Церковь святого Христофора

Обычно тетушка Агнеш в это время уже сидела у себя, перед телевизором. Но сегодня Жофия увидела ее в ярко освещенной, наполненной паром кухне — старушка ощипывала в кастрюле с горячей водой большую откормленную утку; на плите булькали кастрюли и кастрюльки. Пестрый платок стряпухи сдвинулся на затылок, сухонькое лицо было багрово-красно и залито потом. Жофия удивленно остановилась на пороге.

— Что это, тетя Агнеш? Пир будет?

— А, просто обед поприличнее, — поскромничала старушка, впрочем, не скрывая радости. И продолжала чуть ли не благоговейно: — Шаника приезжает! Нынче забегала мать его, мальчик, мол, приезжает с полночным скорым. Я и пригласила их к обеду.

Жофия не помнила никакого Шани, но, почувствовав, что должна была знать о нем, улыбнулась:

— Вот и прекрасно!

— Экзамены сдал на отлично, вот только с политикой да экономикой у него чуть похуже. Но мать говорит, это все равно к его профессии не относится.

— А какая же у него профессия? — спросила Жофия, вежливо поддерживая разговор. Она достала из холодильника колбасу двух сортов, сыр, отрезала кусочек хлеба, положила все на поднос и села на веранде ужинать. Через отворенную дверь они хорошо слышали друг друга.

— Инженер он! — гордо объявила тетушка Агнеш. — Дороги строит, мосты. Работать будет здесь, в комитатском инженерном управлении. Внучек младшего брата мужа моего, деверя то есть. Куда какой головастый парнишка, они, Линкаи, все башковитые. Детей у них трое, и каждый чему-ничему, а выучился. Старший брат Шани по продовольствию специалист, на холодильном комбинате работает. Сестра уже замужем, но и она аттестат зрелости получила, сейчас в кооперативе бухгалтером. — Информация лилась из тетушки Агнеш нескончаемым потоком. Закусывая на полутемной веранде, Жофия вдруг вспомнила, что впервые не торопится к кружевной скатерти посмотреть, есть ли письмо. И тут же одернула себя, осталась сидеть.

— Хотя родители-то ихние не были… как бы сказать… особо рассудительные. Мать у них в войну заневестилась, ну и слишком уж со многими солдатами якшалась… такой слух шел. Правда, нет ли — меня там не было. Одно истинно, что долго замуж выдать не могли, жена деверева уж побаивалась, как бы на стыдобушку девка в вековушах не осталась. Ну, а году в пятидесятом, когда и последние военнопленные домой воротились, вышла она за бывшего батрака из имения, которому только три хольда и досталось, ведь к этому времени имение давно поделили. Ох, как же трудились они да как бедовали, деверь мой помогать им не мог, в список кулаков попал… с нами вместе… Не случись кооперативы эти, где уж бы им мечтать всех троих детей выучить, им бы тогда без детских рабочих рук не прожить. А в кооперативе отец-то их стал скотником, когда никто еще за это не брался, мать со всеми детьми мотыжить ходила… За несколько лет и оперились. С тех пор уж и дом построили, обставили хорошо, дочь замуж выдали, она тоже теперь в своем дому живет, старший сынок с родителями остался, а Шаника… Шанике этот наш дом пойдет…

«Ага, — вспомнила Жофия, — тот самый родственник, последняя надежда, который будет содержать тетушку Агнеш с мужем на старости лет».

— Я очень рада, тетя Агнеш, — проговорила она и убрала остатки своего ужина. Если завтра приходит новый «хозяин», самое время выяснить с тетушкой Агнеш вопрос о плате. Она остановилась в дверях.

— Вот уже два месяца, как я живу здесь, тетя Агнеш. Скажите же мне наконец, сколько я вам должна.

Старушка выплеснула в ведро воду с ошметками перьев и опять залила чистой водой желтую, жирную, всю так и трясущуюся утку. Она переключилась на новую тему гораздо быстрее, чем предполагала Жофия.

— Мне деньги не нужны, Жофика. Я пятьсот форинтов пенсии получаю да от посудной фабрики за сарай две тысячи. Тут у них склад… А вы лучше знаете что? Нарисуйте портрет моего мужа.

Жофия содрогнулась при мысли, что долгие минуты, часы, даже дни ей придется вглядываться в белое, бессмысленное лицо парализованного старика. Она с ужасом воспротивилась:

— Ведь я не художник, тетя Агнеш! Я всего-навсего реставратор!

— Видела я, какой красивый вышел у вас алтарный образ-то. И кооперативную контору, говорят, расписывать станете… А мне бы картину с мужа моего… Я б ее в золотую рамку вставила…

— Ну, мы еще поговорим об этом, тетя Агнеш, — пробормотала Жофия и поспешила укрыться у себя в комнате.

На кружевной скатерти ее ожидали две газеты. Письма не было. В сердце кольнуло, но совсем, почти совсем не больно. Она сняла все со стола, приготовила чертежную бумагу, тушь и принялась за работу. Когда тетушка Агнеш час спустя постучалась к ней, чтоб забрать и почистить давно не бывшее в употреблении столовое серебро, она увидела разложенные на кушетке чертежи — церковь в бесчисленных разрезах.

— И вы еще говорите, Жофика, миленькая, что не умеете рисовать? — воскликнула она с укором, восторженно глядя на чертежи.

— Я только святые картинки писать умею, тетушка Агнеш, — нашлась Жофия. — А вот живого человека не могу.

— Живого?.. — Старушка вдруг сникла и, безнадежно махнув рукой, ушла.

Над селом тяжело нависла августовская жара, в неподвижном воздухе одурманенно замерла жизнь. В своем плотно зашторенном кабинете декан мирно дремал на качалке с открытым пастырским молитвенником на коленях.

Пирока постучалась, затем, не получив ответа, нажала дверную ручку, неслышно подошла к священнику и рукой, по локоть в муке, коснулась его плеча. Декан проснулся.

Выпачканными в муке пальцами домоправительница торжественно подала ему визитную карточку.

— Господин какой-то, из Швейцарии. Священник взял карточку и долго непонимающе смотрел на нее затуманенным взглядом. «Д-р Феликс Семереди», — пробормотал он машинально и вдруг, разом придя в себя, заволновался, стал неловко вылезать из качалки.

— Феликс!.. Господи боже мой… Проводите же его, Пирока! Не сюда, в приемную залу! — Он поискал глазами пиджак, висевший на спинке стула, стал надевать, но никак не мог попасть в рукава. — Да помогите же мне! — воскликнул он, все больше волнуясь. — Поставьте на стол французский коньяк и приготовьте кофе. — Видя, что Пирока уже направилась к двери, он остановил ее. — Погодите! Серебряный поднос!.. Старый венский сервиз!.. Срежьте несколько кистей винограда… Да печенье подайте!

— Господи, кто ж это может быть?! — теряясь в догадках, воскликнула домоправительница. — А я-то подумала, эмигрант какой-нибудь.

— Вы здесь уже шестнадцать лет, и вам ничего не говорит имя Семереди? — возмутился растревоженный священник.

Пирока всплеснула руками — с них так и посыпалась мука — и, воскликнув: «Здешний барин!» — быстро засеменила к двери, чтобы исправить свою оплошность. Священник бросил ей вдогонку:

— Вымойте руки да наденьте новый халат!

— Хорошо, хорошо, и ноги помою, — виновато согласилась Пирока.

Декан сполоснул в ванной руки, освежил лицо, причесал седые волосы, опрыскал одеколоном шею и с торжественным видом вступил в приемную.

Феликс Семереди был высокий худощавый господин лет пятидесяти, одетый с той утонченной элегантностью, какая на первый взгляд даже незаметна. Это и сбило с толку Пироку. Главный садовник был слуга высшего ранга, но все же слуга, и мировоззрение дочери главного садовника определяла та среда, где на вышестоящих смотрели снизу. У слуги только одно платье и есть, у главного садовника их восемь, у герцога — восемьдесят, и одно роскошней другого. На Семереди же не было ни золотых запонок, ни перстней с печатками и монограммами.

В приемной стоял барочный стол для заседаний на восемь персон, в углу — мягкий гостинный гарнитур того же стиля, два благородной формы шкафа для бумаг, на стенах в золоченых рамах — портреты кардиналов и епископов — Леопольда Колонича, Акоша Керестей, Колоша Васари, Дёрдя Сечени… Когда вошел декан, Семереди как раз рассматривал эти портреты. Он с улыбкой поспешил навстречу хозяину, пожимая ему руку, почтительно поклонился.

— Узнаете, святой отец? — спросил он с чуть приметным иностранным акцентом.

— Вы совершенно не изменились, ваше высокоблагородие, — улыбнулся священник и указал на мягкие кресла. — Прошу.

— Только перестал быть высокоблагородием, — заметил гость. — Я инженер, святой отец, инженер-электрик. Обыкновенный гражданин. Буржуа.

На столике уже стояло все, что заказал священник своей домоправительнице. Пирока, с вымытыми руками и в чистом халате, внесла кофе в фарфоровых чашечках с позолотой и неслышно удалилась.

После легкого нащупыванья почвы: как поживаете, когда прибыли, какие новости дома, что нового там, на чужбине, и так далее, — молодой Семереди приступил к делу. Как и приличествовало, он был серьезен, взволнован.

