана И. Самойловича (с которым осенью 1679 года провел переговоры Е. И. Украинцев), перемирие на двадцать лет было заключено. На стороне России оставалась Левобережная Украина и Киев, а Правобережье Днепра до моря и Буга не должно было заселяться. Оно предоставлялось для кочевого скотоводства, рыбной ловли и промыслов казакам и татарам, турки же не имели права строить на Днепре крепости.

Такой мир, по мысли Самойловича, был выгоднее союза с Речью Посполитой и позволял в будущем потребовать от поляков за помощь в их войне с турками вечный мир (по существующей границе): «без вечного мира верить ему (королю. — Авт,) нельзя, потому что он великому государю не доброхот»^{237}. Так и произошло, когда Венеция, империя Габсбургов (с 1683 года), а затем и Польша вынуждены были отбиваться от турецко-татарского наступления. Как ни противились поляки заключению вечного мира с Россией, оттягивая переговоры и ввергая свою страну в ужасное турецкое разорение, им пришлось подписать его в 1686 году. Только тогда Россия смогла разорвать договор с османами и стать важнейшим членом Священной лиги христианских стран^{238}.

Но до этого было еще далеко. Пока Федору Алексеевичу следовало добиться ратификации мирного договора султаном, чему тот изрядно противился, не желая ограничивать себя в строительстве крепостей. Посольства в Константинополь И. И. Чирикова, а затем Т. Протопопова склонили султана в марте 1682 года подписать договор, однако хитрые турки изменили его редакцию^{239}. Полностью завершить переговоры Федор Алексеевич не успел, но он вывел страну из войны и был за это восторженно приветствован современниками.

Государев двор

Вопрос о том, зачем в самый ответственный момент переговоров о мире с Турцией и Крымом понадобился во главе Посольского приказа В. С. Волынский, остается загадочным. Была это дворцовая интрига или попытка царя прикрыться от возможного негодования двора в связи с уступками «агарянам»? Как бы то ни было, государев двор, первым человеком которого считал себя государь, всегда доставлял ему превеликое беспокойство. Федор Алексеевич пытался и подчеркнуть его значение, выделить среди дворянства, и заставить этот высший слои служилых по отечеству стать истинно служилым, функциональным в меняющемся государстве.

Весь XVII век московский список знатнейшего дворянства увеличивался и в 1681 году насчитывал уже 6385 человек, имевших поместья и вотчины практически по всей территории России (исключая Сибирь)^{240}. Этот привилегированный слой должен был поставлять высших военных и гражданских чиновников, но, несмотря на свою многочисленность, не исполнял полностью эту обязанность, а в военном отношении сотенная служба московского дворянства была явным архаизмом. Сложность состояла в том, что продвижение по служебной лестнице, например, военных нового строя, приходилось увязывать с чинами московского дворянства.

Служба представителей московского списка под началом человека, в него не входившего (пусть даже генерала), считалась для дворян унизительной, а получение выходцем из «низов» звания московского дворянина, стольника, думного дворянина, окольничего и наконец боярина нарушало систему «мест» московских фамилий. Даже представители знатнейших родов должны были постоянно следить, чтобы не оказаться на службе ниже того, под которым его родственники никогда не ходили, и тем самым не «утянуть» высоту своих традиционных прав. Поэтому московским дворянам приходилось частенько отказываться от выгодных и престижных поручений и назначений, скандалить на светских и духовных церемониях: вызвать царский гнев и даже быть выгнанным в шею было не так страшно, как унизить род.

Федор Алексеевич и его Дума свято исповедовали родовой принцип (особенно активно реализуя его в поместно-вотчинном законодательстве). Так, уже 23 февраля 1676 года государь указал и бояре приговорили, что за службу отцов, погибших на русско-польской войне (с 1654 года), землями в вотчину безусловно должны жаловаться дети (№ 631). В то же время само дворянство, из различных соображений нередко посылавшее на службу сына вместо отца, племянника вместо дяди или брата за брата, просило изменить указ Алексея Михайловича и жаловать за службу действительно служивших, а не их родственников. 20 марта 1677 года государь и бояре удовлетворили эти прошения частично: при желании родственников, записанных в службу, но не бывших на ней, жалованье получали они, а не действительно служившие (№ 684).

В том же месяце марте, 12-го числа, Федор Алексеевич именным указом повелел московским дворянам и жильцам, записанным в эти чины из городовых дворян с 1670–1671 годов, нести военную службу с теми городами, откуда они попали в московский список: надо полагать, имелись в виду воеводские разрядные (регулярные) полки. Это охватывало регулярной военной службой изрядное число лиц государева двора (что стало особенно ясно после военно-окружной реформы). Но прямо покуситься на привилегии московского дворянства государь не отважился: было объявлено, что в городовых (более низких по чину) списках эти лица значиться не будут, то есть свой статус не уронят (№ 683).

