Чёртов палец

1

— Кто это сделал? — спросила классная дама низким, почти мужским, голосом. Она оторвала от доски маленькие колючие глазки, и они беспокойно забегали за толстыми стеклами очков.

Девочки молчали.

— Кто это сделал? — повторила классная дама. Её лицо, упираясь острым подбородком в белый кружевной воротничок, медленно багровело то ли от смущения, то ли от негодования.

Девочки молчали.

В этот обычный учебный день поздней осени 1907 года в хорошо натопленных классах петербургского N-го института благородных девиц, несмотря на утренний сумрак и холод за окном, было светло и по-домашнему уютно. Но обещавший пройти монотонно и скучно день, — ибо в этот день в расписании не было ни занятий живописью, ни уроков танцев или музыки, вносивших оживление в однообразную институтскую жизнь, — неожиданно начался с маленькой неприятности. И неприятность эта заключалась вовсе не в том, что учитель математики Люлякин захворал и не явился на урок, а в том, что девочки, пользуясь этим обстоятельством, расшалились и не заметили, как в класс вошла отлучившаяся было к инспектрисе классная дама.

— Кто это сделал? — вопросила надзирательница в третий раз, чётко обозначив паузы между словами.

Её цепкий взгляд заставил девочек потупить головы. Тишина воцарилась такая, что было слышно, как гудели недавно установленные в классе новые электрические лампы.

— Барышни вы или разбойники с большой дороги? Институтки или гусары?

— Гусары, — раздалось негромкое эхо из белоснежной массы пелеринок.

Девочки захихикали.

— Qui a dit ça?[1] — взвизгнула классная дама, прозванная Пинчером за прилизанные волосы и оттопыренные уши.

Девочки снова потупились, но тут же повернулись в сторону Риты Ахмаевой, которая медленно поднималась со скамьи, шурша накрахмаленным передником.

— Что это значит, Ахмаева?! — опешила Пинчер. Она сняла очки, протёрла их бархатным платочком, снова нацепила на нос и в изумлении уставилась на одну из лучших в классе учениц.

Чёрные кавказские глаза Риты — прелестные, по общему мнению институток, — лукаво блестели.

— Вы же знаете, мадам, мы готовим к рождеству спектакль, и некоторые девочки будут в нём гусарами, — проговорила Рита, вскидывая худые плечики, точно ангелочек крылышки.

— Садитесь, Ахмаева. Сейчас вы институтки, а не гусары! Я ещё раз спрашиваю: кто написал этот… мерзкий стишок?

В классе вновь, торжествуя победу над прочими звуками, загудели электрические лампы. Никто из девочек не желал выдавать виновницу инцидента.

— Я знаю, кто его написал! — нарушил вдруг общее молчание звонкий голосок Риты.

Вслед за робким всплеском удивления по классу прокатилась волна неодобрительного шёпота. Нахмуренные взоры девочек устремились на Ахмаеву.

— Очень похвально! — обрадовалась Пинчер. — Так кто же это написал?

— Это стихотворение написал Барков, — отчеканила Рита.

Звук отхлынувшей от берега волны пробежал по скамьям и замер. Девочки посветлели и на мгновение застыли в ожидании продолжения сцены.

— Какой такой Барков? — удивилась Пинчер.

— Иван Семёнович. Это перевод его стихотворения на французский язык.

Лицо классной дамы приобрело сомнамбулическое выражение. Она несколько секунд усиленно соображала, какие меры необходимо принять в данном случае, но без видимого успеха.

— Садитесь, Ахмаева, — сказала она, приходя в себя. — Я в вас ошиблась. Вы отлично понимаете, что я имею в виду. Кто из вас написал это на доске?

Девочки понурили головы.

— Très bien![2] Я даю вам десять минут. Если за это время виновная не найдётся, наказаны будут все!

Пинчер вышла из класса, неплотно притворив дверь. Фривольный стишок остался на доске. Девочки не сомневались в том, что свою угрозу классная дама осуществит, но выдать Анюту ни одной из них даже в голову не могло прийти. Все оглянулись на последнюю скамейку, где рядом с Лютиком сидела красавица Анюта. В тёмных глазах Анюты, увенчанных густыми шелковистыми ресницами, не было никаких признаков испуга. Напротив, в них плясали весёлые огоньки задора и озорства. Она вскочила со скамейки и, сдёрнув с Лютика очки, в два прыжка очутилась на кафедре.