— Святой отец, я хотел бы увезти с собой прах моей матушки. Вот уж тридцать лет меня мучит совесть, что мы покинули ее, бедняжку, одну… Должно быть, ей было это ужасно…

Гость смотрел прямо перед собой и не заметил, как задрожал священник и внезапно покрылся потом. Словно оправдываясь, он продолжал:

— Но если бы я вернулся за ней, то рисковал бы и ее не вывезти, и сам мог в тюрьме оказаться… Времена-то были какие!..

Декан не посмел заговорить. Он отхлебнул из своей рюмки коньяк, губы его дрожали.

— Благодарю вас, святой отец, что в последние недели вы были с ней рядом. Благодарю и за то, что честь по чести похоронили ее в нашем склепе. Что ежегодно служили панихиду за упокой ее души. Видите, хотя мы не поддерживали связи, я был осведомлен обо всем, что здесь происходило…

— Обо всем? — встрепенулся священник.

— …и хотя до сей поры мы не имели возможности выразить вам благодарность нашего семейства, сделать это сейчас — одна из целей моего приезда.

Воцарилась тишина. Семереди, глядя перед собой, помешивал ложечкой кофе. Священник кое-как оправился и наконец, несколько раз судорожно глотнув, проговорил:

— Зачем?

— Что «зачем»? — переспросил гость.

— Зачем желаете вы увезти… прах вашей матушки?

— Таково было последнее желание моего отца… В марте мы похоронили и его… Последним его желанием было покоиться с нею рядом.

Священник озабоченно молчал.

— Но требуется разрешение, — наконец заявил он.

— Знаю, святой отец, я его добуду.

Декан помолчал.

— Дебреценский крематорий так перегружен, пройдут недели, пока оттуда…

— Я дождусь, святой отец… Я не был дома с сорок шестого года, по крайней мере, огляжусь немножко.

Священник в отчаянье искал все новые доводы.

— Мы хотим сейчас реставрировать церковь. Объявить ее памятником старины. Более достойного, более прекрасного места…

Семереди с некоторым нетерпением жестом остановил его.

— Я венгр, но мое отечество — Швейцария! Мой отец был солдат, он провоевал всю первую мировую войну с начала и до конца, когда же увидел, что нас несет в другую бессмысленную бойню, то попросил отставку. Не мы презрели эту страну, это нас сделали здесь personae поп gratae[19]… - В его голосе звучала сдерживаемая горечь. — А там мы displaced persons[20] — чужие, ничейные… Но нас в конце концов приняли, мы пустили корни, есть у нас там уже и родная могила, увы. Моей матери незачем оставаться в этой церкви.

Декан сокрушенно пробормотал:

— Как вам будет угодно, ваше выс… господин Семереди.

Гость встал.

— Благодарю вас, святой отец… А пока… мне хотелось бы наконец помолиться у ее могилы.

С тяжелым вздохом священник встал, ноги его дрожали; он пожал Семереди руку, проводил его до двери и с порога приказал домоправительнице:

— Пирока! Дайте господину Семереди ключ от склепа.

Домоправительница вышла из кухни.

— Эка зачастили нынче в склеп тот! — вполголоса проворчала она.

Жофия не заметила, когда в церковь вошел Семереди с большим букетом цветов и толстой свечой. Последние две-три недели она работала отрешенно и при этом быстро — кажется, именно после «исповеди» и, кажется, потому же чувствовала себя как-то чище, испытывала облегчение, словно больной, которого отпустили спазмы.

На голос Семереди она обернулась.

— Отличная работа! — заметил он. — Не понимаю, как это нам не пришло в голову реставрировать картину… Прошу прощения, — прервал он себя и протянул руку. — Феликс Семереди.

— Господин Семереди! — живо воскликнула Жофия и, обтерев руку запачканной тряпицей, поздоровалась. — Жофия Тюю, реставратор.

Семереди внимательно разглядывал святого Христофора.

— Правда, мы только лето проводили в селе, — продолжал он, — и на бедную мою матушку всегда ложилось столько забот, что она рада была, если удавалось осуществить хотя бы малую часть задуманного… Впрочем, не знаю, входило ли это в ее планы…

— Я очень рада, что мы встретились, — сказала Жофия. — Я уж чуть было не собралась писать вам. Вы определенно знаете историю вашей капеллы.

— Определенно, к сожалению, не знаю, — отклонил чрезмерные упования Семереди. Он заметил пепельницу, банку из-под краски, положил букет и вынул из кармана американские сигареты. — Закурите?

— Благодарю.

Жофия предложила ему сесть.

— Согласно семейной легенде, — заговорил он, садясь на переднюю скамью и сосредоточенно выпуская дым изо рта, — некий предок наш, Семереди, выступая в поход против турок, дал обет, если вернется домой невредимым, воздвигнуть церковь во славу святого Христофора, который в те времена почитался хранителем всех путешествующих.

— Против турок? — взволнованно переспросила Жофия. — Значит, это, во всяком случае, было до изгнания турок, до тысяча шестьсот восемьдесят шестого года. А не в восемнадцатом веке.

— Освящал ее, кажется, сам дёрский епископ Дёрдь Сечени.

— Когда ж это был он епископом в Дёре? — размышляла Жофия. — В конце тысяча шестисотых годов, как будто так?

— Я не историк, — заметил себе в оправдание Семереди. — Но это можно выяснить.

— Да-да, я выясню… А почему только «кажется»?

Семереди развел руками.

— Когда я был подростком, отец показывал мне всякие семейные документы, было среди них и свидетельство об освящении церкви, но меня тогда интересовало другое… Впрочем, и сейчас тоже… Я был заядлый радиолюбитель… Ну, а к тому времени, как темечко у меня заросло, и война была проиграна, и усадьбу нашу разграбили. Был всего недельный интервал между тем, как стояли здесь немцы и пришли русские, и за эту неделю наши собственные батраки ограбили нас дочиста. Буквально дочиста, даже гвозди повытащили из стен.

— Во время войны ничего было не достать, — улыбнулась Жофия, — а уж гвоздей особенно.

— И бумагу на растопку тоже? — с горечью спросил Семереди. — Весь наш архив растащили, пожгли… Я понимаю крестьян французской революции, когда они в справедливом гневе захватывали, поджигали барские дворцы, но эти-то революции не делали! Они все получили даром!

— Быть может, французский помещик точно так же не понимал своих батраков, как вы — венгерских.

— Осенью сорок пятого года сюда приезжали из комитатского архива и обнаружили жалкую стопку документов — это за семьсот-то лет!

— Да, я видела, — сказала Жофия.

— Видели? — В голосе бывшего помещика слышалось уважение.

— Я уже несколько месяцев занимаюсь этой церквушкой, — сказала Жофия. — И не думаю, чтобы первым освящал ее епископ Дёрдь Сечени. В то время ее, вероятно, отстроили наново, потому что при турках она была разрушена… Судя по изображению Христа в склепе и некоторым остаткам старой кладки я отношу постройку первой церкви скорее к четырнадцатому — пятнадцатому векам. Одного только не понимаю. Я не нашла в склепе ни единой даты ранее тысяча семисотых годов. Как это объяснить?

Семереди размышлял. Жофия попыталась помочь ему.

— Насколько мне известно, у вас не только здесь были имения.

— Как же, как же! — Семереди оживился. — Ну, разумеется! Прежде семья проживала в Семереди, оттуда и родовое имя, или наоборот, пуста[21] по нашему имени названа… Но оттуда нас выкурили какие-то австрийские графы!.. Я помню, отец неоднократно рассказывал. А до той поры предков моих хоронили и там… Поначалу церковь эту для простого люда поставили, для проживавших в селе крепостных, батраков… Замок же построен в тысяча семьсот первом году, гораздо позднее, чем церковь. К этому времени семье пришлось уже перебраться сюда. Знаете, — глаза у Семереди блестели, словно для него воскресло вдруг его детство, — в те смутные времена нелегко было удерживать крепостных. Они то и дело сбегали в более мирные места. А церковь… Да, вот и это отец рассказывал… Церковь предок наш Семереди затем и воздвиг, чтобы, как при святом Иштване, хотя бы дом божий удерживал здесь людей. Он же прислал сюда капеллана, который еще и грамоте детей обучал… — Семереди неожиданно вскочил. — Позвольте! Где-то здесь должна быть дата. Я сам видел ее в детстве… Или слышал только?.. Может быть, при входе.

Оба взволнованно бросились к порталу, но продолговатая красного мрамора плита была так затоптана, что, если и была на ней выбита дата постройки, она совершенно уже стерлась. Они разочарованно посмотрели друг на друга.

— Приходилось вам бывать в Кордове?

— Нет, к сожалению.

— Самая красивая мечеть в Европе! — восторженно проговорил Семереди. — Место паломничества магометан. Цель паломников — обойти вокруг святилища, где хранится Коран. Так вот, точно так же истоптан мрамор там, вокруг Корана, миллионами ног.

Они вернулись в неф, Семереди заметил мимоходом охлаждающиеся в святой воде пивные бутылки. Он улыбнулся, наслаждаясь смущением Жофии.

— Вы любите пиво в банках?

— Увы, оно попадается нечасто.

— Вот я пришлю вам целый короб… Итак, год постройки…

— Он может оказаться в самых разных местах, — с надеждой сказала Жофия. — В алтаре, на фризе башни, на цоколе. Может, вы запамятовали и он вовсе не на пороге, а на краеугольном камне… А может, и на постаменте статуи Христа, на колонне какой-нибудь…

Семереди задумчиво посматривал на вдохновенного реставратора.

