Четвертый под подозрением

Глава 21

Франк Фрёлик сидел в слишком просторной для него двуспальной кровати, глядя на подушку и одеяло рядом с собой. Никто не спал рядом с ним после Элизабет — после той ночи, когда она бесследно исчезла, а в порту убили Арнфинна Хагу. С тех пор он не менял белье — складки на простыне были оставлены ее телом. На подушке лежал ее черный волос — длинный, он извивался, словно тропинка на горном склоне. Рядом с кроватью, на тумбочке, стояла пустая винная бутылка; в горлышко ее был воткнут огарок свечи. Импровизированный светильник — ее работа. Элизабет воткнула свечку в бутылку как-то ночью, когда отключили электричество. Потом мерцающий огонек отбрасывал на стену отблеск от их тел.

Воспоминания с таким же успехом могли быть навеяны какой-нибудь книгой, которую он читал, или фильмом, виденным уже очень давно. Ящик тумбочки с ее стороны не был задвинут до конца. Фрёлик встал и обошел кровать. Она не оставила ни серег, ни кольца. Он уже собирался отвернуться, как вдруг его внимание что-то привлекло. Он выдвинул ящик до конца и увидел книгу. Сборник стихов. Ее книга! Та самая, которую она так часто читала. На долю секунды он увидел себя: он входит в спальню из ванной, а Элизабет, голая, лежит на кровати, подперев подбородок руками; она поднимает на него глаза и закрывает книгу.

Ее книга… Образы больше не увядали. Он как будто держал в руках кусочек самой Элизабет. Взволнованный своим открытием, Фрёлик присел на край кровати.

Дрожащими руками раскрыл книгу и увидел закладку. По спине пробежал холодок. Закладка была вышитая — тонкая работа. Белый шелк с черным узором, выполненным крошечными стежками. При виде этого узора его пробила дрожь. Узор был тот же самый, что и на татуировке Элизабет. Он сдвинул закладку в сторону и прочел:

Фрёлик лег на спину. Стихи разбудили в памяти их решающую встречу в тот вечер, когда она выследила его и узнала, где он живет. Встреча в метро, звуки шагов по гудрону, ее силуэт в свете уличного фонаря. Он чувствовал на своей щеке ее теплое дыхание.

Он снова посмотрел в книгу. Слова оказались последней строфой длинного стихотворения, написанного покойной поэтессой-лесбиянкой Гунвор Хофму.[3] Он прочел первую строфу стихотворения:

Может быть, она именно такой видела себя? Тело без лица? Он снова прочел: «Я не забываю тех, кого целую». Пока он читал, образ Элизабет расплывался. Может быть, она оставила ему книгу нарочно? Или просто забыла ее? Повторение на закладке татуировки, такой необычной, не похожей ни на что, — интимная надпись, взятая с ее тела; слова, которые она использовала, чтобы начать их связь: «Я не забываю тех, кого целую».

Он явственно услышал голос Гунарстранны, повторявший: «Длинные трубчатые кости». Слова заглушались ревом пламени. Перед его мысленным взором возникла картина: огромный костер, дом горит, пылающий жар, с треском лопаются оконные рамы. Человеческий силуэт, объятый пламенем. Крупный план. Силуэт материализуется — плоть чернеет, тает, шипит подкожный жир, горит желтым пламенем, пока не остаются одни угли. Он застыл, парализованный страшным зрелищем. Очень нескоро он вспомнил о том, что держит в руках ее книгу.

Если Элизабет действительно скрывалась в хютте Рейдун Вестли, если Элизабет в самом деле погибла на пожаре, как ему теперь жить?

Он перечел стихотворение. В сознании замелькали новые образы: они занимаются любовью. Картина не такая яркая, как прежние, черно-белая. Элизабет закрывает книгу и говорит, что нельзя прочесть одну и ту же книгу дважды.

Тогда он понял: речь шла о какой-то старой любви, о каком-то конкретном человеке… Он встал и невидящим взором посмотрел в окно. В самом начале их отношений Элизабет думала о ком-то другом, о человеке, которому она изменила с ним. Но кому она изменила, кого предала? Рейдун Вестли? Неужели все так просто? Нет, не может быть. Ведь она явно вспоминала кого-то из своего прошлого. Из далекого прошлого. Кого же ей так не хотелось забыть?

Человека, который уже не может ей ответить… Ее брат умер. Рейдун Вестли умерла. Фрёлик подбросил на ладони вышитую закладку. Вышивка… Узор, вытатуированный на бедре Элизабет. Кто-то уже видел этот узор до него.

Не спеша приняв душ и позавтракав, Фрёлик включил компьютер и стал искать по Интернету тату-салоны. Список заведений оказался длинным: «Алая боль» в Хеймдале, «Метка Одина» в Лиллестрёме, «Ух!» — салон тату и пирсинга в Бергене, «Дырка» — в Бодё. Он решил пока ограничиться Осло и распечатал список. Все равно осталось довольно много адресов. Он как будто вернулся на службу, и ему предстояло по одному опрашивать многочисленных свидетелей.

Может быть, так и следует поступить? Явиться на свое рабочее место и включиться в расследование, продолжить заниматься своим делом? Фрёлик отогнал эту мысль, вышел из квартиры и спустился к машине.

Поездки по тату-салонам стали для него настоящим испытанием. Стены, покрытые китчевыми плакатами: мотоциклы, черепа, мечи, языки пламени, розы, скорпионы… В большинстве таких заведений молодые девушки лежали на животах, терпеливо дожидаясь, пока им сделают особую примету на пояснице. Другие клиентки лежали на спине: розы или иероглифы им накалывали на бедрах или в паху. Какой-то здоровяк требовал сделать ему на предплечье кельтский узор с шипами. Другой пожелал выколоть на ноге имя: Лейф Эриксон. Во всех салонах повторялось одно и то же. Франк Фрёлик показывал владельцам и мастерам фотографию Элизабет и закладку с необычным узором, напоминающим вороний след: странные линии с завитками. Во многих салонах ему показывали альбомы с образцами узоров и эскизов. Почти все владельцы выглядели типичными представителями байкерской культуры. Ему не удалось ничего выяснить.

Устав от поездок по тату-салонам, он сидел дома и рыскал в Интернете. Вводил в поисковую строку слова из стихотворения, различные сочетания слов, но безуспешно. И только когда он перечитывал список салонов третий раз, взгляд его привлекло заведение под названием «Персональное искусство». От остальных его отличало то, что он находился в Ашиме.

Фрёлик понимал, что действует наугад. С другой стороны, недалеко от Ашима нашли тело Юнни Фаремо. Почему бы не поспрашивать и там?

Он оделся, взял ключи от машины и спустился вниз. Выйдя на улицу, вдохнул полной грудью влажный, душный воздух. Теплело. Дождя не было, но воздух был насыщен влагой, серой моросью, крошечными каплями воды, которые скапливались в виде тумана и мягко, очень мягко опускались на землю.

Сначала он проехал нужный поворот и вместо центра направился к Ски. Пришлось разворачиваться на Сименсбротен. Он проехал по Ворвейен и свернул направо, на Экебергвейен. Притормозил перед самым домом Элизабет. Внезапный порыв чуть не заставил его остановиться. «Ты не умерла! Отказываюсь в это верить!» Глупо, конечно, но чувство было сильным. Фрёлик не сомневался: сейчас она там, в своей квартире. Задним ходом он заехал на автостоянку и спустился по лестнице к квартире Фаремо. Дверь не была опечатана. Он немного постоял, хватая ртом воздух. Позвонил. Ни звука. Он снова позвонил, прислушался, постучал. Тишина — все словно вымерло.

Зато из соседней квартиры звуки доносились. Фрёлик подошел к двери. За ней сразу же все стихло. Он нажал кнопку звонка. Услышал шаркающие шаги. Отверстие глазка потемнело. Через несколько секунд звякнула цепочка, и дверь приоткрылась.

— Рад снова видеть вас, — сказал Фрёлик.

Старик-сосед уставился на него. Губы у него дрожали, лицо перекосилось в гримасе, как будто он щурился на давно закатившееся солнце.

— Мы с вами виделись несколько дней назад, помните? Я наводил справки об Элизабет Фаремо. Вы сказали, что она взяла рюкзак и уехала. Позже вы рассказали о нашем разговоре полиции. Вы меня помните?

Старик кивнул.

— Меня еще кое-что интересует, — продолжал Франк Фрёлик. — Вы ведь поселились здесь раньше Фаремо?

Старик снова кивнул.

— Не помните, сколько времени они здесь живут и когда поселились? Они въехали одновременно?

— Почему?.. — залопотал старик, но вскоре голос его окреп. — Почему вы снова донимаете меня вопросами?

Фрёлик задумался и не сразу ответил:

— У меня есть на то личные причины.

Старик смерил его долгим, тяжелым взглядом.

Видимо, его ответ прошел какой-то фильтр. По крайней мере, Фрёлик не заметил во взгляде своего собеседника никакого скепсиса, когда тот сказал:

— Она въехала первая. Брат появился через несколько лет после нее.

— Вы не помните, в каком году она здесь поселилась?

Старик покачал головой.

— А вы постарайтесь.

— По-моему, лет десять назад, а то и больше. Да, наверное, так…

— И сначала она жила здесь одна?

Старик покачал головой:

— Нет, конечно! До того, как приехал ее брат, с ней жили разные парни, особенно долго один.

— Парни?

— Ну да, она девушка симпатичная, и у нее, знаете ли, были мужчины, но один продержался особенно долго. По-моему, постоянно он здесь не жил, только время от времени. Я запомнил это, потому что у него внешность такая, приметная. Он из этих… так называемых новых норвежцев. Слава богу, потом он съехал. Мы даже решили, что Юнни дал ему под зад коленом, но ведь Юнни — ее брат, верно?

— Что значит «из новых норвежцев»? Иммигрант?

— Да, но не негр. Больше похож на турка или славянина. Голова слегка скругленная и длинный нос. Не помню, как его звали. Что-то на Ай… или на И… Ика? Ака? Нет, не помню. — Старик покачал головой. — Время летит — мы стареем.

Новые сведения оказались не особенно полезными. Зато Франк Фрёлик оживился, вспомнив о том, что он — полицейский. У него появилось дело. «Элизабет Фаремо, бывший любовник, длинные трубчатые кости…» Он больше не слышал никаких голосов в голове, его не трясло, как в лихорадке, перед глазами не всплывали страшные картины пожара. Он ущипнул себя за руку и почувствовал боль.

Когда он пересек Моссевейен, направляясь к Фискволльбукте и Мастемюру, еще не до конца рассвело. На дорогу в Ашим ушло всего три четверти часа. Фрёлик ехал в противоположную сторону от пробок и позднего зимнего рассвета. Проехал Фоссумский мост и дорожные работы. Потом свернул на Эуропавейен, к станции и центру Ашима, — тату-салон оказался прямо перед ним. Он разместился в желтом особняке рядом с парикмахерской. Особняк стоял у самого железнодорожного переезда, разделяющего городок пополам. На той стороне начиналась пешеходная зона. Фрёлик увидел впереди красное кафе, похожее на казарму.

Так как тату-салон еще не открылся, он решил немного прогуляться по городку. Перейдя к пешеходной зоне, он повернул направо на извилистую дорожку, которая заканчивалась на перекрестке, застроенном большими квадратными зданиями. Типичный пейзаж, характерный для любой страны мира: равнина, казарменная архитектура, объявления о распродажах. Но здесь за внешней непритязательностью угадывались далекоидущие планы: на месте бывшей промзоны появился парк развлечений, старый завод компании «Викинг» перестроили в большой торговый центр.

Через десять минут, не спеша переходя железнодорожные пути, он услышал рев мотоцикла «Харлей-Дэвидсон».

Как он и думал, байкер оказался по совместительству владельцем тату-салона и мастером. Полноватый и жизнерадостный татуировщик с длинными курчавыми волосами не опознал Элизабет Фаремо по фотографии. Потом Фрёлик протянул ему закладку с узором. Оказалось, такой узор мастеру знаком.

Глава 22

Фрёлик разлегся на диване и смотрел в потолок. Его внимание привлекла черная точка рядом с лампой. Может быть, муха? Но точка не двигалась. Нет, не муха. Что-то другое. Фрёлик видел эту черную точку, наверное, миллион раз, не меньше, и всякий раз лениво гадал: муха или не муха? Вот и сейчас он не удосужился встать и выяснить, что же там на самом деле такое.

Лежа на спине, он думал об одном и том же. Известно, что татуировку ей сделали в Ашиме лет пять назад. Что еще? Непонятно, что означает странный узор; неясно, почему она захотела увековечить узор на себе. Мастер, который делал ей татуировку, работал по шаблону. Узор клиентка принесла с собой. В общем, хотя Фрёлику удалось что-то выяснить, он не продвинулся вперед ни на шаг. Узор татуировщик запомнил, а клиентку — нет.

Фрёлик понял, что вертит в голове кусочек головоломки, не зная, к чему его присоединить. Надо попробовать посмотреть под другим углом. Но под каким?

С чего все началось? С той ночи, когда в порту убили охранника. И с наводки, после которой арестовали банду Фаремо.

Вопрос. Кто их заложил?

Ответ. Мерете Саннмо.

Вопрос. Почему?

Ответ. Совершенно непонятно. Загадка. Возможно, всему причиной то, что сначала Мерете Саннмо была с братом Элизабет, а потом ушла от него к Видару Балло. Значит, внутри банды мог действовать какой-то неизвестный фактор, внутренняя сила, которая двигала двумя этими событиями: тем, что Мерете Саннмо перешла от одного мужчины к другому, и ее решением выдать полиции своих дружков, когда те убили человека. Хорошо, допустим. Но почему она назвала не четыре, а три фамилии?

На его вопросы мог ответить только один человек — сама Мерете Саннмо.

А Мерете Саннмо работала официанткой.

Лежа на диване и глядя на черную отметину рядом с лампой, Франк Фрёлик понял: поездки в центр не избежать. Фрёлик встал и, подойдя к шкафу, принялся искать подходящий костюм. Единственный приличный надо было еще года два назад отдать в чистку. Поэтому он ограничился темными парусиновыми брюками и пиджаком в тон. Глядя на себя в зеркало, Фрёлик мрачно подумал: чуть-чуть геля для волос — и он завоюет весь мир.

На стоянке возле станции «Рюэн» стояло единственное свободное такси. Водитель увлеченно читал «Верденс Ганг»; он даже вздрогнул от неожиданности, когда Фрёлик распахнул дверцу.

Он велел ехать в центр и вышел из машины перед «Блиссом». На стене над входом в клуб красовалась ярко-розовая неоновая вывеска. День был будний, и он приехал слишком рано — швейцар еще не занял позиции у дверей. Кроме него, в зале оказался лишь один клиент, который безуспешно пытался привлечь к себе внимание девицы, работавшей за стойкой. Ее неестественно темный загар был явно искусственного происхождения, волосы заплетены в растаманские дреды. Кроме зеленой мини-юбки и красных колготок в сеточку, на ней ничего не было. Фрёлик решил, что ей еще нет тридцати — груди не обвисли, живот оставался плоским.

Он устроился за столиком в углу. Судя по афише, представление должно было начаться в девять. Афишу украшала обычная картинка: стриптизерша, которая обвилась вокруг шеста. Официантка с дредами подошла к его столу и спросила, чего ему принести. Перед глазами Фрёлика запрыгали ее соски цвета шоколадного мусса, он не знал, куда девать глаза.

Второй посетитель нахмурился: очевидно, ему не понравилось, что не он один добивается признания у дамы.

Фрёлик поднял голову и заглянул официантке в глаза. На фоне темного загара из солярия они сверкали, как трамвайные фары. Он заказал большую кружку пива и спросил, можно ли побеседовать с Мерете.

— С какой Мерете?

— Саннмо.

— Она уволилась.

— Уволилась? — ошеломленно переспросил Фрёлик.

— Да. Правда, глупо? Здесь она неплохо зарабатывала.

— И где она работает сейчас?

— В Греции, в клубе. В Афинах или еще где-то. Хвастала, что там платят гораздо лучше. Мне, признаться, немного завидно, что ей так повезло — работает в Греции! Там-то сейчас теплее, чем у нас летом.

— Черт! — Фрёлик услышал себя как будто со стороны: он входил в роль. — Жаль, что я не знал! Давненько мы с ней не виделись, а она, оказывается, уехала в Грецию… Говоришь, ей предложили там работу? И что же, давно она уехала?

— С неделю назад. Подожди немного, сейчас принесу тебе пиво. — И девушка побежала по залу балетной походкой. Пока она наливала ему пиво, тряся грудями, второй посетитель мрачно смотрел на нее, стараясь не свалиться с табурета.

Пьяный посетитель напомнил Фрёлику его самого.

— Ты хорошо знакома с Мерете? — спросил он, когда официантка принесла ему пиво.

— Нет, я больше знаю Видара, Видара Балло.

— А я знаю сестру Юнни, — сказал Фрёлик. — Элизабет Фаремо.

Клиент у стойки промычал что-то нечленораздельное. Официантка выгнула шею и пронзительно крикнула в его сторону. Потом наклонилась к Фрёлику и доверительно прошептала на ухо:

— Как он мне надоел!

— Так вот. Мы с Элизабет какое-то время были вместе. У нас с ней все закрутилось уже после того, как она рассталась с этим… черт, опять забыл, как его звали… каким-то иранцем, марокканцем… не помню, откуда он там приехал…

— Ильяз?

— Да, точно, с Ильязом.

— Только он не иранец. По-моему, он хорват.

— Ну да, наверное.

Клиент у стойки снова что-то замычал.

— Иду-иду! — Официантка вернулась за стойку и налила большую кружку пива, которую тот взял дрожащей рукой.

— Приятно время от времени видеть новые лица, — сказала она, снова подойдя к Фрёлику. — Ты, значит, пришел посмотреть представление?

— Да нет, вообще-то я хотел поговорить с Мерете.

— Мой номер в одиннадцать. По вечерам у нас набивается целая толпа. Мальчишники устраивают и все такое. Ужасно старомодно. Но все равно приходи, выскажи свое мнение.

Фрёлик поймал себя на том, что разглядывает морщины у нее на подбородке. Скоро лицо обвиснет, а горящие глаза потускнеют.

— А ты не в курсе, что случилось с Ильязом? — спросил он и тут же понял, что допустил оплошность.

Она посмотрела на него совсем по-другому, как-то странно. На ее лице проступили все морщины и складки — так осенью за городом обнажаются овраги и заросшие тропы, когда развеивается утренний туман. У нее пропала охота разговаривать. Молчание затянулось, стало неловким. Она вернулась за стойку и больше не подходила к нему.

«Интересно, на какую мину я наступил?» — гадал Фрёлик, допивая пиво.

Девица с дредами не обращала на него никакого внимания. Расплачиваясь, он положил на стойку стокроновую купюру и сказал, что сдачу она может оставить себе. Она отвернулась.

Сев в метро, Фрёлик позвонил Иттерьерде и спросил, известны ли тому преступники по имени Ильяз. Он точно не знал, как пишется имя. Иттерьерде обещал проверить по базе.

Иттерьерде так и не перезвонил.

Фрёлик нашел ответ сам.

Было три часа ночи. Он вдруг проснулся как от толчка. Во сне он вспомнил, кто такой Ильяз.

Глава 23

На следующее утро он постарался как можно быстрее добраться до работы. В коридоре его перехватила Лена Стигерсанн. Она покровительственно покачала головой и стиснула его плечо.

— Кажется, я вас знаю, молодой человек… Рада снова видеть тебя!

— П-полегче, полегче, — запинаясь, проговорил Фрёлик, чувствуя, как его прошибает пот. — Мне нужно кое-что взять, а потом я опять уйду в отпуск.

Он вошел в кабинет и закрыл за собой дверь. Ему повезло. Гунарстранна еще не пришел. Никого не было. Сейчас ему трудно было бы общаться с коллегами. Даже короткий разговор со Стигерсанн стоил ему немало физических усилий. Фрёлик покачал головой, как боксер после нокаута, и подошел к столу, на котором стоял компьютер. Ввел логин и стал искать материалы архивного дела. В ноябре 1998 года он расследовал кражу со взломом в доме Инге Нарвесена в Ульвёйе. Затем он стал искать другое старое дело, которое вела полиция Берума. Перестрелка на Снарёйвейен, которая случилась через несколько дней после кражи у Нарвесена.

Он скрепил листы, выползшие из принтера, и тут в кабинет вошел Гунарстранна. Увидев Фрёлика, он и глазом не моргнул, снял пальто и повесил его на вешалку.

— Отпуск кончился? — сухо спросил он. Фрёлик покачал головой. Гунарстранна продолжал: — Разве не разумнее было бы обнаружить тело Рейдун Вестли в качестве полицейского, а не в качестве туриста? Мне как-то не по себе… Я сказал ей, что ее загородный домик сгорел, и вот почти сразу, как я уехал, она наглоталась таблеток и умерла… С ума сойти!

— Возможно, на самоубийство ее толкнула не потеря хютте.

— Ты имеешь в виду кости?

Франк Фрёлик кивнул. Он чувствовал, как по лбу течет пот. Ему неприятно было говорить о костях, которые могли принадлежать Элизабет.

— Должно быть, та девушка — нечто особенное, — сказал Гунарстранна. Фрёлик снова кивнул. — Что там у тебя? — спросил Гунарстранна, показывая на бумаги, которые Фрёлик засунул под мышку.

— Дело шестилетней давности. Убийство в Снарёйе.

Гунарстранна задумался, а потом буркнул:

— Фамилия жертвы Фолькенборг… Кажется, он работал на заправочной станции?

— Был ее владельцем и управлял ею.

— Его взяли в заложники?

— Нет. Мы промедлили с арестом. Фолькенборга застрелил человек, которого мы должны были взять еще несколько дней до того, за кражу со взломом в Ульвёйе. На задержание я поехал сам вместе с коллегой из Саннвики. Преступник работал в гараже в Бломменхольме. У меня имелся ордер на его арест. Когда мы приехали на место, он догадался, зачем мы пожаловали, и выхватил пушку… — Фрёлик сверился с распечаткой. — У него был короткоствольный револьвер «кольт-питон». Потом он выбежал из здания и бросился через автомойку в гараж. Там в смотровой яме Фолькенборг менял масло. Ни один из нас не подумал, что дело может кончиться плохо, ни один из нас не конфисковал у него оружие. Нам оставалось стоять в стороне и наблюдать, как наш взломщик вбегает в гараж с револьвером в руке. Мы не решались войти. К сожалению для всех нас, Фолькенборг решил действовать самостоятельно. Наверное, подумал, что уж со своим механиком как-нибудь справится. Мы услышали хлопок. Пуля попала Фолькенборгу в сердце. Убийца испугался, бросил оружие и побежал — прямо к нам в руки.

Гунарстранна глубоко задумался.

— Того типа, который застрелил Фолькенборга, звали Ильяз Зупак, — заявил Фрёлик.

— Он иммигрант?

— Во втором поколении. Его родители приехали с Балкан. И мать, и отец уже умерли. Ильяз Зупак гражданин Норвегии.

— Зачем тебе понадобилось раскапывать такое старье?

