Жак Майоль Человек-дельфин

Предисловие к русскому изданию. И. Л. Андреев

Книга Жака Майоля “Человек-дельфин” несомненно и заслуженно привлечет внимание читателя своеобразным видением мира и моря, прошлого и будущего, человека и дельфина.

Автор этой книги — легендарный спортсмен-подводник, установивший мировой рекорд погружения без акваланга и батискафа, словом, без специального снаряжения (не считая зажима для носа, контактных линз вместо очков, балласта и наполненного воздухом шара, облегчающего подъем на поверхность). Сто шесть метров! С этой глубины труженик моря Жак Майоль по-новому для себя мысленно увидел и эмоционально прочувствовал диалектическое единство мира. Природы и Человека, Моря и Суши, Среды и Организма.

Жак Майоль — маринист в самом возвышенном смысле этого слова. Человек, самозабвенно любящий море, подводный мир, людей, связанных с морем. Он восхищается обыденным героизмом и традициями ныряльщиков за жемчугом и другими дарами моря. Приводит при описании их труда и быта множество важных этнографических подробностей. Но особое предпочтение — как это видно из названия книги — Жак Майоль, как романтик моря, отдает полюбившимся ему с детства дельфинам. Проблема отношения людей к дельфинам, поиск контактов с ними, вера в возможность “разумного” взаимодействия “примата суши” — Человека и “примата моря” — дельфина, достигших высшей степени биологической эволюции, — одна из стержневых тем книги. В частности, описывая (весьма подробно и красочно) свою работу в океанариуме в Майами (США), Жак Майоль поднимает тему взаимной привязанности и даже дружбы человека и дельфина.

В этой связи полезно вспомнить то состояние эйфории, которое несколько лет назад, подобно психической эпидемии, охватило многих людей, неожиданно для себя обнаруживших “братьев по разуму”, причем не на далеких планетах и в галактиках, а совсем рядом, как бы под боком, только в другой природной стихии — в прибрежных водах, проливах и даже на пляжах, а затем в специально сооруженных дельфинариях!

Высказывания Ж. Майоля о разумности дельфинов, их генетическом родстве с человеком заставляют вспомнить известный роман Карела Чапека “Война с саламандрами”, толчком к написанию которого послужил, видимо, найденный в начале XVIII в. в этингентских каменоломнях доктором Йоганом Якобом Шейхцером отпечаток ископаемой саламандры, принятый им за образ “допотопного” (в буквальном смысле слова) человека. Специфическая перекличка с “доводным” проконсулом в построениях Майоля!

К. Чапека, как и Ж. Майоля, занимала мысль о возможности протекания процесса, аналогичного антропогенезу, в морской стихии. Вот что он писал об этом: “Ведь и в самом деле: отнюдь не исключено, что при благоприятных условиях иной тип жизни, скажем, иной зоологический вид, чем человек, мог стать двигателем культурного прогресса. Человек из класса млекопитающих, из отряда приматов; но ведь вполне вероятно, что подобная же эволюционная энергия могла бы окрыляюще подействовать на развитие другого зоологического вида… При благоприятных биологических условиях какая-то цивилизация, и, может быть, не более низкая, чем наша, могла возникнуть и в водных глубинах” [Чапек К. Собр. соч. Т. 2. М., 1975. С. 677].

Дальше сюжеты фантастически-политического романа К. Чапека и научно-художественной книги Ж. Майоля диаметрально расходятся. В 1936 г., когда вышел роман “Война с саламандрами”, в соседней с Чехословакией (родиной Чапека) стране к власти уже пришел Гитлер, рвавшийся к мировому господству. В этих условиях проблема “параллельной” цивилизации саламандр, поставившей под угрозу само существование человечества, стала для писателя поводом к размышлениям над хрупкостью человеческой культуры и патологической агрессивностью “бескультурных” цивилизаций. В книге же Майоля наделенные разумом и благородством дельфины выступают в роли добрых ангелов-хранителей и бескорыстных помощников человека, радующихся самой возможности общения с ним как своим “генетическим братом”, нуждающимся в опеке, когда он оказывается в воде или под водой.

Начало тому ажиотажу вокруг “дельфиньей проблемы”, который охватил четверть века назад общественное мнение многих стран, судя по всему, положила ставшая бестселлером работа американского физиолога Джона Лилли “Man and dolphin”, вышедшая в Лондоне в 1962 г. Кстати, Дж. Лилли также работал в Майами, только не в океанариуме, а в лаборатории специального управления биологических исследований Военно-морского флота США, о которой Жак Майоль упоминает, возмущаясь тем, что там занимались вивисекцией (умерщвлением ради изучения) столь любимых им и разумных, по его мнению, дельфинов.

Так вот, Джон Лилли в своей книге объявил всему читающему миру следующее: “В течение ближайших 10–20 лет человечество наладит связь с представителями других биологических видов, т. е. не с людьми, а с какими-то другими существами, возможно, не наземными, скорее всего морскими, но наверняка обладающими высоким уровнем умственного развития или даже интеллектом” [Лилли Дж. Человек и дельфин. М., 1965. С. 9–10.].

И хотя прогноз Дж. Лилли оказался (теперь мы видим это воочию) чересчур оптимистичным, многое в размышлениях Ж. Майоля определяется и становится понятным именно под углом зрения такого гносеологического феномена, как столкновение сухопутно-человеческого и маринистски-дельфиньего восприятия мира. Звучит, конечно, парадоксально. Но ведь эта антитеза заложена в самом названии книги Ж. Майоля, опустившего в отличие от Дж. Лилли союз “и” в качестве связующего звена ключевых понятий своих рассуждений и заменившего его специфической лингвоструктурой, семантический смысл которой можно адекватно передать словосочетанием “человек дельфиний” (по аналогии с принятыми в антропологии понятиями Homo erectus, Homo habilis, Homo sapiens и т. д.).

Книга Ж. Майоля проникнута любовью к природе и гуманизмом. Главную задачу автор видит в том, чтобы приобщить своих читателей и почитателей к радости здорового и эстетического общения с морем и наиболее разумными из его обитателей — дельфинами, к радости, которую он в полной мере испытал сам. Путь к этому, предлагаемый Ж. Майолем, чисто спортивный и в этом смысле естественный. Осмысливая собственный опыт, изучив достижения йогов, которые в своем ненаучном эмпиризме достигли потрясающих воображение “среднего” человека успехов в задержке дыхания, управлении телом и всем организмом, концентрации внимания и воли, а также опыт ныряльщиков Японии, Полинезии и других островов Южных морей, Майоль пришел к выводу, что внедрение в практику подводных родов и обучения новорожденных плаванию, нырянию, длительному пребыванию в воде и под водой позволит людям научиться задерживать дыхание до двадцати минут. Такой период пребывания под водой (сам Ж. Майоль и описанные им “люди-выдры” на островах Индонезии могли обходиться без атмосферного воздуха около пяти минут) даст возможность проникнуть на более чем стометровую глубину без всякого специального снаряжения, получить огромное удовольствие от сближения с природой, понять и прочувствовать свою неразрывность с ней, т. е. получить эффект оздоравливающе-спортивного, эстетического, экологического воспитания. Кроме того, именно из тьмы морских глубин он остро ощутил проблему единства мира — природного и социального. Природы и Человека.

Мечтая о колоссальном расширении физических возможностей человека с целью приспособления к более длительным погружениям в море, Ж. Майоль как гуманист напрочь отвергает даже самую идею операции на легких, уродующей организм человека (создание полуискусственных существ типа Ихтиандра из фантастической повести Александра Беляева “Человек-амфибия” или придуманного фашистами отряда морских диверсантов — “рыбочеловеков” из другой фантастической повести — “Плиозавр-45” [См.: Захарова Л., Сиренко В. "Плиозавр-45" // Природа и человек. 1985. № 5–9.]), так же, как и опасное для жизни акванавтов введение в кровь специальных веществ (благодаря чему достигнут абсолютный рекорд погружения — 508 м), и т. п. Жак Майоль выступает за культ активации естественных резервов человеческого организма, заложенных в нем эволюцией и “не востребованных” до сих пор. Именно на такой физиологической и психологической основе зиждется расширение возможностей глубинного погружения, общение с подводным миром, и в первую очередь с дельфинами.