Не только служить в регулярстве, но вообще служить московское дворянство приходилось заставлять. 15 января 1679 года Федор Алексеевич велел объявить с Постельного крыльца стольникам, стряпчим, московским дворянам и жильцам: ему «ведомо», что у них по домам живет немало способных к службе детей и братьев, племянников и свойственников. Всех их государь повелевал представить в чины и записать в полковую службу, угрожая уклоняющимся, что они совсем не получат чинов, а то и будут написаны «с городами» (№ 747). К 17 марта бояре нашли способ привлечь таких дворян на службу: приговорили, что поместья будут закреплены за отставными дворянами только в том случае, если их дети состоят в службе или они сами вновь начнут служить (№ 754). Речь в первую очередь шла о военной службе, но для московского дворянства она обычно оказывалась парадной и смыкалась с придворным церемониалом, который требовал демонстрировать роскошь и величие государева двора.

Федор Алексеевич не одобрял театр, но уделял театрализованным придворным действам большое внимание и неукоснительно следил за выполнением придворными актерских функций. Церемонии действительно производили большое впечатление на народ, заблаговременно предупрежденный глашатаями и собиравшийся посмотреть на них огромными толпами, а также на иностранных гостей. Вот, например, как описывал встречу польского посольства под Москвой его участник Бернгард Таннер. Взору приезжих представилось «блестящее войско… в разноцветном одеянии, со множеством труб и литавр». Младшие придворные — жильцы — составляли «новый, невиданный дотоле отряд воинов. Цвет длинных красных одеяний был на всех одинаков; сидели они верхом на белых конях, а к плечам у них были прилажены крылья, поднимавшиеся над головой и красиво расписанные; в руках — длинные пики, к концу коих было приделано золотое изображение крылатого дракона, вертевшееся на ветру. Отряд казался ангельским легионом. Кто не подивился бы на такое чудное зрелище, того по справедливости я счел бы слепым и среди цветущего сада!»

О появившихся следом царских стольниках Таннер рассказывает: «Сознаюсь, что мне не под силу описать как следует убранство их, разнообразие одеяний и прочее великолепие этой вереницы — необычайную их пышность, красу и блеск можно разве вообразить!.. На них ловко сидели красные полукафтанья, а другие, вроде плаща, были накинуты на шею, мастерски вышитые, подбитые соболем; они называют их ферязями. На каждой ферязи на груди по обе стороны виднелись розы из крупных жемчужин, серебра и золота. Они носили эти ферязи, отвернув их у правого локтя и забросив за спину. Блиставшие на солнце каменьями, золотом и серебром шапки придавали еще больше красы этой веренице».

Кони были украшены толстыми золотыми и серебряными цепями, бряцавшими, когда всадники их горячили; особый звон издавали также конские наколенники и подковы с цепочками. Пересев на свежих коней «в еще более пышной сбруе», всадники эти «начали — удивительно сказать! — не касаясь земли, перескакивать с одного седла на другое, выказывая такую ловкость, что все в изумлении залюбовались на их искусство».

Последовавший далее торжественный прием, как и все такого рода протокольные мероприятия, был тщательно продуман, вплоть до деталей царского облачения^{241}. Еще готовясь к венчанию на царство 18 июня 1676 года, Федор Алексеевич проявил большое участие в уточнении деталей этой традиционной церемонии. Помимо серьезных изменений в чине венчания царь позаботился приставить более пышную свиту у скипетра, державы и прочих инсигний (дьяков и дворян в золотой одежде), снять слова «в холопстве» из объявления о сборе на Ивановской площади «иноземцев, которые ему, великому государю, служат в холопстве», и дать строгие распоряжения охране.

Стрельцам было указано «людей боярских и иных мелких чинов отнюдь никого не пускать» на Красное крыльцо и в дворцовые переходы, чтоб никто не толпился и не заступал путь главным участникам действа. Так же следовало заблаговременно «выслать из церкви (Успенского собора. — Авт.) народ, незнатных людей, и очистить» место, «чтобы золотчикам было где стать и от множества народа тесноты великой не было». Стряпчим, дьякам и гостям государь еще 16 июня повелел явиться на венчание в золотых одеяниях — нарушителей следовало гнать с Постельного крыльца, от Садовых дверей и проходных сеней перед Золотой палатой в темный закуток между Столовой и Сборной палатами^{242}.

