Человек рождается дважды. Книга 1

ГЛАВА 6

Белоглазов пришёл на комсомольское собрание с рюкзаком и геологическим молотком. Он уже успел подружиться с местными ребятами. Мальчишки-школьники ожидали его у причала с сумками, котелками и швыряли камешки в волны бухты, нетерпеливо посматривая на палубу «Сясьстроя», где проходило собрание.

— Ты куда это, Толька? — наклонился Колосов.

— В геологический поход. Тут такие любознательные мальчишки.

— А ужин?

— Ну, это уже завтра. Да ты слушай! — Он вытянул шею, разглядывая инструктора политчасти. Тот как раз делал сообщение о хозяйственном активе.

— Политчасть считает целесообразным, — говорил он, поправляя постоянно падающие на лоб волосы, — организацию комсомольско-молодёжных взводов и отделений для выполнения неотложных работ.

— Давай записываться! Правильно! Чего тратить время, и так всё понятно!

— Тише, товарищи! Всё по порядку! Нужно комплектовать подразделения не на один день, а с учётом специальности и перспективы правильного их использования в будущем. Этот вопрос будет решать политчасть.

Собрание проходило оживлённо.

— Кто бы мог подумать, что придётся столько времени сидеть без дела? — поднялся Белоглазов и поправил очки. — Разве не могут комсомольцы что-нибудь грузить, паковать, копать землю, если это нужно?

— Тоже мне, землекоп! — насмешливо бросил кто-то.

— Вы не улыбайтесь. Я только с виду такой. А так ничего, выносливый. Давайте командиров, работу и не затягивайте с организацией.

— Правильно! — одобрили комсомольцы.

Колосов протолкался к парню, бросившему реплику, и толкнул его в бок.

— Ты, дубина, Тольку не тронь. Тоже мне. Муромец. Да ты ему и в подметки не годишься.

Парень покосился и отодвинулся.

Последний вопрос об организации по общежитиям комсомольских патрулей решили быстро.

Пробираясь к трапу, Белоглазов и Колосов увидели Новикову.

— Подожди, Валька, Новость узнаешь — закачаешься, — ринулся за ней Юра по трапу.

— Ну тебя! Опять что-нибудь наврёшь, — отмахнулась девушка, но остановилась.

— Честно! Лопнешь от зависти. Что, не веришь? Сказать ей, Толька, или, может, нет? — обернулся он к Белоглазову.

— Скажем, Юрка, а то ещё чего доброго заплачет.

— Заплачу? Да нужны вы мне очень, — а в глазах любопытство. — Ну ладно, говори! Самому небось хочется рассказать.

— Едем с Толькой на Среднекан.

— Ребята, серьёзно?

— Толька прямо сказали: едет на Среднекан в распоряжение разведрайона, а я договорился с начальником связи. Еду на монтаж радиостанций. Теперь всё понятно? — И он довольно заулыбался.

— А как же я? — всплеснула она руками.

— Валя, не огорчайся, — вмешался в разговор Белоглазов, — Тебе просто всю жизнь не везёт.

— Откуда ты взял?

— Очень просто, — с напускной серьёзностью продолжал Толя. — Ты родилась девчонкой. А женщин, уже узнавали, будут посылать в отдалённые районы только как необходимое зло.

— А я поеду с вами, — заявила она решительно и побежала в город,

— Дядя Толя! Мы ждём! — Ребята окружили Белоглазова.

— «Дядя Толя», — повторил он и засмеялся. — Видал? — подмигнул Колосову и забросил за спину рюкзак. — Ну что же, пошли.

Новикова решила переговорить с начальником маркшейдерского отдела.

— Борис Иванович! — закричала она с порога. — Направьте меня на Среднекан картографом! — Она поправила сбившиеся волосы и подошла к столу. — Пошлите кем хотите, но только туда.

— Почему на Среднекан? — поднял на лоб очки Иванов.

— Но туда направляют Юрку!

— Что это Ещё за Юрка? — пожал он плечами. Она только сейчас осознала нелепость своего ответа.

— Наш парень! Его посылают монтировать радиостанции.

Иванов пристально посмотрел на девушку.

— Какое он имеет к вам отношение? Муж? Жених?

— Жених? — вспыхнула Валя. — Просто хороший парень, вместе ехали, сдружились. ПриглЯдеть кому-то за ним надо. Он такой ещё, как вам сказать, ну взбалмошный, что ли.