Фрёлик сложил документы в сумку и ответил:

— Зупака арестовали за ограбление в Ульвёйе. Из дома одного богача по имени Инге Нарвесен вынесли сейф. Сейф находился в шкафу в его спальне. Там хранилось полмиллиона крон. Ильяза Зупака запомнила соседка. В краже участвовали и другие, но Зупака выдала внешность.

— Ясно, — досадливо сказал Гунарстранна. — Но зачем сейчас-то это раскапывать?

— Зупака признали виновным в краже со взломом при отягчающих обстоятельствах и преднамеренном убийстве. И хотя он был не один, больше никому обвинений не предъявили. Зупак никого не выдал. Меня интересуют свидетели по тому делу и само следствие.

— Да почему?! — рявкнул Гунарстранна.

Фрёлик замялся.

Раздражение Гунарстранны росло — на лбу все заметнее проступала морщина.

— До того как Ильяза Зупака арестовали и осудили, он жил с Элизабет Фаремо, — быстро сказал Фрёлик.

Они в упор посмотрели друг на друга. Гунарстранна начал шарить по карманам, ища сигарету. Фрёлик ухмыльнулся.

— Разжег я твое любопытство! — бросил он.

— Я вот о чем все время думаю… Одна мысль уже давно не дает мне покоя, — медленно проговорил Гунарстранна.

— Какая мысль?

— Твоя связь с той девушкой была подставой.

Наступило молчание, которое нарушил Фрёлик:

— Даже если ты прав, не вижу логики.

— Даже не видя логики, ты все равно пытаешься разыскать Ильяза Зупака?

— Конечно.

— Зачем он тебе сдался?

— Я тоже все время думаю об убийстве охранника. По-моему, Зупак способен кое-что прояснить.

— Что именно?

— Тайну четвертого грабителя. Ильяз ведь не один вынес сейф из дома Нарвесена. Ильяз был любовником Элизабет, а она — сестра Юнни Фаремо. Готов поставить сто крон против одной, что в той краже, в доме Нарвесена, вместе с Зупаком участвовал и Юнни Фаремо. Если это так, значит, Фаремо работал не только с Балло и Ройнстадом — по крайней мере, однажды. Значит, они не всегда работают только втроем… В убийстве Хаги замешан и четвертый, только мы понятия не имеем кто.

— Если вернешься на работу, можешь вести дело, — задумчиво проговорил Гунарстранна.

— А я вот не уверен, что вернусь. Пока не выяснена роль Элизабет Фаремо в этом деле, меня еще могут дисквалифицировать.

— Тогда путайся у меня под ногами, пока ты в отпуске.

— С тех пор как меня отстранили, я только этим и занимаюсь.

Снова наступила тишина. Каждый прекрасно понимал, о чем думает другой, не стоило напрасно тратить слова — все и так было ясно. Франк Фрёлик нарушает все мыслимые инструкции и правила, но он будет продолжать копать и дальше, какие бы меры Гунарстранна ни предпринял, чтобы помешать ему.

— Нашлась машина, — сказал Гунарстранна.

— Какая машина?

— «Сааб» Юнни Фаремо. Именно его, как нам кажется, свидетель видел у Гломмы в тот день, когда Юнни прикончили.

— Ну и что?

— Машину бросили на пустынной просеке у Соллихёгде — в ста километрах от Ашима. Какому-то фермеру, который каждый день проезжал мимо на тракторе, наконец надоело, что она там стоит.

— Машину осмотрели?

— Ею сейчас занимается криминальная полиция. Смотри, не наделай глупостей! — напутствовал Гунарстранна. — И держи меня в курсе.

Дождавшись, пока за Фрёликом закроется дверь, Гунарстранна повернулся в кресле и взял телефон.

Он позвонил знакомому детективу из отдела по борьбе с экономическими и экологическими преступлениями, сокращенно ЭКО. Фамилия знакомого была Сёрли, а кличка — Болван. Слушая длинные гудки, Гунарстранна зашелся в приступе кашля, которые время от времени одолевали его.

— Это ты, Гунарстранна? — спросил Сёрли, когда стих кашель. — Как ты себя чувствуешь?

Гунарстранна глубоко вдохнул, набирая воздуха:

— Легкие ни к черту.

— Бросай курить!

— А ты не каркай, — еле слышно сказал Гунарстранна и выпрямился. — Хочу кое о чем тебя спросить.

— Выкладывай!

— Тебе что-нибудь говорит имя Инге Нарвесена?

— Он делец.

— И больше ничего?

— Знаю, что он любитель искусства.

— Какого рода искусства?

— Живописи. Тратит на картины кучу денег. Судя по всему, его коллекция превосходит коллекции музея Стенерсена в лучшие времена. Только Нарвесен не очень-то любит современное искусство.

— Чем он зарабатывает на жизнь?

— Он биржевой маклер. Занимается куплей-продажей ценных бумаг.

— Куплей-продажей?

— А денег у него — куры не клюют, — продолжал Сёрли. — Он много вкладывает в недвижимость. Недавно, я слышал, он скупил большие участки леса, выставленные на продажу компанией «Норшке ског». По-моему, он собирается финансировать строительство мини-ГЭС на нескольких реках. Малая гидроэнергетика сейчас очень перспективное направление, так как электроэнергия дорогая, а на охрану окружающей среды властям наплевать.

— Но ничем незаконным он не занимается?

— По-моему, нет. Он стремительно движется наверх. Никогда не слыхал, чтобы он был замешан в чем-то подозрительном. И на бирже у него тоже хорошая репутация.

— Никаких недостатков? Не питает слабости к мальчикам, не занимался эксгибиционизмом перед школьницами?

— Поверь мне, Инге Нарвесен чист.

— Значит, он очень необычный человек.

— Если у него и можно найти какие-то нарушения, то только финансовые.

— Да, да, — досадливо перебил его Гунарстранна. — Ладно, я тебе потом перезвоню.

Зайдя в свой подъезд, Франк Фрёлик сразу направился к почтовым ящикам. Его ящик оказался так набит, что ключ с трудом поворачивался в замке. Когда он все же открыл дверцу, из него посыпалась гора счетов. И еще какой-то конверт. На конверте красивым округлым почерком были выведены его имя и адрес. Обратного адреса не было. В лифте Фрёлик с трудом сдерживал любопытство, вертя конверт в руке. Вдруг ему написала Элизабет? Он закрыл глаза и приказал себе не отвлекаться. «Длинные трубчатые кости… Пламя…» Чтобы отпереть дверь, пришлось зажать конверт зубами. Едва войдя, он вскрыл конверт и прочел:

Франк Фрёлик с трудом опустился в кресло. Мысли у него путались. До того, как он вскрыл конверт, он еще надеялся, что письмо от Элизабет. В голове звучал, отдаваясь эхом, голос Рейдун Вестли. «Прости меня… эти ужасные люди… последнее желание». Он сел и еще раз прочел письмо.

Когда зазвонил телефон, он вздрогнул и судорожно схватил трубку.

— Я поговорил с Сёрли из ЭКО. Навел справки насчет богача, которого ограбил Ильяз Зупак, об этом Нарвесене, — сказал Гунарстранна.

«Что-то он зачастил», — подумал Фрёлик.

— В самом деле? И Сёрли сказал что-нибудь любопытное?

— Да нет… Мне удалось выяснить только, что Нарвесен очень богат. Он биржевой маклер, коллекционирует произведения искусства. Кроме того, в последнее время он скупил большие участки леса в Хедмарке.

— Об этом я знал!

Гунарстранна кашлянул:

— Только что Сёрли перезвонил мне. Должно быть, мои вопросы задели его за живое и он не переставал думать о Нарвесене. Так вот, банки обязаны сообщать в их отдел обо всех крупных операциях с наличными. Недавно Нарвесен снял со своего счета в «Нордеа банке» большую сумму.

— Много он снял?

— Пять миллионов.

— Почему сведения такого рода попадают в отдел по борьбе с экономическими преступлениями?

— Обычное дело. Банки обязаны сообщать обо всех серьезных операциях с наличными, чтобы предотвратить возможное отмывание денег.

— Нарвесен объяснил, зачем ему понадобилось пять миллионов?

— До сих пор никто ничего у него не спрашивал. Меня заинтересовал день, в который были сняты деньги.

— И какой же это день?

— Тот самый, когда освободили Юнни Фаремо, а его сестрица подалась в бега.

Фрёлик смотрел в окно. В нескольких метрах внизу на перекрестке с круговым односторонним движением едва не столкнулись две машины.

— И что ты думаешь? — спросил он. — Ты бы не позвонил, если бы у тебя не было версии.

— Возможно, операция Нарвесена никак не связана с нашими делами, но ведь ты знаешь мое мнение. Не люблю я так называемых совпадений.

— Теорема совпадений Гунарстранны, — невольно улыбнувшись, сказал Фрёлик. — Нет такого понятия, как совпадение. Словом «совпадение» обычно подменяют логические доводы.

— Фрёлик, ты явно выздоравливаешь. Когда я умру, можешь написать мой некролог. Итак, если моя версия верна, Нарвесен снял деньги неслучайно. Лично я подозреваю шантаж.

— Почему?

— Нарвесена уже шантажировали прежде.

— Что-о?!

— Дело связано с круизами. Его фамилию я нашел в архиве. В девяносто первом с ним произошла такая история. Нарвесен был одним из крупных акционеров компании, которая отправляла американских туристов в круизы вокруг Карибских островов. Если помнишь, незадолго до того произошел пожар на пароме «Скандинавиан стар», погибло больше ста пятидесяти человек. Все тогда только и говорили что о безопасности, а пассажирские лайнеры называли смертельными ловушками… Так вот, один человек потребовал у Нарвесена десять миллионов. В противном случае шантажист угрожал сообщить в прессу о ненадлежащем уровне безопасности на круизных лайнерах его компании. Шантажистом оказался норвежец, бывший капитан одного из лайнеров, уволенный за пьянство. Очевидно, он хотел отомстить.

— И что же дальше?

— Его поймали. И осудили на три года.

Две машины на круговом перекрестке создали затор. Кто-то нажал на клаксон. Наконец пробка начала рассасываться. Водитель одной машины погрозил другому кулаком. Вскоре перекресток опустел.

Фрёлик сказал:

— Раз тогда шантажиста арестовали, значит, Нарвесен обратился за помощью в полицию. Почему же сейчас он так не поступил?

— Не знаю. И зачем ему понадобилось снимать со своего счета пять миллионов?

— Понятия не имею. Но, если Нарвесен такой умник и его дела на бирже идут так хорошо, как ты говоришь, он наверняка отлично осведомлен о разных способах отмывания денег. Например, он мог воспользоваться для своих целей другим счетом, — скажем, счетом какого-нибудь доверенного адвоката… А пять миллионов снял с самыми честными намерениями… или очень торопился.

— Последняя версия мне нравится больше, — заметил Гунарстранна. — Особенно если учесть, в какой день Нарвесен снял деньги.

— Что думает Сёрли?

— Сёрли считает Нарвесена белым и пушистым, безгрешным, как новорожденный младенец. По-моему, он говорит искренне. Но я еще не встречал ни одного совершенно безгрешного богача. Мне кажется, возможно все. Может быть, Нарвесен когда-нибудь позировал для порнографических снимков в одних плавках и с яблоком во рту.

— Такие вещи в наше время никого уже не шокируют.

— Может, он любит маленьких мальчиков и его засек частный детектив, нанятый его бывшей женой?

— В то время, когда я имел с ним дело, он не был женат, — возразил Фрёлик. — По-моему, он интересуется женщинами. Независимо от того, женат он или нет, в наши дни нет недостатка в одиночках, которые все свободное время трахаются друг с другом и пьют шампанское. В «Дагенс Нериннслив» полно объявлений о знакомстве «без обязательств»… Нет, секс — слишком старомодно. Я бы предположил какую-нибудь финансовую махинацию.

— Трудность в том, — сказал Гунарстранна, — что Нарвесен выдает себя за честного человека. Насколько мне известно, многие считают его образцовым бизнесменом. В том числе и на фондовой бирже Осло.

— Что касается честности на фондовой бирже Осло, о ней и речи быть не может! И кому об этом знать, как не Сёрли!

— Да, но в данном случае имеется в виду лишь то, что Нарвесен не выходит за рамки закона. И даже не приближается к этим рамкам. С другой стороны, когда человек снимает со счета такую крупную сумму, предположить можно все что угодно.

— А может, похищение? — спросил Фрёлик.

— У него нет ни детей, ни ценных скаковых лошадей, ни призовых охотничьих собак. И все-таки я рассчитываю на то, что Сёрли пошлет Нарвесену официальный запрос. Посмотрим, что он ответит!

Закончив разговор, Франк Фрёлик уставился в пространство. Он думал о Нарвесене и о должностных инструкциях. О Сёрли и об официальных запросах. «Идут минуты… — с раздражением думал он. — Tempus fugit… Время летит… Все вроде как действуют, но ничего не происходит!» Он посмотрел на настенные часы. Скоро час дня. У офисных служащих начинается обеденный перерыв. Хотя дело о краже со взломом было давно, в 1998 году, он хорошо запомнил кое-что. Один раз он беседовал с потерпевшим именно в обеденный перерыв, в кафе «Театр», где за биржевым маклером был зарезервирован постоянный столик.

Обед. Кафе «Театр». И время как раз совпадает!

Фрёлик действовал наугад. Но что еще мог он предпринять? Он доехал на метро до станции «Национальный театр». Поднялся наверх, перешел Стортингсгата и бросил взгляд на окна кафе «Театр». Там обедали завсегдатаи, поглощенные друг другом или самими собой. Повернув на Клингенберггата, он снова посмотрел в окно и увидел Нарвесена за тем же столиком, где они беседовали много лет назад. Он, как всегда, сидел один и пил кофе — значит, скоро выйдет.

Фрёлик снова посмотрел на часы. Без четверти два. Он обошел квартал и встал в очередь на трамвайной остановке у Национального театра, напротив входа в кафе «Театр». Пахло снегом. Ветер разносил по улицам крошечные сухие снежинки; падая, они, как пыль, оседали на плечах и на рукавах прохожих. Вскоре Фрёлик заметил за стеклами кафе каштановую шевелюру Нарвесена. Ровно в два часа Нарвесен поднялся и, улыбнувшись официантке, вышел из-за стола. «Старый клиент, хорошие чаевые…» Франк Фрёлик дождался, пока Нарвесен вышел из зала и направился в гардероб. Он быстро перебежал площадь и, когда Нарвесен в зимнем пальто вышел на улицу, шагнул ему навстречу со словами:

— Подумать только! Здравствуйте! Рад новой встрече! Давненько мы с вами не виделись!

Он с энтузиазмом потряс руку, которую машинально протянул ему Нарвесен.

— Мы знакомы? — Нарвесен был изумлен. Он стоял в зимнем пальто, чуть наклонившись вперед, сжимая в левой руке перчатки, и напоминал Джона Кеннеди на фотографии. Его шевелюра покрылась крошечными снежинками.

— Я полицейский. Мы с вами встречались несколько лет назад по поводу ограбления вашего дома. Тогда у вас вынесли сейф.

Недоумение на лице Нарвесена сменилось раздражением:

— Деньги так и не нашли!

— Полмиллиона ерунда, — с улыбкой заметил Фрёлик. — По сравнению с пятью миллионами полмиллиона — ничто.

Нарвесен прищурился в ожидании.

— Неделю тому назад вы сняли со счета в «Нордеа банке» пять миллионов крон мелкими купюрами.

— Позвольте спросить, какое это имеет отношение к вам?

— Ко мне, может быть, и никакого, зато вашими операциями заинтересовался отдел по борьбе с экономическими преступлениями.

Нарвесен смотрел на него в упор. Рука, державшая перчатки, сжалась в кулак. Потом он начал сбивать перчатками снежинки с плеча.

— Вы полицейский, — буркнул он. — Как ваша фамилия?

— Фрёлик.

— Верно, теперь припоминаю. Правда, в девяносто восьмом вы выглядели немного по-другому.

— У меня была борода.

— Вот именно, борода. Так вот, известно ли вам, что я человек состоятельный?

Озадаченный, Фрёлик кивнул и подумал: «Человек видит полицейского, который когда-то пытался найти полмиллиона крон, украденных из его дома, и говорит: „Так или иначе, я не пострадал“».

Инге Нарвесен шагнул вперед. Фрёлик последовал за ним. Нарвесен спросил:

— Скажите, что вы могли бы купить, скажем, на миллион восемьсот тысяч?

— Симпатичную квартирку в одном из пригородов — таком, где, к примеру, сейчас живу я.

— А что бы вы купили на восемь миллионов крон?

— Тут уже придется поломать голову…

Нарвесен покосился на Фрёлика и криво улыбнулся. Они свернули на улицу Руальда Амундсена и зашагали в сторону Клингенберггата и улицы Хокона Седьмого.

— Вот и я тоже ломаю голову, — признался Нарвесен. — Ровно год и два месяца назад содержимое моего портфеля выросло в цене на сто пятьдесят миллионов крон. Завтра, в это же время, тот же самый портфель будет стоить триста миллионов крон. Тут, в общем, все зависит не от меня, а от целого ряда факторов: текущего уровня процентных ставок, моих долгосрочных капиталовложений, объема инвестиций и, не в последней степени, от общего состояния экономики. Такое случается не впервые. Фондовый рынок представляет собой настоящие «американские горки». Я несколько раз переживал стремительные взлеты. Но за взлетами всегда следовали кризисы, падения. Мне удавалось выходить из них с честью, потому что я обеими ногами стоял на земле и всегда оставлял небольшой задел. Кстати, открою вам маленький секрет. — Нарвесен остановился на углу Клингенберггата и улицы Хокона Седьмого.

— Какой еще секрет? — нетерпеливо спросил Фрёлик.

— Я изобрел отличное противоядие от неразумного оптимизма по отношению к акциям и ценным бумагам. Время от времени я прихожу в банк и снимаю со счета крупную сумму мелкими купюрами. Складываю эти купюры в пластиковый пакет из супермаркета и ставлю его в сейф в своем кабинете. Последний раз я проделал такую штуку меньше недели назад. Да, совершенно верно, я снял со счета пять миллионов наличными. Сейчас деньги в моем кабинете. В пакете из супермаркета. Всякий раз, как я совершаю такую операцию, я подхожу к шкафу, заглядываю в пакет и говорю себе: «Инге Нарвесен! Вот ради чего ты стараешься. Вот они, деньги. На содержимое этого пакета ты можешь купить себе приличный особняк, машину представительского класса и большой загородный дом, и у тебя еще останется. Остаток можно вернуть в банк и жить на проценты».

— Сейчас в вашем кабинете хранятся пять миллионов?

Нарвесен кивнул:

— Мне пора возвращаться к себе, чтобы заработать еще больше. Приятно было поговорить с вами, Фрёлик. Счастливо оставаться!

Фрёлик смотрел ему вслед. Двухминутный разговор о деньгах и «Какое это имеет отношение к вам?» сменилось добродушным пожеланием: «Счастливо оставаться».

Но… пять миллионов в сейфе в кабинете? Ха-ха, как смешно! Фрёлик произвел мысленные подсчеты: пять миллионов крон — пятьдесят тысяч стокроновых купюр. Уместится ли столько в обычном магазинном пакете? А может, он снял деньги тысячекроновыми купюрами, и тогда их всего пять тысяч? Сколько ему нужно пакетов? Ну хорошо, допустим, Инге Нарвесену нравится просто смотреть на деньги, щупать, нюхать их. Так почему не ограничиться суммой в сто тысяч? Или двумястами тысячами? Тогда его поступок казался бы более логичным. Приятно посмотреть, как выглядят сто тысяч. Но… пять миллионов?!

Фрёлик снова вспомнил события шестилетней давности. Обстановку в доме Нарвесена. Там царило уныние. Он помнил беспокойные глаза его матери — тогда за дом отвечала она. Ведь самого Нарвесена не было, когда к нему вломились грабители. Он уехал в отпуск куда-то в жаркие страны — на Багамы, на остров Питкэрн или еще куда-то в таком же роде, и о краже со взломом заявила его мать. Преступление совершилось в доме ее сына. Должно быть, грабители вломились туда ночью или рано утром. Мать Нарвесена жалась в углу дивана, похожая на маленькую птичку, и воображала себе всякие ужасы, а Нарвесен слал из теплых краев инструкции по телефону.

Мысли Франка Фрёлика переключились на Ильяза Зупака. Сейчас он сидит за убийство; отсидел уже больше пяти лет. Похоже, настало время побеседовать с Ильязом Зупаком.

Глава 24

Утро выдалось морозным и холодным. Над дальними горами занимался рассвет. Франк Фрёлик ехал на север по трассе Е6. Впереди начиналась утренняя пробка; на востоке всходило солнце. Он вынул из бардачка солнечные очки. Проезжая над горным хребтом, он смотрел на исторические области Карихауген и Северный Румерике. Поля, поля, похожие на огромные лоскутные одеяла. Три полосы в одном направлении, лимит скорости сто двадцать километров в час и только попутный транспорт. Почти американский пейзаж. Он поставил в проигрыватель диск Дилана Slow Train Coming и щелкнул по заглавной песне. Она была длинная; гитарные аккорды вполне соответствовали его настроению. Особенно хорош был припев. Фрёлик и сам казался себе поездом, который едет медленно, но все же движется вперед. Когда песня кончилась, он поставил ее еще раз и слушал Дилана до самых ворот тюрьмы Уллерсмо.

Его встретил молодой блондин с копной курчавых волос.

— Это вы приехали к Ильязу? — спросил он.

Фрёлик кивнул.

— Я Фредди Рамнес, тюремный врач. — Рукопожатие у парня оказалось крепким, он уверенно посмотрел Фрёлику в глаза и задал еще один вопрос: — Вы знали Ильяза Зупака раньше?

Фрёлик немного удивился, но, чуть подумав, честно ответил:

— Я арестовал Зупака осенью девяносто восьмого. Допрашивал его несколько раз в тот же самый день, а потом давал показания в суде. Больше мы с ним не виделись.

Рамнес с удивлением посмотрел на него.

— Значит, вы приехали к нему по делу?

— Сейчас я в отпуске.

— Можно спросить, какое дело привело вас сюда?

— Личное.

Они обменялись оценивающими взглядами. Фрёлик ждал неприятного вопроса: «Что за личное дело?» Но Рамнес его так и не задал. Франк Фрёлик спросил:

— А что, какие-нибудь трудности? Он не хочет со мной разговаривать?

Врач ответил не сразу.

— Поймите, я тут ни при чем, — сказал он наконец, засовывая руки в карманы, как будто пытался найти там нужные слова. — Дело в его общем состоянии. Ильяз тяжело болен. На самом деле его место в психиатрической лечебнице, потому что здесь мы не в состоянии предложить ему адекватную терапию… — Он снова замолчал.

— Ну и что? — Фрёлик ждал продолжения.

— Его состояние очень тяжелое, по-настоящему тяжелое. Поэтому я решил подготовить вас заранее… — Рамнес хмыкнул. — Ну что, пойдем?