Распоряжения, как должны выглядеть и вести себя «золотчики»^{243}, делались в царствование Федора Алексеевича беспрерывно, а 19 декабря 1680 года государь издал сводный указ о торжественной одежде придворных чинов от бояр до дьяков. Ныне и «в предбудущие годы» им повелевалось на великих церковных праздниках являться к выходам либо всем в золотых ферязях, либо в бархатных, либо в объяринных, согласно приложенной росписи трех групп праздников (№ 850). Однако заставить всех выполнять подобный указ было непросто. 6 января следующего 1681 года Федор Алексеевич милостиво похвалил явившихся к крестному ходу на Иордань в золотых ферязях и объявил, что допускает к ходу пришедших в бархате, а надевших объярь или сукно не велит пускать и приказывает им стать подальше, «от тех золотчиков особо» (№ 855).

В октябре 1681 года вместо старинной длинной одежды (ферязей, охабней, однорядок) Федор Алексеевич приказал всем служилым людям московского списка носить особое платье — короткие кафтаны^{244}. Этот указ волей-неволей выполнялся, поскольку в старинной одежде стрельцы не пропускали в Кремль, и вызвал изрядное число откликов. Даже в надгробной эпитафии было упомянуто, что царь «преубыточные для народа одежды переменил». Иеромонах Боголеп Адамов увидел в реформе идейный смысл: «платье народу российскому повелел носить от татар отменное»; а петровские летописцы отмечали, что «сей царь Федор Алексеевич переменил древнее российское платье», «древнюю неудобную одежду» (причем мужчинам и женщинам)^{245}.

Подобными регламентирующими указами изобильно петровское время, но Федор и в этом отношении предвосхитил деяния брата. 26 октября 1676 года появился именной царский указ с боярским приговором, категорически запрещающий лицам всех чинов являться в Кремль на извозчиках (№ 664). В конце царствования Федор Алексеевич разразился указом, кому сколько по чину и времени года впрягать лошадей в кареты и сани: боярам, в зависимости от случая, от двух до шести, а спальникам, стольникам, стряпчим и московским дворянам — не более одной лошади в сани, а летом ездить только верхом (№ 902). Зато несколькими месяцами ранее этим младшим категориям придворных было велено не сходить с лошадей и не кланяться в землю при виде боярина — эта честь только для самодержца (№ 875).

Федор Алексеевич серчал на придворных, толкавшихся в Столовых сенях во время визитов патриарха (№ 790), и издал именной указ о порядке пропуска во дворец стольников и стряпчих, дворян и жильцов, генералов и стольников с посланниками, городовых дворян и т. п., вплоть до денщиков полковников (№ 901). И он практически разрешил дуэли (чуть не в Кремле), ибо освободил от казни вынужденного обороняться при свидетелях (№ 843).

Проект чиновной реформы

Стремясь решить проблему сочетания новых военных и старых придворных званий, Федор Алексеевич все равно вынужден был давать военным еще и придворные чины: только тогда генерала начинала «признавать» существующая система знатности. Проблема касалась также царских комнатных людей. Обычно они принадлежали к высшей знати, но все равно оставалась неясность, как сопоставлять, скажем, кравчего или постельничего с общей иерархией придворных чинов?

Казалось, две старых иерархии могли ужиться, однако 18 августа 1677 года Федор Алексеевич вынужден был издать именной указ, согласно которому его доверенный приближенный и знатнейший князь В. Ф. Одоевский как кравчий с путем должен писаться в документах, садиться за стол и получать жалованье выше окольничих (№ 701). Кравчий без пути князь П. С. Урусов, писавшийся ниже окольничих, вышел из сложного положения, только став боярином. К 8 января 1681 года обострился вопрос, как трактовать при государеве дворе должности думного постельничего И. М. Языкова, постельничего А. Т. Лихачева и стряпчего с ключом М. Т. Лихачева. Государю пришлось рассмотреть подробную докладную выписку о всяческих случаях, чтобы решить просто: всем названным почитаться на уровне думных дворян (№ 856).

Однако уже к 3 мая 1681 года изменения личного состава высших дворцовых служителей заставили пересматривать систему их окладов и вновь искать им место в чиновной иерархии. Например, кравчий без пути князь И. Г. Куракин царским соизволением заседает в Думе и пишется выше окольничих, а какой ему дать оклад — непонятно; у стряпчего с ключом А. Т. Лихачева есть оклад, но писать его под думными дворянами выше печатника или нет? Федор Алексеевич расписал всем новые статьи окладов, но принципиально вопроса решить не мог (№ 865).

Проблема упиралась в местнический обычай и в более широкое представление о родовой знатности; она оказалась слишком тесно связанной со служебными назначениями и жалованьем (иметь более низкий оклад означало и «утягивание» в чине). Вопреки общему мнению, Федор Алексеевич раньше столкнулся с этой проблемой не в военных, а в посольских делах (до военно-окружной реформы), решив унифицировать оклады первому, второму и третьему великому и полномочному послу, думному и рядовому дьяку, посланнику и его дьяку, гонцу, дворянам свиты. Каждому посольскому званию без различия придворных чинов был установлен оклад по 1000, 700, 600, 500, 400, 600, 400, 100 и 30 рублей.