Жак Майоль искренне обеспокоен тем, что Технологический (Индустриальный) человек (это выражение часто встречается в книге и употребляется автором с негативным акцентом как извращенная антитеза Человека естественного, природного, гуманного) своими отношениями с окружающей средой по сути дела рубит сук, на котором сидит. Майоля охватывает горечь оттого, что дельфины продолжают оставаться объектом хищнического истребления браконьеров. Кроме того, их существованию угрожает загрязнение ядовитыми отходами производства стоков Мирового океана. Но, резко осуждая Технологического человека, Жак Майоль не видит социально-экономического контекста глобальных экологических проблем, перед лицом которых в конце XX в. оказалось человечество. Он их только чувствует. И выражает свой протест стихийно, эмоционально, ненаправленно, в духе характерного для него просветительского, абстрактного, либерально-утопического подхода. Майоль, например, уверен, что если он сумеет достаточно ясно объяснить наибольшему числу людей, как прекрасен подводный мир и как удивительны его обитатели, в первую очередь дельфины, возвышающиеся над остальными морскими млекопитающими примерно так, как шимпанзе над гориллами, орангутангами и гиббонами, то тем самым он (через воздействие общественного мнения и путем преодоления экологического невежества) сможет остановить Технологического человека в его безумно-безудержном разрушении Природы (и самого себя), заставит его оглянуться назад, сочувственно отнестись к Мировому океану и его “молчаливым”, потенциально обреченным обитателям.

В абстрактном Технологическом человеке Майолю не удалось увидеть контуры двух противоположных типов цивилизации современной эпохи, способов производства, структур общественного устройства, мировоззрений, обусловивших принципиальные различия типов природопользования, характерных для капитализма и социализма. Майоль не уловил, что отношение людей к дельфинам (как части природы) зависит в конечном счете от характера отношений людей друг к другу, обусловленному способом производства материальных благ, что давным-давно доказал Карл Маркс. В обществе эксплуатации, наживы, гонки за прибылью люди, души которых исковерканы капиталом, не могут относиться к дельфинам лучше, чем друг к другу. Или это будет такое же сентиментальное ханжество, как “общества” защиты животных, парикмахерские и банковские счета для кошек, рестораны и фильмотеки для собак в то время, когда миллионы бездомных и безработных (число таких людей сегодня приближается к миллиарду!) влачат самое жалкое существование на грани биологического выживания. Таковы “естественные” (в смысле социально-закономерные) гримасы буржуазного общества, сквозь призму которого Майоль столь пессимистично видит будущее Мирового океана.

Научно-технический прогресс остановить нельзя! А сделать его гуманным, несущим человечеству социальную справедливость, равенство и благополучие и в то же время щадящим природу может переход не столько к новейшим безотходным технологиям, сколько к социалистическому и коммунистическому способу производства во всемирном масштабе.

Слабо ориентируясь (судя по тексту книги) в вопросах социологии и методологии обществознания, Ж. Майоль выступает своего рода мэтром-адвокатом морских млекопитающих по “делу” об угрозе их существованию, исходящей со стороны человека, а потому эта тема звучит у него главным образом на ноте тревоги, надрыва, боли и грусти.

Словом, когда Ж. Майоль, руководствуясь самыми лучшими побуждениями, стремится опереться в своих гуманных призывах на авторитет науки и переходит от изложения сугубо практических проблем к их теоретическому обсуждению, становится заметной его недостаточная компетентность в мировоззренческих вопросах. Поэтому в книге как бы смешаны два подхода, два стиля изложения. Там, где Ж. Майоль выступает как спортсмен, подводник, маринист, там — четкость аргументации, фиксация результатов, психологических переживаний, масса интереснейших деталей, точность, скрупулезность, обобщение конкретного опыта. Но там, где автор вторгается в область науки, преобладают бессистемное цитирование, обращение к мифам, произвольные конструкции и метафоры, отбор из научных точек зрения только тех, которые вызывают его симпатию и афористично “работают” (часто в его собственной интерпретации) на идею “братства” дельфина с человеком. И поскольку наука целый ряд интересующих его проблем пока еще не решила (или Майоль не знает об их решении), он смело берется за исследование таких “белых пятен” сам, подчас напоминая пловца, оставляющего, как одежду, “силу тяжести” аргументов и методологии на берегу.

Здесь представляется целесообразным сделать небольшое отступление, призванное помочь читателю постичь разнородность стиля и разноценность познавательной стороны отдельных разделов работы Ж. Майоля.

В принципе книги, написанные не профессиональными научными работниками или популяризаторами науки, а, если можно так выразиться, учеными-любителями, компенсирующими отсутствие систематической эрудиции в заинтересовавших их областях знания горячим энтузиазмом, смелой фантазией, а “холодные” рациональные выкладки — эмоциональной экспрессией и т. п., - такие книги нередко раздражают ученых академического профиля сочетанием дерзости поиска с соскальзывающим за грань науки отступлением от канонов теоретической деятельности, неточностью деталей, прямолинейностью суждений, неожиданными “перелетами” мысли. Но именно этим они нередко и привлекательны для читателей. Ведь не загроможденный противоречивыми сведениями и оценками авторитетов мысленный взор автора, строящего гипотезы, зачастую беспредельно раскован, и восходящие потоки фантазии сугубо личных оценок и субъективно-произвольного сопоставления фактов, взятых из разных областей знания, легко отрывают его от привычно тусклой, приземленно-обыденной, изнурительно-тягостной и трудоемкой их интерпретации, от рассмотрения скрупулезно-скучных и громоздких доводов специалистов-профессионалов.

Такого рода гипотезы, лежащие в основе многих сюжетов книги Ж. Майоля, своей амбивалентностью (двойственностью) часто напоминают гносеологическую структуру классических первобытных мифов. В них познанные и подтвержденные практикой закономерности специфически-причудливо переносятся на непознанные, но привлекающие к себе пристальное внимание явления и процессы. Отсюда — антропоморфизация природы (в данном случае дельфинов) и ее диалектически противоположный полюс — натурализация и биологизация общественных отношений. Мифология не только исходная форма общественного сознания человечества, но и стиль мировосприятия. И в этом своем качестве она на тысячелетия пережила условия, некогда ее породившие, сохранясь в измененном до неузнаваемости виде как бы на “обочине” научного знания.

С другой стороны, человечество уже на заре своей истории нуждалось в поисково-прогностическом “нащупывании” закономерностей естественных процессов и путей собственной эволюции. Метод проб и ошибок из сферы материальной жизнедеятельности “перекочевал” в сферу идеальных отражений и конструкций.

К тому же избыток, “перебор” конкретного материала, характерный для многих профессиональных ученых, может, и в не меньшей степени, мешать построению новых гносеологических (познавательных) структур типа гипотез, чем их явный дефицит, “недобор” у исследователя-любителя. С одной существенной разницей. Первый обречен тем самым на годы мучительных сомнений, внутренних диалогов и дискуссий, десятков и сотен все новых “заходов” на ускользающую тенденцию либо закономерность. Второго же, в значительной мере свободного от таких сомнений, “разрыв” в научных построениях, ставший предметом его внимания, лишь разжигает, вдохновляет, возбуждает, толкает к замысловатым (подчас буквально трюковым) поискам связи между заинтересовавшими его явлениями в собственных представлениях и ассоциациях, в своем внутреннем мире. Французский этнолог Клод Леви-Строс применительно к первичным мифам назвал термином “бриколаж” (от фр. — “bricoler”) произвольное комбинирование, вольный поиск, гносеологический пасьянс из разнородных отраслей знания, фактов, сфер жизни.

Между тем нельзя игнорировать и того, что современная наука, по признанию ее корифеев, сегодня, как никогда прежде, нуждается именно в “сумасшедших идеях”. Некоторые из гипотез “выбраковываются” на том основании, что они в недостаточной степени отвечают критерию внешней парадоксальности; на вызывании непроизвольных, неожиданных для самого человека ассоциаций основана психологическая стратегия так называемой мозговой атаки, все чаще применяемой в исследовательских целях, когда не “работают” ставшие тривиальными объяснения.

Не стоит также забывать, что наряду с Архимедом и Леонардо да Винчи вклад в мировую науку внесли и самоучки-умельцы, такие, например, как наши соотечественники Ползунов и Кулибин.

Резкое повышение интеллектуального потенциала современного общества связано с “лавиной” всевозрастающих усилий людей, ищущих собственные ответы на волнующие их вопросы. И если есть самодеятельное художественное творчество, коллективы, конкурсы и т. п., то вполне закономерно и самодеятельное научное творчество, начиная с рационализации производства и быта, предложений по реорганизации социальных институтов и кончая концептуальными (или квази-концептуальными) картинами мироздания.