— Кто это сделал?! — закричала она голосом Пинчера, нацепив очки на нос. — Барышни вы или разбойники с большой дороги? Институтки или гусары?

Девочки покатились со смеху.

— Какой такой Барков? — басила, не унимаясь, Анюта.

В этот момент дверь класса распахнулась и в дверном проёме появилась классная дама. Анюта бросилась на своё место.

— Я вижу, у вас здесь весело, — строго сказала Пинчер, но в голосе её уже не было прежней суровости.

Вместе с Пинчером в класс вошла красивая белокурая девочка, и взгляды институток обратились на неё. По классу пробежал шепоток «Новенькая!»

— Прошу любить да жаловать вашу новую товарку, — сказала Пинчер, указав новенькой на свободное место, и как ни в чём не бывало стёрла с доски стишок.

Девочки облегчённо вздохнули.

— Не такая уж эта Пинчер и злючка, — шепнула Лютик своей наперснице Анюте.

В перерыве, во время проветривания класса, институтки облепили новенькую, как пчёлы яркий цветок.

— Ты откуда? Как тебя зовут? Расскажи о себе! — слышалось со всех сторон.

— Какая она красавица! — сказала Лютик.

— Ну уж и красавица! — скривила губки Анюта. — Видали мы таких красавиц! У неё же дурной вкус Смотри, какие на ней вульгарные ленты!

Окинув новенькую взглядом степного помещика, покупающего на ярмарке лошадь, Лютик хотела что-то возразить, но Анюта её перебила:

— Ничего, завтра она наденет форменное платье и распрощается со своими лентами. Посмотрим тогда, какая она красавица!

Вечером в дортуаре, когда классная дама убедилась в том, что девочки легли спать, и закрыла за собой дверь, расспросы новенькой возобновились.

— Мы будем звать тебя Лёлей! — донёсся до Анюты обращённый к новенькой приглушённый голос кого-то из девочек.

Ещё днём кто-то назвал новенькую первой красавицей в институте, и Анюту до самого вечера неотступно преследовало чувство… нет, не зависти, а досады, как будто по отношению к ней совершилась какая-то великая несправедливость. Все её усилия быть великодушной, бороться с этим огорчительным чувством были напрасны. Она разделась, расчесала волосы, спадавшие до пояса блестящей тёмной волной, бесшумно скользнула под одеяло и, не поболтав, против обыкновения, перед сном даже с Лютиком, утопила лицо в подушке…

2

Близились святки. Бал, устроенный перед разъездом институток на праздники, был в самом разгаре После короткого перерыва объявили вальс, и оркестр, заставив молодёжь встрепенуться, заиграл вступление. Лицеист Степанов, высокий, подтянутый юноша с несколько смазливым, женственным личиком (на него более всего обращали внимание девочки), решительно направился к Анюте через всю залу. Один раз Анюта уже танцевала с ним и видела, с каким восхищением смотрели на них институтки. Ведь и она, и Степанов были превосходными танцорами, и даже сдержанная и сухая Пинчер не поскупилась на похвалу. «C’est parfait! Adorablement!»[3] — долетел до Анюты её отрывистый голос, когда, подхваченная Степановым, она стремительно пронеслась мимо классной дамы. В вальсе Анюта была особенно хороша, и ей не терпелось снова заскользить по паркету в головокружительном вихре, когда раздувается юбка и кажется, что вот-вот оторвёшься от пола и полетишь. Любуясь выправкой шагавшего к ней Степанова, готовясь в ответ на его поклон присесть в реверансе, она уже предвкушала адресованные ей со всех сторон восторги, как вдруг произошло нечто странное: прямая линия, соединявшая её с лицеистом, внезапно надломилась, сам он как-то неловко качнулся и начал отклоняться в сторону. «Куда же он?» — удивилась Анюта, ведь было ясно как божий день, что он намеревался пригласить именно её. Взглянув в ту сторону, куда теперь шёл Степанов, она увидела Лёлю, поджидающую его с приветливой улыбкой. И вот Лёля сделала книксен, Степанов, в белых перчатках, взял её руку, коснулся спины, и они завертелись в круговороте чудного вальса. На мгновение Анюте показалось, что сердце её перестало биться, что оно замерло от нестерпимой боли. С той поры как в классе появилась Лёля, Анюте волей-неволей приходилось делить с ней лавры первой красавицы и все-общей любимицы, но уступать лучших партнёров в танцах было выше её сил! Не успела Анюта оправиться от постигшего её удара, как к ней, с небывалой для него резвостью, подскочил кадет Коромыслов — толстяк, увалень и рохля — и под волшебные звуки «Wo die Zitronen blüb’n»[4] увлёк её в самую гущу танцующих. Ноги и руки не слушались Анюту; ей казалось, что и товарки её, и учителя, и приглашённые кавалеры, и даже младшие институтки — все насмешливо и с презрением смотрят на её неловкое кружение с низкорослым и тучным Коромысловым, на предательскую слезу, медленно сползающую у неё по щеке…

