Цезарионы

Никто из пассажиров поезда на все это не смотрит. Тот седоголовый мужчина, с которым познакомился в тамбуре, заметив мое внимание к картинам за окном, спрашивает:

– Интересно?

Сидящие рядом женщины повернули в мою сторону головы, очертили неостанавливающимися взглядами пространство за окном и снова вернулись к своей негромкой беседе. Для них – привычно. Даже когда за мостом через Аргун, остановив поезд, в вагон поднимается наряд в камуфляжах, в полную выкладку, с автоматами, запасными рожками, никто и головы не повернул в сторону тех, которые привычно, с ленцой словно бы, озираясь, соблюдая дистанцию, прошли в направлении хвоста состава. Картина впечатляющая. В кино или телеотчетах борзописцев такое не увидишь, Там все больше страсти-мордасти – пощекотать болевые точки слабонервных.

До Грозного уже рукой подать. Большинство в вагоне зашевелились. Достают сумки из рундуков, тихо переговариваются, посматривая в окно. Оправляют одежду. Чечня – это другой мир, это не Россия. Еще до рассуждения о нравах, подметишь внешние отличия. Особенно в одежде. За все время я не видел здесь на женщинах брюк, широко декольтированных блузок или миниюбок. Неяркие, длинные, свободного покроя юбки, платья. У поголовного большинства. Была в вагоне девчонка, в джинсах с заниженным поясом, по-над которым обнажился аппетитный животик. Мы с ней несколько раз курили в тамбуре. Чеченки не курят. Скорее всего эта, как и я, была залетной пташкой. В размышлении по сей счет я и стоял у окна, не заметив, что поезд вступил уже в пригород. И тут – словно гром средь ясного неба. За окном появляется многоэтажка, кажется, девяти. Точнее, остов бывшего жилого дома. Разрушенные, обгорелые крыша, стены, черные пустые глазницы окон, тысячи щербатин от снарядов и пуль. Первая, как молния, промелькнувшая в голове мысль: неужели нельзя было снести ее, чтобы въезд в город не был так жестоко страшен? Какой прыткий, – отвечу сам себе позже. Тут же за обрушившейся на мое сознание многоэтажкой последовали еще, и еще, и еще. Как восставшие призраки убитых, но не похороненных людей. Снести… Чужую беду руками разведу. Поднять бы газеты с победными реляциями историков: сколько лет сносили сталинградские руины?

Дальнейшее вспоминается как страшный сон. Перрон, люди, большинство из которых милиционеры, с собакой, с автоматами. А потом – город. Бывший город. Я шел по его улицам. Руины, руины, руины. В некоторых живут люди, То там, то здесь под придавленной плитой – комната с уцелевшим оконным проемом, затянутым чем-то сквозящим. Там слышится жизнь. Шокированный, особенно удивлялся я – если это можно назвать так просто удивлением – стенам, испещренным следами от пуль, снарядов. Это сколько же надо было их выпустить. Когда в реформенные времена большинство наших промышленных предприятий увяли, оборонка-то, должно, еще и расцвела. Плохо помню, долго ли я ходил по отметинам бывшего города. Помню, остановил милиционер: ты что, пьян? Помню, сел в автобус на Нальчик, удивленный взгляд водителя. Бесконечно долго выезжали на автомобильную трассу. Вдоль руин. Такой длинный пригород – частный сектор. И тоже развалины. И эти следы от пуль и снарядов. Здесь, в пригороде, тоже боевиков выбивали? Их что, миллион было? И удручающее чувство: когда-нибудь кончится эта панорама?

Очнулся, кто-то тряс меня за плечо:

– Мушшына, проснись.

Сидящие в соседних креслах женщины отводили сочувственные взгляды. А тот, что тряс за плечо, протягивал бутылку вина.

– Випей – успокойся. Первий раз приежжал?

Читатель может так и подумать: Грозного-то там и нет.

Немножко есть. Построены и строятся новые многоэтажки. Немало и добротно возводится в частном секторе. (А потому рынки строительных материалов на каждом шагу.) Иногда встретится какой-нибудь благоустроенный уголок. Как-то даже проехал мимо ухоженной площади с большущим памятником Ахмаду Кадырову. На некоторых, то ли отстроенных, то ли уцелевших домах – портреты троицы: А.Кадыров – бывший, уничтоженный президент, А.Алханов – нынешний, пока еще живой и Рамзан – сын А.Кадырова. У Рамзана на груди звезда Героя. То ли сами пририсовали, то ли наш спец, не припомню когда, вручил.

Выбирался я из ада на перекладных. Грозный – Нальчик, Нальчик – Пятигорск, Пятигорск – Минводы и т.д. Всю дорогу спал. Словно вечность целую пахали на мне. Впервые в жизни в моем сознании неверующего во сне сложилась молитва.

Появившись на свет безбожником,

Не признавшим ни Судию небесного, ни в черта не верившим,

Долгую жизнь выстоял я стоиком несогбенным.

Но, потерявши вдруг в отчаянии веру в праведность,

Угнетен сегодня мыслями навязчивыми.

Я поверю в Твое, Господи, всесилие

И признаю несовершенными прошлые воззрения свои,

Если только внемлешь Ты мне, услышав мои стенания.

Не бывает народа плохого иль хорошего.

Каждому под солнцем отведено место обетованное.

Не сведет случай воедино и десяти человек с худыми намерениями.

