Чертово яблоко (Сказание о «картофельном» бунте)

Пролог

На Москве неслыханный переполох! Царь Петр Алексеевич надумал собственной персоной отправиться в Европу. Старое боярство не только ахало, но и костерило царя. И на кой ляд ему эта бесовская Европа?! Веками жили и николи ни великие князья, ни, тем паче, государи московские по Европам не шастали. Своим умишком жили, в чужеземных подсказках не нуждались.

Правда, один из начитанных бояр вспомнил, что еще в 1075 году киевский князь Изяслав ездил к императору Максимилиану IV в Майнц[1]. Но Изяслав прибыл к императору в качестве беглеца, просившего подмоги, ибо из Киева он был изгнан своими братьями-князьями.

А тут по Европам помыслил проехаться государь всея Руси, да и то в диковинном образе: не как царь, а в жалком звании урядника Преображенского полка Петра Михайлова. Вот уж учудил, так учудил! Ну, как же его будут «ампираторы», короли да курфюрсты встречать?!

Думный дьяк шокирован: издавна наличествует наказ великим послам, составленный Посольским приказом, в коем изложены правила дипломатического протокола, и все предписывалось до мелочей: когда и какие поклоны делать, стоять или сидеть, снимать головной убор или не снимать, как титуловать великого государя, и прочая, и прочая…

Петр зашел в Посольский приказ, проглядел пухлый наказ великим послам, а затем швырнул его в печь.

— Отныне обветшалым и нелепым посольским наказам не бывать! Сам наказ напишу[2].

Бояре и приказные крючки за голову хватаются и продолжают хулить молодого царя. Старину рушит! На кой ляд сдалось нам это море? Уж на что царь Иван Грозный был ретив, да и тот от моря отступился. Этому же корабли подавай. Начал строить на Плещеевом озере, а что вышло? Пшик! Вот так и от Европы получишь дырку от бублика.

Разумеется, шушукались подальше от глаз и ушей «бомбардира». Царь строг, крут, можно и головы не снести, но глухой ропот о намеченной поездке Петра «по Европам» не только не утихал, но ширился. Старозаветная Русь, с ее патриархальными устоями, никак не хотела петровских новшеств.

Петр же, возбужденный предстоящим путешествием, оживленно высказывал своему слуге-любимцу Меншикову:

— Довольно, Алексашка, сидеть в дремотной Москве. До чертиков надоело! Напродир надо рушить громоздкие и смешные русские обычаи, над которыми смеется вся Европа.

— Давно пора, мин херц[3]. На Боярской думе только и видишь, как бояре друг друга за бороды таскают. Все родами своими кичатся. Неучи! И все еще Европе посохами грозятся.

Алексашка Меншиков, лишенный всякого, даже примитивного образования (он едва мог подписать свое имя), знал, чем угодить царю.

— Они у меня погрозятся! Ассамблею заведу, и ходить на оные ассамблеи с высших чинов до обер-офицеров и дворян, также знатным купцам и начальным мастеровым людям, и знатным приказным.

— Ловко, мин херц. За столом князь Шереметев, а рядом с ним — лоцман с гишпанского корабля. То-то наш боярин язвой изойдет.

— А мне плевать. Высокими родами Россию не разбудишь, а погубишь. Деловые люди — вот кто спасут Россию. Ты, Алексашка, думаешь, зачем я в Европу снарядился?

— Надеюсь, не за устрицами, мин херц, — рассмеялся Меншиков.

— У нас лягушек своих хватает, — улыбнулся Петр.

Громыхая высокими ботфортами со шпорами, он прошелся по кабинету, остановился у стола и ткнул пальцем в глобус.

— У меня три цели, Алексашка. Первая — увидеть политическую жизнь Европы, ибо ни я, ни мои предки ее не видели. Вторая — по примеру европейских стран устроить свое государство в политическом, особенно воинском порядке. И третья — своим примером побудить подданных к путешествиям в чужие края, дабы воспринять там добрые нравы и знание языков. И все же главная цель — изучение морского дела. Без собственного флота государству Российскому не быть! Послужим Отечеству, Алексашка?

— Моя шпага всегда при мне, мин херц. Умру за государя!

— Умереть — дело нехитрое, а вот твоя голова с природной сметкой, мне весьма пригодится. Даже пирожки продавать — уменье надо.