— Чем же я могу вам помочь? На Среднекан вас отправить не можем. Туда и мужчину не каждого пошлёшь. — Он поморщился и добавил — Хотя мне и навязали девушку-картографа, но я всё думаю, как отказаться.

— По-вашему, все женщины-геологи должны отсиживаться в Магадане?

— Вот что, товарищ Новикова, пока вы будете работать в районе Магадана. Это решено, и никаких изменений в распределении специалистов не будет. Единственное, что я смогу сделать для вас, это позвонить в кадры и попросить не направлять на Среднекан вашего товарища, ну, скажем, по семейным обстоятельствам. Если это для вас важно…

— Да что вы? — ужаснулась она. — Никаких семейиых обстоятельств нет. Да вы просто не знаете Юрку. Он всё равно уйдёт. А вот если узнает, что его хотели оставить из-за меня, то я не знаю, что мне тогда будет. Борис Иванович, я ничего не боюсь. Не все женщины слабые и плаксы. Прошу вас, найдите возможность направить меня. — Она умоляюще подняла глаза, полные слёз.

— Вижу, вижу, а всё же послать возможности не имею.

Валя выбежала не прощаясь.

Остановилась она у зелёного палисадника с кустами сирени. Надо же было разреветься, как дуре, — подумала она, вытирая глаза.

— Смотри-ка, женщина плачет! Пойди, Сашка, узнай, может, кто обидел или что случилось? — донёсся сочувственный голос.

— Не беспокойтесь, сама кого хочешь обижу! — задорно крикнула девушка и завернула за угол.

Солнце уже скрылось за вершинами сопок. Город погружался в мягкие тени вечера. Валя не любила сумерки. Ей казалось, что в них много грустного. Здание университета возвышалось над городом. Отсюда была видна бухта и набережная Владивостока. Она увидела мачты своего парохода и заспешила домой.

В их отделение спустился Краснов. С ним пришли и сопровождающие его ребята, среди них Колосов. Женщины принесли в твиндек [дэ] цветы, веточки зелени, и каждая, как могла, украсила свой уголок. Пахло сиренью, травой, как в лесу.

— Принимайте гостей! Не помешаем? — проговорил весело Краснов и, поправляя на ходу складки гимнастёрки, быстро прошёл к длинному столу.

— Пожалуйста! Милости просим! Проходите!

— Пришли посмотреть, как вы тут устроились, и побеседовать. — Он улыбнулся. — Ого! Да у вас тут целый ботанический сад. Это хорошо. Что-что, а сирени на Колыме нет. Наслаждайтесь, пока возможно.

— Вам нравится? Говорят, это цветок любви, — протянула ему ветку сирени разбитная, полногрудая телеграфистка Лиденька Лялина.

— Мне? Моя весна, дорогая, прошла. Цветы любви, пожалуй, подойдут вон тому молодому человеку. — Он показал на Колосова.

Юра, смутившись, подтолкнул Белоглазова. Лида подала ему свой букет.

— Со значением!

— Букет? Мне? Ого! Вот это здорово! Ну кто бы мог подумать? — забормотал он растерянно и тут же сунул его в чьи-то руки.

Прокатился смех. Завязалась непринуждённая беседа. Женщины спрашивали о морозах, о том, какие тёплые вещи брать с собой. Можно ли привозить детей. Будут ли школы, сады, детские ясли.

— А на Колыме есть загс? — спросила Лиденька.

Краснов отвечал. Валя следила за его с весёлой хитринкой глазами, насмешливыми и умными.

А Краснов, отвечая на вопросы, увлёкся и уже говорил о новом поколении колымчан, для которых Колыма станет родиной.

Вале Ещё не приходилось встречать людей, способных так просто унестись в мир будущего. Ей захотелось совершать подвиги, стать сильной и выносливой.

— Спасибо вам! Спасибо за всё, за всё. Какой вы сильный. Неужели можно так любить… — неожиданно перебила его Валя, смутилась и не закончила фразы.

Краснов просто сказал:

— Ну, это вы слишком. А разве можно не любить Колыму? Это край сильных. — Он засмеялся, скользнул глазами по своей сухощавой, совсем не богатырской фигуре и добавил — Хотя и говорят, что в здоровом теле — здоровый дух, но я не разделяю эту точку зрения. Здоровый дух — это дело нас самих, а тело выдержит. Я рад, что у вас боевое и хорошее настроение, Это сейчас самое важное.