Наука давно перестала быть делом одиночек. Работают громадные исследовательские коллективы. Но к тем проблемам, которые остаются вне их “ведения” или где наука сегодня еще бессильна, к ее “белым пятнам” буквально магнетически тянет мыслителей-энтузиастов. Характерно, что спектр сюжетов такого рода научного паломничества исторически подвижен. В средние века его Меккой были алхимия и проблема участия в жизни людей потусторонних сил. Прошлое столетие стало временем упорных поисков “вечного двигателя”. Сегодня среди самых приоритетных направлений такого рода можно назвать встречи со “снежным человеком” (реликтовыми гоминоидами) либо “пришельцами” из космоса — инопланетянами, о чем с тонким юмором пишет сам Ж. Майоль.

В данной связи уместно привести малоизвестный эпизод из истории “космической Одиссеи” западногерманского писателя Эриха фон Дэникена, автора нашумевших бестселлеров “Воспоминание о будущем” и “Назад, к звездам”. Одним из самых весомых и к тому же материальных доказательств пребывания на Земле космических пришельцев и ожидания возвращения этих “богов” на землю древними людьми была ссылка Дэникена на наличие идеально ровных 50-километровых полос с гигантскими рисунками в Перуанских Альпах, между современными городами Наска и Пальпа. Аргументы насчет того, что космическим кораблям не нужны столь длинные взлетно-посадочные полосы, что “космодром” в пустыне Наска представляет собой колоссальных размеров сельскохозяйственный календарь, позволявший вести наблюдения за сменой точек солнечных и лунных восходов и закатов с целью предсказания климатических изменений и т. п., блекли перед “несокрушимым” доводом Дэникена о том, что идеальная правильность линий и фигур могла быть скорректирована лишь с высоты птичьего полета, а самолетов тогда еще не было…

Гипотеза Дэникена всполошила научный мир не менее чем предсказание Дж. Лилли о разумности дельфинов. Но она толкнула и исследовательскую мысль. Вначале археологи нашли колышек, которым с помощью шнура можно было наносить такие линии и фигуры, снимая верхний слой почвы. Радиоуглеродным методом его датировали началом VI в. Орудие было вполне земным. Оставалось объяснить, как земляне могли скорректировать астрономическое по смыслу и размерам панно с воздуха. Под давлением этих обстоятельств обостренный взгляд одного из археологов различил на древнем глиняном сосуде, обнаруженном в раскопках, схематическое изображение предмета, который только с очень большой долей фантазии мог быть признан устройством для воздухоплавания типа шара с подвешенным к нему сосудом. Появился еще один достаточно “сумасшедший” довод “за”. Вспомнили, что индейцы культуры Наска в начале нашей эры были искусными ткачами и гончарами. Наконец, в португальских колониальных архивах наткнулись на сообщение иезуитского миссионера Бартоломеу о демонстрации им в 1709 г. в Лиссабоне модели шара, использовавшегося некогда перуанскими индейцами. Шар снабжался теплым воздухом, который нагревался древесным углем в подвешенном к нему керамическом сосуде. Теперь мозаика мини-гипотез и “случайных” фактов открыла возможность их экспериментальной проверки. Из изготовленной по древним рецептам ткани был сшит шар диаметром 28 м. К нему подвесили корзину из камыша и веревок, сделанную по старинным образцам, и керамический сосуд с древесным углем. Модель шара с двумя воздухоплавателями за полминуты поднялась на высоту 200 м. Но резкий порыв ветра свалил ее наземь. В повторной попытке была достигнута высота 400 м, т. е. вполне достаточная для корректировки линий и рисунков на плоскогорье. За двадцать минут экспериментаторы пролетели 4 км и удачно приземлились [Подробнее об этом и других подобных сюжетах говорится в книге чехословацких археологов-экспериментаторов Maлиновой P., Малины Я. Прыжок в прошлое. М.: Мысль. 1987.].

Так “сработала” гносеологическая цепь: “безумная” гипотеза писателя, склонного к фантастике, сенсациям, “зацикленного” на космическом объяснении загадок земной истории — > сбор крупиц контраргументов учеными ~> создание альтернативной “земной” гипотезы” — экспериментальное подтверждение последней. В результате оказалась “прочитанной” еще одна страница истории человечества.

Теперь вернемся к книге Ж. Майоля с его не космической, а “водной” аргументацией ряда важнейших процессов, протекавших на Земле. Речь идет прежде всего о собирании им воедино и собственном дополнении доводов в пользу предложения о том, что непосредственным предком человека была гипотетическая земноводная обезьяна, которая вела амфибийный образ жизни. Тем самым Ж. Майолем по сути дела сформулирована гносеологическая альтернатива тем представлениям о возникновении человечества, которые мировая наука уже второе столетие связывает с концептуальными схемами Чарлза Дарвина и Фридриха Энгельса. Вопреки их мнению о крупных древесных обезьянах как наиболее вероятных предках гоминидо-сапиентной ветви эволюции Ж. Майоль, не выражая никакого отношения к их взглядам, развивает иную концепцию. Впрочем, в данном случае не он является ее создателем. Впервые с обоснованием земноводной версии процесса происхождения человека выступил в 1960 г. на страницах журнала “The New Scientist” всемирно известный английский биолог-маринист профессор Алистер Харди. Его взгляды вскоре получили поддержку и дополнительную аргументацию в книге американской феминистки и социолога Элен Морган “Происхождение женщины”, а также в Энциклопедии моря, написанной легендарным исследователем океана Жаком Кусто.

Согласно этой гипотезе, примерно 10–12 млн. лет назад в условиях жесточайшей засухи, охватившей тропическую зону, часть крупных приматов конца третичного периода (в силу резкого сокращения площади лесов или специфической “перенаселенности” последних) была вынуждена осваивать прибрежную экологическую нишу. Начав с собирательства выброшенных на берег приливами “даров моря” — моллюсков, рыбы, водорослей и т. п., эти обезьяны со временем (в связи с ростом микропопуляций и дефицитом пищи) стали бродить по мелководью, затем заходить в воду все дальше от берега, плавать, нырять с целью добычи пищи. Так вырабатывались предпосылки прямой походки и специализации передних конечностей на поисках (дополняемые на суше обонянием; плохое, особенно в воде, зрение обезьян обусловило развитие тактильной чувствительности кончиков пальцев), ловле и разделке (с помощью острых камней и раковин) моллюсков, крабов, рыбы.

В начале четвертичного периода земноводные обезьяны (реликтовым видом которых является, по мнению Ж. Майоля, обезьяна-носач на острове Борнео), потерявшие от длительного пребывания в соленой морской воде большую часть своего густого волосяного покрова, в силу каких-то (неведомых пока!) причин вновь дифференцировались на различные виды. Часть из них “вернулась” к характерному для своих предков — млекопитающих — преимущественно сухопутному образу жизни и соответственно питания, “захватив” с собой на сушу навыки сбора моллюсков и водорослей, ловли рыбы и крабов, манипулирования прибрежными камнями и раковинами. Другие же сородичи земноводных обезьян настолько специализировались и адаптировались к жизни в море, что остались там навсегда. От прежнего пребывания на суше они “сохранили” (помимо млечных желез и дыхания с помощью легких) такие рудименты, как крупный высокоразвитый мозг и “язык” свистов (дельфины), грудное расположение млечных желез, набухание их во время лактации и потребность кормления детенышей молоком на поверхности воды (ламантины), умение подбирать на пляжах камни, вскрывать ими раковины моллюсков и разбивать панцири крабов (морская выдра). Но и у представителей популяции, что переселилась в глубь суши и дала начало человечеству, остались анатомические “следы” длительного земноводного образа жизни.