— Почему вам это так важно?

— Мои учителя считали, — скромно заметила Жофия, — что на древности у меня чутье. И, хотя доказать я пока не могу, но чувствую: эта церковь четырнадцатого либо пятнадцатого века. А если так, мы спасем ее для будущего.

— Ну что ж, ищите дату, желаю успеха, — любезно проговорил Семереди; он взял с пюпитра передней скамьи свечу, засветил ее, подхватил огромный букет и спустился в склеп, чтобы помолиться у могилы матери.

Без четверти два, когда Пирока по обыкновению приотворила дверь в кабинет: «Можно накрывать, господин декан?» — старый священник опять стоял на молитвенной скамеечке, преклонив колени и закрыв руками лицо. Пирока испугалась, даже хотела было послать кого-нибудь за районным доктором, но потом все-таки отказалась от этой мысли. Она была суеверна: болезни с того и начинаются, что мы обращаемся к докторам.

Вот уже несколько дней что-то не давало тетушке Агнеш покоя; Жофия старалась не замечать этого, а если и обращала внимание, то тут же выбрасывала из головы. Отчасти потому, что ее слишком занимало то странное состояние духа, какое она неожиданно в себе открыла, отчасти же сознательно избегая старушку. Утренний чай она наливала тайком и уносила к себе, вечерами приходила поздно и неслышно скрывалась в своей комнате.

На кружевной скатерти ее всегда дожидались две газеты — письма не было.

«Что ж, самое время было мне исчезнуть, он уже и не любил меня», — думала она отрешенно, раздевалась, ложилась навзничь на диван и старательно, насквозь прочитывала обе газеты.

«Он уже и не любил меня!» — говорила она себе точно так же в другие вечера, и внезапно испытывала от этой мысли острое разочарование, опустошающее душу чувство униженности. В такие вечера у нее уходило ровно столько же коньяку и бумаги, сколько и в первые недели.

А она?.. Она-то еще любит его?.. Иногда Жофия уже ничего не чувствовала и оттого становилась легкой, как пушинка, свободной, как скворец, и опять чего-то ждала, как тот дом с распахнутыми окнами и старым колодцем, стихи о котором она когда-то в отрочестве, мечтая о необыкновенной неземной любви, шептала и шептала, лежа в постели:

…Но в иной вечер та же пустота приводила ее в ужас. Так бурно ворвалась в ее жизнь эта страсть, так перевернула все ее существо, словно какой-нибудь ураган, разразившийся над беззащитным, затерянным на морском берегу городком. Что останется после него, кроме смерти, развалин, пустоты… где даже заплутавшая птица не захочет свить гнезда? Пустота, ничто… Да не лучше ли в сравнении с этим хотя бы и такая несчастливая, безнадежная, унизительная любовь?..

Но теперь ее жизнь была наполнена и другим. Все с большим увлечением работала она над образом Христофора, чуть ли не кончиками пальцев ощущала окончательное, завораживающее явление картины в истинном ее виде. От этой пышущей силою, исполненной достоинства мужской фигуры несчастные и вправду могли ждать себе защиты… Возможно, и она тоже… С помощью председателя кооператива и начальника строительного отдела она промерила всю церковь, чтобы снабдить свой план реставрации точными данными, а не только рассчитанными на глазок, импрессионистическими зарисовками. Она уже решила любой ценой раздобыть деньги для реставрации — а, следовательно, получить возможность и дальше жить на селе. Не получится иначе, будет собирать по крохам — у министерства, епископа, кооператива. Пусть «министерство», коль уж могло достать ей квартиру, когда это понадобилось, поможет теперь не работать в этой квартире. Иногда, в виде отдыха, она расчищала немного штукатурку башни с фасада, в тех местах, где проступали подозрительные пятна, и хотя пока что обнаружила лишь почерневшие кирпичи, след давнего пожара, верила, что под многослойной известкой скрыты и фрагменты настенной живописи.

Каждый вечер Жофия уходила в свою комнату и работала над проектом реставрации. Тетушку Агнеш она избегала — ей мучительно было думать о портрете, который хозяйка заказала ей, во всяком случае, надеялась получить вместо платы за содержание. После того первого дня. Жофия ни разу не заглянула в комнату больного — и все же его белое, гладкое, пугающе неподвижное лицо так и стояло у нее перед глазами. Каким оно было — при жизни?.. Пожалуй, можно бы срисовать с какой-нибудь старой фотографии… Но Жофия знала, что у нее не хватит на это таланта, и было совестно оставить здесь после себя дурную живопись, хотя бы и в доме деревенской старухи.

Но однажды в воскресное утро ей не удалось улизнуть. С одеялом и книгой под мышкой она уже собралась подняться к винограднику и там под сенью раскидистого орехового дерева забыться немного, как вдруг вернулась после мессы хозяйка; ее глаза подозрительно покраснели, судорожно сжатые губы конвульсивно подергивались. На веранде они встретились носом к носу.

— Хвала Иисусу Христу, — поздоровалась старушка ритуальной фразой.

— Истинно так, — отозвалась Жофия, чья бабушка также приходила из церкви с этими же словами. И теперь уже нельзя было не спросить: — Как поживаете, тетя Агнеш?

Старушка с отчаянием махнула рукой, бросила на хозяйственный стол молитвенник и стала выуживать из узкого рукава носовой платок. Достала, бессильно опустилась в плетеное кресло и, утирая глаза, всхлипнула.

— И Шанике мы не нужны!

«Вот оно что, — подумала Жофия, — этот родич-студент…» Она потопталась еще в нерешительности с одеялом и книгой под мышкой, потом поняла все же, что сбежать нельзя, и, сдавшись, села в другое кресло.

— Сказал, что невеста у него — будапештская жительница… — Тетушка никого ни в чем не обвиняла, просто вся вдруг поникла. — Она, дочка известного доктора, и слышать не желает о том, чтобы жить на селе. Да он и сам хочет в столице остаться, правда, инженером его там еще не берут, нет места, но он, пока суд да дело, и у бензиновой колонки перебьется… Сказал, чтоб мы продали дом и сад, а он на это в Буде половину виллы купит… а за другую половину, мол, родители девушки выплатят… Они уж и присмотрели одну, как раз продается, ее только в порядок чуть-чуть привести и…

— И?.. Ну, а вы-то?

— Внизу, мол, есть там квартирка — комната-кухня… В старое время дворник в ней проживал… Так что и мы, говорит, вполне там разместимся.

— В подвале, — уточнила Жофия.

— Да ведь как же я здесь-то все брошу? — горько вскричала старушка; она раскинула руки, словно принимая в объятия не только свой дом, сад, колодец с мотором, высокий орех, но обнимая все село сразу. И добавила подавленно, угнетенно: — Я без этого и жить-то не смогу… Да и не захочу уж…

Стало тихо. Жофия, не зная что сказать, закурила сигарету. Она искала про себя хоть какие-нибудь, самые банальные слова утешения, как вдруг заметила, что тетушка Агнеш исподлобья за ней наблюдает. Она ответила ей удивленным взглядом.

— Мы очень полюбили вас, Жофика, — тепло проговорила старушка. — Хороший вы человек… Терпеливая, некапризная.

— Меня?.. — удивилась Жофия, особенно смущенная этим «мы». Выходит, паралитик тоже полюбил ее? Любопытно, за что, да и как он выразил это тетушке Агнеш?..

— Вы тоже вроде как одинокая, — продолжала тетушка Агнеш. — Вот и писем почти не получаете… С тех пор как здесь, ни разочку в Пешт не съездили, значит, не так уж и ждут вас дома-то. А мы видим, что в селе вам вроде бы по душе. И вот, порешили мы с мужем моим, — тетушка Агнеш стыдливо улыбнулась, — предложить вам все имущество наше… с нами вместе.

Жофия была так поражена, что выронила горящую сигарету прямо на голые колени и даже не почувствовала ожога. Ничего не скажешь, предложение было ей приятно. Она так долго жила, словно загнанный зверь, без друзей, без семьи, в вечной тревоге, что привязанность этой старой женщины глубоко ее тронула. Но и напугала — она не желала ни имущества, ни ответственности и, ежели б захотела, могла жить в деревне, то, верно, не покинула бы родного села в четырнадцать лет.

Она попыталась как-то смягчить ответ, перевести все в шутку — пока не придет в голову что-то лучшее, чтобы отказаться, не обидев старушку.

— Тетушка Агнеш, я же стряпать не умею. Мама было научила меня, но с тех пор я уж все позабыла.

— Ничего, доченька, я сама буду стряпать, — замахала руками хозяйка. — А когда уж не смогу, из корчмы приносить станем.

— Да я и мотыжить не охотница. А у вас вон какой сад-огород.

— Так мы и до сих пор нанимали кого-нибудь поденно.

— Я выпить люблю, тетя Агнеш. Можно, пожалуй, сказать, что я настоящая пьянчужка.

— Что ж, мой бедный муж тоже вон весь урожай, бывало, пропьет. А теперь вы пропивайте.

— Я работу мою люблю. Люблю церкви реставрировать. Когда здесь все закончу, придется уехать в другое место.