Краснов уходил из общежития с удивительной лёгкостью на душе. С утра он знакомился с техникой, направлявшейся па Колыму. Всё это было так потрясающе огромно, что зародилась тревожная мысль — хватит ли сил и умения? Опыта не было. Маленькая группа старательских приисков — и сразу такой размах. Энтузиазм молодёжи вселил в него уверенность. Он поднялся на палубу. Скользнувший с океана порыв ветерка растрепал волосы, Мысли унеслись в прошлое.

Родной сибирский городок Боготол. Домик с резными наличниками, старая черёмуха. Он сидит на толстом суку и жуёт тЯгучую коричневую смолу. Смола припахивает дымом, но от этого только приятней. Его заветная мечта — работать на паровозе. А пока приходится довольствоваться запахом дыма. Он начинает раскачивать дерево, стараясь создать впечатление движения паровоза, но из окна доносится голос матери.

— О господи! Опять на дереве, поганец! Ведь только чистую рубаху надел! Ну погоди, погоди, придёт отец, уж теперь-то я всё расскажу. Он тебя приберёт к рукам…

Сверкая загорелыми пятками, он быстро спускается на землю. А мать уже кому-то жалуется:

— Ну что мне с ним делать? — Милый, добрый голос.

Он тихонько убегает.

Двадцатый год. Ему девятнадцать.

Он секретарь только что созданного городского комитета комсомола, делегат Третьего Всероссийского съезда комсомола, видит и слушает Ленина. Да разве многим выпало такое счастье?

Краснов улыбнулся. Теперь ему за тридцать, но в душе он продолжал оставаться комсомольцем, да иначе не могло и быть: почти вся его жизнь до отъезда на Колыму была тесно связана с молодёжью. И служба в частях особого назначения, и школа командного состава, и служба в армии. После демобилизации Хабаровский крайком партии предложил ему на выбор или низовье Амура или Колыму. И он выбрал Север.

Спускаясь с трапа, он обернулся. У борта стояла группа молодёжи. Он помахал рукой. Ему ответили. Валя тоже махала рукой и даже что-то кричала, а когда он скрылся, подошла к Колосову.

— Ты знаешь, Юрка, мне нравятся люди по-настоящему сильные, которым бы я поклонялась, или уже совсем безвольные, чтобы они молились на меня. Вот если бы ты был таким, я, наверное, влюбилась бы в тебя без памяти.

Но Колосов был занят своими мыслями и даже не расслышал, о чём говорила девушка.

Было за полночь, но на пароходе «Смоленск» и не думали спать. С палубы доносилась беготня, скрипели и хлопали двери кают. Глухо стучали над бортами пустыми чемоданами, шуршали газеты и кульки. Весь этот гам далеко разносился над бухтой Золотой Рог.

Колосов сидел в салоне и писал письмо. Глаза восторженно блестели, а расплывающиеся в улыбке щёки с Ямочками делали лицо озорным и совсем ещё детским.

— Юрка, ты ещё высунь Язык, и тогда с тебя можно будет написать картину: «Мальчик-первоклассник за любовным письмом». Как, ребята, подойдёт? — пошутил Анатолий.

— Отстань, — отмахнулся Колосов.

— Оставь его, Толька. Ты лучше посмотри на свой рюкзак. Юрка выбросил все твои образцы и уложил вместо них двадцать банок ивасей, — улыбнулся Миша, скосив глаза на урну в углу салона.

Белоглазов опешил.

— Выбросил? Да это же интереснейшие образцы. Я приготовил их для микроскопического исследования. Юрка, зачем ты выбросил? И кто бы мог подумать? — Он схватил рюкзак и вывалил всё содержимое на диван. — Я за ними километров шестьдесят отмахал. Да я вышвырну все твои леденцы, сахар, консервы, патроны, хлеб. Всё это можно достать, а где ты возьмёшь такие уникальные экземпляры пород. Выбросил… — ворчал он, выбирая из урны кусочки минералов.

Колосов, не отвечая, писал:

«Валерка, дружище, здравствуй!

Не знаю, поймёшь ли ты мое состояние. Если нет, не удивлюсь. Я так рад и счастлив, что не знаю, как это выразить. Наконец сбываются мои мечты. Сегодня последняя ночь на этом мёртвом пароходе, а завтра на рассвете посадка на настоящий живой корабль, да и эти суда, на которых мы живём, встанут под погрузку.