Аргументация данного феномена Ж. Майолем носит преимущественно характер сравнения психофизиологической организации “готового” человека с человекообразными приматами и дельфинами (а также с рядом других морских млекопитающих) с целью выявления черт их сходства. Эталоном для сравнения с сухопутными (главным образом с древесными) и морскими животными выступают у Ж. Майоля не тщательно исследуемые современной наукой австралопитеки, питекантропы, неандертальцы (ведь с ними пробуют сопоставлять пресловутого “снежного” реликтового гоминоида), а люди современного физического типа, Homo sapiens. Тем самым известный тезис Маркса “анатомия человека — ключ к анатомии обезьяны” трактуется (без упоминания об этом тезисе) расширительно. Его эвристический (открывающий новые горизонты познания) потенциал по сути дела переносится на анатомию дельфина. Чтение отдельных фрагментов книги Ж. Майоля оставляет впечатление вольной или скорее всего невольной реанимации им идеалистически-мифологического постулата Плиния Старшего, объяснявшего ум и близость к человеку этих “аристократов моря” тем, что дельфины будто бы никогда не забывали того, что сами были когда-то людьми. Подспудно тенденция антропоморфизации дельфинов прослеживается, как уже говорилось, и в современной литературе. Дж. Лилли, например, противопоставляет дельфинам обезьян как явно низших по сравнению с ними существ, акцентируя единственный из реально фиксируемых аргументов — пятикратный разрыв в величине мозга (а не отношения объема мозга к весу тела). Американский физиолог уверен, что “дельфины — общественные животные, оказывающие помощь друг другу” [Лилли Дж. Человек и дельфин. С. 23.]. Кстати, почти то же самое определение дал нашим гипотетическим сухопутным предкам Ф. Энгельс, опиравшийся на авторитет Ч. Дарвина. Лилли допускает, что генетические траектории эволюции дельфинов “тянутся” с земли. “Считается, — резюмирует Лилли, — что они (дельфины. — И. А.) произошли от какой-то ранней формы (или форм) млекопитающих, развивавшихся на суше, а затем вновь вернувшихся в море. Эта рабочая гипотеза помогает понять различные особенности их анатомии, такие, как рудиментарные задние конечности или тазовые кости, щетинки на рыле у новорожденных и т. п.” [Лилли Дж. Человек и дельфин. С 127.]. Воспроизведение ряда извлечений из работы Лилли поможет читателю увидеть сходные аргументы в книге Ж. Майоля. Таким образом, приводимые Майолем на примере морских млекопитающих доказательства в пользу гипотезы водной обезьяны — общего предка человека и дельфина — носят антропоморфный характер. Следы пятипалых передних конечностей в скелете и дыхание на поверхности воды с помощью легких — это общие признаки. Для дельфинов, кроме того, характерно сходство эмбриона на определенной стадии с человеческим (а последний — Майоль опускает эту важную в эволюционном смысле деталь — проходит в свою очередь стадию похожести на эмбрион обезьяны): крупный (до 1700 см3) и сложно устроенный мозг, обмен сигналами с помощью свистов, стадность и некоторые формы взаимной поддержки. И наконец, самое загадочное и самое романтичное — трогательный интерес к людям и неизменная помощь им в воде (спасение утопающих, загон рыбных стай в рыбацкие сети, указание судам фарватера в узких проливах), игры с людьми, катание детей верхом на спине, легкая дрессируемость и высокая степень “понятливости”, т. е. свойства “характера”, ставшие легендарными с глубокой древности. Может быть, дельфин выступал в роли тотема (священного животного, с которым формировавшиеся люди связывали свое происхождение) прибрежных или приморских популяций палеолитического человечества.

Ж. Майоль отмечает, что именем дельфина было названо созвездие и город оракулов в античной Греции, его изображение вычеканено на первых греческих монетах и издревле украшает гербы многих городов Средиземноморья. И делает из всего сказанного (включая собственную интерпретацию своей дружбы и свиданий с дельфинихой Клоунессой, примадонной Майамского океанариума) вывод о якобы несомненном (так он считает по крайней мере!) моральном и умственном превосходстве дельфинов над людьми. Впрочем, это тема особого разговора…

Пока обратимся к содержащимся в книге Ж. Майоля аргументам, призванным подтвердить ссылками на научные данные наличие в эволюции ископаемых предков человека длительного “амфибийного” периода, мимо которого почему-то прошли археология, антропология, эмбриология и другие науки, затрагивающие проблемы антропосоциогенеза (возникновения человека и человечества). Помимо объяснения феномена хождения водной обезьяны и ее потомков на ногах (дифференциация функции верхних и нижних конечностей), способности первого шейного позвонка держать прямо все более утяжелявшуюся за счет роста мозга голову, а также использования передних конечностей для манипуляции биологически нейтральными предметами внешней природы (камнями, раковинами) сторонники гипотезы обезьяны-амфибии подчеркивают ряд других моментов. Например, наличие у части людей (9 % мальчиков и 6,5 % девочек в обследовании, проведенном среди школьников США) реликтовых перепонок, особенно между вторым и третьим пальцами ступни, некогда помогавших плаванию, а затем атрофированных за ненадобностью. Кстати, у изящной женской статуэтки из красного дерева, купленной мной в Танзании, недалеко от Олдувая, руки и ноги имеют удлиненные “перепончатые” пальцы. Что это: художественная стилизация племен, живущих в саванне или пришедшее с древнейшими полуинстинктивными традициями “воспоминание о прошлом”?

Если рассматривать доводы сторонников гипотезы водной обезьяны в методологическом аспекте, то становится ясным, что морю отводится роль “толчковой” причины, вызвавшей поворот русла биологической эволюции в направлении прямохождения, расширения диапазона передних конечностей, развития мозга. В других вариантах данный процесс объясняется переселением популяции ископаемой предковой формы в горы, где пришлось осваивать скалолазание; в саванну, где нужно было передвигаться в выпрямленном положении, чтобы ориентироваться на местности среди высокой травы; в теплые пещеры Южной Африки, где не фиксируемая органами чувств проникающая радиация вызывала у высших обезьян так называемый синдром Бьюси-Клёвера, проявляющийся в огрублении нижних конечностей, появлении плотоядности, гиперсексуальности и в резкой ломке характерной для обезьяньих стад системы зоологического доминирования. Помимо перечисленных выше попыток моделирования процесса “разъобезьянивания” обезьяны (горной, саванновой, спелеологической), связанных с изменением экологических условий и вынужденными миграциями, высказаны предположения более общего характера — о динамике магнитных инверсий (смены магнитных полюсов Земли) и радиационного фона планеты, о стрессово-гормональной обусловленности поворота биопсихической эволюции высших обезьян, о мутациях, “сальтации” генов и иных вариантах уменьшения (“выпадения” или “слипания”) числа хромосом на эволюционном пути от предковой обезьяны к человеку, о функциональной асимметрии полушарий мозга и т. д.

Этот эскиз основных направлений современной науки имеет своей целью дать советскому читателю представление о месте и роли так горячо отстаиваемой Ж. Майолем концепции обезьяны-амфибии в проблемном поле исследований вопроса о возникновении человечества. Более того, данный набросок достаточно отчетливо иллюстрирует объективную многофакторность названного процесса. Последнее обстоятельство делает возможным допущение, что все эти тенденции могли сосуществовать, как-то пересекаться и в чем-то взаимно дополнять друг друга. Различные популяции предковых обезьян, возможно, были подвержены действию этих факторов в разной степени и в самых причудливых (пространственно-временных) сочетаниях.

Во временном аспекте вопрос об исходной предковой форме (или формах) рождается в полемике сторонников тарзоидной (Ч. Дарвин, Ф. Энгельс, подавляющее большинство современных ученых) и симиальной (которой придерживается Ж. Майоль) гипотез. Первая связывает происхождение человека с высшими, вторая — с низшими обезьянами. На стороне тарзоидной гипотезы — подкрепленные многочисленными археологическими находками довольно детально разработанные классификации, а также такой мощный “невидимый” и неизвестный науке прошлого аргумент, как почти сходное число хромосом (48 у человекоподобных приматов и 46 у человека) и примерно одинаковый состав белков крови и ткани, небольшие различия (чуть больше 1 % у шимпанзе) в структуре молекул ДНК. В частности, теоретически реальна и экспериментально доказана возможность переливания крови человека шимпанзе, а крови шимпанзе — человеку. К сожалению, соответствующие сопоставления, касающиеся человека и дельфина, которые могли бы пролить “генетический” свет на построения Ж. Майоля, пока не выполнены или по крайней мере не опубликованы.

Что же касается симиальной гипотезы, выдвигаемой Ж. Майолем как единственной заслуживающей внимания (без опровержения им противоположной и контрдоводов), то она в теоретическом смысле апеллирует лишь к большей пластичности низших обезьян и опирается главным образом на одну из находок легендарного археолога современности Луиса Лики. Речь идет о скелетных фрагментах так называемого проконсула с некоторыми явно выраженными (по сравнению с современными высшими обезьянами) предчеловеческими чертами, сочетавшимися с элементами физиологического строения, характерного для мартышковых обезьян. Лики определил проконсула как неспециализированную форму древнейшей обезьяны с антропоидным, по его мнению, эволюционным потенциалом. Он датировал свою находку непривычным для археологов возрастом — 25 млн. лет! Это вполне “устраивает” Майоля. Однако нельзя не учитывать того, что датировка производилась Лики по весьма косвенным признакам, как бы “на глазок” (современные физико-химические методы могут существенно уточнить ее возраст), а также обстоятельства, что в условиях активного тектонизма той зоны, где обнаружена находка, определенные слои, ставшие предметом внимания археологов, могли быть не только подняты, но и опущены по сравнению с их реальным геологическим уровнем. Видимо, в данном случае следует говорить не столько о “начальном звене”, сколько об одной из эволюционных предпосылок и нынешних человекообразных обезьян и какой-то иной, биологически продвинутой, но потом, вероятно, зашедшей в тупик и вымершей ветви предантропоидов, сохранившей наряду с наметившимися предчеловеческими (в эволюционном смысле!) признаками (так и хочется сказать — проблесками) типичные признаки низших мартышковых обезьян, например длинные, узкие и параллельные носовые косточки (довод, наверняка привлекший внимание Ж. Майоля). Но остатки рыб и черепах, голов крокодила и корневищ папируса, употреблявшихся в пищу, обнаружены лишь у Homo habilis (первых человекоподобных существ, употреблявших орудия из гальки и кости), т. е. спустя почти 20 млн. лет, если принять нынешнюю датировку ископаемого возраста проконсула.