Эхо их шагов отдавалось от бетонных стен. «Очень необычно. Тюремный врач сопровождает полицейского на встречу с заключенным. Правда, он еще молод, наверное, идеалист», — подумал Фрёлик.

Они пришли в одно из помещений для свиданий, где заключенным позволяется проводить время со своими партнерами, а в шкафу заботливо приготовлены презервативы. Однако обстановка в комнате не слишком располагала к интиму: дешевый диван, стол, кресло. Голые стены. Перед радиатором на полу на корточках сидел человек. Сначала Франк Фрёлик его не узнал. Кожа, которая раньше была золотисто-смуглой, посерела. Волосы превратились в жирную спутанную массу, похожую на воронье гнездо; худую сгорбленную спину обтягивала дырявая футболка. Он сидел на корточках, закрыв голову руками, и покачивался, словно медитирующий индус на берегах Ганга. Фрёлик и Фредди Рамнес переглянулись.

— Ильяз! — позвал Фредди Рамнес.

Никакого ответа.

— Ильяз!

Зупак пошевелился, запустил в волосы грязную руку с узкими пальцами и длинными ногтями.

— Ильяз, хочешь колы?

Чувствуя себя полным идиотом, Фрёлик покосился на врача. Фредди Рамнес смотрел на заключенного серьезно и сочувственно.

— Ильяз, к тебе пришли.

На миг Зупак бросил на врача затравленный взгляд, как у испуганного кота; потом снова закрыл голову руками.

— Ильяз, ты не хочешь поздороваться с Франком?

Зупак не шелохнулся.

Фрёлик откашлялся.

— Ильяз, ты помнишь меня?

Никакого ответа.

— Я арестовал тебя шесть лет назад на бензозаправке. Я — тот полицейский, который говорил с тобой потом.

Никакого ответа.

— У тебя была подружка-норвежка по имени Элизабет. Я хотел поговорить с тобой о…

Он замолчал, потому что сидящая на корточках фигура пошевелилась. Зупак забился в угол.

Фрёлик и врач снова переглянулись. Фрёлик сказал:

— Элизабет Фаремо, Юнни Фаремо, Видар Балло, Йим Ройнстад… — Он помолчал, откашлялся и продолжил: — У меня есть фотография Элизабет Фаремо. Хочешь на нее взглянуть?

Никакого ответа.

Фрёлик и врач снова переглянулись.

— М-да, наверное, не слишком удачная затея, — проговорил Фрёлик.

Фредди Рамнес покачал головой. Достал из кармана своей объемной куртки пластиковую пол-литровую бутылку кока-колы и поставил на стол.

— Пока, Ильяз! — сказал он, направляясь к двери.

Они молча шли назад по тому же самому коридору.

— Если мне суждено умереть, пока я работаю здесь, — произнес Фредди Рамнес голосом, дрожащим от гнева, — я бы хотел, чтобы на моем надгробном камне написали, что меня убила норвежская пенитенциарная система. Те, кто наделен правом решать, предоставили мне счастливую возможность выбора: либо привязывать его ремнями, либо каждый вечер накачивать лекарствами, чтобы он не покончил с собой.

— Перед моим приходом вы накачали его лекарствами?

— Естественно.

— Значит, он ничего не помнит?

— Нет. После лекарств он спокоен, но совершенно равнодушен ко всему, что ему говорят. По словам специалистов, примерно такое же действие оказывает лоботомия.

— Что с ним такое?

Фредди Рамнес прошел вперед еще несколько метров. Выпустив пар, он постепенно успокаивался и старался вернуть утраченное хладнокровие.

— Будь я специалистом по психиатрии, я бы, может, вам и ответил. Сейчас я могу помочь ему только одним: подать заявление на его перевод в психиатрическую клинику. Я без конца подаю такие заявления, но мне отвечают отказами. В конце концов, у нас ведь тоже специфическое заведение, верно? — Рамнес поморщился.

Фрёлик не нашелся с ответом.

— Насчет его диагноза я не уверен, — чуть мягче продолжал Рамнес. — В любом случае название болезней — всего лишь ярлыки. Расстройство личности, маниакально-депрессивный психоз, шизофрения — у него может оказаться все что угодно, целый букет. Циники называют то, что с ним происходит, тюремным психозом.

— Как я уже говорил, я общался с Ильязом шесть лет назад. Тогда он был совсем другим.

Рамнес глубоко вздохнул:

— Мне известно только одно: сама болезнь и ее симптомы появились уже здесь, когда он начал отбывать наказание. Как раз тогда, когда я только попал сюда. Страх, постоянные ломки, паранойя… Со временем симптомы усиливаются.

— Его кто-нибудь навещает?

Рамнес остановился и недоверчиво посмотрел на Фрёлика:

— Фрёлик, вы производите впечатление порядочного человека. Однако мы сейчас переходим в ту область, где я связан профессиональной обязанностью хранить тайну, а вы не имеете права меня допрашивать.

Глава 25

Впервые за восемнадцать лет инспектор Гунарстранна взял отгул. Накануне вечером он обнаружил, что Калфатрус не плавает, как обычно. Налив себе виски, он подсел к аквариуму и стал следить, как мечется его рыбка. Калфатрус двигался как-то рывками.

Он заснул в кресле, а когда проснулся, ему уже не захотелось ложиться спать. Он снова стал наблюдать за золотой рыбкой, подсвеченной светом уличного фонаря. Он понимал: что-то не так. На крошечную долю секунды он представил, как идет по улице, неся в целлофановом пакете рыбку, как сидит в очереди в ветеринарной клинике.

«Ну и что с вашим любимцем»? — «Да понимаете, он разучился плавать по прямой».

Что и говорить, положение не самое приятное. И все же ему все больше делалось не по себе. До сих пор он был уверен, что Калфатрус его переживет. Когда он заподозрил, что все будет наоборот, его охватил страх. Он пробовал убедить себя, что его подозрения беспочвенны. Кого он жалеет — рыбку или себя? Почему он беспокоится? Может, его терзает страх одиночества? Ему непривычно будет жить без Калфатруса? А может, он не такой эгоист и его просто заботит здоровье рыбки? Интересно, чувствует ли рыбка боль?

Накануне вечером он перепробовал все: сменил воду, почистил аквариум, промыл песок на дне, добавил положенные добавки и еду. Несмотря ни на что, его любимец плавал все хуже и все реже разевал рот.

Гунарстранна внушал себе: если Калфатрус умирает, то, скорее всего, от старости. Сколько живут такие рыбки? Когда он его купил? Он не мог вспомнить. В голове крутилась только одна мысль: Калфатрус стоит семнадцать крон. В следующий миг он представил, как стоит у телефона, набирает номер и задает следующий вопрос: «Извините, не могли бы вы сказать, сколько живут вуалехвосты стоимостью примерно семнадцать крон?»

Гунарстранна закурил и задумался, выпуская дым кольцами в сторону аквариума. Впервые за много лет он понял, что интерес к работе пропадает. И все из-за золотисто-оранжевой рыбки, которая плавает как-то боком. «Черт тебя побери, черт тебя побери, если ты сдохнешь раньше меня!»

Глава 26

Франк Фрёлик посмотрелся в зеркало, висящее над кроватью, и попробовал мысленно восстановить последовательность событий: «Я обнаружил, что в моей квартире кто-то побывал. Элизабет проникла туда до меня. Она успела принять душ. Сидела по-турецки в гостиной. Она сидела в одних трусиках перед музыкальным центром и слушала музыку».

Он пошел в гостиную. Посмотрел на музыкальный центр. В экране телевизора отражался он сам и купленная им мебель. Он снова посмотрел на музыкальный центр.

«Когда я вошел, она сидела ко мне спиной. Потом она призналась, что отперла дверь ключом, который взяла в миске на кухне». Фрёлик увидел перед собой ее спину, когда она нагнулась, чтобы снять со стула одежду. Вспомнил прикосновение ее губ. Увидел, как она, покачивая бедрами, идет на кухню. Отчетливо услышал звяканье брошенного в миску ключа.

Он вышел на кухню. Постоял и посмотрел на миску, в которой лежали ключи, монетки, разные винты, кнопки, иногда — монеты в одну крону и другие мелочи. Ключа от его квартиры там не оказалось.

Значит, она не положила его на место! Почему? Он ведь слышал, как звякнул ключ. Если она не вернула ключ от квартиры, что она бросила в миску вместо него? Фрёлик дрожащими руками схватил березовую миску, выскобленную из так называемого вздутия в стволе и покрытую тонкой резьбой. Он купил ее на ярмарке народных промыслов, когда ездил рыбачить на озеро Осен в Трюсиле. Он высыпал содержимое миски на рабочий стол: монеты, гайки, английская булавка, перегоревшая пробка, значок, призывающий протестовать против ядерного оружия, еще один значок, призывающий протестовать против вступления в ЕЭС. Одна из монеток — евро — укатилась на пол. За ней покатился зеленый стеклянный шарик. Фрёлик поймал его на лету и увидел ключ. Схватив его, он сразу понял: «Не мой!» Длинный узкий ключ со своеобразной бородкой явно был не от дома. И он никогда раньше его не видел. К какому замку может подойти такой необычный ключ? «Что происходит? — подумал Фрёлик. — Почему она вернула совершенно другой ключ? И почему, наоборот, не вернула запасной ключ от квартиры? Почему она лгала мне в лицо?»

Ключ… Но что он отпирает? Где замок?

Франк Фрёлик на негнущихся ногах вернулся в гостиную и плюхнулся в кресло. «Она не положила мой ключ на место». Перед глазами, как вспышка, мелькнула картинка: обугленные кости в груде пепла. «Ключ сгорел… Нет, придерживайся фактов! Ключ от моей квартиры не имеет никакого значения. А важен тот ключ, который она мне оставила».

Он снова увидел контуры ее тела, которые постепенно удалялись от него; она куда-то уходила. Звякнул ключ, упавший в миску… Она заговаривала ему зубы. Зачем? Либо блефовала, потому что ей хотелось сохранить ключ от его квартиры, либо потому, что ей, наоборот, хотелось оставить у него другой, необычный ключ. Третий вариант: она хотела избавиться от своего ключа и сохранить ключ от его квартиры, чтобы забрать свой ключ потом.

Вот он, ответ! Фрёлик не сомневался: она нарочно спрятала тот ключ в его квартире, чтобы можно было потом его забрать. Но осуществить свой замысел ей не удалось. Ее убили, сожгли в загородном домике, где она пряталась. На память пришли слова из предсмертного письма Рейдун Вестли: «…я всегда боялась боли и потому сломалась».

Может быть, те ужасные люди, о которых написала Рейдун, охотились именно за ключом? Если так, то кто они? И зачем им понадобился этот странный ключ?

Фрёлик вздрогнул, когда зазвонил телефон. Подойдя, он услышал голос Гунарстранны. Инспектор не стал тратить время на предисловия:

— Результаты анализа положительные.

— Где?

— На пожаре… в хютте Рейдун Вестли. Там сгорела именно Элизабет Фаремо. Фрёлик, прими мои соболезнования. Скоро тебя снова навестят наши коллеги из криминальной полиции.

— Подожди, — попросил Фрёлик.

— Успокойся! — велел Гунарстранна. — Продли свой отпуск, съезди куда-нибудь на недельку, чтобы переждать бурю.

— Мне нужно с тобой поговорить.

— О чем?

— Я тут нашел один ключ…

— Это очень важно?

— Да.

— Приезжай ко мне вечером — после одиннадцати.

Наверное, он просто хотел убить время. А может быть, порыв был вызван чем-то еще. Так или иначе, он снова поехал туда, где раньше работала Мерете Саннмо. В одиннадцатом часу вечера клуб постепенно наполнялся народом. В зале собралась пестрая толпа — большая компания, по всей видимости, устраивала мальчишник. Жениха легко было узнать — на него надели костюм зайчика. Он так напился, что мог усидеть только на трех стульях, стоящих рядом. Два молодых и нахальных юнца в смокингах, глупо хихикая, пытались окунуть руку жениха в чашу с водой. Гость постарше, с набриолиненными усами и подбородком как у шимпанзе, все время озирался по сторонам, вертя в руках стопку шнапса.

На сцене под песню Тома Джонса She’s a Lady выступала танцовщица с шоколадной кожей. Она играла со своими пышными грудями. Фрёлик подошел к барной стойке и заказал большую кружку пива у прыщавого юнца, на котором тоже был смокинг. Взяв пиво, он вспомнил, что всегда считал смокинги нелепыми. «Одно очко в мою пользу: я никогда не носил смокинга. Одно очко против: я никогда не видел стриптиза». Шоколадная танцовщица закончила номер и убежала со сцены. Посетители провожали ее жадными взглядами. Свет погас. Фрёлик с трудом пробился к столику справа от сцены.

Он оглядел собравшихся. Никто не улыбался, даже те, кто пришли на мальчишник. Добро пожаловать в страну настоящих мужчин! Фрёлик поднял глаза к потолку, под которым мерцал стробоскоп. Последний раз он видел такую штуку в каком-то старом фильме с Джоном Траволтой. По лицам посетителей бегали разноцветные пятна. Крысиные бега, тараканья свадьба… В таком месте, как это, не имеет никакого значения, здоров ты или болен, весело тебе, грустно или не по себе. Не важно, какого цвета у тебя кожа: белая, черная, желтая. В таких местах никто не навешивает ярлыков. Здесь находишь временное спасение от одиночества, хотя на следующий день тебя мучает совесть, ты терзаешься горечью или презрением к себе. Но раскаяние придет не сейчас, а потом, ведь здесь и сейчас каждый имеет право на несколько секунд забвения. Здесь каждый ненадолго может почувствовать себя богачом, которому доступно все. Паролем в таких клубах служат слова: «Еще одно виски, пожалуйста».

«А мне еще повезло сесть в самый первый ряд!» — подумал Фрёлик, поднося кружку к губам. Пока он пил, объявили следующий номер. Он встретился глазами с исполнительницей, которая как раз вышла на сцену. Ее лицо было скрыто облегающей маской. Тем не менее он узнал свою знакомую по фигуре, напоминающей песочные часы, и дредам. Она исполняла номер на шесте под песню Перси Следжа When a Man Loves a Woman. Видимо, она хорошо знала вкусы своих почитателей. Глазея на нее, притихли даже молокососы, собравшиеся на мальчишник. На ней были длинные облегающие перчатки до плеч, но самое поразительное действие производил контраст между холодной, безжизненной фарфоровой маской и живой кожей, которая все больше и больше обнажалась. Спустя какое-то время девушка отошла от шеста и спрыгнула со сцены. Продолжая смотреть только на Фрёлика, она сняла бюстгальтер. Несколько юнцов, не вынеся ожидания, разразились подбадривающими криками. Какой-то парень в сером костюме, с ужасной челкой, запустил в нее самолетиком, сложенным из стокроновой купюры. Самолетик угодил ей в живот, но она как будто ничего не заметила. Ловко и плавно запрыгнула на сцену. По-прежнему не сводя взгляда с Фрёлика, сняла перчатки и отвернулась, только когда убежала за кулисы. Музыку заглушили свист и аплодисменты. Эффектный финал пропустил лишь жених в костюме зайчика, которого рвало под столом.

Больше всего Фрёлику понравилось то, что маску его знакомая так и не сняла.

Он направился к барной стойке и заказал еще кружку. Он почти допил пиво, когда она вдруг очутилась рядом с ним. В одежде и без маски она ничем не напоминала красавицу, которая совсем недавно ушла со сцены в чем мать родила. Фрёлик спросил, что она будет пить.

— Только воду! — громко ответила она, перекрикивая общий шум.

— А знаешь, — сказал Фрёлик, вдруг сообразив, что не умеет делать комплименты в подобных ситуациях, — ты классная!

— А я тебя уже давно поджидаю… Несколько дней, — проговорила она.

— Я не думал, что приглашение остается в силе.

— А я не знала, кто ты такой.

— А теперь знаешь?

Она кивнула.

— Ты знаешь Элизабет?

Она снова кивнула и сказала:

— Мне пора… Дай мне руку! — Он пожал ей руку. — Вот мой телефон, — сказала она и отпустила его. — Нас с тобой не должны видеть вместе.

Фрёлик сунул в карман переданный ею клочок бумаги и спросил:

— Кого ты боишься?

Она молча допила воду и, поставив стакан на стойку, соскользнула с барного табурета.

— Если тебя спросят, о чем мы с тобой разговаривали, — прокричал Фрёлик, — передай, что я хочу кое-что им сообщить. Ключ у меня!

Видя, что ей не терпится уйти, он снова схватил ее за руку. Она бросила на него затравленный взгляд.

— Мне пора… я серьезно!

— Ключ у меня, — повторил Фрёлик.

Она легонько сжала его руку и ушла — густо накрашенная красотка с искусственным загаром, все равно не скрывающим ее прошлое. Девушка из рабочей семьи, которая раздевается за деньги в притоне. «Что я делаю?» — подумал Фрёлик. Он испугался, поняв, что к нему возвращаются прежние мысли, и дрожащими руками поставил кружку на стойку. Выйдя на улицу, полной грудью вдохнул прохладный, освежающий воздух. Потом остановил первое проезжавшее мимо такси. Как раз пробило одиннадцать.

Поднимаясь по лестнице, ловя запахи, несущиеся из многочисленных дверей с глазками, он испытывал странное чувство. Казалось, он бывал здесь тысячу раз, хотя на самом деле приехал к Гунарстранне домой впервые. У старой двери с латунной табличкой и щелью для писем с алюминиевым колпаком он остановился. Поднес палец к белой кнопке звонка и нажал ее. Звонок напомнил ему телефоны шестидесятых. Эхо звенело на тихой лестнице. Потом он услышал, как за дверью кашлянул его начальник. Дверь открылась. Гунарстранна холодно, без выражения смотрел на него снизу вверх.

— Ты у меня побывал, теперь, значит, моя очередь, — смущенно проговорил Фрёлик.

Гунарстранна распахнул дверь, пропуская гостя.

— Виски хочешь?

— Да, пожалуй.

— Какую марку предпочитаешь?

— А какие у тебя есть?

— Все.

Франк Фрёлик состроил удивленную мину.

— Во всяком случае, такие, которые известны тебе, — уточнил Гунарстранна.

— Тогда «Айла», — сказал Франк Фрёлик, наблюдая, как Гунарстранна подходит к старому сундуку, на котором еще можно было прочесть выцветшую бирку «Теплоход Ставангерфьорд». Гунарстранна откинул крышку — в сундуке плотно, одна к одной, стояли бутылки.

— «Боумо» подойдет?

— Подойдет.

Фрёлик огляделся. Все стены в гостиной занимали стеллажи, плотно уставленные книгами. В основном специальная литература, энциклопедии, книги по баллистике, ботанике.

«Альпийские цветы на Севере», «Цветы Альп», «Цветы Исландии», «Цветы Фарерских островов»… — читал он заглавия на корешках. Единственное исключение в рядах книг — аквариум, в котором отрыгивал воду красный вуалехвост. Фрёлик подошел поближе и вгляделся в рыбку через стекло.

— На, держи, — сказал Гунарстранна, протягивая ему стакан. Фрёлик взял его. — Они стоят тридцать пять крон, — сказал Гунарстранна.

— Кто?

— Такие рыбки. Правда дешево?

— Она у тебя какая-то вялая.

Гунарстранна не ответил.

— Художественной литературы у тебя немного, — заметил Фрёлик.

— Художественной литературы?

— Ну да, романов, стихов…

— Ах, романы? — Гунарстранна покачал головой и улыбнулся. — Не люблю романы. — Он поднял стакан: — Твое здоровье!

Оба стали мелкими глотками пить виски.

Фрёлик почувствовал приятное тепло.

— Странно… Ты так часто цитируешь произведения художественной литературы.

Гунарстранна пожал плечами, поставил стакан и спросил:

— Ключ у тебя?

Фрёлик сунул руку в карман и протянул ему ключ. Они сидели в двух глубоких креслах, которые, наверное, были куплены году в семьдесят втором, когда в Норвегии проводился первый референдум о вступлении в ЕЭС. Гунарстранна внимательно рассмотрел ключ и сказал:

— Он от банковской ячейки.

— Почему ты так думаешь?

— Потому что у меня есть точно такой же.

Гунарстранна вернул ему ключ. Фрёлик задумчиво повертел его в руке.

— Здесь нет ни названия банка, ни номера ячейки.

— Так оно обычно и бывает.

— Значит, нам придется выбирать из нескольких тысяч банков и нескольких сотен тысяч банковских ячеек! — не выдержал Фрёлик.

Гунарстранна кивнул:

— А никто и не обещал, что все будет просто.

— Но почему банки не помечают свои ключи?

Гунарстранна пожал плечами:

— Наверное, потому, что обзаведение банковской депозитной ячейкой — дело серьезное. Когда я много лет назад завел себе такую, мне выдали два ключа и сообщили, что дубликатов в банке нет. Если я хочу назначить доверенное лицо, которое может открыть мою ячейку, его имя следует внести в специальный журнал.

— Но какого черта прикажешь делать с ключом, если невозможно выяснить, какой банк его выпустил и какую ячейку он открывает?

Гунарстранна ухмыльнулся и спросил:

— Откуда у тебя ключ?

— Его оставила у меня она…

— Кто «она»?

— Элизабет.

— Точно?

— На сто процентов.

— Значит, ключ, скорее всего, принадлежал либо Элизабет Фаремо, либо кому-то из ее родных и друзей — например, брату, Юнни Фаремо. Возможно, они вместе взяли в аренду сейф в банке. Трудность в том, что централизованной базы арендаторов банковских ячеек не существует.

Фрёлик пил виски, а Гунарстранна размышлял вслух:

— Ты сказал, что нашел в Ашиме салон, где Элизабет Фаремо сделали татуировку?

Фрёлик кивнул.

— Ты это сам выяснил?

— Конечно.

— Почему ты решил отправиться на поиски именно туда, в Ашим?

— Потому что в окрестностях Ашима нашли труп Юнни Фаремо.

— Может быть, тебе небезынтересно будет узнать, что когда-то там жил Ильяз Зупак…

— Где?

— В Ашиме. — Насладившись изумлением Фрёлика, Гунарстранна продолжал: — Я покопался в прошлом Ильяза Зупака. Он учился в Ашимском вечернем колледже, получил специальность механика. В семидесятые годы прошлого века его отец работал на заводе резинотехнических изделий в Ашиме. Судя по всему, там жила целая колония иммигрантов из Югославии.

— Из Югославии?

— Они приехали к нам еще до смерти Тито и балканских войн. Тогда их всех называли югославами. Теперь они разделились на хорватов, боснийцев, сербов и черногорцев. Только самому Зупаку известно, откуда родом его родители. Они оба умерли. У него самого гражданство норвежское. Он проучился в вечернем колледже с восемьдесят девятого по девяносто первый год — посещал основной и продвинутый курсы. Так что по профессии он автомеханик. Когда ты его арестовал, он именно в этом качестве работал в авторемонтной мастерской.

Гунарстранна ткнул пальцем в ключ:

— Лично я взял в аренду ячейку в «Ден норшке банк НОР» в Грефсене. Как я и сказал, ключи очень похожи.

— Хочешь сказать, что нам имеет смысл поехать в Грефсен и попробовать открыть все тамошние ячейки?