Эх, Валерка, Валерка! Как это ты мог раздумать? Хотя Колумб уже давно открыл Америку, но на Колыме Ещё остались «белые пятна». Я, конечно, не собираюсь ничего открывать, но горжусь тем, что иду в числе первых. Старина, мне тебя жаль.

Что тут творится — не передать. Начинается что-то великое. Да что распространяться! Разве ты, несчастный, поймёшь?

Я себе представляю, что ты читаешь моё письмо, а думаешь о громадной порции винегрета. Угадал? Ну, чёрт с тобой, на тебя обижаться нет смысла. «Рождённый ползать, летать не может».

А я уже представляю себе шторм, пурги, медвежьи тропы. Но самое отрадное, дружище, — я уезжаю первым пароходом. Днём бегал в порт смотреть нашу посудину. Название солидное — «Совет», а вид задрипанный и стоит как-то криво, говорят, что он не поддаётся балансировке,

В Нагаево не задержусь, сразу же на Среднекан, учти — центральная лаборатория будет там же. Если у тебя появятся проблески сознательности, что всё же иногда замечалось, буду тебя ждать.

В общем, всё идёт здорово. Мы тут создали комсомольские отряды, грузили мешки с углём, а я оказался ничего — таскал больше всех, и хоть бы тебе что. Конечно, с непривычки болит спина, но этого никто не знает, я не говорю. А как работал Толька — умора. Ты его, конечно, не знаешь — мировой парень. Худой, длинный. Взвалит мешок, вытянет шею и идёт, как гусь, только по-блёскивают стёкла очков. Но голова у него, братец ты мой, что надо. Назавтра он усовершенствовал китайские рогульки, и дело пошло куда лучше.

С нами в купе ехала ещё одна мировецкая девчонка, топограф. Как тебе известно, эти вопросы не по моей части, но она первая, с которой мне удалось поладить, совсем не такая, как все. Не подумай что-нибудь. Я просто всю дорогу её воспитывал. Но она не едет на Среднекан, а жаль.

Вот, пожалуй, и всё. Ну, привет и всё остальное, что там полагается».

Он поставил размашистую подпись, подумал, зачеркнул и просто написал: «Юрка».

— Ну что, готово? — спросил Саша.

— Факт.

— Невесте?

— Жене.

— Юрка, опять? — упрекнул Анатолий.

Колосов смутился.

— Нет, не жене и даже не невесте. Это я просто так, пошутил, — поправился он.

Опустив письмо, в последний раз оглядел город и бухту, с которыми предстояло утром расстаться.

Огни Владивостока уже погасли, город прижался к сопке. Только на пирсах кипела напряжённая жизнь. Взошла луна и проложила длинную, жёлтую дорожку в сторону моря. Он долго всматривался в тёмную даль, туда, где начиналась дорога в настоящую, интересную жизнь…

Пароход поравнялся с утёсами у входа в бухту. Капитан наклонился над микрофоном. Корпус судна вздрогнул, оживлённей застучали винты. Потянуло свежестью моря, и «Совет», покачиваясь на волнах, оставил приветливые берега Владивостока.

Прозвучали звонкие склянки. Капитана сменил старший помощник. Толпа на палубе поредела, люди разошлись по своим местам. У камбуза выстроилась очередь с кастрюлями, мисками, котелками: раздавали обеды. Появились нарядно одетые женщины и солидные мужчины с биноклями.

Колосов, облокотившись на поручни, жадно вглядывался в набегающие белые буруны. Чистый воздух пьянил. Юрий был полон тревожных и распирающих сердце радостных ощущений.

— Угадай? — Маленькие руки, скользнув по лицу, прикрыли его глаза.

Юра узнал бы их из тысячи. Руки у Вали были ласковые и горячие. Его захлестнуло нежностью. Оп прижал её руку к щеке и, обернувшись, оказался совсем близко. Валя молчала. Не отдавая отчёта, он сильно и смело сжал хрупкую талию, привлёк к себе. Горячее дыхание обожгло ему лицо и докатилось до сердца. Но девушка неожиданно вскрикнула, упёрлась руками в его грудь и выскользнула.

— С ума сошёл. Бессовестный, медведь… — не то растерянно, не то сердито шептала она, поправляя платье.

Колосов не увидел тех насмешливых искринок в глазах, к которым так привык. В них светилось что-то испуганное и мягкое. Но, возможно, это был упрёк или разочарование в нём, Юрке, так внезапно нарушившем их простые, товарищеские отношения. Он опустил глаза.