Впрочем, в смысле апелляции к проконсулу Ж. Майоль не одинок и сегодня. Финский палеонтолог Бьерн Куртен в качестве прямого предка человека современного типа предлагает рассматривать проплиопитека — низшую обезьяну, ископаемый возраст которой около 30 млн. лет, т. е. больший, чем у проконсула. И если Майоль сопоставляет скелетные рудименты ласт дельфина с кистью руки человека и лапы обезьяны, то Б. Куртен акцентирует внимание на сравнении зубного аппарата ископаемых и ныне живущих приматов. Следуя данной точке зрения, крупнозубые, имеющие тяжелые массивные челюсти современные человекоподобные приматы являются не предками человека, а потомками боковых и попятных ветвей гоминидо-сапиентной эволюции, завершившейся формированием вида Homo Sapiens. Однако такого рода палеонтологическому сценарию эволюции, по выражению известного американского популяризатора науки Мейтленда Иди, просто “не хватает действующих лиц”. В значительной мере данная реплика относится и к соответствующему сюжету Ж. Майоля.

И наконец, у низших обезьян число хромосом составляет от 78 до 54, существенно превышая аналогичный показатель у человекоподобных приматов, и тем более людей. Вопрос о возможной метисизации высших и низших обезьян снимается помимо столь существенной генетической дистанции между ними также тем, что первые, подобно дельфинам, тянутся к человеку, ищут его “общества”, но третируют низших обезьян (как и собак) и даже охотятся на них (шимпанзе, например, поедают детенышей павианов).

Так что упорное стремление Ж. Майоля во что бы то ни стало вывести происхождение и человека, и дельфина от “единого предка” — проконсула через гипотетическую обезьяну-амфибию пока что не находит подтверждений ни в археологическом, ни в антропологическом материале. Это, однако, не означает, что версия земноводного этапа в процессе антропогенеза лишена всякой логики и смысла, а тем более права на участие и дискуссиях. Напротив, поиски новых аргументов “за” и “против” данной гипотезы могут и должны расширить и углубить наши представления о происхождении человека. В принципе не исключена возможность изучения варианта прямой метисизации сухопутных и амфибийных видов “разъобезьянивавшихся” обезьян, подобно, скажем, тому, как комбинация генофонда волков и шакалов послужила наследственной основой всего многообразия пород нынешних домашних собак. Но все-таки обезьян различных видов, а не амфибийных обезьян и амфибийных тогда еще (?) дельфинов, как это иногда прорывается в подтексте рассуждений Майоля.

Правда, в майолевской схеме эволюционной дивергенции обезьяны-амфибии на “линии”, ведущей к человеку и дельфину, просматривается своеобразный синтез неявно выраженных экологических (климато-ландшафтных) и отологических (поведенческих) факторов. Возможность использования биологически нейтральных предметов внешней среды в качестве естественных орудий, будучи нереализованной, ведет к превращению ранее пятипалых передних конечностей в ласты, а задних — в хвост, движущийся — в отличие от рыб — в вертикальной плоскости, как у плывущего кролем и особенно баттерфляем человека. В отличие от характерного для рыб туловищного способа передвижения дельфинам присущи черты, характерные для конечностного перемещения в среде. Однако ни об изготовлении орудий, ни о мышлении, “оторванном” от конкретной ситуации, относительно морских млекопитающих (в отличие от обезьян) говорить пока что нет оснований.

Археологическая культура так называемых кухонных куч, достигающих подчас 15-метровой толщины (рыбные кости, остатки моллюсков и т. п.) и разбросанных почти по всему миру, свидетельствует не столько в пользу былого существования и широкого распространения обезьяны-амфибии, сколько о все более производительном использовании даров моря и пресноводных водоемов формирующимися и тем более “готовыми” людьми. Последние, естественно, заселяли побережье и прибрежные пещеры. Подводные археологи обнаружили в Средиземном море на 10-метровой глубине пещеры, в которых около 40 тыс. лет назад жили первые люди [См.: Моркос Г. "Родина подводной археологии"; Курьер ЮНЕСКО. 1986. № 1. С. 44.]. Но нет никаких свидетельств тому, что это были обезьяны-амфибии! Создается впечатление, что используемые Ж. Майолем ссылки на культуру “кухонных куч” для подтверждения земноводной версии происхождения человека и его эволюционного родства с дельфином содержат сильный элемент “смешения времен”: результаты систематической орудийной коллективной деятельности людей вольно или невольно “приписываются” их гипотетическому животному предку и вместе с тем трактуются как материальное “свидетельство” его существования. В аргументации образуется логический круг!

К тому же по крайней мере некоторые из морфологических “следов”, оставленных, по мнению Ж. Майоля, водной обезьяной в генетическое наследство человеку и дельфину, особенно касающиеся стадий эмбрионального развития, могли быть связаны не с самой обезьяной-амфибией, а с общими для всех млекопитающих более древними предковыми формами, включая рыб и рептилий. Но это уже вопрос скорее биологический, нежели философско-мировоззренческий.

Впрочем, гипотеза обезьяны-амфибии как возможного предка человека, даже если она будет освобождена от идеалистических наслоений и научно доказана, никоим образом не сможет подорвать взглядов Ч. Дарвина и Ф. Энгельса на происхождение человека от общего с крупными высшими приматами предка. В лучшем случае она со временем конкретизирует данную концепцию антропогенеза, дополнив ее одним из неизвестных науке прошлого века компонентов или промежуточных звеньев. Вместе с тем в изложенном Ж. Майолем виде данная гипотеза вольно или невольно отвлекает внимание читателя от проблемы генезиса труда как целенаправленной орудийной коллективной деятельности — основы социальности, от вопроса о роли стадности как предпосылки когнитивного (познавательного) и коммуникативного (общения) аспектов генезиса сознания и мышления, речи и языка. Она как бы отрывает возникновение человека от процесса становления общества, сводит антропогенез к морфогенезу человеческого тела.

Под этим углом зрения попытки Ж. Майоля рассматривать эволюцию дельфинов как некую параллельную антропосоциогенезу ветвь развития не имеют (по крайней мере сегодня) научных подтверждений и остаются сферой гипотез, биологических экспериментов и… фантастики.

Эволюционный тупик, в который, по всей видимости, зашло биопсихическое развитие дельфинов, во многом может быть объяснен отсутствием у них той фундаментальной психофизиологической основы дальнейшей эволюции, которую составляют признаки, объединенные понятием гоминидной триады (взаимосвязанное и взаимообусловленное развитие прямохождения, манипуляционных возможностей рук, специализации мозга на познании и общении), и без которых невозможны ни труд, пи социальность, ни сознание, ни речь. Ссылки Ж. Майоля на чрезвычайно развитый ум дельфинов, будто бы сопоставимый с человеческим и даже превосходящий его, представляются несостоятельными по той причине, что вне социально-трудовой деятельности, сам по себе, он не мог развиться до уровня мышления человека ни по содержанию отражаемого, ни по специфическим, присущим лишь сознанию формам отражения окружающего мира и места человека в нем.