Гунарстранна покачал головой:

— Фаремо убили в Ашиме, его сестре сделали татуировку в Ашиме, ее бывший любовник жил в Ашиме. Кстати, мне случайно известно, что в Ашиме имеется отделение ДНБ НОР.

Оба погрузились в молчание. Фрёлик все держал ключ на вытянутой руке.

— Что ж, попробовать-то можно, — сказал он наконец.

— Но все нужно сделать официально.

— Это еще почему?

— Мне придется прикрываться делом, которое я веду. Я вызову на допрос Йима Ройнстада и Видара Балло в связи с вновь открывшимися обстоятельствами убийства Арнфинна Хаги, а также в связи со смертью Элизабет Фаремо. У меня сильное подозрение, что никто из них на допрос не явится. И вот, если они не придут, ничто не помешает мне… — Гунарстранна постучал по груди указательным пальцем, — явиться в ашимское отделение банка… — он наклонился вперед и выхватил у Фрёлика ключ, — вот с этим ключом! — Он сунул ключ в карман и подытожил: — С завтрашнего дня мы с тобой играем в одной команде. Утром жду тебя на работе.

Фрёлик задумался. Ему не очень понравилось развитие событий.

— А если ключ не подойдет? — спросил он.

— Тогда тебе будет чем заняться в следующие дни.

Фрёлик встал и протянул руку. Гунарстранна посмотрел на него снизу вверх:

— В чем дело?

— Отдавай ключ! Если хочешь официально, пусть все и будет официально. Верну тебе его завтра.

Выйдя от Гунарстранны, Фрёлик решил пройти от Бьёльсена до центра пешком. Он прошагал по тротуару мимо деревянных домов на Маридалвейен и повернул налево у старой мельницы на Акерсельва. В темное время суток мост над водопадом подсвечивался. Он миновал местную достопримечательность — так называемый Домик птичницы Ловисы — и пошел дальше по Грюнерлёкке. Нужно было подумать. Бесцеремонность Гунарстранны вызвала у него досаду. Зачем Гунарстранна выхватил у него ключ? Фрёлик думал о причинах своего раздражения. Может быть, у него просто врожденная аллергия на приказы? Ему велели отдать ключ и явиться на работу завтра, чисто выбритым и позавтракавшим, готовым с религиозным рвением подчиняться всем правилам и должностным инструкциям. Может быть, именно поэтому он так разозлился. А ведь раньше его отстранили отдела из-за того, что он близко знаком с фигуранткой. Возможно, он еще не готов возвращаться на работу. Ключ оттягивал брючный карман. Элизабет нарочно бросила его в миску на кухне. Теперь ключ принадлежит ему. И приказ Гунарстранны выходить на работу, играть в общем оркестре и безропотно повиноваться старшим вывел его из равновесия. Пожалуй, он еще не готов возвращаться. Еще нет. Пока нет.

Оглядевшись, Фрёлик заметил, что осень снова решила напомнить о своих правах. В сгустившемся тумане уличные фонари на Биркелунден окружала оранжевая аура. Какой-то местный житель в теплой куртке и пижамных штанах выгуливал собаку. Мимо медленно проехала темная машина. Фрёлик ускорил шаг, направляясь к станции метро «Грёнланн».

Без чего-то час он вскочил в последний поезд. Он по-прежнему толком не знал, выходить ему на работу или нет. Во-первых, если выходить, вставать придется совсем скоро, через несколько часов. А во-вторых, придется терпеть косые взгляды сослуживцев, перешептывание за спиной, невысказанные слова… Неужели он когда-нибудь сможет вернуться в привычную колею?

Фрёлик вышел на станции «Рюэн» и медленно зашагал по Хавревейен. Заметно потеплело. Моросил дождь. Он остановился — подставил ладонь под капли. Но ничего не ощутил.

Сзади взревел мотоцикл. Фрёлик не успел его увидеть, только почувствовал, как его подбросило в воздух. Ладони коснулись холодного и мокрого шершавого гудрона. Удара по голове он не осознал. Зато услышал ошеломляющий треск. Хватая ртом воздух, встал на четвереньки и успел разглядеть задний фонарь мотоцикла и крепкую фигуру в коже и в шлеме. Какой-то байкер! Фрёлик попробовал встать, но у него подогнулись колени. В голове мелькнула мысль: его сбили неслучайно. Дальше все происходило как в замедленной съемке. Мотоциклист стал разворачиваться. Внутренний голос приказал: «Вставай скорее! Беги!» Но ноги сделались ватными. Поравнявшись с ним, байкер замахнулся и снова ударил его по голове. Вокруг все почернело. Потом он почувствовал, как его обыскивают. Он лежал с закрытыми глазами, не в силах пошевелиться. Наступила тишина. Фрёлик поморгал, ощупал лицо. Мокро… Кровь! «Надо вызвать помощь!» — подумал он, с трудом поднимаясь на четвереньки, и, видимо, опять потерял сознание. Очнувшись, снова провел ладонью по лицу, увидел улицу и припаркованные машины. Взревел мотоцикл. Сверкнул задний фонарь, из выхлопной трубы вырвался черный дым. Он разглядел очертания удалявшегося мотоциклиста, пополз вперед и с трудом перекатился на тротуар. Рев мотоцикла стих. Мокрый, дрожащий, он с трудом сел и прислонился к припаркованной машине. Ощупал голову, нашел рану. Похлопал себя по карманам. Бумажник на месте. Что у него украли? Ответ он знал заранее, поэтому проверять не стал. Хорошо хоть мобильник не разбился. Здесь, на темной улице, никто ничего не видел. Ему самому придется вызвать скорую.

Еще не было и пяти утра. Гунарстранна не успел ни поесть, ни выпить кофе. Он клокотал от возмущения. Даже плачевный вид младшего коллеги не вызывал у него сочувствия. Фрёлика осмотрели и перевязали лучшие специалисты отделения скорой помощи Осло, но он по-прежнему находился в шоке. От него пахло пивом и рвотой.

— Значит, ты даже мельком не видел регистрационный номер? — уточнил Гунарстранна.

— Нет.

— Не догадываешься, кто мог тебя сбить?

— Нет.

— Ты сказал, там был только один человек. Уверен, что не больше?

— Нет, не уверен, но, по-моему, там был только один человек.

— И он забрал ключ. Чертовски умно было с твоей стороны унести ключ с собой.

Фрёлик не ответил.

— Больше всего меня тревожит, что они точно знали, когда напасть на тебя.

— Ты о чем?

Гунарстранна открыл дверцу машины:

— Пошли!

Он с трудом выволок тяжелого Фрёлика из «шкоды» и, подставив ему плечо, повел к дому. Ранним утром прохожих на улице почти не было. Мимо проехал на велосипеде мальчишка, развозивший газеты. Сосед, спешащий на работу, увидев Фрёлика, изумленно вытаращил глаза.

Они с трудом втиснулись в кабину лифта. Дверь с громким хлопком закрылась, и лифт пришел в движение.

— Ты о чем? — повторил Фрёлик.

Гунарстранна раздраженно прищурился:

— Фрёлик, по-твоему, я тупой? На тебя напали именно сегодня! Злоумышленники украли только ключ. Они не взяли ни бумажник, ни мобильный телефон, ни часы. Откуда они знали, что ключ у тебя? До сегодняшней ночи они ничего не предпринимали. Я никому о ключе не говорил. Если хочешь, чтобы я тебе помог, говори, откуда злоумышленники узнали, что именно сегодня следует на тебя напасть.

— Не «злоумышленники», а «злоумышленник». Он был только один. Предлагаю тебе спросить у него.

— Черт побери, до чего же у тебя жалкий вид!

Фрёлик промолчал. Лифт остановился. Гунарстранна распахнул дверцу, пропуская Фрёлика вперед. Порывшись в карманах, Фрёлик нашел ключ от квартиры и отпер дверь.

— Значит, твои ключи в целости и сохранности?

Фрёлик посмотрел на шефа в упор и рухнул на диван.

— К сожалению, мне нечем тебя угостить, — сказал он.

Гунарстранна стоял в дверях. Глаза у него горели.

— Ты сам явился ко мне с ключом и попросил о помощи. Под совершенно идиотским предлогом унес ключ с собой. Из-за этого проклятого ключа тебя чуть не убили. Вместо того чтобы вызвать скорую помощь, ты разбудил меня среди ночи. Пришлось возиться с тобой. В общем, я тебе помог. И если ты по-прежнему тот Фрёлик, которого, как мне казалось, я знаю, и если тебе еще нужна моя помощь, я, черт побери, желаю знать, что ты задумал!

— Я не могу тебе этого сказать.

— Почему, позволь спросить?

Фрёлик закрыл глаза и подсунул себе под шею подушку.

— Отвечай! Почему?

Фрёлик закрыл глаза и тяжело вздохнул.

— Перед тем как ехать вчера к тебе, я пошел в клуб, где раньше работала Мерете Саннмо. Поговорил с ее бывшей сослуживицей… со стриптизершей.

— Так. Со стриптизершей, значит. — Гунарстранна поморщился, как будто съел лимон. — Со стриптизершей! — с отвращением повторил он. — Ну и что там с этой стриптизершей?

— Погоди минутку. Чуть раньше она подарила мне Ильяза Зупака. Я пошел туда несколько дней назад, чисто по наитию, и она, можно сказать, вынесла мне его имя на блюдечке. Мне хотелось еще раз поговорить с ней. Но вчера она была настороже. Видимо, ей велели держаться от меня подальше. Я решил рискнуть. Подумал, что сумею выманить их, если попрошу ее передать своим знакомым — понятия не имею, кто они, — что ключ у меня. Должно быть, она передала мои слова. Во всяком случае, прошло совсем немного времени, и меня сбил мотоцикл.

— Как ее зовут?

— Понятия не имею.

— Фрёлик!

— Да я правда не знаю. Волосы у нее рыжие, возможно, крашеные. Дурацкая прическа — такие африканские косички. Лет ей примерно двадцать восемь плюс-минус год. Но самое главное, скоро открываются банки!

— Так я и знал! — возмутился Гунарстранна. — Ты меня за идиота держишь!

Фрёлик шумно выдохнул. Гунарстранна повернулся в дверях и сказал:

— Фрёлик, сегодня я вспоминал, как много дел мы с тобой раскрыли вместе. Раньше у нас не было никаких разногласий. Мне казалось, что мы с тобой во многом дополняем друг друга. Но теперь… нехорошо, что ты что-то утаиваешь и ведешь себя как идиот. В деле, которым мне сейчас приходится заниматься, и без того многовато трупов: Арнфинн Хага, Юнни и Элизабет Фаремо. Если приплюсовать к ним университетскую преподавательницу, которая покончила с собой, трупов получается уже четыре. Ты полицейский. Я бы никогда не подумал, что ты окажешься одной ногой в могиле или будешь вешать мне лапшу на уши в ходе расследования.

— Я бы и сам не поверил, — согласился Фрёлик. — Но я догадываюсь, кто на меня напал, — пробормотал он.

Гунарстранна покачал головой.

— Даже если мы уже арестовывали мотоциклиста, вовсе не обязательно, что он тот самый, кто сбил тебя.

— Хочешь поспорить? — буркнул Фрёлик. — Ставлю сотню, что это Йим Ройнстад.

— А может, он кому-то дал взаймы свой мотоцикл, — возразил Гунарстранна. — Если так, можешь попрощаться со своей сотней.

Гунарстранна захлопнул дверь и вышел.

Глава 27

В Ашим инспектор Гунарстранна решил поехать на поезде. Сверившись с расписанием, он понял, что поездка займет не меньше часа. Он приедет на место как раз к открытию банка. Иттерьерде и Стигерсанн уже заняли позиции неподалеку.

Поездка оказалась долгой и нудной. Он вспомнил, что уже ездил в Ашим — давно, в шестидесятые годы прошлого века, чтобы посмотреть матч между столичным футбольным клубом «Волеренга» и командой из Сарпсборга. Полные юношеского воодушевления и веры в прогресс, они с другом сели в поезд, но до Сарпсборга доползли, когда матч уже начался. Прошло сорок лет, и он успел забыть, что железная дорога связывает почти все городишки в центральном Эстфолле. Октябрьское солнце еще не взошло; впрочем, у него не было ни времени, ни возможности любоваться жнивьем, фермами и вспаханными полями. Гунарстранна по телефону управлял ходом операции и мысленно проверял, все ли в порядке.

Не прошло и получаса, как зазвонил его телефон. Лена Стигерсанн произнесла два слова:

— В яблочко!

— Выкладывай, — велел Гунарстранна.

— Я сейчас в кабинете управляющего местным отделением банка. В девяносто восьмом Юнни Фаремо и Видар Балло арендовали здесь депозитарную ячейку.

— Кто еще имеет доступ к ячейке?

— Йим Ройнстад и еще один тип по имени Ильяз Зупак.

— Где у них депозитарий?

— В цокольном этаже.

— Видеокамера там установлена?

— Нет.

— Ладно. Скрестим пальцы на счастье — вдруг они объявятся. Если нет, я закажу ордер на вскрытие сейфа. Что бы ни случилось, мне нельзя попадаться им на глаза. Балло и Ройнстад знают меня.

Лена Стигерсанн робко кашлянула.

— Что там еще? — буркнул Гунарстранна.

— Что нам делать, если они объявятся? Арестовать их?

— Естественно.

— На каком основании?

— По подозрению в нападении на сотрудника полиции.

Местное отделение банка находилось напротив железнодорожной станции. Довольно современное кирпичное здание; помимо банка, там разместились также аптека и медицинский центр. Гунарстранна встал в очередь перед банкоматом. Краем глаза он заметил машину Иттерьерде, стоящую за большим станционным киоском. Подошла его очередь — он снял пятьсот крон. Потом отправился искать какое-нибудь кафе, где можно позавтракать. Перешел железнодорожный переезд. К гудрону прилипли мокрые желтые листья. На той стороне он нашел кофейню; по соседству с кофейней расположились багетная мастерская и картинная галерея.

Гунарстранна заказал сэндвич и чашку черного кофе. Завтракая, он не сводил взгляда с пешеходной улицы, по которой шли тепло одетые прохожие. Проехал на велосипеде какой-то бородач, любитель пофорсить: руки в красных перчатках он сунул в карманы и смотрел прямо перед собой.

Допив кофе, Гунарстранна помянул про себя недобрым словом болтунов-политиков, запретивших курение в ресторанах и кафе. Вдруг стеклянная дверь распахнулась; к стойке подошел Иттерьерде. Он заказал свежесваренный кофе.

— Гунарстранна, — сказал Иттерьерде, — я только что видел человека с прической еще хуже, чем у тебя!

— Поздравляю, — ответил Гунарстранна, расправляя пряди на лысине и разглядывая себя в окне.

— Знаешь, кто он? — продолжал Иттерьерде. — Педер Кристиан Асбьёрнсен![4]

— Он уже сто лет как умер, — возразил Гунарстранна.

Иттерьерде помахал купюрой в пятьдесят крон:

— А здесь как живой!

Гунарстранна мрачно воззрился на купюру, а потом произнес:

— Кажется, тебе положено не спускать глаз с банка?

В этот миг рация Гунарстранны затрещала, говорила Стигерсанн — из машины.

— У меня хорошая новость и плохая, — сказала она. — С какой начать?

— С плохой.

— Пришел только один.

— Где он сейчас?

— На заднем сиденье моей машины, так что вот тебе одновременно и хорошая новость.

Иттерьерде ухмыльнулся.

Девушка за стойкой налила Иттерьерде кофе в бумажный стаканчик. Они вышли. Гунарстранна поежился от холода, закурил и жадно затянулся. Иттерьерде повернулся к нему:

— О чем ты думаешь, когда вот так замираешь?

— Вспоминаю один роман, который читал когда-то давно, — ответил Гунарстранна. — Роман написал Нурдаль Григ,[5] и называется он «Мир еще должен стать молодым». Написан в двадцать восьмом году.

— Почему ты вдруг вспомнил именно этот роман?

— Там есть фраза про то, что опасно курить зимой на холоде.

— Ну и что?

— Автор считает, что самое опасное — впускать в легкие холод, а не дым.

— Значит, мир больше немолодой, — ответил Иттерьерде, ухмыляясь собственному остроумию.

— Уж кто бы говорил.

Они медленно зашагали к железнодорожному переезду и еще издали увидели включенный проблесковый маячок.

— Гунарстранна, неужели тебя ничем невозможно удивить? Ведь то, что один из наших подопечных все-таки объявился, сродни крупному выигрышу в лотерею!

— Меня удивляет слишком многое.

Приближался поезд. Зазвонил колокол на переезде, и шлагбаум со скрипом опустился. Гунарстранна ждал. Иттерьерде, уже начавший переходить пути, остановился и вернулся, пропуская поезд.

— Что, например?

— Ну, например, сколько народу в курсе, что идет по телевизору. Все без конца обсуждают тот или иной сериал. И не только на работе. Те, у кого берут интервью для газет, говорят о телевидении. Люди на телевидении говорят о телевидении.

— Ну и что здесь такого удивительного?

— Мне всегда казалось, стыдно признаваться, что тебя интересуют подобные вещи.

Иттерьерде едва заметно улыбнулся:

— Ну а если бы тебя заставили высказать о чем-то свое мнение, ты что, стал бы распространяться о количестве выпитого виски и выкуренного табака?

— Не знаю, мне хватает трудностей и без табака. Но жизнь, заполненная дурацкими телепрограммами, наверняка во много крат хуже. Зомбоящик способен за короткий срок сбить планку, отупить, а в перспективе и превратить в идиота.

На западный склон холма тихо въехал железнодорожный состав. Застучали колеса: поезд остановился у желтой станции. Со скрипом поднялся шлагбаум.

У банка стояли две полицейские машины из отделения Фолло. Третья машина была без опознавательных знаков, однако с включенной мигалкой на крыше. На заднем сиденье маячили две внушительные тени. Дверца со стороны водителя открылась, и вышла Лена Стигерсанн.

— Кто там у нас? — поинтересовался Гунарстранна.

— Йим Ройнстад.

Гунарстранна нагнулся и заглянул в салон. Здоровяк Ройнстад неподвижно сидел на заднем сиденье.

— Он приехал на мотоцикле?

— Да.

— Не забудьте забрать его. Вещественное доказательство.

— Как скажешь. Ты — начальник.

— Где вы его взяли?

— Мы дали ему спуститься в депозитарий. Он взял то, за чем пришел, а когда стал подниматься наверх, мы его сцапали.

— Что он вынул из ячейки?

— При нем был полный чемодан денег. — Лена Стигерсанн показала Гунарстранне кейс. — Там их очень-очень много.

Гунарстранна снова заглянул в салон.

— Что осталось в ячейке?

— Теперь она пустая.

— Он что-нибудь сказал?

— Его не спрашивали.

Несколько секунд они постояли молча. Первой заговорила Лена Стигерсанн:

— Ну и что нам делать дальше?

— Отправьте его в камеру. А что делать с деньгами, пусть решает прокурор.

Иттерьерде открыл перед ним дверцу машины:

— Назад ты с нами?

Гунарстранна покачал головой:

— Нет. Поеду на поезде. Мне нужно кое о чем подумать.

Когда вереница машин скрылась за поворотом, он повернулся и побрел в сторону станции. За автобусной остановкой находилась большая автостоянка. Гунарстранна остановился и поднял руку. Взревел мотор, и из ряда машин задним ходом выехал серебристо-серый седан.

Гунарстранна открыл дверцу и молча сел в машину.

— Откуда ты узнал, что я здесь? — спросил Фрёлик.

— Вряд ли ты понимаешь, насколько нелепо твое поведение, ответил Гунарстранна. — Но раз уж ты здесь, можешь отвезти меня в Осло.

— Что было в той банковской ячейке?

— Деньги.

— Значит, можно обрадовать Инге Нарвесена?

— Видимо, да. Ячейку арендовали сразу после того, как ограбили сейф. А ключ официально выдан на имя Зупака.

— Значит, Нарвесен, скорее всего, сможет потребовать свои деньги назад. Правда, доказать, что деньги принадлежат ему, будет непросто. Придется заново открывать архивное дело и предъявлять обвинение еще одному нашему подопечному.

— Двум.

— Двум?

— Возможно, Балло в том ограблении не участвовал, но и он не невиновен.

Фрёлик тронулся с места. Они выехали на шоссе Е18.

Гунарстранна продолжил:

— Но на сей раз Ройнстад выйдет сухим из воды.

Некоторое время оба молчали, наконец Фрёлик не выдержал:

— Почему?

— А что ты ему предъявишь? Ты ведь не видел лица мотоциклиста, который тебя сбил!

— Но ведь ключ-то оказался у него! Откуда же он у него взялся, если он не украл его у меня?

— Ты намерен обвинить его в нападении?

— Да.

— Лично я ничего не имею против. Но если ты выдвинешь против него обвинение, тебя отстранят отдела, и тогда любая улика, прошедшая через твои руки, окажется недействительной в деле против Йима Ройнстада.

Фрёлик ничего не ответил.

— И потом, Ройнстад всегда может сказать, что одолжил ключ у Видара Балло, а откуда ключ у Балло, он понятия не имеет. И проверить мы ничего не можем, потому что Балло так и не нашли.

— Ты настоящий оптимист.

— Ты не прав, Фрёлик. Я реалист. То, что Ройнстад наведался в банковскую ячейку за деньгами, ничего не меняет. Юнни Фаремо и Видар Балло имели доступ к ячейке в течение шести лет. Ройнстаду только и нужно сказать: он ужасно удивился, найдя в ячейке деньги, и не знает, откуда они там взялись. Возможно, деньги положил туда Юнни Фаремо. А Юнни Фаремо очень кстати умер и потому не может ответить на вопросы. Видишь? Все, что случилось сегодня, доказывает только то, что деньги Нарвесена, возможно, снова объявились. У нас не хватит улик, чтобы в чем-то обвинить Ройнстада.

— А ты не можешь обвинить его в поджоге и гибели Элизабет? — спросил Фрёлик.

Гунарстранна пожал плечами:

— Поживем — увидим. В местном отделении полиции есть фотографии Балло, Фаремо, Ройнстада и даже Мерете Саннмо. Так что… подождем. Вдруг им удастся что-нибудь накопать. — Гунарстранна покосился на коллегу и добавил: — Фрёлик, одного мы с тобой еще не обсудили.

— О чем ты?

— Твоя подруга не могла сама поджечь загородный домик?

— Нет.

— Почему нет?

— С какой стати Элизабет самой себя поджигать? Глупость какая!

— Позволь мне задать вопрос по-другому. Могла ли она покончить с собой?

— Зачем ей кончать с собой?

— Такое случается.

— Но никто по доброй воле не станет сжигать себя заживо.

— Фрёлик, типы, склонные к суициду, на такое способны. Им не так везет, как Офелии. Не у всех имеется уютный прудик под луной, куда можно броситься, если случится беда.

— Послушай меня. Элизабет не накладывала на себя руки. Ты не заставишь меня поверить в то, что она сама себя сожгла.

— Но она могла наглотаться снотворного и заснуть с непогашенной свечой.

— Почему ты так думаешь?