— Пойдём обедать, Толька принёс на всех. Давно ждём, остынет. — В голосе Вали он улавливал незнакомые нотки, но не понимал их значения.

Колосов виновато шёл за Валей и смотрел на её плечи, гибкую талию, длинные толстые косы, маленькие стройные ноги. Он раньше не замечал, как она хороша. Сейчас он увидел совершенно другую Валю и понял, что никогда уже не сможет назвать её дурой или коровой.

…В голубом небе плескалось солнце. Тихий океан дышал свежестью, ласково баюкая пароход на пологих волнах. Пассажиры коротали время на воздухе, уютно разместившись в кузовах автомобилей, погруженных на палубу.

С верхней палубы доносилась музыка и бархатистый баритон чувственно напевал мелодию популярного танго. Медленно плыла какая-то пара. Танцевал высокий молодой человек с тонкими чертами лица. Тщательно причёсанные волосы и безупречный костюм. Его партнёрша, нарядная, со вкусом одетая девушка лет восемнадцати, была удивительно хороша.

Патефон зашипел и, взвизгнув несколько раз, замолчал.

Молодой человек проводил девушку до скамейки, поцеловал руку и отошёл.

Душа Колосова взбунтовалась. Он считал танцы мещанством. По его представлению, они были несовместимы с комсомольской этикой. Ему претили шарканья, целования рук, крахмальные манишки и накрашенные губы. Он смотрел на девушку с нескрываемой неприязнью.

На скамейке рядом с ней читал книгу молодой парень в сапогах, суконных брюках и полотняной куртке — высокий, с чёрными волосами и бледным выразительным лицом. Он не замечал ни шума, ни хриплых звуков патефона, ни танцевавшей на палубе пары. Он читал книжку, и лицо его то светлело, то вдруг становилось суровым.

Девушка повернулась к нему,

— Игорь?

Он не отозвался.

— Краевский! Вы бы хотя для приличия вели себя вежливей, — вспыхнула она.

Игорь оторвался от книги,

— Слушаю вас, Женя!

— Неужели вам неприятно внимание молодой женщины? — спросила она с любопытством и заглянула ему в глаза.

— Смотря по настроению и, честно сказать, не всегда. Сейчас я предпочитаю книгу.

— Вот как? Спасибо за откровенность. — Она пожала плечами.

— Не обижайтесь, — мягко проговорил он. — Но вы сами затеяли этот разговор. Видите ли, Женя, мы слишком по-разному смотрим на одни и те же вещи. Вы стремитесь быть заметной, я же хочу быть только самим собой,

— Если я попрошу вас проводить меня, неужели вы сможете отказаться?

— При необходимости, конечно, провожу, но сейчас Корзин сделает это с большим удовольствием. Павел! — окликнул он человека, танцевавшего с ней. — Женя просит проводить её до каюты!

Женя вскочила и, покраснев, убежала на другую сторону палубы,

— Вот это парень. Молодчага. Как же он её толково отчихвостил, и не придерёшься, — пробормотал себе под нос Колосов и довольно засмеялся.

На корабле потушили огни, только сигнальные фонари на мачте и на бортах да дежурные лампочки у камбуза и кубрика мерцали в сгустившейся тЕмноте. Пассажиры разбрелись по своим каютам. Потухли и кружочки иллюминаторов второго класса.

Колосов долго стоял на палубе, вглядываясь в темноту. Ему хотелось, чтобы рядом была Валя. Теперь он постоянно думал о ней. Сердился за это на себя, старался отогнать мысли, но они не подчинялись.

— Она избегает меня. Не подойду и я, — рассуждал он сам с собой, — Приеду в Нагаево, а там на Среднекан, буду работать, всё постепенно забудется, а ей не подам и виду.

С рубки донеслась команда. По палубе простучали гулкие шаги матроса, и снова стало тихо. Колосов встрЯхнул головой и задумчиво спустился в твиндек (дэ). Тусклый свет электрических ламп еле пробивался через закопчённые колпаки фонарей, освещая плотные ряды двухэтажных коек. Женское отделение, отгороженное занавесками, начиналось у лестницы. Валя спала на верхней койке. Колосов увидел её разрумянившееся лицо, открытые розовые губы и белое круглое плечо. Ему захотелось подойти к ней, но, поймав себя на этой мысли, он отвернулся и быстро ушёл в свой угол.

Миша Могилевскнй спал с открытым ртом и насвистывал носом. Анатолий отгородился от него подушкой и читал.