— А как же, мин херц? Я, бывало, выйду на Мясницкую…

— Слыхал, как ты лапотную бедь объегоривал… Дуй, Алексашка, к Францу Лефорту в Немецкую слободу, Быть ему и Федьке Головину великими и полномочными послами. А по пути прихвати нашего разумника, думного дьяка Порфишку Возницына. Ныне последний совет буду с ними держать.

Великое посольство выехало из Москвы девятого марта 1697 года. Каждого из трех великих послов сопровождала целая свита. И кого только здесь не было! Лекари, священники, три десятка волонтеров[4], среди которых находился уже упоминавшийся урядник Петр Михайлов, многочисленная охрана, переводчики, — всего около 250 человек; к тому же огромный торговый обоз с большим количеством денег, продовольственных запасов и напитков, с непременными собольими мехами для подарков.

Путешествие в Западную Европу продолжалось полтора года. Это было крайне интересное и поучительное странствие, которое заслуживает отдельной темы. Однако отображение данного похода не входит в рамки настоящего повествования. Остановим внимание читателя лишь на одном из дней пребывания Петра I в Голландии.

Это совершилось 1 сентября 1609 года в городе Утрехте, где состоялась официальная встреча короля Вильгельма Третьего и Петра I. Торжественная церемония произошла с пушечными салютами, с отборными войсками его королевского величества, большими толпами народа.

Петр I хорошо говорил на голландском языке, что облегчало его продолжительную и доверительную беседу с Вильгельмом Оранским. Разнообразных яств и питий было в изобилии, однако в середине обеда король решил побаловать московского царя необыкновенным кушаньем. Слуга торжественно преподнес царю на серебряном блюде медный горшок с каким-то неизвестным варевом. Из горшка струился горячий пар, а внутри горшка лежали какие-то белые кругляши, похожие на куриные яйца.

— Что это, ваше величество?

— Одно из современных изысканных блюд. Вареный картофель. Очень хорошо идет с огурцами и грибами, может готовиться как суп вприкуску с хлебом. Да с чем угодно, ваше величество! В Европе он уже давно считается незаменимым блюдом.

— Любопытно, — заинтересовался Петр. — Извольте рассказать подробнее, мой любезный друг.

— Охотно, ваше величество. Но я позову ученого агронома, профессора Якова Рогге.

Спустя несколько минут в залу вошел худощавый, остроглазый человек в парике, коротком черном камзоле, вязаных чулках и коричневых башмаках, и, подойдя к столу Петра, выполнил учтивый политес, а затем тотчас приступил к рассказу:

— Родина картофеля, ваше царское высочество — Южная Америка, где индейцы широко применяли его уже несколько тысячелетий до новой эры. В Европу картофель впервые завезен в 1565 году испанскими моряками. Позже его снова привезли из Америки англичане, совершившие кругосветное путешествие уже после Магеллана. Картофель не сразу пришелся по вкусу европейцам, так как не везде его правильно употребляли в пищу. Так, англичане считали, что съедобной частью картофеля являются плоды, образующиеся на кусте после цветения. Их пытались есть в отваренном виде и даже с сахаром, но вкус был настолько неприятным, что от этого блюда быстро отказались. И только после того, как некоторые наиболее настойчивые любители, разводившие эту культуру, попробовали испечь подземные клубни, слава картофеля как съедобного овоща была восстановлена. В Голландии и Англии, узнавшие истинную ценность картофеля, приняли принудительные меры по его распространению, которые оказались великолепными. Во-первых, крестьяне, наконец, научились правильно возделывать эту культуру, оценили питательность и вкус клубней, стали готовить всевозможные картофельные блюда; во-вторых, население этих государств избежало голодовок, вызванных неурожаями зерновых. Картофельный хлеб, который изготавливали вместо обычного, был дешевым и служил основной пищей малоимущего населения.

— Любопытный овощ, весьма любопытный, — кивал головой Петр Алексеевич. — А расскажи-ка, господин профессор, как сей овощ возделывать, на какую глубину и в какую почву, и требует ли он навоза?

Ученый мастер повернулся к королю, но тот благосклонно махнул рукой:

— Расскажи все, что захочет узнать их величество.

Беседа мастера и Петра Алексеевича затянулась…

Вечером в комнату Меншикова притащили целый мешок семенных клубней картошки.

— Святые угодники! — воскликнул Александр Данилыч. — Чего я с этим хруктом делать буду? Уж лучше бы принесли мешок гульденов[5]. И чего, мин херц, надумал?