— Что ж, а на конец недели все-таки домой будете приезжать… Да и к чему уезжать куда-то на край света… Поговорите с господином епископом, сыщут вам работу поблизости, сколько угодно.

У Жофии уже пропала охота шутить. Стихнув, она сказала:

— Мне надо с мамой поговорить, тетушка Агнеш. Ведь и она уж старенькая.

Это подействовало. Старушка встала.

— Поговорите, Жофика, — промолвила она печально и пошла на кухню.

Декан пригласил Жофию к обеду. Как и в первое утро, Пирока накрыла в широкой части веранды. Придя немного раньше, Жофия стала ей помогать. Домоправительница пожаловалась:

— Что-то грызет господина декана! В прошлый раз, как получил он то извещение о смерти, целый день молился. Я уж ждала, когда он попросит у меня крем, которым я руки в порядок привожу, чтоб коленки смазать… И с той поры все пишет, ночи напролет.

— Что делает? Пишет? — переспросила Жофия. — И что же он пишет?

— Понятия не имею. А только приметила я, что из-под двери его все свет сочится. Однажды прокралась в сад да и заглянула в окно: а он сидит за столом, сгорбился совсем, и все пишет… Ох, не к добру это! Бедненький господин каноник, у которого я прежде-то служила, за полгода до смерти вдруг день с ночью путать стал: ночью все ходит бывало, а днем спит… О-ох? — И, погруженная в тревожные мысли о собственном будущем, она, шаркая, поплелась на кухню.

Декан в самом деле выглядел плохо, ел рассеянно, оставил тарелку почти нетронутой, Жофии, радостно возбужденной, очень хотелось взбодрить и его. Она с аппетитом ела отбивную с непонятного вкуса зеленой приправой.

— Если удастся обнаружить дату постройки, — объявила она, пересказав декану свою беседу с Семереди, — тогда ни епископский дворец, ни Комитет по охране памятников не смогут остаться в сторонке… Из чего этот соус, господин декан? Такой вкусноты я еще не едала. Пирока готовит божественно!

Декан улыбнулся со скромной гордостью.

— Это, видите ли, как раз мое изобретение. Листья редиски. Обычно листья редиски выбрасывают. Пирока тоже выбрасывала… Ну, а я как-то предложил ей: давайте попробуем!

— Я тоже всегда выбрасывала! А как вкусно!.. Но дату я отыщу, хотя бы мне пришлось сдвинуть для этого краеугольный камень, — все равно найду!

— Однако Комитет по охране памятников раньше чем на будущий год денег не даст. У нас ведь плановое хозяйство. — Декан не смотрел на Жофию, чтобы даже взглядом не намекнуть на тайну, поведанную ему на «исповеди». — Вам же для здоровья как раз сейчас полезно было бы в деревне пожить.

Жофия оценила его такт, благодарно ему улыбнулась.

— Сельхозкооператив не дал бы денег? Хотя бы для начала?

— Не знаю. — Священник задумался. — Мне кажется, они на меня сердиты, что я тридцать лет тому назад не позволил новую церковь строить… Скажут, если тогда вам не нужно было, так уж теперь-то к чему?.. Страшно подумать, право: как же это много — тридцать лет!

— Не всякие тридцать лет! — возразила Жофия и хлебом, как не делала уже давным-давно, дочиста собрала соус с тарелки. — Не всякие. А лишь только когда ход истории по какой-либо причине ускоряется. Смотрите, король Матяш[22] умер в тысяча четыреста девяностом году. Через двадцать пять лет пришел Дожа[23], через тридцать пять лет — Мохач[24]! Тоже насыщенное было тридцатилетие. Только с противоположным знаком, если сравнить с нынешним.

Декан отставил от себя почти нетронутую тарелку, бросил на стол салфетку и отодвинулся от стола вместе со стулом.

— Пирока! — крикнул он, но, так как домоправительница не показывалась, сам переставил тарелку на чугунную подставку для цветов, опять сел и продолжил свою мысль.

— Я понимаю, вы оцениваете позитивно тот факт, что теперь верующие уже свободно помещаются в этой церкви. Но я, как их духовный пастырь…

Жофия прервала его:

— Вы действительно боялись строить церковь? Так люди говорят.

— Не боялся… Не того боялся. Правда, как раз тогда шел процесс Миндсенти[25], но низшее духовенство особенно не тревожили. Дело в другом… — Он испытующе посмотрел на Жофию: говорить ли? — Просто покинутая церковь рано или поздно непременно подвергается ограблению.

Жофия удивилась.

— Но ведь все, что там есть ценного, — потир, дарохранительница, алтарный образ, хоругви, облачение — вы все равно перенесли бы в новую церковь. Гробы ведь не украли бы? — добавила она, улыбнувшись подобной несуразности..

— Как знать? — загадочно отозвался священник. — Ограбление могил когда-то было весьма процветавшим ремеслом.

— Да, но в наши дни?..

Священник опять заговорил серьезно:

— Господа здешние сбежали за границу, не так ли. Была война, положение подчас складывалось весьма тревожное… Можно было опасаться и американской интервенции. Вы не помните те времена.

— Но я их изучала.

— Это совсем другое!.. Знать о событиях из исторических книг совсем иное дело, чем пережить их… Из исторических трудов выпадает главное — атмосфера. А ее передать — разве что еще раз «Войну и мир» напишут, о нынешних временах.

— Непонятно мне, господин декан. Иностранная интервенция — и ограбление церкви… не понимаю… — Жофия пристально всматривалась в лицо священника. — Вообще, что существенное можно украсть из склепа? Я ничего там не обнаружила, кроме камней.

— Вы все выросли уже в другие времена, Жофика, — уклончиво отвечал священник. — Для вас, например, совершенно естественно, что мы получили из Соединенных Штатов наши коронационные символы… — Он растроганно улыбнулся. — Я стал тяжел на подъем, но, верите ли, не поленился бы съездить в Национальный музей, чтобы взглянуть на них. Тридцать три года ожидали мы этого великого события.

— Я с удовольствием отвезу вас, господин декан, — предложила Жофия. — За один день обернулись бы… — Внезапно лицо ее изменилось. — По крайней мере, и к себе домой заскочила бы.

— Лучше не надо! — мягко отказался священник и со стеснительной ласковой улыбкой добавил: — Что, как вы не вернулись бы!

Он приподнял пухлую ладонь, погладил руку помрачневшей своей гостьи.

— Мне бы очень недоставало вас!

Из кухни появилась Пирока с неизменным подносом. Ворча, она убрала почти нетронутую тарелку своего хозяина.

— Уж вы лучше по три раза на дню рубашки свои пачкайте, да только ешьте! Мне куда сподручней лишние рубашки стирать, чем за хворым ухаживать!

— Может, у вас что-то не так, господин декан? — участливо спросила Жофия.

Когда Жофия работала, не только круглый стол, но и диван, и столик под зеркалом, и пол — словом, каждый квадратный сантиметр покрывали листы бумаги. В такое время она не сразу решалась лечь, оставив работу незаконченной, — ведь прежде нужно было бы убрать чертежи с дивана, частично с пола, и, значит, был риск назавтра все перепутать. Она чертила разрезы церкви в разных ракурсах, на столе лежали карандаши, линейки, сантиметр, тушь, рейсфедеры, фотографии — чтобы все было под рукой, — едва оставалось место для пепельницы. Иногда ей мучительно не хватало своей просторной мастерской, огромнейшего письменного стола — хотя в том и была теперь цель, чтобы как можно позже все это увидеть. Жофия работала увлеченно, с наслаждением, не испытывая ни малейшей потребности глушить себя вином. Ей хотелось завершить проект реставрации церкви одновременно с окончанием работы над святым Христофором, чтобы все сразу отдать на суд комиссии.

Над селом стояла полная тишина, молчал и телевизор у тетушки Агнеш.

Вдруг в дверь постучали.

Жофия даже рассердилась — зачем ей мешают! — и только оторвала руку от чертежа.

— Кто там?

— Это я, Жофика, — услышала она сдавленный голос тетушки Агнеш.

— Одну минуту, тетя Агнеш! — Проковыляв между разложенными по полу листами, она подошла к двери и чуть-чуть ее приоткрыла.

В дверях — смертельно-бледное, испуганное лицо тетушки Агнеш.

— Жофика, золотко, — выговорила она заплетающимся от волнения языком, — будьте такая добрая, заглядывайте изредка к мужу моему, я за господином деканом сбегаю…

Ее страх передался и Жофии.

— За господином деканом?.. Что, дядя Пали?..

Тетушка Агнеш кивнула.

— Он уж с полудня самого все чего-то хотел от меня, да я не понимала… Он ведь только глазами моргать может, а я уж догадываюсь, чего ему надобно… А тут совсем было отчаялась. Что-то нужно ему, да не в доме, только это и разобрала… Но что?.. А тут, как телевизор-то выключила, вспомнилась почему-то игра, ну когда только «да» и «нет» отвечают… Человек? — спрашиваю. Показывает глазами: человек, мол. Здесь, в доме? Показывает: нет. В селе живет? Молодой? Старый?.. Словом, мало-помалу я поняла, что он господина декана видеть хочет. Теперь?.. Теперь, сию минуту!.. Господи, господи, уж не смерть ли свою почуял?

— Давайте я привезу господина декана, тетя Агнеш, — предложила Жофия, тем более что ей и самой было легче съездить за милым этим стариком, чем оставаться наедине с больным, который может умереть в любую минуту. — На машине быстрей обернусь.