Получалось, что главы великих посольств могли быть боярами, окольничими или думным дворянами, но уровень службы имели одинаковый! Конечно, посол в Польшу или империю был бы назначен из более знатной фамилии и чина, чем, скажем, в Курляндию, но оклад уравнивал их. Хотя Федор Алексеевич твердо указал и бояре приговорили «кроме сего великого государя указа никаких примеров послам и посланникам и гонцам о жаловании не выписывать» (№ 715), пришлось подумать о кодификации различий в знатностях посольских посылок.

15 августа 1679 года Федор Алексеевич попытался приспособить к новым условиям старую систему почетных наместнических титулов, которыми послы издавна величались перед западной титулованной знатью. При равных посольских окладах перечисленные им представители знатнейших фамилий (Одоевские, Долгоруковы, Черкасские, Куракины, Шереметевы) должны были получать титулы наместников царственных и степенных городов (например, наместник Московский, Киевский, Владимирский и т. п.). Было подтверждено существование таких же формальных, но менее престижных нестепенных наместничеств (от Тверского до Обдорского и Кандийского) и в «наместническую книгу» записано еще множество городов от Суздаля до Елатьмы (№ 715).

Этот указ известен нам по докладной выписке, представленной государю в марте 1680 года^{246}, когда он вновь занимался наместническими титулами, введя их для командующих отдельными армиями при их переписке с украинским гетманом (например, окольничий A. С. Хитрово — наместник Ржевский, думный дворянин и генерал B. А. Змеев — Серпуховской; № 755). О размышлениях правительства в этом направлении, возможно, свидетельствует посланная в Разряд из Посольского приказа и Устюжской четверти справка от 17 декабря 1680 года о действующих послах, посланниках и воеводах^{247}.

Во второй половине 1681 и начале 1682 года Федор Алексеевич и его единомышленники, осуществив финансовые, военные и административные реформы, всерьез приступили к реформированию чиновной системы. С. М. Соловьев пишет, что речь шла «об отделении высших гражданских чинов от военных — знак, что Россия начала уже выдвигаться из числа государств с первоначальной, простой формацией». А. И. Маркевич отмечает, что в наиболее полном (хотя, возможно, незавершенном виде)^{248} проект чиновной реформы подразумевал сосуществование на иерархической лестнице воевод, управляющих на местах, и наместников, сидящих в Думе по старшинству титулов. П. Н. Милюков указывает на постепенность формирования такого порядка старшинства и считает проект наместнической реформы попыткой систематизации подсказанного практикой.

С другой стороны, В. О. Ключевский узрел в проекте план «аристократической децентрализации государства», «попытку ввести в Московской Руси феодализм польского пошиба». В. К. Никольский, изучивший события наиболее подробно, заметил, что даже в той редакции, на которую предпочел опереться Ключевский, «вечна лишь лестница наместничеств, но не вечны лица, ими управляющие». Однако Никольский не рискнул развернуто возразить мэтру, а советские историки ограничились маловразумительными рассуждениями о классовой направленности, прогрессивности или реакционности проекта чиновной реформы^{249}.

Между тем подготовленная во второй половине 1681 года своеобразная «табель о рангах» из 35 степеней довольно остроумно утрясала иерархию чинов государева двора, военных округов, выделившихся приказных палат (и вообще высшего гражданского аппарата), дворцовых должностей и т. п., применив к ним наместнические титулы. Кстати, в определенной последовательности располагались и возглавляемые наместниками государственные учреждения, что соответствовало представлению Федора Алексеевича о строгой иерархичности государственной машины.

Например, боярин, председатель Расправной Золотой палаты, со своими двенадцатью заседателями из бояр и думных людей, возвышенный над всеми судьями Москвы и обязанный следить за правильностью и координацией работы центральных гражданских ведомств (и военных по гражданским делам) бесспорно получал первую степень и титул наместника Московского. Вторую степень получал боярин и дворовый воевода — титул новый, но звучащий традиционно и совершенно необходимый для общего заведования «всякими воинскими околичностями» (личным составом и устроением ратей, приготовлением оружия, запасов и т. п., аналогично позднейшей должности военного министра). Боярин № 3 отмечался степенью наместника Владимирского и председательствовал над лицами с наместническими титулами, заседавшими в Думе. Четвертую степень получал боярин и воевода Севского разряда (особого наместнического титула для него не требовалось — обозначением чина служила реальная должность).

Высота наместнической степени определялась по заведенным уже наместническим книгам, а главенство разрядных округов сложилось в процессе их создания. Наместники царственных градов и разрядные воеводы имели боярские чины и четко координировались между собой. Например, воевода Новгородского разряда шел за Владимирским и имел общую 12-ю степень, Казанского — 14-ю, Астраханского — 16-ю, а украинский гетман — 25-ю. 35 статей позволяли охватить 83 сановника, так как статья 29 перечисляла девять бояр, статья 32–20 окольничих-наместников, статья 34–20 думных дворян-наместников. Свои места нашлись для кравчего, главного чашника, постельничего.