Дверь в соседнюю (царскую) комнату была открыта, поэтому из нее тотчас показался Петр Алексеевич.

— Дурак ты, Алексашка. Никак, перепил вчера, сукин сын! Слышал, что профессор говорил?

— Слово в слово, мин херц. Вот те крест!

— Слово в слово? Повтори!

— Родина картофеля — Южная Америка. Занимались ей индейцы, а в Европу приволокли гишпанские мореходы… Долго рассказывать, мин херц. Скажу о сути. Голландцы сумели избежать голодовок, поелику научились готовить всевозможные картофельные блюда. Картофель стал основной пищей голи перекатной.

— Ах ты, сукин сын! — посмотрел на Меншикова любовными глазами Петр Алексеевич и троекратно расцеловал его. — Пьет, а разума не теряет. Ну, Алексашка! Для нас эта картошка — дороже гульденов. На Руси нередки неурожаи, многие уезды голодуют, а мы мужиков вторым хлебом будем потчевать. Нутром чую, великая судьба ждет сей чужеземный овощ. Немедля отправлю земляные яблоки в Московию.

— Кого пошлешь, мин херц?

— Человека ответственного, дабы ни одного клубня не потерял. Обратный путь на Русь будет нелегок. Тут раззяву не отрядишь.

— А пошли, мин херц, дворянина Григория Сипаткина, а в помощь ему волонтера Акишку Грачева.

— Сипаткина ведаю. Толковый, в делах крутой. А вот к волонтеру Акишке еще не пригляделся. Чем хорош?

— Да всем, мин херц. И здоровьем Бог не обидел, — быка кулаком сбивает, — и к водке пристрастия не имеет. Так, пару кружек пива для забавы.

— Чем еще стоящ?

— Степенный и рассудливый, хотя и годков ему чуть за двадцать.

— Подойдет… Много ли холопов у Сипаткина?

— Никак, с десяток. Все — с самопалами. От любой разбойной ватажки отобьются.

— Добро. Обоз пойдет через Архангельск и Новгород. Земляные яблоки Сипаткину сдать графу Борису Шереметеву. Тот же пусть разошлет клубни по всей стране на расплод. И чтоб ни одно земляное яблоко не пропало! Шереметев головой отвечает. О том велю отписать грамоту дьяку Порфишке Возницину с моей царской печатью.

Добирались до Москвы не без приключений. Дважды на обоз нападали лихие люди, полагавшие, что в обозе везут дорогостоящие заморские товары. Но холопы с самопалами давали решительный отпор.

Особенно отличился Акинфий Грачев, который разгонял разбойников своей страшной пудовой дубиной.

Григорий Сипаткин похвалил:

— Силен же ты, Акишка. Одному, кажись, череп размозжил.

— А пусть не лезет, — стряхивая с темно-зеленого кафтана ошметки грязи, спокойно отозвался Акинфий.

— Как в волонтеры угодил?

— Долго рассказывать, барин.

Акинфий был немногословен, повествовать о своей жизни ему не хотелось: нелегкою она была.

— Да уж сделай милость. Дальнюю дорогу только баснями и коротать. Поведай, коль тебя столбовой дворянин[6] просит. Из чьих будешь?

— Из мужиков, барин. Села Сулости, что Ростовского уезда.

— Под кем тягло тянул?

— Под князем Голицыным

— Знатное имя… Не обижал мужика?

— Какое, — отмахнулся Акинфий. — Особенно его приказчик Митрий Головкин. Без меры лютовал. Оброками и барщиной замучил. Голодом пухли. Двоих малых братцев на погост отвез, а затем и отец преставился. Сестру, видную из себя, ростовский купец Щапов к себе в кухарки взял. Остались мы с матерью, как голик с веником. Хоть волком вой. А тут царь Петр Алексеевич охочих людей на службу кликнул.

— Как узнал-то, Акишка?

— Я в тот день в Ростове оказался. Рыбы с озера Неро на торг привез. На площадь глашатай на гнедом коне вымахнул, в литавры брякнул. Вот так и познал.

— А как же мать?

— Она меня с превеликой радостью отпустила. На царевой-де службе и корм, и жалованье, и одежка справная, сама же к двоюродной сестре жить ушла.

— А что приказчик?

— Кнутом грозился, но куда ему против царева указу?

— На Москве-то есть где приютиться? Царь-то, никак, еще месяца два в Белокаменную не вернется.

— Приютиться негде. Послушаю, что князь Шереметев скажет.