— Пожар в хютте, скорее всего, начался из-за свечи, свечи в бутылке. — Фрёлик промолчал. — К такому выводу пришли местные полицейские и пожарные. Кстати, в ее состоянии нет ничего необычного. Может быть, она была подавлена после гибели брата. Кроме него, у нее ведь не было других родственников. Представь себе: она вынуждена спасаться от каких-то головорезов, потом погибает ее брат, ее защитник, единственный близкий человек… Многие впали бы в депрессию и от меньшего.

Фрёлик ответил не сразу.

— По-моему, дом подожгли нарочно, а отчего начался пожар — от свечи или от другого, — не важно. И устроил поджог человек, который сначала разобрался с Элизабет — например, Ройнстад. А дом он поджег, чтобы скрыть убийство.

— Естественно, возможно и такое, но это всего лишь версия.

— Версия?!

— Сотрудники криминальной полиции находят человеческие останки на пожарище в загородном домике. Судя по всему, причиной возгорания послужила упавшая свеча. Так что пока последовательность событий такова: некто читает в постели и засыпает, рядом горит свеча. Жертва погибает от отравления продуктами горения еще до того, как загорается дом.

— Ты сам-то в это веришь?

— Я ни во что не верю. Просто пересказываю тебе версию, которую предложили сотрудники криминальной полиции.

Фрёлик тяжело вздохнул. Они доехали до Спюдеберга. Он включил правый поворотник и остановился у заправочной станции.

— Я кое-что тебе покажу, — сказал он и достал из внутреннего кармана предсмертное письмо Рейдун Вестли.

Гунарстранна внимательно прочел письмо, снял очки и принялся грызть дужки.

— Почему ты не показал мне его раньше? — негромко спросил он.

— Оно пришло пару дней назад. Главный вопрос в том…

— Пришло? По почте?

— Я несколько дней не открывал почтовый ящик. По-моему, главное там не написано прямо, а читается между строк. «Эти ужасные люди» и так далее. Рейдун Вестли тоже не нашла никакого романтического прудика. Она решила наглотаться таблеток, потому что…

— Я тоже умею читать, — перебил его Гунарстранна. — В том числе между строк. Извини, но ее письмо отдает излишним драматизмом, как в радиоспектакле… — Он надел очки и прочел вслух: «Не знаю, сумеет ли Элизабет противостоять этим ужасным людям. Возможно, и сумеет, хотя никаких иллюзий я не питаю. Как не питала я никаких иллюзий и когда они явились сюда. Элизабет предупреждала меня о них…» — Он снял очки. — В жизни не читал такой дряни.

Фрёлик не нашелся с ответом. Гунарстранна продолжал:

— Если ее так страшно, так жестоко избили, что она не выдержала и выдала своим мучителям местонахождение Элизабет, а потом, самое главное, во всем призналась тебе в предсмертном письме, почему же, во имя всего святого, она не написала, кто на нее напал, чтобы их наказали?!

— Не знаю, — вздохнул Фрёлик. — Наверное, она хотела сохранить верность Элизабет.

— Какая к черту верность? Когда Вестли царапала свое послание, Элизабет Фаремо была уже мертва!

— У меня нет причин сомневаться в подлинности письма. Особенно из-за первых фраз — насчет обращения. Когда я читаю их, мне кажется, будто я слышу ее голос. Рейдун Вестли покончила с собой, и никто, даже ты, не заставит меня поверить в то, что все было по-другому. Правда, в письме не сообщается почти ничего ценного, но, по-моему, оно все же подлинное. Теперь у тебя есть Ройнстад. Уверен, отчасти ответственность за гибель Рейдун Вестли лежит на нем.

— Рейдун Вестли уже не сможет дать в суде показания против Ройнстада. Но если ты прав насчет ее предсмертного письма и оно подлинное, ответь, почему она послала его именно тебе?

— По-моему, причина довольно проста. Ей хотелось кому-то признаться…

— В чем признаться?

— В том, что побудило ее покончить с собой.

— Значит, ты считаешь, что кто-то, возможно Видар Балло, один или с Йимом Ройнстадом, а может, и один Йим Ройнстад, охотился за Элизабет Фаремо? Что они выбили нужные им сведения из Рейдун Вестли, а затем поехали к хютте, убили Элизабет Фаремо и подожгли дом? И события так ужасно повлияли на Рейдун Вестли, что она наглоталась таблеток?

— Да. По-моему, Видар Балло и Йим Ройнстад избили Рейдун Вестли, чтобы узнать, где Элизабет. Судя по всему, своей цели они добились. А хютте они подожгли нарочно, чтобы замаскировать убийство Элизабет.

— Но почему они убили Элизабет Фаремо?

— Им нужен был ключ от банковской ячейки, а она оставила его в моей квартире.

— Значит, они прикончили Юнни Фаремо, избили Рейдун Вестли и избавились от Элизабет Фаремо, чтобы наложить лапы на кейс с деньгами?

— Да.

— Они вдвоем? Ройнстад и Балло?

— Да.

— Фрёлик, у тебя кое-что не сходится, — протянул Гунарстранна. Он вылез из машины, не спеша застегнул пальто, закурил и только потом нагнулся и продолжил: — Во-первых, если Ройнстад и Балло такие закадычные приятели, как ты утверждаешь, почему на тебя напал только один из них и почему только Ройнстад приехал в Ашим за этими проклятыми деньгами?

Фрёлик покачал головой:

— Кажется, мы с тобой уже говорили о том, что с ними, возможно, действовал и кто-то четвертый!

— Фрёлик, независимо от этого четвертого, пора тебе проснуться. Раз у тебя хватило сил ехать за мной до самого Ашима, значит, сможешь и посидеть за столом на работе… — Он выпустил дым и задумчиво посмотрел в небо.

Фрёлик первым нарушил молчание.

— Что нам делать с письмом? — спросил он.

— Нам? — Гунарстранна выразительно покачал головой. — Я намерен сделать то, что ты должен был сделать уже давно. Сделаю копию предсмертного письма и пошлю его коллегам из криминальной полиции. И пусть они решают, служит ли письмо достаточно веским поводом для установления причины пожара… А потом пусть уж, если сочтут нужным, спрашивают Йима Ройнстада, где был он, когда загородный домик сгорел дотла. Но я не очень удивлюсь, если на то время у Ройнстада будет железное алиби.

— Ты сказал «во-первых», — напомнил Фрёлик. — Значит, есть и «во-вторых»? Что еще, по-твоему, у меня не сходится?

— Последовательность событий в твоем изложении. Если Ройнстад и Балло избили Рейдун Вестли, желая выяснить, где прячется Элизабет, почему они сделали это уже после того, как сгорел хютте?

Установилось довольно долгое молчание. Его нарушил Фрёлик.

— Ты уверен? — спросил он.

— Во всяком случае, ее нашли после того, как сгорел хютте.

— Значит, ты не уверен?

— Фрёлик, я — это я. Теоретически Ройнстад вполне мог избить Вестли, поехать в Вальдрес, убить Элизабет Фаремо и поджечь хютте до того, как нашли Вестли, но, чтобы все успеть, он должен был очень сильно поспешить. И потом, не забывай, как она выразилась: «Ужасные люди». Безлично… Невольно вспомнишь реплику Гамлета: «Прогнило что-то в Датском королевстве…»

Глава 28

Инспектор Гунарстранна сидел во вращающемся кресле неподвижно и смотрел в стену. Он погрузился в раздумье. Смерть Калфатруса до сих пор не давала ему покоя. Придя домой, он увидел, что Калфатрус мертвый лежит на дне аквариума, на песке. Зрелище противоречило всем его прежним представлениям. Ему казалось, что рыбы, умирая, всплывают на поверхность воды, что они не тонут. В том, что Калфатрус умер, он не сомневался. Он не шевелил ртом, не реагировал, когда Гунарстранна вынул его из воды сачком. В случившемся было что-то чудовищное: его любимец лежал в сачке, как рыба в ресторане, которую повар показывает посетителям, прежде чем приготовить… Но даже больше самой смерти Калфатруса Гунарстранну мучило другое: то, как он избавился от своего любимца. Он выбросил рыбку в мусорный контейнер, хотя сейчас горько раскаивался в содеянном. Не так провожают в последний путь того, с кем прожил не один год… С другой стороны, где прикажете хоронить рыбку? И какая была альтернатива? Не спускать же в унитаз… Помучившись, Гунарстранна решил, что другого выхода нет, и выбросил Калфатруса в мусорный контейнер по пути на работу. И теперь считал себя подлецом. Предаваясь воспоминаниям, он никак не мог сосредоточиться на работе. Поэтому, когда зазвонил телефон, он как будто очнулся от глубокого, хотя и неспокойного сна, разбуженный резким звоном будильника. Он вздрогнул, схватил трубку и рявкнул:

— Покороче, пожалуйста!

Молчание.

— Алло! — раздраженно крикнул Гунарстранна.

— Говорит Инге Нарвесен.

— Да?

— Хотел бы выразить вам благодарность за…

Гунарстранна перебил его:

— Позвоните в «Вердене Ганг» и поместите там объявление. А я просто выполняю свой долг.

— Но все-таки…

— Никаких «все-таки». До свидания!

— Подождите, пожалуйста!

— Нарвесен, я очень занят!

— Помилуйте, инспектор, я тоже занятой человек. Думаете, я звоню, потому что мне нечего делать?

— Ладно, тогда к делу!

— Я благодарен за то, что мне вернули деньги, хотя я и потерял проценты за шесть лет, целых пятьсот тысяч крон. — Последние слова он произнес, хихикнув.

— Я думал, мы с вами закончили говорить о деньгах, — отрезал Гунарстранна.

— Мне просто хотелось убедиться, что дело закрыто.

Вот они, волшебные слова! Гунарстранна словно очнулся и зашарил ладонью по столу, нащупывая сигареты. Он знал, что не стоит курить, но сейчас случай особый. Разминая в пальцах сигарету, он с нетерпением ждал следующих слов собеседника. Каков гусь! Ему вернули полмиллиона, а он тратит драгоценное время, пытаясь забросать землей уже зарытую яму. Зачем? Слова Инге Нарвесена будто включили в голове Гунарстранны яркий свет. Он подумал: «Бери лопату и скорее начинай копать!» Должно быть, Нарвесен понял, что допустил промах, потому что произнес:

— Но я трачу ваше драгоценное время. Деньги мне вернули, а злоумышленники арестованы.

— Тогда зачем вы позвонили?

— Как я и сказал, для того, чтобы…

— Я слышал. Чтобы убедиться, что дело закрыто. Почему?

Молчание Нарвесена длилось секунды на две дольше необходимого.

— Вы неправильно меня поняли. Как я сказал вначале, я хотел выразить свою искреннюю благодарность…

— Это я тоже слышал. Значит, вас не взволнует, если я скажу, что дело все-таки не было закрыто?

Ответное молчание снова затянулось.

— А оно не закрыто?

— Нет, потому что его не открывали заново. Деньги нашлись в ходе следственных мероприятий по совершенно другому делу — убийству. И здесь работа ведется полным ходом.

— Ясно.

Гунарстранна молчал. Молчал и Инге Нарвесен. Разговор начал забавлять Гунарстранну.

— Приятно было с вами пообщаться, — негромко сказал он и положил трубку.

Дверь открылась, вошла Лена Стигерсанн.

— Пожалуйста, сделай мне любезность, — обратился к ней Гунарстранна. — Проверь все авиакомпании и поищи в списках пассажиров Мерете Саннмо. По словам одной бывшей сослуживицы, несколько дней назад Мерете Саннмо улетела в Афины. Начни с рейсов двухнедельной давности. И не ограничивай поиски одними Афинами.

Лена Стигерсанн вздохнула:

— Ну а ты чем займешься?

Гунарстранна широко улыбнулся:

— А я позвоню Болвану Сёрли из ЭКО и намекну, что Инге Нарвесен лихорадочно пытается защитить свой карточный домик от всех ветров и подземных толчков.

В дверь негромко постучали, и в кабинет просунул голову Иттерьерде.

— Я тебе помешал?

— Не больше обычного, — бодро ответил Гунарстранна.

— Ты знаком с адвокатом по имени Биргитте Бергум?

— Будь я с ней знаком, я бы чувствовал себя обязанным звать ее Бибби, а я никогда никого не звал «Бибби» и меньше всего пятидесятилетнюю блондинку, которая охотно раздает интервью репортерам из еженедельных изданий и рассказывает о том, как ей делали липосакцию.

Лена Стигерсанн встрепенулась:

— Вот не знала, Гунарстранна, что ты читаешь еженедельники!

— Говорят, найти на земле идеал невозможно. Для меня также невозможно понять, откуда корреспонденты норвежских газет высасывают темы для общения с пассивным большинством.

— Что я слышу? Неужели ты питаешь предубеждение против журналистов или блондинок, которые делают липосакцию?

— Кругом торжествует глупость. Что вы скажете о человеке, который провозглашает, что жизнь слишком коротка, чтобы не окружать себя красивыми вещами?

Иттерьерде и Лена Стигерсанн переглянулись: сколько эмоций!

— Вернемся к делу!

— Так вот, Биргитте Бергум защищает Ройнстада, — сказал Иттерьерде.

— Знаешь что, поговори с ней сам. Мне что-то не хочется.

— Уже поговорил. Она уверяет, что Ройнстад хочет пойти на сделку со следствием. Ему не терпится снять груз с души, а красотка Бибби просто выступает в роли посредницы.

Гунарстранна начал надевать пальто.

Лена Стигерсанн набралась храбрости и прямо спросила:

— А что плохого в том, чтобы окружать себя красивыми вещами?

— Тебя в самом деле интересует, о чем думают другие?

— Да.

— Например, что думает Биргитте Бергум?

— Нет.

— Чьи же мысли тебя интересуют?

— Например, твои, — ответила Лена Стигерсанн.

— Мои?!

— Да.

Гунарстранна смерил ее долгим пытливым взглядом и сказал:

— Лично я стараюсь сохранить физическое и душевное здоровье, не тратя времени на спортзалы, избегая умеренности во всем, курсов для желающих бросить курить, новых диет и долгого ночного сна.

— Вот что пришло мне в голову, — подал голос Иттерьерде.

Гунарстранна и Лена Стигерсанн повернулись к нему.

— Если Ройнстаду что-то известно… Хотя нет, не важно.

— Что пришло тебе в голову? — насторожился Гунарстранна.

— Да ладно, забудь. Скорее всего, Ройнстад ничего такого и не знает. Просто он сейчас за решеткой и ему очень хочется выйти на свободу. Спорим, он сейчас признается в чем угодно!

— Нет, по-моему, ты сейчас имеешь в виду что-то конкретное!

— Я подумал, что Ройнстад сбил Франка, а почти сразу после этого его взяли в банке. Сейчас он один. Понимаешь, Балло-то в банк не явился. Может быть, Балло…

— Что?

Иттерьерде пожал плечами:

— Да ничего… Мы ведь пока не знаем, что там собирается рассказать Ройнстад, верно?

Гунарстранна задумался:

— В твоих словах определенно что-то есть… Балло пропал. Мерете Саннмо тоже пропала. — Он выразительно посмотрел на Лену Стигерсанн. — Пожалуй, поищи в списках пассажиров и Балло тоже. — Он медленно, нарочито медленно вернулся за свой стол, взял телефон и набрал номер.

Иттерьерде и Лена Стигерсанн переглянулись. Когда Гунарстранна попросил соединить его с управляющим, Лена пожала плечами. Они снова переглянулись, когда услышали, какой вопрос задал Гунарстранна:

— Пожалуйста, выясните у своих служащих, не заносили ли в журнал фамилию человека, который спускался в депозитарий, чтобы открыть интересующую нас ячейку… Да, очень вас прошу потом перезвонить мне.

Глава 29

Сидя в машине, Франк Фрёлик читал материалы архивного дела 1998 года об ограблении дома Инге Нарвесена. «Сплошные загадки», — подумал он, откладывая бумаги и заводя машину, чтобы прогреть мотор. Кража со взломом. Пятьсот тысяч крон в маленьком домашнем сейфе. Взломщикам не удалось вскрыть сейф на месте, поэтому они забрали его с собой. Собственно говоря, из дома в Ульвёйе вынесли только сейф. Тогда его поразило, насколько чисто была проделана вся работа. Кроме сейфа, больше ничего не пропало: ни столовое серебро, ни украшения. На дорогостоящей технике фирмы «Банг и Олуфсен» ни царапины, ни одна безделушка не сдвинута с места. И никаких проявлений вандализма. Воры не оставили ни надписей на стенах, ни других распространенных в их кругах «визитных карточек»; никто не нагадил в банку с вареньем. Вынесли только сейф, в котором хранилось полмиллиона норвежских крон. Воры действовали достаточно смело и необычно; у членов следственной группы, в которую входил и он, версий оказалось совсем немного. Конечно, Нарвесен мог инсценировать кражу, чтобы получить страховку. Но, поскольку в сейфе не хранились, например, драгоценности, его содержимое оказалось незастрахованным. По словам потерпевшего, в сейфе лежали только наличные. Свидетельница уверенно указала на Ильяза Зупака, который в числе прочих выходил в тот вечер из дома Нарвесена. А где же в ту ночь был сам Нарвесен? Далеко. Судя по материалам дела, он проводил отпуск на Маврикии.

Фрёлик постарался припомнить, какие мысли приходили ему в голову тогда, несколько лет назад. Во-первых, он почти не сомневался в том, что кража — не инсценировка. Как часто случается, бдительную соседку встревожила необычная суета в саду у Нарвесена. Кроме того, в окне горел свет, а ведь ей было доподлинно известно, что хозяин уехал в отпуск. Она вызвала полицию, но стражи порядка приехали поздно. Соседке показали фотографии нескольких известных взломщиков, и она опознала Зупака. По ее словам, он и его сообщники вышли из дома Нарвесена, сели в машину и уехали. Вначале Франк Фрёлик еще думал, что деньги украл кто-то из окружения Нарвесена. Кто-то из тех, кому было известно о деньгах и о том, где находится сейф. Естественно, злоумышленник знал, что Нарвесена дома не будет и путь открыт. Однако арестованный Зупак не проронил ни слова. Он ничего не сказал об ограблении и не выдал своих сообщников.

Трогаясь с места, Франк Фрёлик вздохнул. Стоял пасмурный декабрьский день. Облака, накрывшие Экеберг, напоминали кучу грязных промасленных тряпок. Он поехал по Моссевейен в Ульвёйе, не зная, дома ли Нарвесен и что он ему скажет.

На мосту в Ульвёйе он проехал мимо пожилого рыбака в берете и шерстяном пальто и решил, что это неплохой способ маскировки. Достаточно забросить удочку в воду, и можно стоять на холоде хоть целый день, наблюдая за всем, что происходит вокруг.

Фрёлик повернул на Мокевейен, затормозил и остановился за «порше-каррерой». Оглядел дорогую машину. Если она принадлежит Нарвесену, значит, Нарвесен еще больший фигляр, чем кажется. За оградой высился внушительный особняк послевоенной постройки. Судя по всему, недавно хозяин вложил в ремонт и переустройство кругленькую сумму. Фрёлик открыл кованые ворота, поднялся на крыльцо и нажал кнопку звонка. Изнутри послышался звонкий лай. Женский голос что-то прокричал. По паркету застучали когти. Дверь открылась. Фрёлик очутился лицом к лицу с красивой азиаткой лет тридцати, с длинными волосами цвета воронова крыла. Ее ослепительная улыбка сделала бы честь голливудской статистке. На лице у нее Фрёлик заметил большой шрам, сантиметра три, идущий от подбородка к щеке. Шрам никоим образом не уродовал ее — даже, пожалуй, наоборот: невольно хотелось присмотреться к обладательнице такой отметины. Шрам придавал восточной красавице некую загадочность. Она придерживала за ошейник поджарого английского сеттера. Пес вилял хвостом, требуя к себе внимания.

— Здравствуйте, — сказала красавица и посмотрела на собаку: — Успокойся, успокойся. Поздоровался и можешь отдыхать. Ну-ка, иди в дом! — Она схватила пса за ошейник и, приподняв, втолкнула за широкую дверь, которую тут же захлопнула. — Здравствуйте, — дружелюбно повторила она. — Чем могу вам помочь?

Франк Фрёлик подумал, что красотка вполне сочетается с «порше». Он не стал ничего придумывать.

— Я полицейский, — ответил он. — Когда-то… лет шесть назад… я расследовал произошедшую здесь кражу…

— Инге сейчас нет дома.

— Очень жаль.

Пес скулил за дверью, царапая лапами пол. Женщина снова улыбнулась. Шрамик в углу рта исчез в ямочке.

— Он просто хочет поиграть. Что вы с собой сделали?

Фрёлик ощупал пальцами кровоподтеки на лице и сказал:

— Несчастный случай на работе. Когда он вернется?

— Часов в восемь.

Они стояли и смотрели друг на друга. Красавица сделала рукой неопределенный жест. Ей явно не терпелось закончить разговор и вернуться в дом.

— А вы ему?..

— Мы живем вместе, — ответила красавица и протянула тонкую руку: — Эмилия.

— Франк Фрёлик.

Он не сказал ей, зачем пришел. На ней были легкая одежда, сандалии на босу ногу. Должно быть, она мерзла, стоя в открытых дверях.

Как будто прочитав его мысли, Эмилия слегка вздрогнула.

— Жаль, что вы его не застали. — Она опустила взгляд и спросила: — Что ему передать? Может, оставите свой телефон?

— Нет, нет, — покачал головой Франк Фрёлик и сразу приступил к делу: — Деньги, которые украли у него шесть лет назад, нашлись, но ему уже об этом сообщили. У меня к нему всего несколько вопросов. Вам что-нибудь известно про то происшествие?

Она покачала головой:

— Мы с Инге знакомы всего два года. Вы лучше поговорите обо всем с ним самим.

— Когда к нему в дом забрались воры, он отдыхал на Маврикии, — сказал Фрёлик. — Улетел туда в отпуск. Вы не знаете, он путешествовал один или с кем-то?

Красавица уже не улыбалась.

— Мне об этом ничего не известно. Извините… — сдержанно ответила она.

— Что ж, приеду попозже, — бросил Фрёлик и пошел прочь.

У калитки он оглянулся. Эмилия не двинулась с места — все время смотрела ему вслед. По-видимому, совсем забыла о любимце за дверью. Фрёлик решил: она забыла и о том, что замерзла.

Глава 30

На свидание Гунарстранна, как всегда, опоздал. Они договорились вместе поужинать в японском ресторанчике на Торггата. Туве любила суши, она могла питаться ими каждый день. Ресторанчик был неприметный; расположенный на втором этаже, он терялся среди других многочисленных заведений этнической кухни. Но Туве имела к нему пристрастие, потому что здесь, по ее словам, можно было отведать блюда «настоящей японской кухни». И в отличие от фешенебельных суши-баров в Акер-Брюгге или во Фрогнере сюда ходили нормальные люди, а не какие-нибудь хипстеры или биржевые брокеры, способные думать только об индексе Доу-Джонса.

