Часть картины

прошу, экран, пусти меня

Того самого мальчика, который пол-урока держал девочку на коленях посреди класса. Неповоротливого, медлительного и такого безобидно-безотказного Васи Горностаева.

Васю можно было выпихнуть отвечать первым, Васю можно было попросить пронести в школу сигареты, у Васи можно было занять денег и забыть об этом. Васю можно было использовать. В пятом классе его пытались за это дразнить, но за лето Вася вырос и расширился в плечах куда быстрее одноклассников, так что одним неловким движением мог зашибить сразу парочку шутников. Поддевать его исподтишка было скучно, вот насмешки и заглохли. О Васе благополучно забыли.

До того как история с Олей дошла до кульминации – из-за Васи в том числе.

Директриса содрогнулась, а ученики возликовали: очередное громкое дело в их школе! Можно было пересказывать, как все было на самом деле, попутно теряя суть этого самого дела, щедро сдабривая домыслами, восхваляя Миронову, высмеивая Горностаева, передразнивая училку.

Наконец-то было кому их услышать.

Соцсети пестрели свидетельствами очевидцев и мимо проходящих. Скриншот с Васей и Олей всплывал повсюду. Васина ранняя возмужалость сыграла против него же: здоровый парень, удерживающий на коленях хрупкую девочку, провоцировал самые дикие версии. Где-то ему накинули пару-тройку лет, где-то окрестили сыном матушки Николаи, где-то проставили спектр диагнозов, а где-то и вовсе записали в педофилы.

В аккаунты Васи незамедлительно пришли диванные рыцари и принялись отстаивать честь девы, не стесняя себя каким бы то ни было кодексом. Вася отключил комментарии и закрыл сообщения. Его вещи в раздевалке то и дело сбрасывали на пол и остервенело затаптывали. Вася носил одежду с собой. В столовой места внезапно оказывались заняты. Вася покупал пирожок и шел есть в коридор.

Вася все понимал и надеялся перетерпеть: он помнил, как после урока в пятом классе его задержала Софья Львовна и сказала что-то про испуганного зайца, который становится львом, и про то, что надо представлять, как будто они все за стеклом и орут себе же в зеркало – это все про них, а не про него.

Но и зеркало бьется от удара.

Однажды в обед Вася спускался по лестнице, и его толкнули. Он пролетел до самого низу и расшиб нос, но никто не помог. Ребята кучковались вокруг и смеялись. Кто-то все же протянул руку. Когда Вася потянулся, рука исчезла и тут же показался средний палец. Смех, поток брани, снова смех. Кто-то вытащил телефон и начал снимать.

– Ну давай-давай, поплачь!

Горностаеву было двенадцать лет, и он твердо знал от отца, что мальчики не плачут. Встал, зажал нос, сделал шаг вперед и тут же получил сильный толчок в спину. Такой же, как в прошлый раз. Он резко обернулся и стиснул кулак, когда увидел сбоку Олю. Вася отшатнулся. Повернулся. Побежал. Остальные, казалось, только этого и ждали. С улюлюканьем его загнали в женский туалет и заперли.

У Васи был с собой телефон, но жаловаться он не посмел.

Туалет на третьем этаже, ну и что, ну и неважно, только бы выбраться, избавиться от этого смеха, этой школы, этих комментариев, этой матушки Николаи, Оли, папы, который учил не скулить и не жалеть себя, мамы, которая ничего не видит, потому что не хочет видеть, от них всех вообще, которые только и могут, что смеяться и показывать «фак», а так и будет всегда, сейчас и потом тоже, и ему это не забудут, не простят, никогда-никогда, а зачем тогда все это, раз он никому не нужен и никто за него не вступится, ведь он все равно что обгадился посреди всего класса?

Вася дернул на себя ручку окна. Гул снаружи притих.

– Так, вы чего это здесь? – послышался голос завуча.

Вася открыл окно.

– А ну разошлись! Разошлись, я сказала!

– Ирина Семеновна, это мужской туалет!

Вася встал на подоконник.

– Да что вы делаете, черти! Дайте пройти! Опять курите, дрянь свою притащили, да?!

– Ну Ирина Семеновна!

– Пшли вон! Кого вы там сторожите! Всех родителей вызову! Куда побежали?! – Дверь открылась. – А ты что творишь?!