Но найдутся средь них, кто, прикрывшись спинами безвинных,

Будут творить дела недобрые.

Так и кровь, проливаемая сегодня днем и ночью нескончаемо, –

Не суть зло всего человечества.

Как безумный маньяк, жертвенник окропив свежей кровью,

Хитрой лисой запутает следы,

Отрекаются от содеянного сильные мира сего,

Кивая друг на друга беззастенчиво,

Ссылаясь на мораль древневетхую.

Пресытившиеся богатствами наворованными,

Дланью властной указуя,

Направляют они послушную паству свою

Род на род, племя на племя.

Не вернется к матери сын убиенный.

Не дождется своего единственного девчонка заневестившаяся.

Не порадуется никогда отец наследнику.

Все для них стало мраком и безысходностью.

Но не злость и мстительность руководят мною в просьбе к тебе, Всесильный.

Каждый в этом подлунном мире должен получить заслуженное.

Окропи, Господи, солеными слезами черствые души тех,

Кто породил горе горькое.

Обрушь на них тот меч, что в руках придуманной ими Родины-матери.

Пусть хоромы их станут холоднее склепов посмертных.

Пусть высокие кресла покажутся станками для пыток.

Ниспошли, Господи, мое проклятие на крепкие головы цезарионов.

И тихо уверую я в твою суть, всесильную и справедливую.

СУЕТА СУЕТ !

Уезжая, уже далеко от Чечни, с горечью в сердце, повторяя эту молитву, вспомнил я друга своего Юрку Фролова, который живет в Ростове-на-Дону. Как и те, выделяющиеся из череды моих персонажей, был он здоровым парнем. Мы расстались с ним, когда я отправлялся строить аэродром. Напоследок, уйдя с глаз командиров в щель, сидели за бутылкой вина. Он безумно любил Есенина. Запомнились мне строки, которые читал Юрка по памяти в том укрытии:

Люди, братья мои люди,

Где вы? Отзовитесь!

Ты не нужен мне, бесстрашный,

Кровожадный витязь.

Прошло немало лет после того запомнившегося разговора с Арсентьичем, когда мы, впрочем, больше вспоминали о солдатской юности, но никоим образом не противопоставляя наши взгляды на жизненные реалии. Но теперь-то наступило время, когда забурлило общественное сознание в ответ на недобрые политические события. Как когда-то в начале минувшего столетия, приближение его финиша, венчающего второе тысячелетие, вновь, словно на дыбы, поставило жизнь многострадальной страны.

Продолжая многовековую говорильню о ее величии и величии народа, принуждены мы были, однако, посмотреть на пройденный путь глазами реалистов. Появилась возможность вслух признаться о наболевшем. Я встретился как-то с Арсентьичем, показал ему черновик повести, которую предложил сегодня читателю.

– Все так. Было и есть, – говорил Арсентьич, возвращая рукопись. – Только вот не торопишься ли ты, вроде бы вычеркивая армию из жизни.

Нет, не тороплюсь. К тому же я не ЦК КПСС – принимать такие решения – вычеркивать. Но то, к чему непременно придет человеческое сообщество, как пришло от каменного топора, из пещеры – в цивилизацию, не то чтоб надо торопить, однако выбрать бы к нему путь прямее что ли, чтобы без лишних утрат и бездарных жертв.

Мироздание бесконечно. Вселенная, обновляясь в катаклизмах, продолжает свой путь. Жизнь, быть может, как и где-то в других уголках, озарила ее на планете Земля, но, по причине своей микроскопичности в сравнении с масштабами Вселенной, не выражает ее безграничной сути, потому что даже в высшем своем проявлении, Разуме, не может охватить, объяснить эту не имеющую ни начала, ни конца вечность. Жизнь существ разумных – это лишь замечательная стадия развития одной из лучших форм мироздания. И если очередной катаклизм обойдет хоть однажды стороной какой-нибудь оазис подобного проявления мироздания, разум со временем найдет, как превзойти рамки, ограничивающие человеческую жизнь в бесконечном полете Вселенной. Но о каких катаклизмах Вселенной и долгой жизни размышлять нам, кому некогда остановиться в своей ничтожной суете.

СЫН

Рос Мурат, как пират. Был сам чёрт ему рад.

По задворкам, в глухие овраги

Будь то зной или дождь, или будь снегопад

Сорванцов возглавлял он ватаги.

Словно Роджерса стяг бился в древках бродяг,

Нет преград джентльменам удачи.

Их виктория ждёт из любых передряг,

И не может случиться иначе.

Чтоб заснул поскорее в кроватке своей,

Пел про войны я песни Мурату,

Но услышав о слёзах сирот, матерей,

Сын сказал: «Я не буду солдатом».

В школе что ни урок забывал про звонок,

Повествуя о битвах историк.

Но про жизнь Диогена просил паренёк

Рассказать, словно сам был тот стоик.

А сегодня учитель питомцу не рад,

Невзлюбившему войн передряги.

Не воинственный меч, что взметнул Волгоград, -

Open Source¹ у Мурата на стяге.

Из старинных былин не усвоил мой сын

Злобный дух азиатского строя,

Не оставив нам для беспокойства причин

За посмертную славу героя.

Рос Мурат, как пират. Был сам чёрт ему брат,

Тот, вскормивший ветрами свободы.

Сыпьте, цезарионы, угроз своих град!

Сын мой – миролюбивой породы.

Open Source – движение за открытые исходные коды