К счастью, она застала священника еще одетым. Пирока было легла, но тотчас встала и с видимым удовольствием церемонно вынула из дарохранительницы лилово-белую столу и елей. Декан взял ключи от дома с собой.

— Вы меня не дожидайтесь, Пирока, кто знает, когда я вернусь… Если будет нужно, останусь там до утра.

Тетушка Агнеш встретила их у ворот. Она тотчас повела декана к больному. Жофия осталась во дворе, присела на край цементной поилки возле колодца, из которой вот уж пятнадцать лет не доводилось пить тягловому скоту, разве что какой-нибудь жаждущей птице, и взгляд ее устремился на звездное небо. Была теплая, мирная августовская ночь. Вдруг падучая звезда описала пылающую кривую по всему небосводу и пропала. Жаркий восторг охватил Жофию — когда же видела она в последний раз небо?.. Кажется, еще студенткой, во время летних каникул, когда пожелала работать на раскопках алфёльдского поселения времен Арпада[26]. Она жила тогда у одной старухи, в задней комнатенке маленькой крестьянской усадьбы, но стояла такая жара даже ночью, что иной раз она до рассвета просиживала во дворе, на лестнице, ведшей в подвал, и всю ночь любовалась зарницами. Как было красиво!.. Да любовь ли это или просто навязчивая идея — если она делает человека слепым ко всем красотам жизни, природы?

«Два года из моей жизни», — пронеслось в голове. И вдруг, в чужом крестьянском дворе, ей стало жалко этих двух лет. Какой же то был глубокий колодец! И если бы она еще видела хоть маленький, хоть самый крохотный кусочек неба из этого колодца!..

— Жофика, Жофика! — Тетушка Агнеш, словно обезумев, слепо тыкалась на темной веранде.

— Я здесь, тетя Агнеш! — крикнула Жофия и тотчас подумала: «А несчастный старик все-таки умер».

— Заговорил! — выдохнула тетушка Агнеш и, подойдя к колодцу, бессильно опустилась на край колоды. — Заговорил! Он заговорил!

— Кто заговорил?

— Хозяин мой!.. Пять лет ни словечка… и вот заговорил… «Выйди», сказал. Он ведь исповедаться хотел… — Тетушка Агнеш перекрестилась. — Благословенна будь, Мария, исполненная благодати…

Жофия содрогнулась.

Всю дорогу обратно декан сидел, нахохлившись, уйдя в себя, и не промолвил ни слова. Но когда они остановились перед его домом, легонько тронул руку Жофии.

— Может, заглянете?

Жофия заперла машину. Неслышно, чтобы не поднять Пироку, они прокрались в кабинет декана. Декан спрятал столу, елей и тут же достал бутылку коньяка и две рюмки. Разлив коньяк, угнетенно проговорил:

— Вероятно, он не дотянет до утра. — И добавил задумчиво: — Человек должен говорить, пока может… Мне семьдесят семь. — Он начертил в воздухе две семерки. — Две косы. Ночью парализует инсульт, прикончит сердечный приступ… «Нет ничего столь определенного, как смерть, и нет ничего столь неопределенного, как час смерти».

У Жофии уже на кончике языка было: «Ну, полно, что это вы, господин декан», — но она почувствовала, что сейчас такое прозвучало бы неуместно.

Старый священник достал из дарохранительницы железную коробочку, поставил ее на стол, открыл маленьким ключиком, сел, но не стал ничего вынимать из нее. Заговорил с трудом, словно преодолевая внутреннее сопротивление, душевный паралич.

— Тридцать лет тому назад, в самый обыкновенный день, ко мне явился вдруг викарий епископа… доктор Йожеф Эсеки, и спросил, согласен ли я с тем, что судят Миндсенти[27]. Я, разумеется, ответил, что не согласен. «В таком случае мы спрячем в вашей церкви сокровища епископского дворца и кафедрального собора, дабы они не попали в руки коммунистического правительства, ибо сие равнозначно их уничтожению…» Естественно, я безумно испугался: такая ответственность! И хотя знал, что упомянутые сокровища действительно собственность церкви, все же почувствовал в этом нечто противозаконное. Господин викарий угадал мои сомнения, ибо тут же вынул свежую газету и попросил меня прочитать кусок из процесса Миндсенти. — Декан достал из железной коробки сложенный в несколько раз пожелтевший газетный лист. — Вот. Прошу вас, прочитайте, чтобы вам была понятна тогдашняя наша позиция.

Жофия стала читать отчеркнутый красным карандашом столбец:

Жофия вернула газету священнику.

— Миндсенти, очевидно, боялся, что, если святая корона вернется домой, ее переплавят и все ценности вложат в экономику.

— Или боялся еще худшего, — сказал декан. — Миндсенти, как мы знали, не признал республику. Для него единственной формой государства всегда было королевство. А коль скоро законного короля нет, то, согласно вековому венгерскому правопорядку, главою страны является примас. То есть он полагал, что вправе распоряжаться судьбою короны.

Декан еще подлил коньяку в обе рюмки.

— Словом, викарий меня убедил. Мы спустились в склеп и, поскольку пустой ниши для захоронения не было, решили, что переместим гроб с последней усопшей, ее высокопревосходительством госпожой Семереди… Все подробно обговорили, во всех деталях… Я хотел поставить вокруг церкви сторожевых, чтобы, не дай бог, нас не застали те, кому не следует, но викарий не дозволил: пусть, мол, поменьше будет осведомленных… Ну, а если нас все же застигнут? Тут ведь без шума, без света не обойдешься. Что ж, тогда он поищет другую церковь в епархии… И рассказал, что с приближением фронта они закопали было часть эстергомских сокровищ, но каменщик проболтался. Тогда секретарь архиепископа — один! — выкопал ящик и замуровал его в другом месте.

Священник смочил коньяком пересохшие губы.

— И вот однажды, в понедельник, чтобы до следующей воскресной мессы размыло следы, поздним вечером к церкви подъехала телега, запряженная двумя лошадьми; на ней прибыли два дюжих монаха — один из них был отец Рафаэль, о котором я вам рассказывал, — и старый каменщик, а под попонами солидный кованый сундук. Остановились под прикрытием церкви, с шоссе ничего не было видно, я проверил. Монахи начали рыть могилу у самой церковной стены; земля промерзла, работать им приходилось только кайлом. Каменщик вскрывал нишу в склепе. — Священник опустил голову, лбом уперся в ладони. — Стужа была немилосердная, и работа продвигалась немилосердно медленно… Сцена с гробокопателями, мурашки по коже… Ночь, фонарь, два монаха в сутанах, две лошади, из ноздрей пар… Да если бы кого случай занес туда, помер бы на месте со страху… Я уж и не за себя боялся, все молился, чтобы кто-нибудь не забрел ненароком… Затем мы общими силами отодвинули мраморную плиту, закрывающую склеп, подняли на веревках гроб и схоронили в новой могиле… Никогда не казались мне столь грозными слова: «Circumdederunt me gemitus mortis: Dolores inferni circumdederunt me…»[28] С тех пор я каждый божий день прошу прощения у ее милости… А теперь приехал сын ее и желает увезти в Швейцарию…

— Вот почему вы были такой озабоченный, господин декан, — сочувственно воскликнула Жофия.

Священник кивнул и продолжал:

— На тех же веревках спустили мы в склеп сундук с сокровищами и опять поставили на место мраморную доску с надписью: «Здесь покоится супруга Калмана Семередь Семереди, урожд. баронесса Амалия Агашвари»… После того епископский викарий вынул из-под пальто крест на золотой цепи, и мы, все четверо, повторили вслед за ним слова клятвы: «Да покарает меня господь, святая мадонна и все святые господа нашего, если не сберегу я доверенную мне тайну и когда бы то ни было, при каких бы то ни было обстоятельствах выдам ее без ведома надо мною стоящих. Да покарает меня бог! In nomine Patris et Filii et Spiritus Sancti. Amen»[29]. — Декан достал из железной коробки маленький французский ключ на металлическом колечке. — Один из двух ключей от сундука господин викарий доверил мне, мы все обнялись, затем они сели на телегу и укатили в ночь. А я остался здесь с непосильным этим грузом… тогда еще даже не понимая до конца, сколь непосильным.

Жофия слушала не шевелясь, пока не затекла нога; осторожно, боясь отвлечь декана, она переменила позу.

— Неделю спустя я узнал, что викарий уехал в Рим и возвращаться не собирается. И не вернулся, там и умер в тысяча девятьсот шестьдесят восьмом году… — Декан тяжело вздохнул. — Пока он был жив, я знал, что ответственность на нем. — И он достал из коробки еще одну пожелтевшую вырезку из газеты. — Это однокашник мой по семинарии прислал мне тогда извещение о его смерти… Тяжко стало у меня на душе. «Господи, господи, может, я весь мир несу на себе?» — «Воистину несешь…» Сокровища эти известны были в течение столетий, многие поколения ювелиров их изучали, значит, заметили уже, знали, что нет их. И о том догадывались, что исчезли они не во время войны, а тогда же, когда уехал доктор Эсеки и что он не увез, не мог увезти их с собой… Когда отношения между государством и церковью нормализовались, венгерские органы многократно делали попытки уговорить викария, чтобы открыл, наконец, где спрятаны сокровища, но он не нарушил клятву… В начале пятидесятых годов органы внутренних дел, позднее Комитет по делам церкви вели розыск, и ко мне наведывались, все спрашивали, не знаю ли, где сокровища, или хоть что-то, что бы на след навело, но сама эта неприметная церквушка совсем не была никому подозрительна, даже склепом не поинтересовались… Эсеки верно рассчитал…

— Потому-то вы и не позволили новую церковь строить? — спросила Жофия и сама налила в рюмки коньяк.