Коммуникативный аспект мышления (внутристадное общение) в эволюции дельфинов был заведомо лимитирован тем, что они анатомически лишены возможности использовать предмет внешней среды в качестве орудий. В принципе у морских млекопитающих, отмечает Ж. Майоль, нередко встречается “посредничество”, как природное, так и межиндивидуальное. Морская выдра — калан кладет себе на брюхо заранее подобранный камень и, лежа на воде, разбивает о него раковины моллюсков и панцири крабов. Дельфины, координируя свои усилия, совместно помогают подняться к поверхности воды раненому собрату или тонущему человеку. Оба этих момента в зачаточном состоянии представлены у морских млекопитающих, но… у разных видов в отрыве друг от друга, между тем как в процессе антропосоциогенеза они теснейшим образом связаны. Уже только поэтому отражением среды, сопоставимым с человеческим, дельфин обладать не может даже чисто теоретически. Но чем тогда объяснить столь высокий уровень развития мозга дельфинов, поражающего воображение многих исследователей? Вероятно, он представляет собой орган, избыточно полифункциональный, своего рода атавизм, ибо "не мешает" выживанию вида, атрофия которого затянулась. Ведь, по данным известного биолога-эволюциониста Ф. А. Ата-Мурадовой, 35 % генетической информации организма на уровне высших животных "считывается" и усваивается именно мозгом, и непосредственно касается его. Остальные органы и ткани формируются и развиваются за счет "развертывания" в среднем от 1 до 4 % хромосомного кода [См.: Купцов В. И., Купцова С. В. Психика и мозг (по материалам теоретического семинара) // Философские науки. 1986. № 3. "Рождение женщины”, а также в Энциклопедии моря, написанной легендарным исследователем океана Жаком Кусто. С. 53.]. Словом, вполне возможно, что мозг дельфина по эволюционной инерции остается органом, некогда “работавшим” в ином функциональном режиме, в чем-то более близком характеру жизнедеятельности далеких ископаемых предков человека.

Чрезвычайно своеобразно поставлен в книге Ж. Майоля вопрос о месте дельфина в биологической картине нашей планеты. Ее автор склонен выводить дельфина за пределы “тесного” ему животного мира и даже в сопоставлении с человеком ставить дельфина выше, руководствуясь абстрактно-неопределенным критерием благородства, самим Майолем не раскрываемым и в применении к морскому млекопитающему звучащим метафорически. Особенно не утруждая себя аргументацией столь парадоксального суждения, Майоль приводит доводы "от противного", причем абстрактно-просветительского свойства, — доводы скорее эмоциональные, нежели рациональные. Вырванный из контекста противоположных общественных систем, взятый вообще, но "скроенный" по кальке буржуазного общества, Технологический (индустриальный) человек Ж. Майоля в отличие от своих античных предков, боготворивших дельфина, выступает по отношению к последнему как потенциальный эксплуататор, унижает его превращением в раба и слугу, в средство забавы и наживы, стремится использовать его для развлечения зрителей с целью, далекой от воспитания чувства любви к своему генетическому "брату", только ради получения прибыли, бизнеса. Он хочет превратить его в часового, охраняющего базы подводных лодок, или, привязав ему на рыло штык, послать его для уничтожения вражеских акванавтов-коммандос.

В принципе дельфин, по мнению Ж. Майоля, может многому научить человека, если последний научится “читать его мысли” или хотя бы внимательнее к нему приглядится, как это сделали конструкторы морских судов и специалисты в области радиоэлектроники.

На чем же основан тезис Ж. Майоля о том, что дельфины “общаются телепатически”? В мировоззренческом плане идея передачи мысли на расстояние без сколько-нибудь явного посредника (речи, письма, ритуальных и технических средств связи) идет от некритического преклонения автора перед древними восточными религиями, сложившимися на основе первобытного тотемизма, не расчленявшего людей и природу. Для них характерно, в частности, представление о жизни как бесконечном переселении душ людей в животных (и наоборот), связанном с концепцией “единой” вселенской души (отсюда — год тигра, кролика, обезьяны и т. п.). Столь примитивным образом принцип неуничтожимости материи и ее кругооборот во Вселенной оказались перенесенными в сферу духа и затем разума. Это чистейшей воды объективный идеализм, духовный реликт зари человечества, когда проясняющееся сознание на ощупь искало пути определения его места в окружающем мире природных процессов и явлений. Симптоматично в данном смысле, что акцентированные Майолем случаи ритуально-гипнотического "пробуждения" у человека родовой (генетической) памяти (на Гаити и в Индонезии) "возвращали" действия людей, погруженных в транс, к имитации поведения не только обезьяны и морской выдры (рассматриваемой автором в качестве “рукастого” дельфина), как это должно было бы следовать из концепции сухопутного и водного вариантов эволюционного развития гипотетической обезьяны-амфибии, но также и петуха, кабана, “персонажей” религиозных календарей Древнего Востока и реликтов тотемизма, “перелицованных” под идею череды перевоплощений.

Майоль стал жертвой модного сейчас на Западе поветрия “возврата” к мистицизму, дзэн-буддизму, йоге и т. п., с помощью которых одни хотят уйти, а других хотят увести от циничного, бездушного “рационализма” мира бизнеса и эксплуатации в иррациональный мир хоровода душ, чистых, как снега заоблачных гималайских вершин. Но поскольку миф о вечной “карусели” переселений не выдерживает столкновения с неопровержимыми данными науки, установившей существенные различия хромосомных кодов различных биологических видов, постольку предприняты попытки модернизации этого мифа путем произвольной интерпретации достижений генетики. В частности, связующим звеном между единым вселенским “телом” и единой вселенской душой объявляется некий единый “банк хромосом”, куда отправляются “лишние” гены и откуда заимствуются “недостающие” при превращении, скажем, обезьяны, человека или дельфина, и (следуя такого рода представлениям) наоборот. Вот пример. Индийский астроном Ч. Викрамасингхе в философском эссе “Размышления астронома о биологии” утверждает, что жизнь на Земле — часть некоей всепроникающей общегалактической живой системы, что внеземные источники и сейчас остаются ее движущими силами, ибо живое эволюционизирует посредством корреляции (пополнения либо уменьшения) генофонда живых существ из космоса. По этой причине мутации, появляющиеся в ходе эволюции видов, имеют внешние, космические, источники [Курьер ЮНЕСКО. 1982. № 6. С 36–38.].

Мифологическая — по содержанию и наукообразная — по форме гипотеза о наличии метафорического космического “режиссера”, некогда осуществившего постановку своего сценария антропосоциогенеза на сцене, имя которой — Земля, нет-нет, да и прозвучит даже на респектабельных форумах ученых. Так, на XVI Всемирном философском конгрессе французский ученый Э. Марке заявил, что толчок к появлению и прогрессу гоминидов был вызван вхождением в предковый животный вид особого “оператора”, который открыл гоминидам путь к свободе и осознанию собственного “Я”.

В творчестве уже упоминавшегося Эриха фон Дэникена идея целенаправленного космического вмешательства в гeнетическую эволюцию, шедшую в направлении Homo Sapiens'a, приобретает статус доминанты данного процесса и парадигмы (неизменной основы) всех подходов к его исследованию. Впрочем, тайна прелюдии человечества раскрывается Дэникеном довольно просто, в духе известного французского рецепта: “Cherchez la femme!” Да-да, ищите женщину! Земную женщину, сотворенную космическими пришельцами из самки ископаемого вида (например, проконсула). Посланцы цивилизованного космоса неоднократно, оказывается, посещали Землю, чтобы искусственно оплодотворять специально подобранных и предварительно загипнотизированных представительниц различных ветвей и ступеней антропогенеза. Смутные воспоминания об этом нашли, по Дэникену, отражение в мифах о богах, населяющих стратосферу и вообще астральное пространство, пристально следящих за “правильным” течением человеческих дел и страстно ожидаемых на Земле не только нашими далекими пращурами, но и некоторыми из современников. В общем налицо сюжет биогибридного создания человечества в своего рода “лабораторной колбе-реторте” по замыслу, а также по “образу и подобию” творцов-экспериментаторов, роль которых взяли на себя любознательные и, конечно, благородные инопланетяне или даже иногалактяне.