Гунарстранна посмотрел на часы. Каждый раз они разыгрывали друг друга. Оказывается, он опоздал на десять минут! Он поднялся по деревянной лестнице на второй этаж и огляделся. Не увидев Туве, подозвал метрдотеля в черном, с виду похожего на японца.

— Столик у окна, забронирован на семь часов, — сказал Гунарстранна, снимая пальто. Туве так играла. Он понятия не имел, забронировала она столик или нет, и самое главное — какое имя ему назвать. Он знал только одно: если они ужинают в городе, Туве никогда не резервирует столик на его или свое настоящее имя.

Метрдотель сверился с журналом.

— Рарсен? Столик на четверых?

Гунарстранна покачал головой.

— Столик на двоих? Кар Риней?

Гунарстранна кивнул:

— Точно, Карл Линней. Дама уже пришла?

— Еще нет.

Метрдотель взял два меню и повел его к столику.

Едва он успел сесть и сделать заказ, как в дверь вошла Туве и прямиком направилась к нему. За ней тянулся шлейф холодного зимнего воздуха.

— Извини, никак не могла найти место для парковки.

— Ты и на этот раз победила!

Она широко улыбнулась и села.

— Я уже сделал заказ, — сообщил Гунарстранна.

Они посмотрели друг на друга. В глазах Туве плясали смешинки — когда она была в таком настроении, ей без труда удавалось заставить его забыть обо всех горестях.

— Но почему Линней — естествоиспытатель, ботаник? Если так пойдет и дальше, боюсь, в следующий раз ты назовешься Хелен Келлер,[6] — заметил он.

— Я что, по-твоему, похожа на Хелен Келлер?

— А я что, по-твоему, похож на Карла Линнея?

— Иногда ты очень увлеченно говоришь о цветах… Ну и потом, мне показалось, что ты будешь польщен.

Официант принес им на подносе суши.

— Ты будешь еще больше похож на Линнея, если изменишь прическу. Можно купить накладку, а не зачесывать пряди сбоку, — продолжала Туве. — Парики с хвостиками — очень сексуально.

— Может, я тогда и буду больше похож на Линнея, — возразил Гунарстранна, — но сексуальнее точно не стану.

Она снова широко улыбнулась.

— Так что признавайся, какую фамилию ты припасла на следующий раз!

— Нет, сам выбирай. — Туве задорно подмигнула. Она знала, что Гунарстранна терпеть не может такие игры.

— Мерил Стрип, — предложил Гунарстранна.

— Спасибо, но не думаю, что метрдотель тебе поверит, — ответила она. — Кстати, почему ты не ешь? Не хочешь?

Он посмотрел на кусочек нерки, закрывающий цилиндрик риса. Сходство было устрашающим.

— Вчера умер Калфатрус, — сказал он, тут же спохватываясь и поднимая глаза к потолку.

Туве никак не могла успокоиться. Она так хохотала, что подавилась, и потом долго старалась отдышаться.

Глава 31

Франк Фрёлик нашел в Интернете домашний номер Инге Нарвесена. Дождавшись половины девятого, он позвонил.

— Эмилия слушает.

— Это опять я — Фрёлик, полицейский.

Микрофон накрыли ладонью. Едва слышные голоса на заднем плане. Эмилия сказала:

— Инге сейчас занят. Он может вам перезвонить?

— Дело займет всего две секунды.

Она снова накрыла микрофон рукой. Снова послышалось бормотание. Потом он услышал раздраженный мужской голос:

— Чего вы хотите?

— Меня интересуют некоторые подробности ограбления, совершенного шесть лет назад.

— Почему?

— Хотелось бы кое-что прояснить.

— Вы сейчас в отпуске. И что именно вам неясно, меня совершенно не интересует.

— Я просто хочу уточнить некоторые детали, на которые вы способны пролить свет.

— Ничего подобного! Вы рыщете рядом с моим домом и пристаете к близкому мне человеку.

— Что значит «пристаю»?

— Задаете Эмилии вопросы о том, чего она и знать не может! А главное, занимаетесь инсинуациями.

— Нет, я пытаюсь рассмотреть тогдашнее ограбление в свете того, что деньги нашлись.

— Не стоит, — сухо ответил Нарвесен. — А сейчас, по-моему, пора прекратить этот разговор.

— Пожалуйста, позвольте мне договорить. Украденные деньги оказались у человека, которого мы тогда даже не подозревали. Скорее всего, дело извлекут из архива и направят на повторное расследование.

— Вы сейчас работаете как частный сыщик, не обладая на то никакими полномочиями! К тому же дело заново не открывали!

— С чего вы взяли?

— Мне сказал ваш босс. Так что давайте не будем притворяться. И, раз уж вы позвонили, Фрёлик, позвольте дать вам совет: держитесь подальше от моего дома!

— Воры вели себя в вашем доме просто идеально, — не сдавался Фрёлик. — Они не тронули ничего, кроме сейфа с деньгами.

Нарвесен замолчал.

— Кто-то знал о крупной сумме, знал, где хранятся деньги, и знал, что в доме никого не будет. Скорее всего, Ильяз Зупак и его подельники приехали к вам по наводке. Они дождались, пока вы улетите в отпуск.

— Где вы живете, Фрёлик?

— Что значит — где я живу?!

Вместо ответа Нарвесен нажал отбой. Франк Фрёлик еще долго стоял, глядя в стену. Не лучший способ заканчивать разговор. Но перезванивать не было смысла.

Перед тем как лечь, он сел на кровать и посмотрел на вторую подушку. На белой наволочке отчетливо виднелся длинный черный волос Элизабет. «Книга стихов, — подумал Фрёлик, — закладка, волосок». Он открыл книгу на том же месте: «Я не забываю тех, кого целую». Поднял с подушки волосок и осторожно положил его на страницу, как тонкую закладку. Потом в который раз подумал: «Длинные трубчатые кости на пепелище загородного домика…» Попытался представить себе ее лицо. Но картинка расплывалась и исчезала. «Я сентиментальный идиот», — подумал Фрёлик и пошел в ванную.

Когда он чистил зубы, в дверь позвонили. Он посмотрелся в зеркало, выключил воду и положил зубную щетку. Бросил взгляд на часы: первый час ночи.

Снова звонок.

Он вышел в прихожую и посмотрел в глазок. Никого! Открыл дверь. На площадке никого. Подошел к двери, ведущей на лестницу, и распахнул ее. Никого. Он долго прислушивался, но ничего не услышал.

Фрёлик вернулся в квартиру. «Наверное, какие-нибудь сопляки позвонили и сбежали. Только вот время для таких шуток явно неподходящее. Глубокая ночь». Он посмотрел на трубку домофона и замялся в нерешительности. Потом все же снял трубку и спросил:

— Да?

Тишина и треск помех.

Он повесил трубку, пошел в гостиную и выглянул в окно. Если шутники стоят у подъезда, отсюда их не разглядишь. Сверху все казалось обычным, таким, как всегда: ряд припаркованных машин, редкое движение по Третьему кольцу. Вдруг он заметил, что у одной из машин горят фары. Мотор работал на холостых оборотах.

Ну и что, подумаешь? Всякое бывает… И все же Фрёлик сходил в спальню и взял со шкафа бинокль. Машина оказалась «джипом-чероки», но регистрационный знак невозможно было рассмотреть. И стекла тонированные — не видно, кто сидит внутри.

Фрёлик постарался обо всем забыть, дочистил зубы и лег в постель. Лежал, глядя в потолок, пока не понял, что усталость постепенно овладевает им. Он выключил свет и повернулся на бок.

И тут зазвонил телефон.

Он открыл глаза, прислушался. Телефон звонил и звонил. В конце концов он схватил трубку и крикнул:

— Алло!

Тишина.

— Алло! — повторил Фрёлик.

Треск помех — и короткие гудки. Тот, кто ему звонил, оборвал связь.

Глава 32

Спал он плохо и проснулся под звон будильника совершенно разбитый. В голове крутилась единственная мысль: поскорее покончить со сгоревшим домиком. А для этого необходимо поехать в Вестре-Слидре и все увидеть собственными глазами. Он отправился в путь рано, в седьмом часу утра, и в восемь добрался до Стейнсхёгде. На отрезке до Хёнефосса он старался не нарушать скоростной режим и прибавил газу, только когда покатил по берегу Лейры в долине Бегны. Из магнитолы доносился голос Криса Ри, который исполнял The Road to Hell. Очень актуально, подумал Фрёлик, прибавляя громкость.

В долинах залегли тени. На горных вершинах сияло солнце. По обе стороны дороги тянулись вверх сосны, похожие на флагштоки. Он попытался представить себе лицо и тело Элизабет, но в голову лезла одна мысль: «Длинные трубчатые кости…». Кто-то поджег хютте и ее. Кто-то стоял возле домика ночью и наблюдал за тем, как дощатую обшивку пожирает пламя. Кто-то прикрыл рукой лицо, защищаясь от жара. Кто-то слушал, как с треском лопаются стекла, а огонь завывал все громче, пожирая дерево… Кто-то старался дышать ртом, чтобы в желто-черном дыму от горящей дранки на крыше не вдыхать запах горящей плоти, горящих книг, шерстяных пледов и керосиновых ламп, которые, взрываясь, рассыпали снопы искр. Языки пламени поглощали пуховые одеяла, кухонную утварь, поленницу в сарае; от жара расплавилось сиденье биотуалета, а потом он весь сгорел вместе с хютте и перевернутым огарком свечи. Человеческая кожа вздувается и чернеет; плавится и горит подкожный жир; волосы сгорают сразу, еле слышно потрескивая…

Его снова бросило в жар. Костяшки пальцев, сжимавших руль, побелели. Он понял, что должен затормозить и выйти из машины. Заехал в карман, вывалился наружу, хватая ртом воздух, как будто карабкался по отвесной скале с тяжелым рюкзаком за плечами. «Что же происходит? Черт побери, что со мной такое?»

Да, он должен съездить на пепелище. Должен собственными глазами взглянуть на останки. Он прислонился к машине, чувствуя себя беглецом из американского боевика. Его мутило, но не вырвало — в желудке было пусто. Мимо проехала машина; водитель с изумлением посмотрел на человека, прижавшегося к машине. Опомнившись, Фрёлик выпрямился и сделал глубокий вдох. Когда наконец дыхание восстановилось, сел за руль и тронулся с места. На сей раз он глушил тоску латинским роком: группа Mana — альбом Unplugged. Подходящее количество гитарных риффов, эмоции тоже соответствующие и, поскольку по-испански он не говорил, совершенно невозможно понять, о чем поют. Еще до полудня он добрался до центра Фагернеса. Его терзали голод и тревога. Он купил фруктов в большом киоске и поспешил дальше. Дни в декабре короткие. Светло будет в лучшем случае до половины четвертого. Фрёлик спешил на север; на сей раз компанию ему составлял Джонни Кэш, который исполнял The Man Comes Around с трескучими гитарными риффами. Композиция подействовала на него, как комплекс витаминов: сил прибавилось. Он свернул в сторону Вестре-Слидре и поехал по Панорамавейен к горнолыжному курорту Васет. Снег на самых высоких вершинах был по-зимнему голубоватым. По обе стороны дороги щетинились голые березы. Он добрался до Васета. Теперь ему предстояло подниматься вверх по лесистому склону. Он ехал и ехал, пока не увидел впереди скопище разномастных загородных домиков и коттеджей. Постоянно притормаживая, он поехал под гору, к месту пожара.

Посреди черной груды углей, как обелиск, торчала труба, метров пяти высотой.

«Так вот где ты пряталась. Вот где тебя нашли. Вот где ты кричала, звала на помощь…»

Пепелище обнесли красно-белой заградительной лентой. Пахло сажей и дымом. Фрёлик огляделся. Никаких красивых видов. Сгоревший загородный домик стоял в небольшой лощине. И хотя от соседних хютте его отделяло всего двадцать-тридцать метров, никто не мог увидеть, что здесь творится, так как домик окружала густая березовая роща, похожая на подушечку для булавок. Фрёлик пнул ногой угли и задел обгоревшую банку из-под краски, которая откатилась в сторону. Вокруг банки валялись полурасплавленные, почерневшие проволочные кольца. «Вот здесь, на этом месте, должно быть, стояла кровать».

К горлу снова подкатила тошнота, закружилась голова.

Выпрямившись и глядя на угли, Фрёлик вдруг понял, как ему все надоело. Насилие. Пожар. Смерть. Он отвернулся, сел в машину и завел мотор. У него тоже есть хютте. Туда он и поедет.

По пути в Фагернес он успокоился. Заехал на заправочную станцию. Стоя со шлангом в руке, услышал, как кто-то окликает его по имени. Фрёлик обернулся, но не сразу узнал позвавшего его человека. Наконец до него дошло, кто к нему обращается: багрово-красное лицо, рыжие волосы, властный вид. Пер-Оле Рамстад по кличке Клюква!

— Эй, Пер-Оле! — крикнул Фрёлик в ответ.

Клюква вышел из здания заправки и поманил его к себе. Фрёлик жестом показал, что сначала должен заправиться.

Они вместе с Пером-Оле учились в полицейском колледже. Клюквой его прозвали за рыжие волосы и густой румянец. Пер-Оле служил в управлении полиции Нур-Эурдаль. Непоколебимый дух в прочном теле. Типичный провинциальный полицейский — хорошо знаком со всеми на своем участке, добрый, но справедливый. Завинчивая крышку бензобака, Фрёлик вздохнул, заранее готовясь отвечать на непростые вопросы. Потом пошел расплачиваться.

— Слыхал я, ты попал в переплет, — заметил Пер-Оле после первых вступительных фраз.

— А поточнее? — буркнул Франк Фрёлик, засовывая в карман сдачу.

— Говорят, ты связался с дамочкой, которая сгорела на пожаре в загородном домике в Васете.

— А что еще?

Пер-Оле ухмыльнулся:

— Я слыхал и о том, что ты в отпуске, об убийстве охранника, о том, что ваших подозреваемых освободили за недостаточностью улик. В общем, мне все известно. Ну а сам-то ты как? — На лице Пера-Оле отражались забота и неподдельное сочувствие.

Франк Фрёлик шумно выдохнул.

— А как я выгляжу?

— Похоже, тебе. Франки, после твоего так называемого отпуска придется хорошенько отдохнуть!

— Угадал. Я уже две недели пытаюсь отдохнуть.

— Ну а сейчас что? Побывал там, наверху? — Пер-Оле мотнул головой. — На пепелище?

Фрёлик кивнул.

— А хочешь, открою тебе секрет? — спросил Пер-Оле. — Я только что получил показания, которые определенно заинтересуют твоего босса. Ты слышал о девице по имени Мерете Саннмо?

Фрёлик снова кивнул.

— Так я и думал. Видишь ли, из Осло прислали ее портрет и приметы. В общем, эту Саннмо видели в Фагернесе в тот же день, когда случился пожар.

— Точно?

— Точно, — медленно ответил Пер-Оле. — Она была в ресторане отеля. А больше я тебе в самом деле ничего сказать не могу.

— Она была одна?

Пер-Оле покачал головой:

— Она обедала в отеле с каким-то мужчиной.

— Остановилась в отеле?

— Нет.

— Кто ее спутник?

— Неизвестный. Правда, твой босс — не помню, как его фамилия, — такой вспыльчивый, лысоватый, он еще так смешно зачесывает на лысину боковые пряди… Так вот, он прислал нам по факсу целую кучу снимков. Может, задержишься у нас на пару дней, — предложил Пер-Оле. — Сходили бы вместе в горы, порыбачили в Веллерсе. Наловили бы жирных форелей, закоптили и поели с капелькой спиртного. Для подзарядки нет ничего лучше!

— Пер-Оле, то, что ты предлагаешь, очень соблазнительно, но…

— Что «но»?

— Я собираюсь съездить в свой загородный домик. Кстати, я как раз туда направляюсь — в Хемседаль.

По лицу бывшего однокашника Фрёлик догадался, что тот видит его насквозь. Но Пер-Оле был человеком чутким. Он ничего не сказал.

— Порыбачим вместе в другой раз, — пообещал Фрёлик. Сейчас он был не в самом веселом расположении духа. — Тяжко пришлось, я имею в виду там, на пожарище.

Когда он подъехал к фамильному загородному коттеджу, уже стемнело. Фары выхватывали заросли сосен по обе стороны дороги; от этого казалось, будто вся Вселенная превратилась в узкую тропу, обсаженную соснами. Соседских домиков и ферм не было видно; в этих краях водилось много дичи и птиц. Фрёлик приезжал сюда несчетное число раз. «Может быть, это-то и плохо. Я смотрю на происходящее как будто из окошка машины. Вижу только то, что выхватывают из темноты лучи фар. Может быть, пора поменять угол зрения, отдохнуть и взглянуть на все по-другому?»

Как обычно, сначала в доме ему показалось холоднее, чем на улице. Он открыл все окна и двери, чтобы выпустить застоявшийся воздух, а сам отправился за водой к колодцу. Правда, колодцем названное сооружение можно было назвать лишь с большой натяжкой. Это был ручеек, который чуть дальше впадал в мелкую речушку. Они с отцом подкопали слой дерна и сделали достаточно большой резервуар, в котором скапливалась вода, прошедшая через природный песочный фильтр. Потом они опустили в резервуар бетонное кольцо, купленное у фермера в деревне. У них получился колодец глубиной метра полтора, который никогда не пересыхал летом и не замерзал зимой. Фрёлик вырезал из шифера крышку по размеру бетонного кольца, приладил к ней петли и рукоятку. Оставалось лишь сдвинуть крышку в сторону и набрать полное ведро кристально чистой, вкусной минеральной воды.

Как всегда, он вначале напился всласть и только потом медленно зашагал к дому с полным ведром. Вернувшись, закрыл двери, окна и затопил старую дровяную печку. По опыту он знал, что просторное помещение с высоким потолком будет прогреваться довольно долго. Поэтому вышел на веранду и отпер сауну. Дровяная печь, которая там стояла, накалялась меньше чем за час. Фрёлик захватил со двора березовой растопки, нарвал коры и с ее помощью зажег огонь. Когда пламя занялось, он подбросил в печку березовых поленьев и стал смотреть, как они горят. Убедившись, что тяга хорошая, закрыл дверцу. Теперь оставалось только ждать.

Выйдя на веранду, Фрёлик посмотрел на озеро. Оно еще не успело замерзнуть. Он сходил в сарай за спиннингом и прихватил две блесны и нож в ножнах. Потом осторожно спустился к озеру. Надо же как-то убить время! Луна на небе напоминала белый китайский фонарик. Листва на всех березах облетела. Луна отражалась в воде; над темной поверхностью озера поднимался парок. Фрёлик решил, что для рыбалки сейчас слишком холодно. Даже кувшинки уже подготовились к зиме. Он несколько раз забрасывал спиннинг; катушка скрипела, леска вспарывала поверхность воды, словно плавник форели. Клева не было, но он не сдавался, а забрасывал снова и снова. Холодно; наверное, вся рыба ушла на глубину. Он решил забросить подальше, насадив свою любимую блесну — с красной кисточкой и красными пятнами. И вдруг — есть! Мощный рывок ни с чем невозможно спутать. Форель! Она дернулась, он подсек. Рыба билась; Фрёлик принялся осторожно сматывать леску. Тяжелая рыбина — наверное, с полкило. Идеальный размер. Такую неплохо поджарить на сковородке.

Рыба сменила курс и метнулась к берегу. Фрёлик продолжал сматывать леску. Форель снова дернулась, и через полминуты он вытащил добычу. Форель извивалась как бешеная. Вырвавшись у него из рук, она упала в куст можжевельника. Он схватил ее обеими руками, быстро переломил ей хребет и взвесил. Подняв глаза к небу, он вдруг сообразил, что с тех пор, как начал рыбалку, не думал ни о чем, а просто радовался всему: темноте, озеру и луне.

Фрёлик направился к домику, думая, что сауна уже достаточно прогрелась. Но термометр, висевший на стене, показывал всего шестьдесят градусов. Он подбросил в печку еще немного березовых поленьев и можжевеловую ветку. Сухой можжевельник занялся быстро, как спичка; вскоре жар усилился. Фрёлик еще раз сходил к колодцу за водой. Когда он в следующий раз взглянул на небо, его заволокло облаками. Стоя на веранде, он пил виски прямо из горлышка — у него осталось полбутылки «Аппер Тен». Температура в сауне дошла до 80 градусов; с неба упали первые капли дождя.

Он разделся и лег на полок. Вскоре его прошиб пот. Он думал об Элизабет. О ее руках, которые порхали по его телу, как испуганные белки. Он плеснул воды на камни. Камни зашипели; его обволок горячий пар. Он обжигал кожу, но вместе с тем и очищал. Фрёлик заставлял себя не шевелиться. Наблюдал за пламенем через стеклянное окошко в печи и думал о пламени, которое опалило длинные трубчатые кости. Скоро жар станет невыносимым…

Температура приближалась к девяноста градусам. Он выбежал из сауны и сел голый на пень под дождем. В этом заключалась половина удовольствия от сауны: чтобы жар смыло дождем — всего на пару градусов теплее снега. И все-таки ему по-прежнему было жарко. Он уже не понимал, где дождь, а где — его пот. Дождь приносил облегчение, но, лизнув руку, он почувствовал соленый привкус пота. Капли дождя падали на него, ползли по животу, бедрам, падали на листья клюквы, где и оставались. Поднялся ветер, который словно ласкал его. Новая форма существования…

Немного остыв, он с трудом встал и спустился к озеру. Раздвинув кувшинки, бросился в ледяную воду и поплыл. Потом вылез из воды и, дрожа от холода, побежал назад, в сауну, в невыносимый жар. Лег на полок и стал соображать, как бы повкуснее приготовить себе ужин. Пожалуй, он поджарит форель с солью, перцем и грибами, которые привез с собой, и со сливками, запьет рыбу пивом или белым вином — в подполе остался запас. Лежа на полке, он снова подумал про Элизабет. Жаль, что он так и не свозил ее сюда, не показал ей то место, где становится самим собой…

Его снова прошиб пот. Он уже собрался выйти, как вдруг услышал какой-то шорох снаружи. Он поднял голову и прислушался. Должно быть, что-то упало, хотя падать там нечему. Или все-таки?.. Наверное, спиннинг. Или пол-литровая бутылка виски. Он встал и толкнул дверь. Она не поддалась. Он навалился на нее всем телом. Дверь как будто заперли снаружи. И вдруг до слуха донеслись другие звуки: удаляющиеся шаги. Он сел на полок. Голый, потный, готовый лопнуть. Посмотрел на термометр: девяносто восемь градусов. Там, снаружи, — свежий воздух. Прохлада, ключи от машины, одежда, деньги. Кто-то запер дверь. Что происходит?! Фрёлик встал и толкнул дверь плечом. Она не поддалась. Кто-то запер его… Но как? Он снова толкнул дверь. Она затрещала, но выдержала. Он задрал голову, посмотрел на окошко под потолком. Нет, слишком маленькое — пятнадцать на тридцать сантиметров. Через него не пролезть. Понимая, что долго так не выдержит, он со всей силы ударил в дверь плечом. Напрасный труд. И тут он почувствовал запах гари.