Отмена местничества

Сильвестр Медведев в своем «Созерцании» писал: государь должен был отменить местничество, потому что им умножается зло и вражда среди начальников и приносятся бедствия подчиненным. «Если вручат кому-то правление в стране и в полках, хотя и не великого рода, а честью их государской пожалован и в таком деле искусен» — ни такому начальнику, ни с ним не следует «считаться местами» — это гордыня, Господь велит «не возноситься и над малым человеком».

В конце концов, все люди, по учению апостола Павла, составляют единое тело, не являясь одинаковыми его органами. Голова — орган, безусловно, более важный, чем нога, рука или палец, — не может отрицать полезности других частей тела, коли они не голова. «Людям, как единому телу, органам же разным, в вере единой, в государстве едином подобает всем звание свое хранить, в нем же кто пребывает. Если боярин — да о государстве во всяких вещах… к мирному и прибыльному государства всего добротворению беспокоиться должен. Воевода в воинстве, как достойно, да промышляет и управляет, воин также службы своей надлежащей не оставляет. Подданный, в земледельстве труждаяся, должный оброк господину своему да воздает. Все же есть люди Божьи…». Так, по мнению Сильвестра Медведева, думал царь Федор Алексеевич.

Вся аристократия с удовольствием подписалась бы под этими словами, если бы не следующий сомнительный тезис: «Чести же и правление более всего даваемы бывают по разуму, и по заслугам во всяких государственных делах бывшим, и людям знающим и потребным». Федор Алексеевич, согласно «Созерцанию», произнес 12 января 1682 года перед собранием духовенства и Думы смелую речь: «чтобы тому местничеству впредь между великородных людей не быть, и кому по их государеву указу велят где, хоть из меньшего чина, за его службу или за разум пожалованным быть честью равной боярству — и с ним о том никому не считаться… ибо в жизни сей кого Господь Бог почтит, благословит и одарит разумом — того и люди должны почитать и Богу в том не прекословить».

Далее царь по обыкновению обратился к иностранному опыту, утверждая, что «на всей вселенной у всяких народов, особенно же… у мудрых людей, всякое правительство и чести даваемы бывают от самодержцев достойным людям. Если же кто и благороден, но за скудость ума, или какой неправдой, и неблагочестивым житием и своевольным… губит благородство свое и почитается от всех во злородстве, таким… никакого правительства вручать не подобает». Однако это не искореняло понятия благородства — напротив, повелевая уничтожить местнические книги, Федор Алексеевич объявлял, что отменяет обычай «низить» по благородству тех, кто служил в подчинении малородного, и относить прегрешение одного члена фамилии к «бесчестью» всего рода. Отмена родового принципа в службе не касалась традиционных привилегий: они не упоминались, но на практике закреплялись^{250}.

В Соборном деянии об отмене местничества^{251} ситуация излагается значительно прозаичнее. Князю В. В. Голицыну с товарищами 24 ноября 1681 года было поручено «ведать ратные дела» для приведения русской армии в соответствие с современными требованиями. Речь сразу же зашла о государеве дворе, лишь частично затронутом военно-окружной реформой (за счет службы части новых московских дворян в полках), но так и не вписавшемся в систему «регулярства». Да и как вписаться, если приглашенным на обсуждение генералам и полковникам — лучшим специалистам в военном деле на Руси — государь должен был дать придворное звание стольников, чтобы государев двор их признал? Даже при удостоверении соборного акта об отмене местничества знаменитый думный генерал В. А. Змеев поставил подпись среди думных дворян (без генеральского звания), а командиры гвардейских дивизий генералы А. А. Шепелев и М. О. Кровков, рейтарские и пехотные полковники подписывались в самом конце списка стольников — перед стряпчими!

Замысел усовершенствования системы чинов был гениально прост: заставить представителей всех родов государева двора служить «полковую службу по-прежнему», но с общеармейскими званиями. Известно, что знатнейшая молодежь начинала службу в московских дворянских сотнях с чина не выше стольника. Посему В. В. Голицын, «выборным людям сказав его великого государя указ», сразу потребовал, «чтобы они, выборные люди, объявили, в каком ратном устроении пристойнее быть стольникам, и стряпчим, и дворянам, и жильцам».

Выборные, в число которых недаром включены были регулярные командиры и представители городового дворянства, приговорили младшим чинам государева двора служить не в сотнях, а в ротах. «Для лучшего устроения и крепкого против неприятелей стояния быть у них ротмистрам и поручикам… изо всех родов и чинов с головы беспременно, и между собой без мест и без подбора». Хотя дворяне должны были служить по-прежнему со своими рекрутами (с 25 дворов по человеку; обычно это были профессиональные военные холопы), они объединялись в роты (по 60 человек) и полки (по 6 рот) во главе со старшим ротмистром.