Более материалистическим, но тоже ультрасовременным вариантом подобного подхода выступает версия о наличии космически-вселенской “матрицы” хромосом, генов, геномов и ритмики электромагнитных колебаний в процессе антропосоциогенеза. Иными словами, из освоенных разумом далей Вселенной на нашу планету транслировались не частицы и блоки генетического материала и не биоэлектрические коды, а лишь голографический “проект” их качественно новой системной организации. В частности, В. П. Пушкин высказался в том плане, что “жизнь была привнесена из космоса на землю не в виде молекул, а в форме постоянно действующих во Вселенной биологических полей”, гипотетического материально-энергетического субстрата, призванного обеспечить постоянное “управление работой органов со стороны Вселенной” [См.: Пушкин В. И.Энергетическая регуляция психической деятельности — комплексная проблема современной науки // Вопросы психогигиены, психофизиологии, социологии труда в угольной промышленности и психоэнергетики. М., 1980. С. 162; а также: Жданов Ю. А.Новые "плоды просвещения". Вопросы философии. 1986. № 6. Академиком Ю. В. Гуляевым и Э. Э. Годиком высказано мнение, что вокруг любого биологического объекта имеется довольно сложная картина физических полей (электрические, магнитные, инфракрасные, акустические и т. п.). При этом никаких неизвестных полей (в том числе и какого-либо особого биополя) не обнаруживается. См.: Философские науки. 1986. № 3. С. 54–55.]. Несколько иначе представляет себе зависимость “работы” сознания от космических факторов видный психолингвист Вяч. Вс. Иванов. Он считает, что творческие озарения А. С. Пушкина, Моцарта, Рафаэля выступают не столько следствием случайно-спонтанного саморазвития индивидуального мозга, сколько способностью и подготовленностью последнего к улавливанию и дешифровке информации от цивилизаций третьего типа (по классификации Н. С. Кардашева), овладевших энергией своих Галактик. Такая информация, передаваемая в виде сверхсжатых электромагнитных колебаний, не фиксируемых даже нынешней радиоаппаратурой землян, может, по мнению Вяч. Вс. Иванова, стать почвой естественнонаучного подхода к понятию гениальности и приемлемой формой для объяснения известных фактов “одномоментной” переработки мозгом одного человека громадных массивов информации [См.: Иванов Вяч. Вс. Чет и нечет. Асимметрии мозга и знаковых, систем М., 1978. С. 163.]. Видимо, Майоль тоже допускает возможность существования некоего общекосмического ретранслятора, осуществляющего недоступную пока людям суперсвязь между человеческой культурой и “разумом” дельфинов. По крайней мере ряд его реплик может быть понят именно под таким углом зрения.

И все-таки человек слишком явно отличается от других живых существ, чтобы это отличие можно было напрочь игнорировать даже в эпоху тотемизма и зарождения древнейших идеалистических религиозных мировоззрений. Но чем? Прежде всего речью! Видимо, отсюда берет начало представление о том, что речь возникла как средство компенсации некогда “потерянной” формирующимися людьми способности передавать мысли на расстояние без помощи слов, звуков, знаков.

Как же все это связать с процессом возникновения человека и человечества, о чем Ж. Майоль пишет главным образом в морфологическом аспекте, рассматривая столь полюбившуюся ему гипотезу водной обезьяны? В данной связи вспоминается книга буддийского монаха, венгра по национальности Оскара Киса Майерта “Начало было концом”, вышедшая на нескольких европейских языках. Ее ключевая идея заключается в том, что толчком к очеловечиванию обезьяны (как процессу, санкционированному “свыше”) послужило поедание ею мозга своих собратьев. Следствием данного процесса стало появление на Земле нового биологического вида, а “платой” за такого рода прогресс — утрата способности передачи мыслей на расстояние по каналам вселенского разума. У предковых обезьян, по утверждению О. Майерта, интербиологические звуки, реликты которых сохранились в виде общих для всех языков междометий, вокальных рефлекторных реакций испуга, ожога, опасности, удивления и т. п., служили сигналом для “настройки” мозга других особей на определенную, задаваемую “индуктором” волну. А дальше шла трансляция “картинных” образов (видимо, на уровне “пятен неопределенной формы”, характерных для “работы” правого, эволюционно более древнего полушария мозга современного человека) непосредственно из головы в голову. Разве это не напоминает майолевскую модель общения дельфинов между собой и дельфинихи Клоунессы с ним лично во время так романтично-трогательно описанных свиданий?

Диалектико-материалистическая концепция антропосоциогенеза выявила принципиальную обусловленность возникновения мышления и речи генезисом труда как орудийной, целенаправленной, коллективной деятельности и сознания в единстве его когнитивного и коммуникативного, чувственного и рационального аспектов.

Вместе с тем в современной научной картине этого процесса остались свои “белые пятна”, гипотезы, еще не получившие развернутой аргументации, тенденции, не нашедшие адекватного объяснения. В эти “разрывы” целостного естественнонаучного знания устремляются на поиски не только профессиональные ученые, но и непрофессиональные энтузиасты науки типа Ж. Майоля.

В частности, один из крупнейших советских психологов, Л. С. Выготский [Выготский Л. С. Мышление и речь. М.; 1934. С. 87.], сформулировал гипотезу различных генетических корней и относительно автономных линий развития мышления и речи, подтверждаемую наличием в онтогенезе (развитии ребенка) доречевой фазы в развитии интеллекта (общение и познание с помощью жестов, мимических и вокальных знаков [См. Исенина Елена Исааковна. Психолингвистические закономерности речевого онтогенеза (Дословесный период). Иваново: Иван. гос. ун-т, 1983.]) и доинтеллектуальной фазы в развитии речи (игра звуками, проба их “на вкус”, гуление). И лишь начиная с двухлетнего возраста все более отчетливо прослеживается конвергенция и взаимная обусловленность процессов развития мышления и речи. Это наводит на мысль, что в каких-то переходных формах их дивергентное развитие в силу особых причин (например, отсутствия предпосылок либо, наоборот, потребности в трудовой деятельности) могло затянуться и обернуться эволюционными тупиками или привести к гипертрофированному развитию в узком диапазоне, обеспечивающем выживаемость вида, но исключающем его дальнейший прогресс.

Теперь, вновь возвращаясь непосредственно к книге Ж. Майоля, поставим вопрос более конкретно: говорят ли дельфины? И если да, то на каком языке?

Ответ: помимо специфического “языка” свистов, щелчков, хрюканья, скрипа и потрескивания, которые дельфин издает при помощи гортани и отдушины (у него отсутствуют голосовые связки), они могут вполне внятно “поскрипывать” на английском языке. Дж. Лилли зафиксировал с помощью гидрофона попытки дельфинов в общении друг с другом повторять скрипучим “голосом” некоторые из наиболее часто употребляемых экспериментаторами рабочих фраз. Однако оснований для того, чтобы считать, подобно Дж. Лилли, что это начало пути межвидового общения их с человеком, современная наука не дает.

Известно, что потребность и определенная способность дельфинов подражать в условиях “плотного” общения с людьми человеческому голосу в живой природе достаточно распространены (в соответствующих условиях) и вовсе не уникальны. Что же касается их способности “читать мысли” друг друга (заметим от себя: для этого надо как минимум, чтобы было что читать) и тем более человека, то это особый разговор. Он связан с уточнением методологически очень важного (с точки зрения материального единства мира) вопроса об универсальном для всего живого — от Вселенной до клетки — “языке” электромагнитных волн.

Такого рода сигнальное взаимодействие дельфинов друг с другом посредством направленных электромагнитных колебаний и отражение динамичной окружающей среды путем биоэлектрического кодирования типичных образов и стереотипных ситуаций в структуре мозговой ткани — это вполне материальные процессы, и они не нуждаются в мистификации, тем более в обращении к “лишенной энергии” и тем напоминающей пресловутый “вечный двигатель” парапсихологии.

Опираясь на достижения естественных наук, ученые все более отчетливо выявляют взаимосвязь между иерархией структур биогеосферы (организмы, колонии, популяции. биоценозы) и структур во Вселенной (звезды, звездные скопления, галактики, скопления галактик), между циклами эволюционных преобразований и ритмами геофизических и космических процессов. В частности, советский ученый А. И. Пресман предпринял попытку объяснить уникально высокую эффективность информационного взаимодействия между космическими телами и земными организмами, последних между собой и регуляцию внутриорганизменных процессов наличием универсального (по крайней мере в пределах биосферы) “языка” — электромагнитных полей и излучений, чувствительность к которым у живых существ в процессе эволюции неуклонно возрастает по мере усложнения их строения и совершенствования нервной системы [Пресман А. И. Электромагнитные поля и живая природа. М., 1968.]. Кстати, длительные эксперименты американских физиков показали, согласно публикациям, что емкость перцептивного (чувственного) канала передачи информации без использования технических средств от человека к человеку не превышает 7 бит, а сама информация носит характер именно образов, а не текстов и сигналов [См.: Труды института инженеров по электронике и радиотехнике США (ТИИЭР — Труды Института Инженеров по электротехнике и радиоэлектронике), 1976, № 3 и 1992, № 3, опубликованные на русском языке.]. И то, и другое совершенно недостаточно для социального познания и общения, даже если принять гипотезу о пробуждении при этом некой способности, затерявшейся в толще архивов эволюции животного мира. Но даже в этом случае взаимодействие является энергетическим, т. е. материальным, а не идеально-парапсихологическим. И если такого диапазона коммуникации и определенного набора биоэлектрических кодов для опознания стереотипных жизнеобеспечивающих ситуаций достаточно рыбам, стаи которых безупречно выполняют синхронный поворот “все вдруг”, уходя от опасности или следуя за добычей, то на таком нервно-психическом фундаменте создание цивилизации и культуры решительно невозможно. Ж. Майоль вплотную подходит к вопросу: присущ ли дельфинам интеллект? И если да, то каковы его истоки и возможности? Связан ли он с психикой водной обезьяны и проконсула? Обусловлен ли существованием некоего вселенского или планетарного “разума”? Или аргументированно объясняется вполне материальными причинами и лежит в русле общебиологических тенденций развития животного мира?