Вечером в дортуаре, когда погасили свет и девочки, не желая засыпать, делились друг с другом впечатлениями бала и промывали косточки кадетам и лицеистам, когда Рита с восторгом заговорила о Степанове, назвав его душкой, а Лёлю везучей, Анюта не выдержала.

— Она строила Степанову глазки, завлекала его, вот он её и выбрал, — сказала она.

— Это неправда. Я никого не завлекала, — парировала Лёля.

— Правда! Я сама видела!

— Нет, неправда!

Анюта выскользнула из кровати и, схватив подушку, быстро подошла к Лёле.

Лютик, почувствовав недоброе, тоже встала.

— Это правда! — кричала Анюта, замахиваясь подушкой.

На Лёлю посыпались удары.

— Вот тебе за Степанова! Вот тебе за вальс!

Лёля защищалась, закрываясь от подушки руками, а Лютик стояла возле её кровати и, с удивлением гладя на обеих своих подруг, улыбалась глупой, беспомощной улыбкой.

— Девочки, прекратите! — начала она жалобно умолять их. — Я сейчас расплачусь!

Ей было жалко их обеих, и слёзы и впрямь уже наворачивались у неё на глазах. Наконец, не в силах более наблюдать эту сцену, она перешла к решительным действиям и начала оттаскивать Анюту от кровати Лёли. В тот же момент скрипнула дверь и на пороге дортуара показалась фигура Пинчера.

— Что здесь происходит?! — громко крикнула классная дама в темноту и включила свет, но девочки уже успели забраться под одеяла. — Немедленно всем спать!

Пинчер удалилась, но ещё долго после её ухода девочки неспокойно ворочались в постелях. Лёля лежала с открытыми глазами и задумчиво глядела на полоску дежурного света, кравшегося из коридора под дверь. Ярость Анюты казалась ей смешной и ничуть её не сердила. Лицеист Степанов ни капельки её не интересовал, и она легко могла уступить его даже Анюте…

3

Преподаватель истории Сергей Львович Богомазов, постукивая указкой по растопыренным пальцам левой руки, перекатывал глазки-бусинки от одной институтки к другой. Под его липучим взглядом девочки конфузились и опускали головы: всем было известно, что у Богомазова имелось особое чутьё на институток, не выучивших урок.

— Итак, барышни, сейчас мы выясним, культ какого божества преобладал у древних славян-язычников, — сказал Богомазов. — На этот вопрос ответит нам…

Сергей Львович, для верности, ещё раз окинул институток испытующим взором и, промокнув носовым платком лысину, прошёлся между рядами скамеек. Остановись против Анюты, он два раза стукнул по её столу кончиком указки.

— Вот вы, пожалуйста, ответьте.

Анюта встала и пристально вгляделась в тусклые глазницы Аристотеля, словно надеясь найти в них спасение, но гипсовый философ взирал на неё из своего угла холодно и безучастно.

— Ну-с? Что же вы молчите?

Анюта тщетно напрягала память, кусая в отчаянии губы.

— Та-ак… Не знаете?