Вася поскользнулся.

К счастью, долетел только до козырька.

Уже совсем поздним вечером после собрания она вышла из школы. Поежилась от холодного ветра, чертыхнулась: трамвая не видно, в такое время и без того ходят редко, а в такую погоду еще и непредсказуемо. Отмахиваясь от снега, уткнулась в телефон: ждать двадцать минут. Такси? «Высокий спрос»: молния напротив тарифа грозила пробить дыру в ее бюджете. Внезапно сбоку от нее раздался автомобильный гудок. Вздрогнула, обернулась – за рулем внедорожника отец Васи.

– Садитесь, я вас подвезу.

– Не стоит, я дождусь трамвая… – Она махнула рукой в сторону рельсов.

Он покачал головой:

– Там машину занесло на рельсах, все встало.

Утром к первому уроку, поздно, холодно и очень устало, поэтому она и согласилась. Во время сегодняшней вакханалии он один вел себя по-человечески, хотя как никто имел право закатывать сцены.

В окне директорского кабинета мелькнул свет – наверняка от телефона. Во время собрания ей было жаль Елену Георгиевну, которая металась от одного родителя к другому, приговаривая бесконечное «нас же записывают». Сейчас она наверняка распустила тугую косу, которая стягивает в ней все живое, достала коньяк, который прячет на верхней полке шкафа за статуэткой пеликана и, спрятавшись от камер, пьет его из обычной чайной кружки у окна, не включая свет. Как и положено одинокому человеку, Софья развлекала себя сама, изобретая истории о знакомых людях, – в ее картине Елена Георгиевна была той самой не очень-то сильной женщиной, что плачет у окна.

А кто же он? По виду любитель походов, сплавов на байдарках и песен у костра под гитару. Свитер недостаточно плотной вязки чуть сильнее нужного облеплял не тучное, но крупное коренастое тело. Наверняка старый, оставшийся от более тощих лет. Или же подарок женщины, которая пыталась придать спутнику утонченный вид, а получила обратный эффект. Нависающий лоб, мясистый нос, едва заметные узкие губы – лицо из тех, что скорее из вежливости называют «волевыми». В темно-русых волосах видна проседь, густую бороду давно надо бы подровнять – хотя трудно его упрекать в такое время в неаккуратности. А Вася похож на отца, поняла она. На месте и неловкость – только уже не подростковая, а взрослая, как будто он не знал, как именно расположить свое большое тело в пространстве. Хотя в такой ситуации кому-нибудь было бы ловко и уклюже?

Молчание становилось все более душным, превращаясь в откровенную нелюбезность. Она откашлялась и пробормотала:

– Вася надолго останется в больнице?

– Неделю-две.

– Вы говорили с ним о возвращении в школу? После каникул уже, видимо?

– Нет, не говорил.

– А если он не захочет?

– Я пойму. Но доучится здесь. Хотя бы этот год. Учебный.

Отрывочные резкие предложения звучали не очень-то вежливо, но Софья не могла не отметить приятный, будто поставленный голос. Из тех, что хочется слушать.

– А вы не думали о переводе в другую школу?

– А вы не слишком быстро сливаетесь?

– Я не поэтому, – она поморщилась от неожиданного упрека.

– Точно? Вам же предлагали руководство раньше.

– Было дело.

– Если б взяли, то все было бы иначе.

– Едва ли. Я не религиовед.

– Было бы, к кому прийти пожаловаться на, прости господи, религиоведа.

Софья сжала кулак.

– Нам явно не хватает еще одного пассажира.

– Кого-то забыли?

– Да. Психолога. Если вы решили меня подвезти, чтобы пристыдить…

– Простите, вы правы. Мне и правда не помешал бы сейчас психолог.

– Как и всем нам. – Софья кивнула, отметив, как легко он признал свою грубость.

– Так вот, Вася. Если его перевести и сделать вид, что ничего не случилось, то проблема не решится. Будет замалчиваться, потом полыхнет. Такое всегда дает о себе знать. Тем более он, как и Оля, какое-то время в любой школе будет звездой. Вам ли не знать.

– Пожалуй.

– Пожалуй. Только вот в вашей роли у нас Ольга. А Вася мальчик для битья.

Замутило, в руку будто стрельнуло.