— Потому. Я хотел ежедневно чувствовать, что сокровища у меня под ногами… Потом умер монах Эдьед… Через сколько-то лет ушел от нас мастер Ференц Никличек, каменщик… А теперь вот и отца Рафаэля не стало… Изо всех, кому известна была великая сия тайна, остался в живых я один.

— Тяжелая ноша, — согласилась Жофия.

Декан вынул из коробки толстый запечатанный конверт.

— После смерти отца Рафаэля я всю эту историю записал, на тот случай, если вдруг внезапная смерть настигнет… — Священник осенил себя крестом и на секунду прикрыл глаза: — Избави нас, боже, от смерти нежданной!.. Чтобы не унести с собой тайну эту в могилу… Но что, ежели в недостойные руки попадет посмертное сие послание?.. — С измученным видом он неподвижно уставился перед собой. Жофия смотрела на него с жалостью: священник состарился на десять лет, рассказывая о своей тайне. Мясистое лицо избороздили морщины, глаза запали и воспалились, нос вытянулся. — Пирока… но она для этого слишком примитивна, даром что всю жизнь священникам прислуживала… Да, пожалуй, и корыстолюбива… К золоту, во всяком случае, неравнодушна.

— Помните, господин декан, — горячо спросила вдруг Жофия, — однажды вы у меня спросили: неужто это так много — тридцать лет? Да, так много! Целая историческая эпоха… Вот и Святую корону нам вернули! Но если даже американцы считают, что в нынешней Венгрии коронационные реликвии будут в безопасности, тогда уж и сельскому декану, Тимоту Жидани, духовному пастырю народа своего, не следует быть недоверчивее их!

Священник сосредоточенно, смотрел в одну точку.

— Вы думаете? — спросил он, но как-то рассеянно.

Жофия улыбнулась.

— Ах, господин декан! Да ведь про себя вы, право же, давно уже все решили. Иначе мне ни за что не сказали бы! Ведь согласно клятве раскрыть тайну вы имеете право только тем, кто над вами. Вы уже давно решили про себя, хотя и самому себе о том не сказали, что попросите аудиенции у епископа и откроете ему тайну своих сокровищ.

Священник признательно, хотя и совершенно разбитый, взглянул на Жофию.

— Спасибо, что выслушали меня. Вы действительно… очень мне дороги… очень-очень дороги…

Высоко на холме Капталан высятся друг против друга два величественных, старинных здания: епископский дворец и собор.

На выложенной булыжником площади Жофия остановила «трабант». Декан грузно выбрался из машины, жестом попрощался с художницей и, бледный, лихорадочно улыбаясь, скрылся под сводом украшенного каменной резьбой портала епископского дворца.

Через несколько дней Жофия закончила реставрацию алтарного образа. Она смотрела на него со сложным чувством, испытывая радость и какой-то запоздалый страх — с такой большой и самостоятельной задачей она еще не сталкивалась. Если бы не то паническое желание бежать, она, пожалуй, и не взялась бы.

Епископ выслушал декана, но дальше случилось не так, как они себе представляли, полагая, что он тотчас поедет смотреть сокровища. Нет, он сказал только, что благодарит и доложит обо всем вышестоящим лицам. Итак, рано или поздно, кто-то — один или несколько человек — приедет за сундуком, и Жофия радовалась, что сможет показать им уже готовый алтарный образ… И хотя понимала, что в сравнении с сокровищами реставрированная картина — ничтожная малость, но все же надеялась, что как раз из-за сокровищ приезжие обратят внимание и на ее работу…

А тогда легче провести и проект реставрации церкви.

Когда краски просохли, она зашла в контору кооператива и попросила председателя (Кароя Боттяни) — если найдется у него несколько человек и немного времени — поднять и закрепить святого Христофора на прежнем месте, в алтаре. Возвращаясь в церковь, прихватила несколько банок полученного от Семереди пива и положила в чашу со святой водой. Сама она уже несколько недель не пила во время работы.

На следующее утро явилось все «руководство», оснащенное лестницами, веревками. С восхищением разглядывали они словно по волшебству возрожденную картину.

— Черт побери! Как новенькая!

— Когда мы снимали ее, такую неказистую, — сказал председатель, — не думал я, что вам удастся сотворить подобную красоту. Ведь он будто живой… Только что не говорит!

— Вся эта церковь так же прекрасна! — увлеченно заговорила Жофия. — Нужно ее только высвободить от всех этих наслоений гипса, цемента и извести, которыми закрыли ее столетия! Поверьте, предметы, камень, форма умеют говорить! Эта церковь сейчас все равно что царевна, заколдованная и превращенная в лягушку… Стоит кому-то поцеловать ее, как в сказке, или просто обратить внимание, заметить ее — как она тотчас скинет с себя отвратительную жабью шкуру и перед нами возникнет волшебно прекрасное создание… и скажет: «Я и есть царевна из сказки… и я подарю вам сокровища…»

Мужчины, осторожно, боясь попортить свежую краску, начали поднимать алтарный образ, чтобы укрепить на прежнем месте. Жофия коротко давала им указания.

Когда дело было сделано и помощники, утирая лбы, устало сошли со стремянок, Жофия угостила всех баночным пивом. Мужчины пили, одобрительно причмокивая. Жофия продолжала:

— Прав был господин декан, когда тридцать лет назад не позволил новую церковь строить! Ну, какая бы она была? Коробка и коробка — как дома массовой застройки. А ведь эта церковь — огромная ценность! Редкость!.. Ее нужно только реставрировать… то есть вернуть ей ее изначальную форму… Денег потребуется много, но дело того стоит!

— А сколько денег? — спросил председатель, тоже увлекшись.

— Пока еще точно не знаю: я как раз сейчас составляю проект. Много денег.

Председатель переглянулся со своими товарищами.

— А кто за нее взялся бы?

— Я.

— Вы?..

— Я… И несколько подручных рабочих… Церковь стала бы украшением деревни. Да не только… всего комитата! От туристов отбоя бы не было. Кооператив мог бы открыть здесь поблизости столовую, киоск, где продавались бы лепешки с пылу, с жару, вино в разлив, маленький садовый ресторанчик… за год-другой все расходы и окупились бы.

— Да, — проговорил председатель, серьезно призадумавшись. — Вот только по какой графе те деньги пустить? В нашем бюджете расходы на религию не предусмотрены…

— Ну а туризм? Ведь можно теперь взять и включить: «расходы по туризму»! — шутливо предложила Жофия.

— Посмотрим, дорогая вы наша художница, — дольше обычного тряс ей руку председатель. — Посмотрим что да как!

Когда все ушли, Жофия навела в своей «мастерской» порядок, сложила в ящики инструменты, краски, втащила все в ризницу. Подмела и вымыла пол вокруг алтаря, затем села на переднюю скамью, закурила и стала смотреть на Христофора. Она испытывала глубокое удовлетворение, почти восторг. Ей было приятно сидеть в тишине и прохладе церкви, в ее полумраке, глядя на переливающуюся яркими, живыми красками картину. Она чувствовала себя почти счастливой.

Вдруг она очнулась, услышав рядом астматическое сопенье. Это был декан. Он смотрел на святого Христофора.

— Знаете, Жофия, я не очень разбираюсь в искусстве, но для моих глаз это умиротворяющее, возвышающее зрелище. Ежели один из множества святых церкви нашей столь могуч, какова же тогда мощь самого Иисуса?..

— Да, — рассеянно кивнула Жофия и подвинулась немного, чтобы священник мог сесть с нею рядом.

— Прекрасная картина, великолепная, — сказал священник, садясь. — В воскресенье заново освятим ее. — Он склонил голову на ладони, помолился. — Я получил из Пешта письмо.

— Да? — вскинула голову Жофия.

— Из Совета Министров. Пишут, что приедет правительственная комиссия. В пятницу.

— И кто же в ней?

— Не написали. Только, что правительственная комиссия. В составе четырех человек… Думаю, Комитет по делам церкви, министерство, соответствующий музей…

Жофию вдруг так и обдало жаром.

— Министр не приедет? — спросила она, надеясь и трепеща.

— Не знаю. Не написали, — проговорил священник рассеянно, и Жофия была ему благодарна, что он ни единым взглядом не напоминает ей о ее «исповеди». А декан об этом даже и не вспомнил — сейчас его занимало другое.

Таким взволнованным декан был в последний раз, вероятно, в день посвящения в сан. До самой пятницы он непрерывно обсуждал с Пирокой возможный распорядок великого дня. Священник рассчитывал, что высокая делегация выедет часов в семь, следовательно, прибудет часов в девять-десять. С рассвета оба старика были на ногах. Декан, приняв ванну, привел в порядок ногти и надел самую белую свою рубашку. Домоправительница также облачилась в чистый шелковый халат, расписанный крупными розами, и сменила стоптанные парусиновые туфли на такие же, но новехонькие, которые нещадно жали ей ноги. В фарфоровые вазы, украшавшие приемную, она поставила только что срезанные цветы и роскошно накрыла маленький стол — там был коньяк, черешневая палинка, белый и красный вермут и соответствующие напиткам рюмки. На маленьких блюдах разложены были разные «вкусности»: изящные сандвичи с колбасой, сыром, яйцом, сардинами; крохотные пышки с мясной начинкой, соленые печенья с тмином… В кухне стояла заправленная уже кофеварка.