Он выглянул в окошко. Сомнений не оставалось. Языки пламени лизали стены веранды. Кто-то хочет сжечь его заживо! Он вытер пот, заливавший глаза. Желтая дверь дрогнула, начала расплываться. Он пнул ее — без толку. Желто-серый дым заползал в щели между половицами. Половицы теперь стали теплее, чем были две минуты назад. Ему уже обжигало ступни. «Длинные трубчатые кости…» Он уже видел перед своим мысленным взором газетные заголовки: «При пожаре в загородном доме обнаружен обгорелый труп мужчины». Он разбежался и со всей силы бросился на дверь. Плечо заныло, зато дверь треснула. «Да ведь речь идет обо мне, — пронеслось в голове. — Черт побери, здесь мой дом! Никто не смеет жечь его!» Он снова бросился на дверь. Дым ел нос и глаза. Он ничего не видел; поскользнувшись, упал прямо на раскаленную печку. Закричал от боли, услышал, как шипит обожженная кожа. Зато ожог отрезвил его. Он снова разбежался и ударил в дверь. Раздался громкий треск. Филенка не выдержала. Набрав полную грудь проникшего внутрь воздуха, он напряг мышцы до максимума и постарался вложить в следующий удар остатки сил. На этот раз филенку удалось выбить. Ободрав до крови костяшки пальцев и предплечье, просунул наружу руку и нащупал ручку.

Лопата для уборки снега! Кто-то просунул черенок в ручку двери, а полотно придавил двумя стоящими на веранде столами.

Но те, кто пытался его убить, не знали, что дверь сауны хлипкая. Сестра, известная скряга, купила на распродаже дверь с филенкой из клееной фанеры, так что главное — просунуть руку наружу.

Фрёлик нащупал черенок лопаты, дернул и распахнул дверь. Жадно хватая ртом воздух, выкатился на веранду и отбежал к стене, вытирая глаза, слезящиеся от дыма. Он думал, что на него сейчас набросятся. Но этого не случилось.

Фрёлик огляделся. Огонь под сауной развели довольно неумело, сложив в кучку куски старого кровельного картона и полусгнившие поленья, валявшиеся у сарая. Схватив одежду, Фрёлик принялся сбивать пламя. Он сражался с огнем голышом, в декабрьский день в горах. Но все же пожар потушил — ему помог дождь. Потом он задумался, отчего гнилушки так хорошо загорелись. Потянув ноздрями, он уловил запах бензина и только тогда почувствовал, как замерзли босые ноги. До того он ничего не замечал, все его силы ушли на борьбу с огнем. Теплую куртку, конечно, теперь оставалось только выбросить.

Фрёлик все больше злился. Уходило драгоценное время. Ноги совсем онемели. Окровавленный, черный от сажи и голый, он наконец надышался и пошел осматривать ущерб. Оказалось, все не так страшно. Лишь обуглилась наружная стена сауны да почернела оконная рама. Пол, конечно, сгорел. И все же радости его не было предела. Дрожа от холода, он кое-как натянул на себя мокрую одежду. Потом сообразил, что представляет собой легчайшую на свете добычу для любого злоумышленника.

Он внимательно осмотрелся. В темноте были видны лишь силуэты черных деревьев. Кто-то пытался сжечь его, но не слишком умело, по-дилетантски: заложил дверь сауны, облил старые поленья бензином и сбежал, не дожидаясь результата. А может, не сбежал? Нет, пожалуй, не сбежал…

«Сейчас поджигатель прячется неподалеку и наблюдает за мной», — подумал Фрёлик.

Дрожа от холода, он закрутился волчком и закричал:

— Выходи! Покажись, сволочь поганая!

Тишина. Черные сосны, моросящий дождь.

— Ты, кусок дерьма, давай выходи!

Молчание.

Дрожь становилась все сильнее. Франк Фрёлик с трудом сунул мокрые, распухшие ноги в горные ботинки, которые показались ужасно тесными. Руки не слушались. Он навострил уши. Вдали зарокотал мотор. Потом за деревьями мелькнул свет фар.

Он бросился к машине, споткнулся о корень, упал ничком, с трудом поднялся. Рывком распахнул дверцу. Ах ты… Ключи! Куда они подевались? Неужели он оставил их в замке зажигания?! Фрёлик, не раздумывая, побежал вниз по гравийной дороге. Дорога была узкая — чужакам придется ехать медленно. Вскоре рокот чужого мотора стих вдали. Фары погасли. Фрёлик снова споткнулся и упал. Почувствовал привкус крови во рту. Сунул руку в карман и нащупал мобильник. Кому позвонить? Он крепко сжал трубку в дрожащей руке. На дисплее высветился значок: нет связи. Довольно долго, час или даже полтора, он пролежал на одном месте, дрожа и мечтая лишь о том, чтобы попасть в тепло и переодеться в сухое. В конце концов он взял себя в руки, сел и стал ощупывать карманы куртки в поисках бутылки виски. Виски нашлось, а вместе с ним и ключи от машины.

Глава 33

На вершине горы балансировало утреннее солнце. Его лучи ярко освещали склоны над долиной, по которой он возвращался домой.

Все было как во сне; смешались похмелье, простуда, недосып и обжигающая боль. Через какое-то время Фрёлик влился в плотный поток машин. После выходных люди возвращались на работу. Он видел мужчин, свежевыбритых, в сшитых на заказ офисных костюмах, с самоуверенными лицами. За тонированными стеклами дорогих авто сидели загадочные красотки. На автобусных остановках скапливались мрачные толпы. Школьники кое-как, нога за ногу, плелись на скучные занятия. Их ждали трудные уроки и невыносимые задания, впрочем, совершенно бессмысленные с точки зрения практической жизни. А он, Франк Фрёлик, застрял в пробке — сонный, издерганный, не больной и не здоровый. Испытание не закалило его, не научило уму-разуму. Он сидел за рулем ошеломленный, испуганный всем, что с ним произошло. Когда же это кончится?

Когда пробка наконец рассосалась и он повернул на Рюэнбергвейен, зазвонил мобильник. Он притормозил на автобусной остановке и услышал голос Гунарстранны:

— Ты сегодня придешь на работу?

— Н-нет… В моем сегодняшнем списке дел работа не значится.

— А надо бы прийти.

— Сначала надо покончить с несколькими формальностями.

— Тогда до завтра.

Фрёлик окинул взглядом остатки своей одежды и сказал:

— Я подумаю.

— Хочешь, чтобы я помалкивал о последних событиях?

— Очень соблазнительно снова начать работать, но Люстаду из криминальной полиции, наверное, найдется, что сказать по этому поводу.

— Я предъявил ему ультиматум. Если он считает тебя хоть в малейшей степени виновным, он должен был вчера вечером обратиться в отдел внутренней безопасности и начать отдельное расследование. Этого не произошло.

Франк Фрёлик со свистом втянул в себя воздух:

— Ладно, может быть, и приду завтра.

— Ты пока вот о чем подумай, — продолжал Гунарстранна. — Я связался с управляющим отделения банка в Ашиме. По наитию. Оказывается, в тех случаях, когда кто-то идет в депозитарий, его записывают в специальный журнал. На каждую ячейку заведен список доверенных лиц.

— Ну и что?

— Нашу ячейку посещали нечасто. Но у них много служащих, и у всех разные графики. И вот вчера одна сотрудница вспомнила, что около недели назад в депозитарий спускался кое-кто из доверенных лиц.

— Кто?

— Ильяз Зупак.

— Не может быть!

— Нет ничего невозможного.

— Ильяз Зупак сейчас отбывает наказание в Уллерсмо, он нуждается в психиатрическом лечении. Тюрьма абсолютно исключает такую возможность. Нет, Зупак никак не мог оказаться в банке!

— И тем не менее он там побывал, — невозмутимо гнул свое Гунарстранна. — Так что, сам понимаешь, ты нам нужен, ведь тебе и нам всем придется изрядно поломать голову. Мне вот что любопытно. Он что-то положил в ячейку или взял оттуда? Ты пока подумай на досуге. До завтра!

Фрёлик не поехал прямо домой. Проехав через Осло-туннель, он направился в центр города, а оттуда — на Моссевейен. Повернул в сторону Ульвёйе и добрался до Мокевейен. У дома Нарвесена он остановился. Сегодня у забора не было «порше», но на дорожке, перед дверью гаража, стоял «джип-чероки».

Франк Фрёлик сидел и наблюдал. Было декабрьское утро. Из-за угла вышла женщина в зимнем пальто и толстом коричневом шарфе вокруг шеи. Женщина толкала коляску, в которой лежал малыш в синем зимнем комбинезоне и сосал соску. Они прошли мимо машины. Фрёлик наблюдал, как женщина и коляска постепенно уменьшаются, и вспоминал недавний вечер, когда рассматривал в бинокль машину у своего подъезда.

«Джип» Нарвесена был того же цвета, что и машина, стоявшая под его окнами два дня назад. Более того, джип был грязный, весь в полосах соли, как будто проехал много километров по дорогам, посыпанным противогололедным реагентом, — совсем как его машина.

Он достал мобильник и нашел личный номер Нарвесена. Позвонил. После нескольких гудков ему ответил усталый мужской голос:

— Алло.

Франк Фрёлик сбросил вызов. Значит, ловкач-биржевик не на работе. Может, у него выдалась трудная ночь?

Он повернул ключ в замке зажигания. Краем глаза заметил, как в одном из окон на втором этаже мелькнула тень. Он включил передачу и тронулся с места.

Глава 34

Они занимались любовью. По стене плясали темные тени от мерцающего пламени свечи. Она стояла на четвереньках, положив левую щеку на подушку. Ее длинные волосы разметались. Потом он перевернул ее на спину. Элизабет начала содрогаться, но он делал вид, будто ничего не замечает. Ему хотелось разорвать ее в клочья, пригвоздить к земле, жестоко, безжалостно, рывок за рывком. Когда она второй раз испытала оргазм, он почувствовал, что сейчас тоже не выдержит. Она сразу все поняла, широко распахнула синие глаза и прильнула губами к его губам, словно желая поймать рвущийся из него крик. Она тесно прижималась к нему всем телом. Он кричал; звук превратился в вибрирующую дрожь, которая начиналась снизу, от пальцев ног, и постепенно поднималась наверх, к бедрам, животу, плечам. Она не отпускала его, и он кричал все громче, но она ловила его крики своими жадными губами. Несмотря на то что он лежал на ней, она управляла им. Бешеная скачка пробудила к жизни дремавшую в нем первобытную дикость. Потом он отдыхал, положив голову между ее ног. Она была ненасытна и обжигала его, как пламя. Ее движения были исполнены ленивого торжества. Так всадница наконец разворачивает прирученного дикого коня мордой к солнцу, чтобы убедиться в том, что он ее слушается…

Франк Фрёлик открыл глаза.

Свеча не горела. На стене не плясали тени. Ему все приснилось. Тем не менее он чувствовал ее аромат: ее духи, пот, запах женщины. Он включил свет. Он был один. Через несколько часов ему придется идти на работу. А единственным указанием на присутствие Элизабет служил черный волос в книге на прикроватной тумбочке. Он выключил свет и упал головой на подушку. Глядя в темноту широко раскрытыми глазами, он думал.

Почему он так разбушевался?

В восемь утра, когда он распахнул дверь, его встретили радостные возгласы. Эмиль Иттерьерде низко поклонился, а Лена Стигерсанн заметила:

— Виду тебя ужасный — извини, я ничего такого не имела в виду.

Фрёлик потер лицо ладонями.

— Последние дни у меня выдались сложными.

— Что ж, — ответила Лена, — в таком случае я позволю себе сегодня нарушить первую заповедь феминизма. С возвращением, Франки! Сварить тебе кофе?

В этот миг в дверь просунул голову Гунарстранна. Он кашлянул и сказал:

— Фрёлик, мне нужно с тобой поговорить.

Когда они остались одни, Гунарстранна начал:

— Я побеседовал с начальником полиции и несколькими юристами. Мы сошлись на том, что Йим Ройнстад причастен к убийству в Лоэнге. Таким образом, убитым занимаемся только мы. Смертью Элизабет Фаремо, как и смертью ее брата Юнни, занимается криминальная полиция. Коллеги из криминальной пока не хотят делиться с нами своими выводами. Начальник будет настаивать на совместном расследовании, тогда и посмотрим. Нам предстоит сосредоточиться на убийстве Арнфинна Хаги. Ясно?

Фрёлик кивнул.

— Для нас, и особенно для тебя, Рейдун Вестли, ее хютте и кости, обнаруженные на пепелище, — дело второстепенное и представляет интерес, только если мы наткнемся на улики, неопровержимо доказывающие, что Ройнстад, Балло или они вместе избили Рейдун Вестли и подожгли ее загородный дом. Делом Элизабет Фаремо — его вообще выделят в отдельные судопроизводство — займутся наши коллеги.

— В тот день, когда сгорел загородный домик Вестли, Мерете Саннмо видели в Фагернесе, — сказал Фрёлик.

— Юнни и Элизабет Фаремо занимается криминальная полиция, — медленно и сурово повторил Гунарстранна.

Фрёлик не ответил. Они молча смотрели друг на друга. Молчание нарушил Гунарстранна:

— Дело о краже со взломом в доме Инге Нарвесена закрыто. Мы Нарвесеном не занимаемся.

— Мерете Саннмо обедала в отеле с каким-то мужчиной.

— Знаю, — раздраженно рявкнул Гунарстранна. — Повторяю, это не наше дело! Хочешь, чтобы я снова отправил тебя в отпуск через две минуты после того, как ты вернулся?

Они бросали друг на друга испепеляющие взгляды.

— Тебя отстранили от убийства в Лоэнге, потому что ты находился в связи с Элизабет Фаремо, пока она была жива. Некоторые считают, что тебя по-прежнему нельзя допускать к расследованию. Несколько человек, в том числе я, считают, что ты принимаешь случившееся слишком близко к сердцу. Вывод: тебе запрещается что-либо предпринимать самостоятельно. Отныне ты — мой мальчик на побегушках, не более и не менее.

Фрёлик молчал.

— Но если мы собираемся доказать причастность Ройнстада к убийству Арнфинна Хаги, нам придется копать очень глубоко, что трудно сделать со связанными руками. Итак, засучиваем рукава и приступаем к допросу свидетелей. Подозреваемые у нас есть…

— Возможно, в Фагернесе с Мерете Саннмо обедал именно Ройнстад, — сказал Фрёлик.

Гунарстранна глубоко вдохнул:

— Что-то подсказывает мне, что я ошибся, вызвав тебя сегодня на работу.

— Я побывал там вчера, посмотрел на то, что осталось от хютте. Мне нужно было взглянуть, понимаешь? В Фагернесе я встретил Клюкву Рамстада, — сказал Фрёлик.

— Знаю. Он забросал меня электронными письмами, факсами и не знаю чем еще. А теперь прочисти уши и слушай. — Гунарстранна уже кричал: — Да, я знаю, что Мерете Саннмо обедала с неизвестным мужчиной в Фагернесе, но, черт побери, это не наше дело!!!

— Из Фагернеса я поехал в свой загородный домик в Хемседале. Когда я парился в сауне, кто-то пытался сжечь меня заживо.

Гунарстранна сел. Фрёлик достал мобильник и показал сделанные им снимки.

— Вот, — сказал он. — Эти обгоревшие доски — достаточное доказательство для тебя?

Гунарстранна ахнул и закашлялся.

— Рассказывай! — с трудом проговорил он.

Через десять минут Лена Стигерсанн принесла обещанный кофе. Она сразу же уловила перемену в атмосфере и испуганно спросила:

— Я вам помешала?

Ответа не последовало.

— Видимо, нет, — сама себе ответила Лена и осторожно вышла.

Дождавшись, пока за ней закроется дверь, Гунарстранна воскликнул:

— Продолжай!

— Из Фагернеса я поехал в Хемседаль, где кто-то пытался сжечь меня заживо.

— За тобой следили.

— Конечно!

— От самого Осло?

— Либо оттуда, либо от Фагернеса.

— Неужели кто-то ехал за тобой всю дорогу, а ты ничего не заметил?

— Все возможно. Мне было о чем подумать. Я думал о пожаре, о ней и почти не смотрел в зеркало заднего вида.

— Но кому и зачем понадобилось тебя убивать?

— Понятия не имею. Не вижу причины.

— Я расследую убийства уже более тридцати лет. Мотивы для убийства почти никогда нельзя отнести к категории разумных.

— И все-таки какой-то мотив должен быть. Если только мне не хотели отомстить или помешать.

— В чем помешать?

— В том-то и штука. Месть придется исключить. Она совершенно нелепа.

— А это не могли быть Балло или Мерете Саннмо?

— Какой им прок убивать меня? Ведь дело Арнфинна Хаги ведешь ты.

— Ты видел байкера, который тебя сбил. Может быть, теперь он хочет навсегда заткнуть тебе рот.

— Скорее всего, меня сбил Ройнстад. Он сейчас за решеткой по обвинению в другом преступлении. В старом деле. А главное, почему они не прикончили меня еще тогда? Ведь могли. Я все время удивляюсь тому, как непрофессионально, грубо они сработали: облили бензином сгнившие доски, кусочки изоляции и гнилой картон…

— Да, но кого еще ты подозреваешь?

— Знаю я одного типа, которого ужасно раздражает моя деятельность.

— Кто он?

— Инге Нарвесен.

Они сидели друг против друга, не произнося ни слова. Гунарстранна недоверчиво поморщился.

— Тогда непрофессионализм очень даже подходит, — сказал Фрёлик.

— Я так или иначе собирался перекинуться с Нарвесеном парой слов, — задумчиво проговорил Гунарстранна. — Если хочешь, поехали со мной.

Глава 35

За рулем сидел Фрёлик. Он дождался, когда Гунарстранна устроится поудобнее, и только потом завел машину.

— Во всей ситуации мне чудится что-то знакомое, — сказал он, включая передачу.

— Смотри на дорогу, — сухо приказал Гунарстранна. — «Что-то знакомое» — это прошлое. А о прошлом можно сказать только одно: хорошо, что оно прошло. Надеюсь, когда-нибудь ты поймешь: то же самое относится и к женщинам.

Они проехали мимо автобусного парка на Ибсенринген и, выехав из туннеля, повернули к Дворцовому парку и Фредериксгате. Фрёлик сказал:

— Сегодня, когда я ехал на работу, поезд метро остановился в туннеле. На рельсах стоял человек.

Гунарстранна покосился на него:

— Да, давно мы с тобой не виделись… Ты забыл, что развлекать меня разговорами не обязательно.

Фрёлик едва заметно улыбнулся:

— Человек на рельсах оказался стариком-индусом. Из одежды на нем был только легкий халат, хотя сегодня с утра было очень холодно — наверное, минусовая температура.

— Значит, старик мерз?

— Он и ухом не повел. Очень старый, седобородый, седовласый. Что-то бессвязно лопотал. По-норвежски, видимо, не знает ни слова. В моем вагоне нашелся один его соотечественник. Он-то и рассказал нам, что случилось. Оказывается, старик возвращался к себе домой — в Калькутту. В Норвегии ему не понравилось: он заявил, что здесь всегда холодно и у него нет друзей.

— Да… думаю, в таких мыслях он не одинок.

— Верно. Но старик решил вернуться домой, в Калькутту, пешком. Он точно не знал, в какую сторону идти, зато помнил, что до Индии можно добраться на поезде. Вот он и решил: если он пойдет по рельсам, то в конце концов окажется у себя дома, в Калькутте. Только старик промахнулся: вместо железной дороги попал в метро. Он мог до конца дней своих блуждать под землей и не добраться дальше Стовнера! — Фрёлик ухмыльнулся.

— Вестли, — бросил Гунарстранна.

— Что?

— Конечная станция на линии Гроруд — Вестли, а не Стовнер.

Фрёлик повернул на Мункедамсвейен.

— Как я рад, что вернулся на работу, — буркнул он, заворачивая на стоянку за вокзалом.

Они вышли и направились к отелю «Вика атриум». Гунарстранна показал свое удостоверение администратору. Вскоре к ним спустилась брюнетка лет двадцати пяти. На ней были очки в модной дорогой оправе. Казалось, очки надели ее, а вовсе не наоборот. Брюнетка молча шла впереди. Судя по всему, она вела их в контору Нарвесена. Контраст был разительный. Вместо унылых прозрачных перегородок и безликой офисной мебели — картины в резных золоченых рамах. Франк Фрёлик даже приостановился, словно попал в музей. Брюнетка открыла дверь и завела их в небольшую комнату. Затем, молча кивнув, скрылась.

— По-моему, Нарвесен решил нас проучить, — заметил Фрёлик.

— Хочешь сказать, он нарочно заставляет нас ждать?

— Разве это не классический образец манипулирования? Если мне не изменяет память, я и сам несколько раз прибегал к такому приему. Кстати, я научился ему от тебя.

— Посмотрим, сколько нам придется ждать, — ответил Гунарстранна. — Все, кто применяет подобные методы, знают несколько эффективных контрприемов.

На столе стоял пустой бумажный стаканчик, в котором лежал высохший чайный пакетик. Гунарстранна схватил стаканчик и буркнул:

— Первое оскорбление! Инспектор пойдет искать кофе.

С этими словами Гунарстранна вышел из комнаты и, не постучав, вошел в приемную. Фрёлик заметил, как удивленно повернулась к нему брюнетка. Он покачал головой, вышел в коридор и стал рассматривать висевшие там картины. Классика, сплошные мадонны с младенцами. Картины напомнили ему собственный детский альбом, куда он наклеивал вырезки. Вдруг рядом появился Гунарстранна; он держал в руках бумажный стаканчик, от которого шел пар.

— Заметил? — спросил он.

— Что я должен заметить?

— Вон там сидит Инге Нарвесен и притворяется, что нас с тобой не существует.

Фрёлик проследил за взглядом Гунарстранны. Все верно! За прозрачной перегородкой сидел Нарвесен.

— Значит, добыл себе кофе?

— Вчера ночью мне снился дьявол, — сказал Гунарстранна, поднимая стаканчик. — Дьявол был маленький, с короткими курчавыми волосами, застенчивый. Он сосал палец. Помню, я еще подумал: вряд ли в этом красивеньком дьяволенке можно найти что-нибудь хорошее. Он как-то не внушал мне доверия.

— Ну а свои сны я тебе даже и пересказывать не буду, — отозвался Фрёлик.

В этот миг Нарвесен взглянул на них. Выждав несколько секунд, он встал и распахнул дверь. Глядя в упор на Франка Фрёлика, ледяным тоном осведомился:

— Похоже, кое-кто вернулся с холода?

— Мне нужно задать вам несколько вопросов, — сказал Гунарстранна, ставя на стол стаканчик с кофе.

— Я занят.

— Дело не займет много времени.

— И тем не менее я занят.

— Тогда мне придется выписать ордер и вызвать вас для допроса в полицейское управление. Вы отняли у нас много драгоценного времени. Поэтому в следующую нашу встречу не я приеду к вам, а вы явитесь ко мне в кабинет, и в такое время, когда мне будет удобно. Допрос будет продолжаться столько времени, сколько понадобится мне. Решайте, выбор за вами.

Нарвесен раздраженно покосился на часы.

— Что вы хотите узнать?