Слишком мало времени прошло, как же он не понимает?

– Остановите машину, пожалуйста.

– Что?

– Метро. Остановите машину.

– Я могу довезти вас до дома.

– Не стоит. Ваша жена, должно быть, уже беспокоится.

– Она в больнице с Васей. И она бы не стала беспокоиться. Мы в разводе. – Он сделал паузу и подчеркнул, повернувшись к ней: – Официальном.

– И тем не менее…

– Софья…

– Львовна, – привычно продолжила она.

– Софья, я так и не представился. Андрей.

Спустя годы учительства ее имя, брошенное без отчества, казалось голым. Он протянул ей руку, она машинально подала свою в ответ. Вечно озябшим пальцам было неожиданно приятно оказаться в теплой мужской ладони. Вот только быстро отпускать он не собирался.

– Софья, позвольте вас подвезти.

Она все еще качала головой, но не так уверенно. А он говорил, поглаживая ее ладонь:

– Простите, если вдруг задел. Но ваша история задела меня, так уж вышло. Честно говоря, я вообще думал не приходить сегодня. Знал, что будет бестолковый ор. Думал отдельно поговорить с вашей директрисой. А Инна сказала, что явится педсостав. Вот я и захотел на вас взглянуть. Посмотреть, какая вы вживую. Наверняка неловко такое слышать, я понимаю. Но о вас теперь многие знают. И не всегда то, что вы бы сами о себе рассказали. Я поэтому и попросил вас взяться. Вы должны понять моего сына. Никому не было до него дела, пока он не ославился. Никто ничего не знал. Даже я. Я узнал о проблемах сына не от него и даже не от его матери, а вот так. Это пакостное чувство. У вас же нет детей, верно?

– Зачем вы спрашиваете? Об этом вы наверняка тоже знаете.

Несправедливо обвинять его в своей неудавшейся личной жизни, но…

Она выдернула руку, та горела.

Даже после работы она под надзором, колпаком, прицелом, следствием, судом (отметьте предложение с рядом сочинительных членов предложения) – не официальным, так общественным. Человек снимаемый, человек прослушиваемый, человек надзираемый – остается ли человеком или превращается в муху в стакане? «Ребята» кивали, с восхищением отмечая глубину ее рассуждений.

Андрей же смотрел с сочувствием, что вывело ее из себя. Да кто он такой, чтобы ее жалеть?

– Тридцать два года, образование высшее гуманитарное, характер нордический, группа крови вторая, резус положительный, приезжая, привита от кори, оспы и чумы, нет жилплощади, мужа, детей, вредных привычек, любовника, кошки и аллергии тоже нет. Только на неуместные вопросы, разве что. – Гнев в ее голосе все набирал силу.

Он улыбнулся:

– Тридцать восемь, образование техническое, группа крови третья отрицательная, местный, одна бывшая жена, один настоящий сын, одна квартира, машина, дача и вредная привычка, ноль кошек и любовниц. Что думаете?

– Я думаю, что вы умеете составлять анкеты для сайта знакомств. Удачи вам в этом непростом занятии.

– Знаете, Софья, а я сомневаюсь насчет нордического характера.

– Сомневайтесь сколько угодно. Прощайте, Антон.

Он усмехнулся:

– А вот это вы нарочно.

Софья выскочила из машины и поторопилась к метро, пряча горевшее лицо в шарф.

Он морщится:

– Не понимаю, зачем вы вообще взяли под свое руководство этот класс? Проблемный, судя по всему? Тем более так скоро после… – он качает головой. – Неужели вам не хватило стресса до этого? Я же советовал вам отдохнуть, поехать в отпуск.

– Далеко бы я уехала со своим-то паспортом?

– Так зачем далеко, домой бы скатались, у вас там зимой хорошо. Я вот только на прошлый Новый год был. А что так смотрите? Я вот, знаете ли, тоже невыездной, – он недовольно хмыкает.

Софья задумывается:

– Когда происходит нечто такое и нет дела, которое тебя занимает, то это нечто сводит тебя с ума. Так хоть чем-то мозги заняты. К тому же он был прав. Я уже отмахнулась от этого класса раз.

– И часто он так делал?

– Что именно?

– Давил на чувство вины.

Да, она многому научилась у Андрея.

И этому тоже.