В голосе Богомазова прозвучало удовлетворение: и на этот раз чутьё не подвело его. Он вернулся на кафедру и стал просматривать классный журнал.

— Ну-с? Я жду.

В то самое мгновение, когда Анюта подумала, что единицы ей на этот раз не миновать, где-то в глубине класса чей-то голос осторожно прошептал:

— Cultus falli[5].

Анюта не расслышала, но насторожилась, чтобы не пропустить подсказку в следующий раз. Шёпот повторился чуть громче:

— Cultus falli.

— Cultus falli! — громко, почти торжественно, провозгласила обрадованная Анюта.

Сергей Львович оторвался от журнала.

— Что вы сказали?

— Cultus falli, — повторила Анюта.

Лысая голова учителя внезапно покрылась странными пятнами, точно в результате мгновенного химического процесса превратилась в кусок розового мрамора, глазки-бусинки потухли и замерли. В классе раздались сдержанные смешки.

— Да вы сами-то понимаете, о чём говорите?! — смущённо и зло бросил Богомазов, проводя по лысине спасительным носовым платком.

Анюта побледнела. Всё её существо наполнилось обидой и жгучей ненавистью к подведшей её товарке. Но кто это был? «Ну конечно же Лёля, — решила Анюта. — Кто же ещё? Она мстит мне за историю с кадетом».

— Садитесь. Скверно! Отвратительно! — буркнул Богомазов и вывел в журнале напротив фамилии Анюты жирную, как рождественский гусь, единицу.

Подавленная, убитая горем, Анюта опустилась на скамью. Сердце её жаждало отмщения…

4

— А-а-а! — раздался среди ночи крик в дортуаре.

Лютик проснулась, села на край кровати и протёрла глаза. Пробудились и заворочались в постелях и другие девочки.

— А-а-а! А-а-а! — кричал кто-то, точно в истерике.

В темноте что-то металось, слышались странные хлопающие и шаркающие звуки. Наконец кто-то догадался добраться до выключателя и зажечь свет. Перед девочками предстала страшная картина. Рядом со своей кроватью стояла Лёля, бледная, с широко раскрытыми тазами, с застывшим в них ужасом. Она смотрела куда-то вниз, себе под ноги, и мелко дрожала.

— Что с тобой, Лёля? — подскочила к ней Лютик.

Но Лёля не отвечала, её как будто схватило параличом. Она вдруг сделала движение губами, словно хотела набрать в рот воздуха, и рухнула на пол без чувств.

— Ах, боже! — вскликнуло сразу несколько голосов.

Лютик бросилась к Лёле, склонилась над ней и увидела под кроватью, в углу между стеной и тумбочкой, дико взиравшего оттуда взъерошенного голубя. В голове у неё мелькнула догадка.

— Позовите скорей Пинчера! — крикнула она девочкам и поискала глазами Анюту.

Та сидела на кровати и, поёживаясь, равнодушно наблюдала за суматохой в дортуаре. «Это, наверное, она, — подумала Лютик. — Никто, кроме нас с ней, не знал о тайне Лёли».

Девочки начали ловить голубя, который с перепугу носился как ошалелый под кроватями, взлетал и бился об стены. Наконец Рита Ахмаева набросила на него одеяло. Тотчас было открыто окно, и несчастная птица обрела свободу.

Вскоре прибежала Пинчер. Лёлю удалось привести в чувство, но она была так плоха, что её пришлось отправить в лазарет.

На другой день утром, в умывальне, Лютик подошла к Анюте.

— Это ты? — спросила она подругу, заглянув ей в лицо.

— Что?

— Подсунула в постель Лёли голубя.

Анюта утвердительно кивнула головой.

— Как же ты могла? Ты же знаешь, что у неё колумбофобия![6]

— Ах, оставь, пожалуйста… Я и не догадывалась, что это так серьёзно. Я думала, она преувеличивает. И потом… — подбирала слова Анюта, выдавливая из тубы пасту на зубную щётку. — Я хотела её немного проучить…

Лёля вернулась из лазарета только через день. Пинчер попыталась довести начатое было расследование до победного конца, но натолкнулась на упорное молчание институток и потерпела поражение.