— Ну-ну, а коли что, приходи на мой двор. На Сретенке укажут.

— Благодарствую, барин.

Прибыли на Москву в середине апреля.

Князь Борис Петрович Шереметев, прочтя цареву грамоту, сокрушенно покачал широколобой головой. Чудит Петр Лексеич! Раздать земляные яблоки по всей Руси! А в мешке всего-то шесть пудиков. По клубню на уезд что ли? Всю державу на смех поднять. Не дело придумал Петр Лексеич, ох, не дело. Но царево повеленье надо выполнять.

Рассыпал Борис Петрович всю картошку на своем широком персидском ковре в своих покоях, позвал дворецкого и велел ему пересчитать каждый клубень.

— Да как же пересчитаешь сей диковинный овощ, батюшка князь?

— Аль из ума выжил, Фомич? Бери бумагу, перо и по одному клубню перекладывай снова в мешок. И чтоб со счету не сбился!

— А, может, холопей позвать?

— Сам!

Дворецкого пот прошиб, пока пересчитывал земляные яблоки.

Часа через два в покои вошел князь.

Дворецкий сидел подле рогожного мешка и утирал платком лысину.

— Ну!

— Тыща двести шешнадцать, боярин. Эдак бадей на десять потянет.

— Сколь в нашем царстве волостей и уездов?

Дворецкий растопырил широкопалые руки.

— Мудрено знать, князь. Числом великим.

— Это тебе не девок щупать. Я со счету сбился, сколь у меня их по сеням шастает, а ты, небось, не только каждую в лицо знаешь, но и по сиськам… Беги в Поместный приказ, чертова кукла!

Дворецкий вернулся к Шереметеву с удрученным видом.

— Дьяк дал от ворот поворот. О числе волостей и уездов положено только великому государю ведать. Может-де ты соглядатай турецкий. Чуть ли с крыльца кубарем не полетел.

— Я покажу этому крючку турецкого соглядатая! — взорвался Шереметев, покоритель турецких городов в устье Днепра. — Закладывай колымагу![7]

Увидев перед своим шишкастым носом цареву грамоту, дьяк Поместного приказа отнесся к знатному князю с пиететом.

— Прости, князь. Тотчас прикажу выписать все волости и уезды.

— За Каменный пояс[8] не лезь. У меня земляных яблок не десять телег.

— Добро, князь. Пришли через недельку своего дворецкого.

— Завтра, дьяче, завтра! — сурово блеснул ореховыми глазами Шереметев.

— Тяжеленько будет. Меня ежедень сотни поместных дворян осаждают.

— Ты не оглох, дьяче? Али мне царю о твоем нерадении отписать?

— Упаси Бог, князь! Все дела отложу.

— То-то!

На другой день к вечеру Шереметеву доставили необходимый список. Размотал Борис Петрович пятиметровый, склеенный из пергаментных листов свиток, начал читать (другой конец свитка, пыхтя, поддерживал дворецкий) и вконец раздосадовался. Какие, к дьяволу, волости! Тут, дай Бог, по десять картофелин на уезд доставить. И не просто доставить, а выдать под расписку уездному воеводе, да еще с тщательным предписанием, как сей заморский овощ благополучно вырастить. Это сколько же надо гонцов по городам отрядить! Но они же ни бельмеса не смыслят…

Святые угодники! Ну и подбросил же Петр Алексеевич задачку. Легче иноземную крепость взять, чем одержать викторию над земляными яблоками.

— К черту!

Подошел к мешку, плюнул на него, а затем с силой пнул сапогом. Дворецкий испуганно захлопал на князя выпученными глазами.

— Свиней когда кормить, Фомич?

— Так, ить, можно и сейчас, князь.

— Сожрут, как думаешь?

— А чего не сожрать, коль сам царь уплетал за милу душу?

Борис Петрович глянул на дворецкого и рассмеялся.

— Уплетал, но токмо вареную, а сырую мы на свиньях опробуем. Коль не сдохнут, значит, и чрево мужика выдюжит.

— Холопей кликнуть? Мешок тяжелый.

— Клич!

И полчаса не прошло, как мешок оказался на свинарнике.

— Развязывай, Фомич!

— Весь мешок по кормушкам рассыпать? Ишь, свиные рыла подняли. Заморское кушанье учуяли. Рассыпать, князь?

И тут только Шереметев пришел в себя.