Дело было не в том, чтобы сделать из аристократической молодежи реальную военную силу (после конотопской катастрофы при Алексее Михайловиче, когда в одном сражении полегли юноши почти из всех знатных родов, никто не решился бы рисковать цветом московского дворянства), а чтобы ликвидировать последний пережиток старой военной системы, мешавшей развитию не только новой армии, но и всего государственного аппарата.

Бояре доложили решение выборных царю, тот высказал свое одобрение и предложил им всем вместе составить примерный список поручиков и ротмистров. Выборные озаботились, чтобы им был предоставлен полный список младших чинов двора, чтоб «написать на пример с головы к ротам ротмистров и поручиков». По поводу готовых списков очень беспокоились, били челом государю и боярам, что-де Трубецких, Одоевских, Куракиных, Репниных, Шеиных, Троекуровых, Лобановых-Ростовских «и иных родов в те чины никого ныне не написано из-за того, что за малолетством в чины они не приказаны, и опасно им (остальному дворянству) того, чтобы впредь от тех вышеписанных и от иных родов, которые ныне в ротмистрах и в поручиках не написаны, не было им и родам их в том укоризны и попрека».

В связи с тем, что представители самых захудалых московских родов не желали попасть в командные чины, в которых не служат аристократы, выборные просили: во-первых, чтобы государь указал впредь записывать в ротмистры и поручики юношей всех родов двора, ныне в списках не оказавшихся, «как они в службу поспеют и в чины приказаны будут»; во-вторых, указал бы великий государь представителям московского дворянства во всех службах быть «между собой без мест, где кому великий государь укажет, и никому ни с кем впредь разрядом и местами не считаться, и разрядные случаи и места отставить и искоренить».

Получив это противоречивое челобитье выборных, Федор Алексеевич выразил желание «в благочестивом своем царстве сугубого добра, лучшего и пристойного в ратях устроения и мирного всему христианскому множеству пребывания и жительства». Для реализации сего достойного стремления он собрал 12 января 1682 года патриарха с духовенством и наличный состав Думы, объявил им челобитье выборных и поддержал его весьма красноречивой речью. Федор Алексеевич выразился в том смысле, что местничество есть покушение на христианские ценности, оно разрушает любовь, плодит злобу и вражду и вообще «всеяно» в победоносное христианство дьяволом, видевшим неизменное одоление нашего «славного ратоборства», «а неприятелям христианским озлобление и искоренение».

Бог вкладывал желание искоренить местничество в государева деда Михаила Федоровича и отца Алексея Михайловича, многократно объявлявших службу «без мест». В этих случаях россияне неизменно имели успехи в войнах, дипломатии и внутреннем управлении, но, поскольку «совершенно то не успокоено по причине бывших тогда многих ратных дел», из-за местнических споров случались тяжелые поражения. Поэтому Федор Алексеевич, «последуя предков наших государских благому намерению, всегда… попечение о том имел, как бы то… пагубное дело совершенно искоренить».

Действительно, все дворцовые мероприятия его правления, начиная с венчания на царство, военные назначения и даже объявления о крестных ходах сопровождались указанием на их проведение «без мест», а то и угрозами желающим поместничать^{252}. Участников крестных ходов он даже указал не записывать в разрядных книгах, чтобы «чинам от того между собой ссор и нелюбия не было». Нынешнее же мероприятие было направлено против самой психологии местничества, сидевшей крепко и проявлявшейся в самых непредвиденных случаях.

Патриарх Иоаким, безусловно, был заранее подготовлен к такому повороту событий, поскольку произнес стройную речь от имени духовенства (а говорил всегда по бумажке; речи ведущему «мудро-борцу» обычно писал знаменитый поэт и просветитель Карион Истомин). За задуманное государем замечательное «умножение любви» патриарх не находил «достойной похвалы», — духовенство могло лишь «едиными устами и единым сердцем» молить Бога о приведении столь благого намерения к исполнению. У бояр на слова царя тоже был подготовлен красивый литературный ответ (придворные литераторы явно входили в моду)^{253}.

При общем согласии Федор Алексеевич приказал боярину князю М. Ю. Долгорукову с думным дьяком В. Г. Семеновым принести все имеющиеся разрядные местнические книги и предложил духовенству тут же их уничтожить, объявив, что отныне все будут служить без мест, старыми службами считаться не должны под страхом наказания, «а которых родов ныне за малолетством в ротмистрах и в поручиках не написано — и из тех родов впредь писать так же в ротмистры и в поручики». Духовенство торжественно сожгло разрядные книги в сенях Передней палаты, патриарх произнес увещевание нарушителям нового постановления с угрозой «тяжкого церковного запрещения и государева гнева». В свою очередь, Федор Алексеевич изволил Думу «милостиво похвалить» и перешел от декоративной части к существенному: объявил о кодификации всех дворянских родов в родословных книгах по степеням знатности.