Рано и наскоро позавтракав, они еще раз обсудили меню:

— Итак: на закуску грибы, фаршированные гусиной печенкой…

— Нет гусиной печенки, господин декан. Нет в селе гусей. Утки.

— …грибы, фаршированные утиной печенкой, суп-рагу с эстрагоном, жареная утка, цыпленок в сухарях, свиная отбивная с английским гарниром, то есть строганым картофелем и вашим вкуснейшим салатом, наконец, слоеный пирог с яблоками, творожник с укропом, да чтоб побольше миндаля. — Декан невольно проглотил слюну. — Вино белое и красное, замороженная содовая, кофе… сервиз поставьте мейсенский, а вносите все на серебряном подносе.

— Слушаюсь, господин декан! — И Пирока направилась было на кухню.

— Да, ведь будут шоферы, двое либо трое, вы им на кухне накройте.

— А то где же! — Пирока зашаркала к двери, бормоча вполголоса: — Прислуге и рассыльным пользоваться только черной лестницей.

В половине десятого, к великому удивлению сельчан, три черных «шевроле» остановились на маленькой площади перед жилищем священника. Из машин вышло пятеро мужчин в темных костюмах, четверо из них были упитанные крепыши с холеными лицами, лет пятидесяти, — поколение, которое преобладает в залах конгрессов, на разного рода конференциях, на международных совещаниях не самого высокого уровня и на парадных обедах охотничьих обществ. Пирока, надевшая по такому случаю свой золотой браслет, проводила их до двери приемной.

Секретарь епископа, молодой человек аскетической наружности, придерживал дверь, пропуская всех остальных.

— Laudeatur[30], господин декан!

Декан, взволнованно улыбаясь, шагнул им навстречу.

Секретарь, пропуская членов делегации вперед, представлял их:

— …товарищ министр… Начальник отдела из Комитета по делам церкви… Ответственный работник Совета Министров… Представитель Министерства внутренних дел…

Священник со всеми поздоровался за руку, вслушиваясь в невнятно произносимые имена и фамилии, последним пожал руку секретаря, которого знал, затем пригласил всех к совещательному столу. Все сели, и в торжественной тишине министр — энергичный, лет пятидесяти, мужчина — протянул священнику конверт.

— Наши полномочия, господин декан.

Священник внимательно прочитал документ и вернул его министру.

— Благодарю вас, господин министр… Весьма рад приветствовать в скромной моей обители представителей правительства… В моей жизни этот день… я не могу даже выразить, сколь он знаменателен… Если позволите… — И, вопросительно обведя взглядом присутствующих, потянулся к бутылке с коньяком; рука его при этом чуть-чуть тряслась. Секретарь епископа вскочил:

— Разрешите мне, господин декан!

Он разлил коньяк по рюмкам, совсем понемножку. Министр, чуть-чуть растроганный, оглядел спутников, встал, встали и остальные и, со словами: «Ваше здоровье, господин декан! Благослови вас бог, господин декан!» — потянулись с ним чокнуться.

Появилась Пирока с кофе, расставила все на столе и бесшумно удалилась.

Декан уже справился с волнением.

— Я к вашим услугам, господа!

Министр смотрел перед собой, на красиво очерченных губах его блуждала взволнованная улыбка.

— Все это прямо как в сказке, — сказал он. — Когда-то, будучи еще, как говорится, чистым искусствоведом, я лично побывал в епископском дворце… намеревался изучить подробно митру тринадцатого века, которую привез с собой епископ Артольф из Трансильвании, когда получил здесь епархию. И не обнаружил ее. Мне объяснили, что епископский головной убор вместе с крестом на золотой цепи и перстнем с лиловым камнем исчезли во время войны и до сих пор не найдены. И вот они обнаруживаются… через тридцать лет, в безвестной церквушке безвестного селения. — Он перевел взгляд на декана. — Господин декан, вы совершенно уверены, что сокровища находятся в том железном гробу?

Мягко, спокойно священник ответил:

— Я их не видел, господин министр. Сундук доставили сюда закрытым. Но никаких сомнений быть не может.

Министр нетерпеливо оглядел всех:

— Тогда, пожалуй… отправимся? Вы позаботились о каменщике?

— Он дожидается нас в церкви, — ответил священник. В голове его вдруг мелькнуло: не тот ли это «большой человек», о котором говорила тогда Жофия? Что же, скоро выяснится. Он робко обвел гостей взглядом. — Могу я пригласить вас, господа, к обеду? Для меня большая честь…

Министр закусил губу и опустил глаза. Секретарь епископа негромко, с запинкой, проговорил:

— Не примите в обиду, господин декан!.. Но, как вы понимаете, в епископском дворце просто сгорают от нетерпения… Нынче в гостях у епископа товарищ секретарь комитатского комитета партии… товарищ председатель комитатского совета… начальник милиции комитата… комитатский…

По лицу декана скользнула чуть заметная горькая усмешка.

— Я понимаю… Разумеется… — И он тяжело встал. — Можем идти. — Старик был разочарован. Он-то представлял себе это совсем по-другому! Мелькнула мысль: надо бы сказать Пироке, чтоб готовила обед на троих, да предупредить Жофию, чтобы ее не застали врасплох, если этот мужчина с обаятельной улыбкой окажется тем самым… Но ему не удалось сделать ни того, ни другого. Его усадили в огромную машину и повезли к церкви, охраняемой какими-то штатскими.

Жофия уже несколько дней жила надеждой и страхом, что встретится с тем, от кого сбежала сюда. И сознательно готовила себя к этой встрече. Если же она не состоится — ну что ж, на сердце опять станет спокойно, быть может, уже навсегда. Но если она окажется с ним лицом к лицу — как добиться, чтобы не задрожала рука, не выступили красные пятна на щеках? Чтобы не дрогнули предательски губы, не застлало слезами глаза? Чтобы спокойно, без напряжения, с безразличной улыбкой протянуть ему руку?.. И как, чувствуя на себе его взгляд, твердой рукой отбить цемент вокруг мраморной плиты Амалии Семереди, не повредить молотком ни мрамора, ни руки?..

Она ожидала перед церковью, на самом солнцепеке. Три машины остановились поодаль, в тени высоких каштанов. Жофия узнала его тотчас, едва он легко выскочил из машины и огляделся с жадным любопытством. У нее сильно заколотилось сердце, она вытерла о край блузки ладонь, чтобы не была влажной, когда придется здороваться.

Делегация приближалась, двигаясь замедленно из-за старого священника. Декан что-то пояснял им на ходу, показывая на башню. «Когда же он заметит меня?» — с трепетом ждала Жофия. И вдруг он сбился с шага, замер, Жофия увидела его ошеломленный, растерянный взгляд. Но все это продолжалось одно мгновение, никто, кроме декана, ничего не заметил, министр быстро нагнал остальных. И даже сказал что-то. «Дипломат, — думала Жофия с завистью, с ненавистью. — Актер».

— У нас здесь редкий, весьма интересный алтарный образ святого Христофора, его реставрацию только что закончила…

— А ведь мы уже встречались!

Миклош улыбался, но Жофия уловила чуть заметную дрожь в уголках его губ.

Вошли в прохладный неф, остановились перед картиной.

— Очень красиво!

— Мастерская работа!

— Пятнадцатый век, — гордо вставил декан.

— Пятнадцатый?..

— Не только самый образ, но и церковь, — прихвастнул священник, ловя взгляд Жофии. Но Жофия вся сосредоточилась сейчас на том, как бы побороть одолевавшую ее дрожь. — У нас есть тому доказательства, — продолжал декан, обращаясь к министру; однако поняв, что и он сейчас ничего не слышит, старик засеменил к двери склепа.

— Вот и склеп. Берите фонари, господа, и следуйте за мной.

Приезжие один за другим подходили к передней скамье, брали фонари и, вслед за деканом, исчезали на уходившей вниз винтовой лестнице. Министр, оставшись последним, коснулся руки Жофии.

— Я не знал, что ты здесь! — прошептал он возбужденно. — Я разыскиваю тебя уже несколько недель. Мне нужно поговорить с тобой.

— Мне тоже, Миклош, — выдохнула Жофия и, взмолившись про себя: продержаться бы еще только час! — поспешила за остальными.

Но прохлада, царившая в склепе, таинственные блики света, выжидательная тишина наполнили ее волнением иного сорта. Она подпала под обаяние минуты: после тридцати лет заточения в склепе вновь являются на свет, становятся достоянием народа святыни — да какие, да сколько, на целый музей! И она не только свидетель, но и участник этого неповторимого мгновения! Умело, с профессиональной сноровкой оббивала она мраморную плиту вокруг, чувствуя, как важные гости, и Миклош тоже, завороженно следят за каждым ее движением. Как было бы прекрасно, какой хороший стиль — если бы выставку этих сокровищ сначала устроили здесь, в самой церкви — быть может, уже реставрированной!

— Помогите мне! — попросила она негромко.