Несомненно, что дельфины, как и человекообразные обезьяны, достигли в своем эволюционном развитии стадии животного интеллекта. К ним, пожалуй, в наибольшей степени относится мысль Ф. Энгельса о том, что “нам общи с животными все виды рассудочной деятельности” [Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 20. С. 537]. Но только “в круге своих представлений”, связанных, как правило, с удовлетворением “эгоцентричных” (игра, удовольствие) и непосредственно видовых (биологических) потребностей. У высших млекопитающих с крупным развитым мозгом животный интеллект достигает апогея в проявлении так называемого исследовательского инстинкта и компенсаторной манипуляции (термин профессора МГУ зоопсихолога К. Э. Фабри) биологически нейтральными предметами внешней среды, характерной для обезьян, аналоги которой у “безруких” дельфинов пока что не выявлены (в том числе и таким их знатоком, как Ж. Майоль). Именно исследовательский инстинкт, поисковая активность и специфическое психологическое любопытство дельфинов помогают снять мистический налет с вопроса: почему их “тянет” к людям?

Конечно, если согласиться с гипотезой о водной обезьяне как общем предке человека и дельфина (именно ее придерживается, как уже отмечалось, Ж. Майоль), то нетрудно выдвинуть и предположение о том, что истоки интереса дельфинов к людям имеют генетические корни. “Разъобезьянивающиеся” обезьяны и “одельфинивающиеся” дельфины могли длительное время сосуществовать и как-то взаимодействовать (например, использовать общие сигналы опасности, имитировать элементы видового поведения и т. п.) в соприкасающихся нишах или общей (прибрежной) экологической нише. Либо “переходные существа” (термин Ф. Энгельса) и даже формировавшиеся “окололюди” (термин Л. Лики) могли сохранять достаточно длительное время в прибрежных регионах контакты с дельфинами как полуприрученными существами, помогающими, скажем, в ловле рыбы. Но нет никаких прямых и даже косвенных научных доказательств этого. А тем более оснований для расширительного толкования уходящего корнями в тотемизм и древние религии Востока понятия “ноосфера” (которому академик В. И. Вернадский старался придать материалистический смысл), связанного с теми же истоками концепции пансознания (одухотворенности всей природы), с целью найти объяснение “уму” дельфинов, с чем мы сталкиваемся, читая книгу Жака Майоля.

Большой развитый мозг сам по себе лишь предпосылка развития психики, сопоставимой с человеческим сознанием. Важнее содержание заложенной в нем информации. Характер последней определяется сложившейся структурой жизнедеятельности, включающей у человека целенаправленное орудийное преобразование предметов внешней природы и специфически социальные механизмы общения. С физиологической стороны это подкрепляется функциональной, химической и структурной дифференциацией больших полушарий мозга как парного органа.

Большой развитый мозг дельфина также орган выживания вида, но ориентирован он, судя по имеющимся экспериментальным данным, принципиально иначе: на постоянное ежеминутное разрешение противоречия между морским (водным) образом жизни дельфина и сухопутным (земным) типом его дыхания. Поэтому полушария мозга дельфина “работают”, как представляется на современном уровне знаний, не в параллельном, как у человека, а в последовательном режиме, поочередно обеспечивая организм кислородом воздуха.

Итак, никаких научных оснований для антропоморфизации дельфина, а тем более для возвышения его над человеком обнаружить не удается. Дельфин — умное, благородное, приходящее на помощь человеку… животное. Он достоин того чувства восхищения, уважения и любви, которое испытывает к нему Жак Майоль и к чему он так страстно призывает читателей своей книги. Все это понятно и вполне доказательно объяснимо с материалистических позиций и не нуждается в мистификациях. Поэтому те моменты идеализма и реанимации тотемизма, дзэн-буддизма, йоги, к которым многократно обращается в своей книге Ж. Майоль, не только ничего не объясняют и не доказывают, а, напротив, лишь засоряют рисуемые им концептуальные этюды, снижая уровень его гипотез в глазах читателя-материалиста. Советскому читателю, выросшему в обществе, где диалектико-материалистическая философия уже несколько десятилетий назад превратилась в методологический инструмент познания и основу мировоззренческой ориентации практически каждого человека, будет, я полагаю, нетрудно уловить эклектику в размышлениях Ж. Майоля. Более того, ему будет даже интересно воочию познакомиться со специфической формой стихийного идеализма, идущего от абсолютизации религий Древнего Востока.

Короче говоря, помимо расширения своего кругозора в вопросах океанологии, жизни морских млекопитающих, дельфинов и эмоционального удовольствия от восприятия прекрасных сцен подводного мира, от мужества спортсменов, штурмующих его глубины, а также от созерцания прекрасных фотографий, являющихся подлинным украшением книги, читатель получит представление об отмеченном еще В. И. Лениным феномене отрыва размышлений крупных специалистов в конкретных областях естествознания от методологического аспекта рассматриваемых ими проблем, что приводит к мировоззренческой путанице и снижает ценность полученных результатов. Особое внимание В. И. Ленин обращал на произвольное комбинирование фактов, вырванных из контекста исследуемых явлений. “Факты, — писал он, — если взять их в их целом, в их связи, не только “упрямая”, но и безусловно доказательная вещь. Фактики, если они берутся вне целого, вне связи, если они отрывочны и произвольны, являются именно только игрушкой или кое-чем еще похуже” [Ленин В. И. Пол. собр. соч. Т. 30. С. 350.]. Конечно, приведенное высказывание относится главным образом к псевдонаучным спекуляциям профессиональных ученых, а не к энтузиастам-исследователям, каким является Ж. Майоль. Но тем не менее оно помогает конструктивно-критически взглянуть на используемые в книге данные науки.

Кстати, требование бережного и осторожного обращения с фактами касается и сферы искусства (книга “Человек-дельфин” носит научно-художественный характер). Это обстоятельство отмечал классик советской и мировой литературы А. М. Горький, когда писал: “Факт еще не вся правда, он только сырье, из которого следует выплавить, извлечь настоящую правду искусства. Нельзя жарить курицу вместе с перьями, а преклонение перед фактом ведет именно к тому, что… смешивают случайное и несущественное с коренным и типическим. Нужно научиться выщипывать несущественное оперение факта, нужно уметь извлекать из факта смысл” [Горький А. М. Собр. соч.: В 30 томах. Т. 26. М. 1953. С. 296.]. Данное замечание тоже в какой-то мере относится к книге Ж. Майоля, хотя энтузиазм и темперамент ее автора, смелый полет его мысли и увлекательность изложения во многом искупают фрагментарность его научной эрудиции и пробелы в знакомстве с основами художественного творчества.

Итак, перед нами книга: яркая, эмоциональная, прекрасно иллюстрированная, открывающая не только подводный мир и его обитателей, но и духовный мир ее автора, мужественного, трудолюбивого, увлеченного, любознательного человека, спортсмена-профессионала высочайшего класса и энтузиаста науки, прекрасно понимающего, что без учета ее достижений идея “возвращения” (пусть эпизодического) человека в морскую пучину к своим “генетическим братьям” — дельфинам не может быть ни аргументирована, ни тем более реализована.

В Предисловии предпринята попытка “вписать” важнейшие из гипотез, выдвигаемых и разделяемых Ж. Майолем, в контекст проблем современной науки, познакомить читателя с альтернативными вариантами объяснения тех же тенденций, а в ряде случаев с иной их интерпретацией. Автор Предисловия стремился выявить мировоззренческие корни обращения Ж. Майоля к буддизму, йоге, парапсихологии, бережно сохраняя при этом неповторимую индивидуальность книги и очищая от чужеродных наслоений мечту жизни Майоля о “человеке-дельфине” и эвристический потенциал результатов его “погружения” в теорию, акцентируя те моменты, которые могут в наибольшей степени будировать будущие научные исследования, стать завязью рождения новых и обогащения ранее известных гипотез, способствовать выявлению новых граней величайшей проблемы современности — проблемы гармоничной взаимосвязи Человека и Природы, а значит, Человека и Океана, Человека и Дельфина!

И. Л. Андреев


Загрузка...