События и мнения

Согласно царской речи, древняя родословная книга должна была быть пополнена именами всех не вошедших в нее родственников записанных там фамилий. Не попавшие в старое родословие княжеские и иные честные роды, служившие до сей поры в боярах, окольничих и думных людях, вместе со «старыми родами», не достигшими этих чинов, но бывшими «в посольствах, и в полках, и в городах в воеводах, и в иных знатных посылках, и у его великаго государя в близости», велено было «с явными свидетельствами написать в особую книгу». В третью книгу вносились выдвинувшиеся при Романовых роды, служившие в полковых воеводах, посланниках «и иных честных чинах» и занесенные в «десятни» (списки дворян по городам) по первой статье. В четвертую книгу — городовые дворянские роды средней и меньшей статей десятен. В пятую — попавшие в московские чины из нижних (недворянских) чинов за службы отцов и свои личные; по чину они получались выше, а по знатности — ниже городового дворянства. Таким образом Федор Алексеевич надеялся преодолеть междворянскую «нелюбовь» и созданием Палаты родословных дел внес действительно крупный вклад в сплочение дворянского сословия.

В то же время, хотя «соборное деяние» об отмене местничества было торжественно подписано «самодержавною государевою рукою», архиереями и придворными, а решение объявлено указом от 12 января 1682 года^{254}, современники, заносившие в свои записки самые любопытные случаи, не сочли интересным это шумное мероприятие. Не только городские, но и дворянские летописцы проигнорировали отмену местничества, вспомнив о сем случае только в XVIII веке. Даже в официальной эпитафии Федору Алексеевичу на стене Архангельского собора это мероприятие упомянуто между строительством богаделен и обновлением зданий Кремля и Китай-города. Последнее, как и отмена местничества, было в первой трети XVIII века воспринято преувеличенно. В. Н. Татищев, например, уделив тому и другому одинаковое внимание, отнесся к массовому каменному строительству при Федоре даже с большим почтением, чем к отмене местничества, которое, по его мнению, реально искоренил только Петр I.

«В Москве, — писал дедушка русской ученой историографии о царе Федоре, — хотелось ему прилежно каменное строение умножить. И для того приказал объявить, чтобы припасы брали из казны, а деньги за них платили в десять лет, по которому (указу) многие брали и строились. При нем над кирпичными мастерами был для особливого надзора Каменный приказ учрежден и положена была мера и образцы, как (кирпич) выжигать. Не меньше надзирали и за мятьем глины, но дабы кто от своей работы не отперся — велено на десятом кирпиче каждому мастеру или обжигальщику свой знак класть. Камень белый также положен был только трех размеров, мельче которых продавать и возить было запрещено, только если бы кто специально по потребности мельче привезти заказал. Для чего учрежден был особый Каменный приказ, и для производства того камня дано было довольное число денег, на которые бы, изготовя довольно припасов, по вышеписанному для строительства в долг раздавать. Но как в прочем, так и сем добром порядке за недостатком верности и лакомством временщиков припасы в долг разобрали, а денег ни с кого не собрали, ибо многим по заступничеству их государь деньги пожаловал и взыскивать не велел. И так то (строительство) вскоре разорилось»^{255}.

Историк XVIII века допускает в рассказе две существенные ошибки. Размах каменного строительства в столице при царе Федоре поразил его настолько, что заставил приписать этому государю создание давно существовавшего приказа Каменных дел, который лишь расширил свои полномочия на все капитальное строительство (так же, как Посольский приказ — на все посольские дела, Разбойный — на все разбойные). Приказ не разорился, а прекрасно существовал и далее^{256}, а потери казны на массовой каменной застройке Москвы окупались: Федор Алексеевич видел доход от этого дела не рублях, а в появлении защищенных от пожаров новых улиц и красивых зданий столицы (№ 892).

Со временем стали появляться все более многочисленные и многословные рассуждения об отмене местничества^{257}. Но почему же современники едва заметили мероприятие, из-за коего потомки пролили столько чернил? Дело в том, что соборный акт отменял устаревший обычай. Поэтому о местничестве, хотя его рецидивы еще случались^{258}, никто и не вздохнул.