Двое мужчин подскочили к ней, бережно приняли освобожденную от крепления мраморную плиту и поставили ее у стены.

Несколько человек одновременно посветили фонариками в отверстый проем, и все отчетливо увидели контур старого сундука.

— Из Швейцарии приехал господин Семереди, — заговорил декан. — Он попросил у меня ключ от склепа, чтобы помолиться у гроба матери. Я не признался ему, что он молится всего лишь перед сундуком с золотом.

— Всего лишь!? — негодующе воскликнул кто-то.

Общими силами сундук вытащили и поставили на пол.

Декан вынул из кармана ключ на металлическом колечке и осенил себя крестом:

— In nomine Patris et Filii et Spiritus Sancti. Amen.

И дрожащей рукой повернул ключ в замке. Подняли тяжелую крышку. Все увидели горки красного бархата. Охваченный лихорадочным нетерпением, министр опустился перед сундуком на колени, осторожно вынул самый большой сверток, бережно размотал бархат, снял толстый слой ваты под ним, и вот в его руках засиял усыпанный драгоценными камнями епископский головной убор.

— Митра, тринадцатый век! — прошептал он благоговейно. — Даже если не думать о ее исторической значимости, если рассматривать просто как ценнейший памятник старины, то и тогда она стоит больше, чем символы королевской власти, в том числе и самая корона.

Все зачарованно смотрели на митру, затем министр опять закутал ее в вату и бархат, положил в сундук, запер его и аккуратно вложил ключ в бумажник. И вдруг улыбнулся.

— А хорошо бы мы выглядели, если бы господин Эсеки подшутил над нами и мы обнаружили бы в сундуке лишь кучу гравия.

Нехитрая шутка пришлась очень ко времени, напряжение сразу спало. В мрачных стенах склепа гулко отдавались веселые голоса.

Министр радостно пожимал руку старому священнику.

— Мы все благодарим вас, господин декан. Спасибо! Вы сослужили неоценимую службу народу нашему, и церкви, и, не в последнюю очередь, истории искусства… Само собой разумеется, мы постараемся вознаградить вас… насколько возможно вознаградить за такое деяние…

Секретарь епископа послал одного из шоферов подогнать дожидавшийся за селом грузовик с грузчиками. Остальные допытывались у старого священника, что он чувствовал в душе, сберегая в тайне эти сокровища, и не испытывал ли когда-либо искушения открыть ящик и проверить, там ли они в самом деле? Декан устало отвечал им.

Наконец министр осмотрел картину и от души поздравил Жофию. Затем вызвал ее в парк. Жофия захватила с собой из ризницы папку и с гулко бьющимся сердцем последовала за ним.

В одичавшем парке Миклош огляделся.

— Соглядатаев здесь пруд пруди. Если кого-нибудь заметишь, говори о церкви.

— Я и так собираюсь говорить о церкви.

— О церкви? — спросил Миклош, пораженный. — Но ты же это не серьезно?..

— Вполне серьезно, — заявила Жофия с тихой решимостью. — Я хотела бы реставрировать церковь целиком… Мне хотелось бы остаться здесь на год… Выражусь точнее: я не хочу сейчас возвращаться в Пешт.

— На год? — растерянно переспросил Миклош. — Почему?

Жофия опустила голову.

— Думаю, за год я тебя забуду.

Ощущая мучительную неловкость, Миклош рыл носком туфли выгоревшую траву.

— Дни проходили за днями, а ты все не подымала трубку… Я несколько раз заезжал к тебе, но тебя не было… Однажды целую ночь просидел у вас за домом, на одной из тех четырех скамей… ждал, когда у тебя вспыхнет свет… И тогда понял, что ты прячешься от меня… И я… я учинил допрос своей совести. Чувствовал себя тогда ужасно… тяжкая это штука — признаваться себе в своем провале. В чем-то я очень ошибся, если не сумел удержать тебя. — И тихо добавил после тяжелой паузы: — Мне жаль.

Жофия вздрогнула.

— Жаль?!

— Существуют конфликты, которые попросту не имеют решения. Мертвая точка, с которой не сдвинешься, а если и попытаться — только хуже будет… Пока жив, буду жалеть, Жофия, что на твоем экзамене я провалился… Зато теперь знаю — никогда больше нельзя мне позволить себе что-либо подобное. Если сам я не отдаю всего себя, значит, не имею права встречаться с женщиной, которой мало… которой нужно — все, целиком.

— Ты не начал бы все сначала. — Жофия не спросила, она сказала это утвердительно.

Миклош вскинул голову, его взгляд приник к измученному лицу Жофии и вдруг вспыхнул.

— Сейчас — начал бы… Сейчас я тебя… очень люблю. Но знаю: мы опять пришли бы к тому же… только на куда более низменном уровне. С недостойными оскорблениями, безвкусными ссорами.

— Да.

За деревьями послышалось тактичное покашливание, затем появился мужчина в штатском и, оставаясь на почтительном отдалении, поклонился.

— Товарищ министр… мы готовы.

Миклош тотчас повысил голос.

— Да-да, сейчас… Одним словом, церковь… — Он взял у Жофии папку, влажную от судорожно сжимавших ее ладоней, раскрыл и, листая тщательно проработанные чертежи, невольно направился в сторону церкви. Жофия беспомощно следовала за ним. Кто-то другой, случись ему выбирать между работой его и любовью, после долгих терзаний наконец остановился бы на чем-то одном — работе либо любви. Но этот мужчина, что идет сейчас с нею рядом, попросту не может оказаться перед таким выбором. Ужасно!

— По этим чертежам нельзя сказать наверное, что церковь относится к пятнадцатому веку, — озабоченно заговорил он и посмотрел на Жофию уже просто как на партнера в дискуссии.

— На каком-то камне здесь должна быть высечена дата — именно пятнадцатого века, — упрямо сказала Жофия.

— В самом деле? На каком же?

— Пока это скрывает штукатурка… Но она объявится.

— А если нет?.. Высечешь ее сама?

— Здесь теперь бывший владелец этих мест, доктор Феликс Семереди, из Швейцарии. В детстве он видел в семейном архиве свидетельство об освящении церкви.

— Где это свидетельство? — спросил Миклош.

— Свидетельство пропало, сожжено в сорок пятом беднотой. Но Семереди готов подтвердить свои слова письменно.

Они шли уже вдоль боковой церковной стены, с поляны доносился шум голосов.

— Кстати, за этот сундук с сокровищами вы можете благодарить и меня, — сказала Жофия. — Не будь меня здесь, вы нашли бы его, вероятно, лишь после смерти декана… а может, и не нашли бы вовсе!

Министр остановился, приоткрыл папку.

— Эти материалы достаточно убедительны? — спросил он, глядя Жофии в глаза.

— Если ты подпишешь, ни один бухгалтер не найдет оснований придраться.

— Любопытно, — невесело усмехнулся Миклош, — именно я должен устраивать так, чтобы не видеть тебя целый год.

Жофия отвернулась.

— Ступай!

— Я подпишу, — мрачно произнес Миклош и послушно зашагал к своим спутникам.

Когда все вокруг стихло — укатил, громыхая, грузовик, увозя сокровища, умчались, тарахтя, мотоциклы, скрылись, прошуршав шинами, легковые машины, — Жофия устало поплелась в церковь. В чаше со святой водой она увидела одинокую банку с пивом, выбила крышку, выпила.

На передней скамье, сильно сгорбившись, облокотясь на пюпитр, сидел старый священник. Его печальный взгляд был устремлен на алтарный образ, победоносно блиставший всеми красками в лучах полуденного солнца, которые снопами вливались в узкие окна. Он не подал вида, что заметил бесшумно подошедшую Жофию, но потом все же заговорил:

— Когда я умру, Жофия, пусть меня не хоронят в склепе. Мне сказали, что я стану каноником, каноника же положено хоронить в почетном месте, а теперь вот одна ниша освободилась…

И такая горечь слышалась в его голосе, что у Жофии сжалось сердце. А какое изможденное, дряхлое стало у декана лицо, безнадежное, как будто смерть уже наложила на него свои стигмы!

— Зачем эти мысли о смерти, господин декан? — Жофии вспомнился вдруг их давний разговор: «У вас уже умирал кто-нибудь, Жофия?» — «Нет, еще не умер никто из тех, кого я любила…» Неужто он окажется первым?

— Я любил этого святого Христофора, — продолжал священник, не отводя глаз от алтарного образа. — Всякий раз, едва вступлю в церковь, на память приходило: «Господи, господи, может, я весь свет на себе несу?..» — И с горечью продолжал: — «Нет, теперь ты уже ничего не несешь, сын мой…» У меня ведь такое ощущение было, будто я в почетном карауле стою. Значительным себя чувствовал. Это было смыслом моей жизни… Поначалу-то не в этом был смысл моей жизни, но потом стало именно так. — Он устало огляделся вокруг. — Чувствуете? Стало пусто, немо, ушла тайна.

— Я останусь здесь, господин декан, — начала было Жофия, но умолкла под гнетом его тоски. Ей хотелось ободрить его, а впору было заплакать самой. Но она знала, что останется здесь, с резцом и молотком в руках, она заставит эти камни заговорить. Неверно, будто здесь стало пусто и немо. Будто ушла тайна. Эта церковь еще многое порасскажет о минувших столетиях, если однажды заговорит вновь.