— Погодь, Фомич. Кинь вот этому борову пяток картошин.

Боров хрумкал неохотно, словно перед этим мясным борщом насытился. И все-таки кое-как дохрумкал.

— Ну, храни тебя Бог. Утречком, Фомич, доложишь.

Утренний доклад дворецкого был вполне бравым.

— Жив, здоров, князь! Хрюкает на весь свинарник!

Но князь оживленного доклада дворецкого не разделил: уж лучше бы сдох этот боров, тогда бы все заботы отвалились. А теперь надо ехать в Стрелецкий приказ и просить его начальника, чтобы выделил по два стрельца для сопровождения и «бережения» земляных яблок в уездные города. Но и это еще не все: каждому воеводе надо вбить в голову — как сажать и когда сажать эти проклятущие клубни. А кто им овощную науку вдалбливать будет? Кто? Вот наказание Господне!

В другой раз плюнул на мешок Борис Петрович, а затем позвонил в серебряный колокольчик.

— Дуй, Фомич, в Поместный приказ. Пусть заново царево повеленье переписывают. И чтоб по всем городам!

У Фомича глаза на лоб.

— Да они один столбец всем миром день и ночь писали. А тут сотни уездов. Сколь бумаги надо извести! Недель пять перьями проскрипят.

— Одну неделю! Так и накажи дьяку, иначе царь ему голову оторвет. Да пусть только самую суть поищут, само предписание, как земляное яблоко выращивать. И чтоб не боле десяти клубней на уезд. А коль дьяк заартачится, я ему сам башку саблей смахну… А теперь, о Господи, мне надо в Стрелецкий приказ тащиться.

В третий раз плюнул на мешок.

Наконец, когда все было подготовлено, к Шереметеву напросился Акинфий Грачев. Борис Петрович, с удовольствием глянув на могучего волонтера, довольно высказал:

— Григорий Сипаткин о тебе докладывал. Исправно службу цареву нес. В кого ж ты такой детина уродился?

— Отец сказывал, в деда. В сажень-де вымахал. Лом на шее в колесо гнул.

— И ты сможешь?

— Дело нехитрое.

— Пожалуй, не врешь… Царя будешь ждать, аль пока государь на Русь возвращается, на меня послужишь?

— На тебя, князь, я служить не волен. Порядную грамоту писать не стану.

— Дело говоришь, Акишка. Ныне ты лишь одному царю подвластен. Однако послужи мне без порядной записи. Не хочешь в своем селе побывать?

— Не худо бы глянуть на матушку.

— Добро, коль матушку не забываешь. Навести, а заодно посадишь на своем огороде десять картофелин. Глядишь, и указ царя выполнишь.

— Да меня приказчик наш, Митрий Головкин, взашей из села вытурит. Он и так на меня кнутом замахивался.

— Кишка тонка у твово Митьки. Такую грамотку ему отпишу, что шапку перед тобой ломать будет. А царю я о тебе доложу. В беглых не будешь числиться. Поезжай с Богом, волонтер!

Глянул Акинфий на свою избу — и сердце зашлось от боли. Стоит, бедная, крытая жухлой соломой, с заколоченными оконцами — и ждет своего хозяина. И вся заросла чертополохом.

Старый сосед выглянул из оконца, выбрел на крыльцо и, опираясь на клюку, засеменил тощими больными ногами к волонтеру.

— Никак, ты, Акинфий?

— Я, дед Игоня. Жив, старина?

— А чо мне штанется? — зашамкал беззубым ртом дед. — Мне Гошподь, никак, што лет отвел, хе-хе.

— Семья где?

— Так, ить, Егорий приспел. Вше на баршкой пашне.

Старичок оперся всем телом на клюку и вылупился на Акинфия белесыми выцветшими глазами.

— А ты чего в шело приташилшя?

— Дело есть, дед. Принеси-ка мне топор.

— Погодь чуток.

Акинфий оторвал от оконец доски, зашел в избу, положил холщовую котому на лавку и, перекрестившись на закоптелый образ Николая Чудотворца, перед коим давно уже загасла неугасимая лампадка, тепло изронил:

— Здравствуй, изба.

Затем долго сидел на конике[9], опустив тяжелые руки на колени. Печалью исходило сердце. Казалось, совсем недавно изба была наполнена голосами родных людей, а ныне даже сверчка за опечьем не слыхать.

Повздыхал, погоревал, подумал о матери: как ей у сестры в Белогостицах живется?…