Между 5 и 15 февраля 1682 года вышло царское повеление приступить к созданию шести родословных книг: «1) родословным людям; 2) выежжим; 3) московским знатным родам; 4) дворянским; 5) гостиным и дьячим; 6) всяким низким чинам». «Гербальной» было поручено ведать боярину князю В. Д. Долгорукову (тогда как работать над расширением Уложения должен был стольник князь И. А. Большой-Голицын, а далее следовала комиссия стольника князя А. И. Хованского с его «двойниками»)^{259}. В кровавых волнах Московского восстания 1682 года и годах последующей грызни за власть «в верхах» потонули многие благие начинания Федора Алексеевича, но Палата родословных дел, энергично занимавшаяся кодификацией дворянского родословия при царевне Софье и В. В. Голицыне, не сгинула (она и историкам дала огромные запасы источников)^{260}.

Резкое суждение В. О. Ключевского о «боярской попытке» в 1681 году разделить страну на «вечно» отписанные аристократам наместничества, в духе Речи Посполитой^{261}, было основано на недоразумении: на одну доску с опубликованным М. А. Оболенским проектом «степеней» военных, гражданских и придворных чинов историк поставил маленькую публицистическую заметку из составленного в 1700 году церковно-полемического сборника «Икона»^{262}.

Было совершенно очевидно, что русское правительство, старательно поддерживавшее шляхетскую республику и еще в 1675 году договорившееся с империей о сохранении в Речи Посполитой «аристократической децентрализации государства» (как надежной гарантии против усиления Польши), никогда не пошло бы на заведение у себя «феодализма польского пошиба». Но Ключевского не останавливали такие соображения, и заметку из «Иконы» он принял, во-первых, за исходный и основной вариант проекта чиновной реформы, а во-вторых, поверил сообщению той же заметки, что именно патриарх Иоаким остановил грядущее разделение Российского государства на уделы, а значит — предотвратил «несказанные беды, войны, и нестроения, и погубление людем».

Довольно скоро В. К. Никольский выяснил, что проект реформы светских чинов планировался в сочетании с епархиальной реформой не «великородными» боярами, а сторонниками преобразований из близкого окружения царя Федора (В. В. Голицын, И. М. Языков, Лихачевы) и вкупе с ней был отклонен усилиями патриарха. Советский историк М. Я. Волков, однако, заявил, что оценки Никольского «не всегда обоснованы, а иногда противоречивы». С помощью многочисленных передержек и домыслов Волкову удалось сделать вывод, что «при составлении проекта авторы субъективно руководствовались двумя целями. Они хотели подчеркнуть «христианскую непреоборимую силу» Российского царства и царской власти, уподобив царя Богу. Если Иисус Христос имел 12 апостолов, то царю полагалось иметь 12 наместников…».

В «Иконе», если даже признать ее ценным источником, упомянуты задуманные наместничества в Новгороде, Казани, Астрахани, Сибири и иных неназванных городах. Цифра 12 взята М. Я. Волковым «с потолка» и использована благодаря незнанию реалий царствования Федора Алексеевича. Например, 8 июня 1680 года государь очень рассердился, узнав, что придворные в челобитных уподобляют его Богу. Он объявил особый указ не писать, «чтоб он, великий государь, пожаловал, умилосердился, как Бог; и то слово в челобитных писать непристойно… а если кто впредь дерзнет так писать — и тем за то от него… быть в великой опале!» В том же указе царь сердито заметил, что являться к нему из домов, где есть заразные болезни — «бесстрашная дерзость… и неостерегательство его государева здоровья». Лучше бы, заметил государь, поздравляли с праздником и здоровья желали, а не Богу уподобляли!^{263}

Но выдуманная цифра 12 неумолимо влекла М. Я. Волкова, и он продолжал: «Вторая, более прозаическая их (составителей. — Авт.) цель состояла в том, чтобы удалить из Москвы на постоянную службу еще 12 бояр»: их оставалось бы мало, причем «большая часть оставшихся в столице бояр… состояла бы… из сановников, не заинтересованных в функционировании Боярской думы». Предполагаемое удушение Думы было бы «прогрессивным», из 12 наместничеств могло бы выйти что-то вроде «губерний начала XVIII века», но сопротивление «боярской знати, патриарха и церковных властей» не позволило сбыться сим мечтам. «Сопротивление» описано М. Я. Волковым по тексту «Созерцания» Сильвестра Медведева, где обсуждаются общие причины «смут» и «мятежей» в государствах (а реформы Федора Алексеевича, которым сопротивлялся Иоаким, одобряются), но такая подмена ничего уже не добавляет к общему стилю «исследования».

Нет смысла повторять, что Федор Алексеевич настойчиво и последовательно расширял Боярскую думу, придавая ей статус постоянно действующего высшего государственного учреждения; но не замечать очевидное советские историки привыкли. Гораздо интереснее разобраться в представлении Федора Алексеевича о месте царской власти и ее отношении к церкви, тем более что эти вопросы были взаимосвязаны с самого венчания государя на царство до церковной реформы, в ходе которой он скончался.