— Соответствует ли сумма, которую вам перевели после ареста Йима Ройнстада, размеру похищенного у вас в девяносто восьмом?

— Да. Сумма та же самая.

— Тогда, в девяносто восьмом году, в сейфе, который вынесли из вашей спальни, кроме денег, больше ничего не было?

— Больше ничего.

— Вы подпишете протокол?

— Я уже подписывал его и охотно сделаю еще раз. Дело закрыто, чему я очень рад.

— Знакомо ли вам имя Йим Ройнстад?

— Никогда о таком не слыхал.

— Ройнстада взяли потому, что несколько дней назад нам сообщили: он ограбил контейнер в порту и убил охранника.

— В самом деле?

— Поэтому интересно было бы проверить, можно ли связать с Ройнстадом других подозреваемых.

Нарвесен нетерпеливо кивнул.

— Знакомо ли вам имя Видара Балло?

— Нет.

— А Мерете Саннмо?

— Нет.

— А Юнни Фаремо?

— Нет.

— Вы уверены?

— Убежден. У вас все?

— Остался всего один вопрос.

— Выкладывайте!

— Воры вынесли из вашего дома сейф, ничего больше не тронув. Похоже, они точно знали, что нужно брать. Вы об этом не задумывались?

— Нет.

— В то время, когда грабители вломились к вам в дом, вы находились за границей, в отпуске. Значит, злоумышленники, скорее всего, знали о том, что в доме никого нет. Вам не приходило в голову, что их могла навести на ваш дом какая-то третья сторона?

— Нет. Прерогативу разрабатывать подобные версии я предоставляю полиции.

— Но если все было так, как мы предполагаем, выходит, что кто-то из ваших служащих вас предал. Вас это не тревожит?

— Тревожило бы, если бы я имел основания верить в подобные домыслы. А я не верю. С девяносто восьмого года ни ко мне домой, ни на работу никто не вламывался. Ergo,[7] как говорят сыщики в детективных романах, предателей среди моих служащих нет. А теперь прошу извинить, у меня дела…

Не дожидаясь, пока они выйдут, он прошел мимо них, направляясь в коридор. Фрёлик схватил его за плечо. Нарвесен остановился и выразительно покосился на руку Фрёлика.

— Были недавно в Хемседале? — спросил Фрёлик.

— Пустите!

Фрёлик убрал руку.

— Да или нет?

Нарвесен не ответил. Он был уже в коридоре.

— Может быть, стоит спросить Эмилию?! — крикнул ему вслед Фрёлик.

Ответа он не дождался. Нарвесен ушел. Гунарстранна и Фрёлик переглянулись.

— Помнишь то дело о шантаже, о котором я тебе рассказывал? — спросил Гунарстранна.

— Пьяница капитан, который угрожал все рассказать журналистам, если Нарвесен от него не откупится?

Гунарстранна кивнул:

— Я хотел разыскать капитана. Его осудили на три года. Два из них он отсидел в Бастёйе.

— Ну и что?

— Он мертв, — сказал Гунарстранна. — В первый же день после освобождения ввязался в пьяную драку, и его убили. Неизвестный зарезал его ножом.

— Да-а… у Нарвесена рыльце в пушку, — заметил Фрёлик.

— У нас нет доказательств, что капитана убил или заказал Нарвесен. По той же причине ты пока не можешь утверждать, что именно он поджег твой загородный дом.

— Нет, могу. Это сделал он!

— Откуда ты знаешь?

— Знаю, и все.

Гунарстранна неодобрительно покосился на Фрёлика:

— Если ты так уверен, что тебя поджег Нарвесен, тогда выясни, зачем он это сделал, и только потом предъявляй ему обвинения.

Когда они вышли на улицу, Фрёлик вдруг остановился.

— В чем дело?

— Знаешь, он зашел слишком далеко. Запер меня в сауне и чиркнул спичкой!

Они немного постояли, глядя на проезжающие мимо машины.

— Успокойся, остынь, — сказал Гунарстранна, поворачивая к стоянке. — Нарвесена мы возьмем, даю тебе слово.

— Пока что не похоже…

— Я доверяю своему чутью. И вдобавок я натравил на него нашего знакомого из экономического отдела, Сёрли по кличке Болван.

Глава 36

Однажды Франку Фрёлику уже довелось встретиться с Биргитте Бергум. Он видел ее в действии, в суде, когда Биргитте Бергум защищала плотника, числившегося в «хемверне», действующем корпусе резервистов.[8] Ее подзащитного обвиняли в том, что он, напившись в своем загородном домике, достал среди ночи хранившийся у него автомат AG3 и открыл огонь. К сожалению, рядом с его хютте поставили палатку два туриста. До смерти перепугавшись, они залезли на дерево, откуда по мобильнику вызвали полицию. Но в ближайшем участке не хватало людей для работы в ночную смену. Поэтому туристам посоветовали перезвонить в центральную диспетчерскую. Дежурный выслал патрульную машину из другого округа. Полицейские заблудились и без конца перезванивали туристам, уточняя, как к ним проехать.

Допившийся до белой горячки плотник, услышав звонки мобильника, решил, что враг коварно пробрался к хютте и собирается его уничтожить. Он надел камуфляж и пополз к дереву, чтобы отразить нападение. Неоценимую помощь ему оказали стражи порядка, которые названивали перепуганным туристам через равные интервалы. Наконец полицейские прибыли на место происшествия. Разбушевавшегося плотника-резервиста удалось арестовать только после перестрелки, в ходе которой был ранен один из стражей порядка. Фрёлика вызывали в суд свидетелем — он рассказывал об общих обстоятельствах ареста. Биргитте Бергум с самого начала впилась в него как пиявка.

Теперь он наблюдал за адвокатом через зеркальное стекло. Они с прокурором Фристадом находились в кабинете, соседнем с тем, где проводили допрос. Пятидесятилетняя защитница, пышноволосая, носатая, с роскошным, как у оперной певицы, бюстом, сидела рядом со своим подзащитным, Йимом Ройнстадом, и высокомерно морщилась. Ройнстад напоминал толстого патлатого Будду в черной футболке. Он с равнодушным видом качался на стуле, скрестив руки на груди.

Прокурору Фристаду было явно не по себе. Он то и дело бормотал:

— Ах ты господи, ну и положеньице! Да, Фрёлик, мне совсем не нравится то, чем мы занимаемся!

Он затих, когда в соседний кабинет вошел Гунарстранна. Ройнстад дернулся, словно хотел встать. Совсем как школьник, когда в класс входит учитель. Бергум приказала ему сидеть и сурово покосилась на зеркало.

— Она нас видит! — сказал Фристад, испуганно поправляя очки. — Бибби не дура!

— Кто там у вас сидит? — спросила Бергум, кивком указывая на зеркало.

Гунарстранна промолчал. Фрёлик и Фристад перемигнулись.

— Прикрути звук, — шепнул Фристад.

Фрёлик прикрутил звук, да так, что следующее замечание адвоката они едва расслышали:

— Так не пойдет, Гунарстранна. Все допросы должны проходить в обстановке полной открытости!

Фрёлик чуть-чуть прибавил громкость.

— А это не допрос, — лаконично ответил Гунарстранна. — Вы сами попросили о встрече.

— Я хочу знать, кто сидит за зеркалом!

— Тогда будем считать наши переговоры законченными. Ройнстад может возвращаться в камеру и мечтать дальше. Либо ему есть что мне сказать, либо нет.

Биргитте Бергум смерила Гунарстранну суровым взглядом. Потом повернулась к своему клиенту и спросила:

— Ну а ты что скажешь? Секундочку, пожалуйста! — бросила она, обернувшись к Гунарстранне, и о чем-то зашепталась с Ройнстадом.

Фрёлик и Фристад снова переглянулись.

— Они сейчас откажутся! — еле слышно прошептал Фристад. — Бибби ничем не прошибешь, она крепкая, как старая калоша.

Гунарстранна за стеной зевнул и посмотрел на часы.

— Что вы решили?

— В сейфе была картина, — буркнул Ройнстад. Видимо, он решил сразу перейти к делу.

— В каком сейфе? — с деланым равнодушием уточнил Гунарстранна.

— В банковском, депозитарном.

— Не было там никакой картины. После того как ты забрал деньги, там ничего не осталось.

— Правильно. А должна была быть еще и картина.

Фрёлик и Фристад переглянулись. Фристад поправил очки; он все больше волновался.

— Что за картина? — спросил Гунарстранна.

— Старинная. Стоит кучу денег.

— Ладно, — устало произнес Гунарстранна. — Давай начнем с начала. Банковская ячейка, о которой мы сейчас говорим, довольно маленькая. Что за картина способна туда поместиться и как она туда попала?

Ройнстад нагнулся к адвокату и снова что-то зашептал. Биргитте Бергум ответила за него:

— Происхождение картины к нашему делу не относится. Тут важно другое. Произведение живописи, которое таинственным образом исчезло, поместили на хранение вместе с деньгами.

— Не забывайте, здесь я решаю, что относится к делу, а что нет. Насколько я понимаю, ваш подзащитный надеется, что сведения, которыми он желает поделиться, послужат смягчающим обстоятельством, так?

— Мой клиент не хочет рассказывать о том, как картина попала в банковскую ячейку.

Фрёлик подмигнул Фристаду и прошептал:

— Картинка наверняка перекочевала туда из сейфа Нарвесена. Йим Ройнстад принимал участие в краже и теперь боится, что придется отвечать еще и за старое.

Гунарстранна подошел к зеркалу и принялся причесываться. Одними губами он произнес:

— А ну, заткнитесь! — И, не поворачиваясь к адвокату и Ройнстаду, спросил вслух: — О какой, собственно, картине идет речь?

Ему снова ответила Бергум:

— Об украденном произведении искусства, «Мадонне с младенцем» кисти Джованни Беллини. Картина небольшая, но стоит несколько миллионов. Мой клиент утверждает, что картина хранилась в банковской ячейке. Должно быть, кто-то извлек ее оттуда.

Гунарстранна повернулся к ним лицом.

— Тогда, если не возражаете, давайте все же начнем с начала. По вашим словам, некто, не ваш клиент, а кто-то другой, спустился в депозитарий, открыл банковскую ячейку и извлек оттуда старинную картину, а деньги, полмиллиона крон, оставил?

— Да.

— Кто он?

— Мы не знаем.

— Но ведь вскрыть ячейку без ключа невозможно. А ключ у вашего клиента.

— Ключей было два.

— Как один из них оказался у вашего подзащитного?

Фристад и Фрёлик многозначительно переглянулись. Биргитте Бергум и Ройнстад стали перешептываться. Наконец Бергум ответила:

— Вопрос о ключе также не имеет отношения к делу.

— Вы ошибаетесь. Ваш подзащитный подозревается в том, что получил ключ в результате противоправных действий.

— Оставляю ваше заявление без комментария, — парировала Биргитте Бергум. — И позвольте вам напомнить, мой клиент обладает правом совершенно законного доступа к данной банковской ячейке.

Гунарстранна напрямую обратился к Ройнстаду:

— Ключей от ячейки два. А право открыть ячейку имеют четверо: ты, Юнни Фаремо, Ильяз Зупак и Видар Балло. Юнни Фаремо умер. Зупак сидит в тюрьме Уллерсмо. Ты же пытаешься убедить меня в том, что картину похитил некто неизвестный. Остается предположить, что в депозитарии побывал Видар Балло. Он и унес картину. Почему он в таком случае оставил деньги, полмиллиона?

— Ваши вопросы не имеют отношения к делу! — перебила его Бергум.

— Не имеют? — Гунарстранна заулыбался. — По-вашему, когда известный рецидивист на законных основаниях проникает в банковский депозитарий, выносит оттуда старинную картину, но оставляет без внимания полмиллиона крон, это не имеет отношения к делу?

— Естественно.

— Почему «естественно»?

— Лицо, о котором идет речь, мог вернуться и забрать деньги позже, верно? Гунарстранна, самое главное, что в депозитной ячейке хранилось произведение искусства, а сейчас оно пропало.

— Ну да, а луна сделана из сыра, — парировал Гунарстранна.

Он подошел к столу. Бергум наградила его презрительной улыбкой и снова подозрительно покосилась на зеркало. Когда она заговорила, то обратилась именно к нему:

— Гунарстранна, речь идет об одной из самых известных картин на свете. Советую вам вернуться к себе в кабинет и поискать наиболее громкие нераскрытые кражи, «кражи века». Особое внимание уделите пропавшим произведениям искусства. Уверена, вы очень скоро найдете упоминание о картине Джованни Беллини, великом мастере живописи итальянского Возрождения. Картину украли из церкви Санта-Мария-дель-Орто в Венеции в тысяча девятьсот девяносто третьем году. Вы только представьте, что будет означать раскрытие подобного дела лично для вас и для всего полицейского управления Осло! А потом мы с вами обсудим, что можно считать смягчающим обстоятельством… И прокурор нам поможет! — Биргитте Бергум встала, подошла к зеркалу, хладнокровно поправила бюстгальтер и ледяным тоном осведомилась: — Вы со мной согласны, Фристад?

Через два часа Гунарстранна и Фристад остались одни. Прокурор раздраженно чесал затылок.

— Беллини… Кто он вообще такой, этот Беллини? По мне, она с таким же успехом могла бы вещать о том, что на севере Норвегии ходят горы.

— Видимо, речь идет о династии Беллини, — ответил Гунарстранна.

— Откуда ты все знаешь?

Гунарстранна взял энциклопедию, стоявшую на книжной полке.

— Вот, пожалуйста. Тут написано, что Беллини было трое: отец и два сына. Художники эпохи Возрождения, жившие в конце пятнадцатого века. К семье Беллини обычно причисляют и зятя, Андреа Мантенья. — Он полистал страницы и продолжил: — Братья Беллини, Джентиле и Джованни. — Он откашлялся. — Джованни Беллини оказал громадное влияние на Джорджоне и Тициана. Они оба были его учениками, хотя ближе к концу жизни Беллини сам стал учиться у них… кхм… кхм… в его алтарной живописи преобладают два мотива, в том числе красивая молодая Мадонна с младенцем, часто на фоне живописного пейзажа. Произведения Джованни Беллини висят во всех картинных галереях мира. Его картины есть в нескольких венецианских церквях… — Гунарстранна посмотрел на своего собеседника поверх очков. — Слушай-ка… Кажется, эту я видел! — Он показал Фристаду портрет бледного мужчины в шляпе, сдвинул очки на кончик носа и прищурился, чтобы лучше видеть текст. — Так я и думал, она висит в Национальной галерее в Лондоне. Правда, ни о каких «кражах века» здесь ничего не говорится, но, с другой стороны, эту энциклопедию издали гораздо раньше девяносто третьего года. — Он посмотрел год выпуска и поставил энциклопедию на полку. — Точнее, она вышла в тысяча девятьсот семьдесят восьмом. Может быть, ты замолвишь за нас словечко, чтобы нам присылали более современные справочники?

— Сейчас все предпочитают искать сведения в Интернете, но ты, наверное, понятия не имеешь, что такое Интернет, — ответил Фристад.

Тут в дверь просунула голову Лена Стигерсанн. Она сказала:

— Я только что проверила кое-какие слова Ройнстада. Картину кисти Джованни Беллини, на которой изображена Мадонна с младенцем Иисусом, действительно украли из венецианской церкви Санта-Мария-дель-Орто в девяносто третьем году. Все вышло совсем по-дурацки. Церковь закрыли на реставрацию. Воры вошли под видом рабочих, лица они закрыли брезентом. Картину положили в сумку и были таковы.

— Значит, картина в самом деле маленькая, — сказал Гунарстранна.

Стигерсанн кивнула:

— С тех пор она нигде не всплывала. Должно быть, она в самом деле очень ценная. Естественно, на аукционах краденые произведения искусства не продаются. Последний раз картину кисти Беллини, на которой изображена Мадонна с младенцем, продали на лондонском аукционе в тысяча девятьсот девяносто шестом году за восемьсот двадцать шесть тысяч пятьсот фунтов.

— Сколько это в норвежских кронах? — заинтересовался Фристад.

— Почти десять миллионов.

— Спасибо, — сказал Гунарстранна.

Стигерсанн вышла, закрыв за собой дверь.

— Мы, по-настоящему современные инспекторы, поручаем все выяснять молодым, по Интернету или любыми другими современными способами, — пояснил Гунарстранна и добавил: — Если похожая картина в девяносто шестом ушла за десять миллионов, сейчас она наверняка стоит намного дороже. В последнее время цены на произведения искусства взлетели до небес. Хуже, чем квартиры в Осло.

— Неужели ты ему поверил? — перебил его Фристад. — Неужели такая ценная картина в самом деле несколько лет пролежала в банковской ячейке в Ашиме? По-моему, Ройнстад все выдумал.

— Пусть даже Ройнстад хочет втереть нам очки, его рассказ вполне правдоподобен, — возразил Гунарстранна. — Но без доказательств мы не можем ему поверить. Ройнстад ни за что не пошел бы на сделку со следствием, если бы у него не было доказательств. В конце концов, он ведь хочет, чтобы ему скостили срок. У него в рукаве припрятан козырной туз. Естественно, он отлично знает, как картина оказалась в банковской ячейке. Готов поставить что угодно, картина хранилась в сейфе Нарвесена вместе с деньгами. Отсюда вытекают два вопроса: как картина оказалась у Нарвесена и единственный ли это козырь Йима Ройнстада? Но он выжидает удобного момента, когда будет лучше разыграть козырную карту.

— Раз уж на то пошло, как картина оказалась у Нарвесена?

— Понятия не имею. В общем, мне как-то все равно. Важно другое: последовательность событий. Люди, которых мы хотим привлечь к ответу, осенью девяносто восьмого года незаконно проникли в дом Нарвесена и вынесли оттуда сейф, в котором находились деньги и картина. Соседка обращает внимание только на Ильяза Зупака и уверенно показывает его фотографию на опознании. По-моему, если бы не бдительная соседка, Нарвесен вообще не стал бы обращаться в полицию. Ведь он ни словом не обмолвился о картине! Теперь мне понятно, почему воры не вынесли из дома ничего, кроме сейфа. В ходе задержания Зупак стреляет, убивает человека и получает большой срок. Сейф так и не найден. Вероятнее всего, сейф вскрыли сообщники Зупака, а содержимое поместили на хранение в банк. Достаточно взглянуть на список доверенных лиц, имеющих право доступа к ячейке, чтобы все стало ясным. Судя по всему, сообщниками Ильяза были члены банды Фаремо: Йим Ройнстад, Видар Балло и сам Юнни Фаремо. Эта троица ограбила недавно контейнер в порту.

— Их ведь, кажется, было четверо? — перебил его Фристад.

— У нас есть свидетель, который это утверждает, но давай пока придерживаться того, что нам доподлинно известно. Троица арестована после наводки Мерете Саннмо. Все трое выходят сухими из воды благодаря показаниям Элизабет Фаремо. Ее показания оспаривает Франк Фрёлик, который готов поклясться, что около часа ночи она находилась в его двуспальной кровати. Однако, поскольку она ушла домой, когда он спал, теоретически она могла говорить правду. Дождалась, пока Фрёлик заснет, вернулась домой и села играть в покер с братом и двумя его дружками.

— Однако вызывать свидетелем Фрёлика не следует ни при каких обстоятельствах, — с нажимом сказал Фристад.

— Вопрос в том, удастся ли нам этого избежать, — возразил Гунарстранна. — Биргитте Бергум будет драться за своего подзащитного, не жалея сил. У нее хватит боеприпасов для настоящего фейерверка. Достаточно упомянуть отстраненного от дела сотрудника полиции, который попадает в щекотливое положение, потому что крутит роман с сестрой известного рецидивиста, а также таинственно пропавшее произведение искусства. Представляю, как обрадуются представители желтой прессы!

Фристад снял очки, подышал на линзы и принялся методично протирать их салфеткой.

— Продолжай, Гунарстранна! — сказал он.

— Сразу после заседания суда Элизабет Фаремо спешит домой и собирает вещи. Затем звонит своей любовнице, Рейдун Вестли.

— Бедный старина Фрёлик! — вздохнул Фристад. — Вот так переплет!

— Я могу продолжать? — вежливо осведомился Гунарстранна.

— Конечно. — Фристад снова надел очки.

— Элизабет Фаремо прячется в загородном домике, принадлежащем Рейдун Вестли. Тем временем между старыми дружками намечается разлад. Труп Юнни Фаремо находят в Гломме. Появляется версия: Фаремо догадался, что их взяли по наводке. После того как сестра подтвердила их алиби, Фаремо начинает искать стукача и, возможно, догадывается, кто их выдал. Он угрожает бывшей подружке Мерете Саннмо. Мерете уходит от него к Балло. Тот убивает Фаремо, отчасти и для того, чтобы крепче привязать к себе Мерете. Возможно, Элизабет догадывается обо всем заранее и потому бежит. Желая обезопасить себя от бывших дружков брата, а также чтобы иметь страховку на будущее, она забирает с собой ключи от банковской ячейки. Двое оставшихся, Ройнстад и Балло, начинают их искать…

— Мне вот что непонятно, — вмешался Фристад. — Почему те двое не удосужились спросить у Фрёлика, где находится Элизабет Фаремо?

— Фрёлик ведь тоже искал ее. Он спрашивал о ней у соседа и Юнни Фаремо. И потом, Фрёлик — полицейский. Нет, они нашли более подходящую жертву: Рейдун Вестли. Избили ее, вырвали у нее нужные сведения. По крайней мере один из них едет в Вестре-Слидре вместе с Мерете Саннмо. По пути, в Фагернесе, они останавливаются пообедать — Мерете видели в Фагернесе с мужчиной. Потом отправляются к хютте…

— Здесь у нас что-то не складывается, — перебил его Фристад. — В одном из твоих отчетов я прочел, что сигнал о пожаре в хютте поступил еще до того, как Рейдун Вестли отвезли в больницу.

— Неизвестно, когда именно ее избили. К сожалению, она потом держала язык за зубами. Поэтому мы точно не знаем, когда на нее напали. С другой стороны, не представляю, как Балло или Ройнстад нашли хютте, не выяснив его местоположение у Рейдун Вестли.

— Значит, они хотели одного: найти ключ от банковской ячейки, в которой хранилась картина и деньги? — снова перебил его Фристад.

— Да. Они знали, что Элизабет Фаремо завладела одним или двумя ключами. Но она их перехитрила и оставила один ключ в надежном месте, а именно в квартире Фрёлика.

— А где второй ключ?

— Пока непонятно. Итак, Саннмо с одним или двумя спутниками приехала в Вестре-Слидре, но ключа у Элизабет Фаремо не оказалось. Они ссорятся, поджигают хютте, и Элизабет сгорает заживо.

— Где же может быть второй ключ?

— Нам известно только, что им открыло ячейку некое лицо, выдавшее себя за Ильяза Зупака. Лицо спустилось в банковский депозитарий в тот самый день, когда троицу отпустили за недостаточностью улик. Скорее всего, псевдо-Зупак вскрыл ячейку, забрал картину и исчез.

— Значит, это мог быть Балло, как подозревает Ройнстад?

— Конечно. Трудность в том, что у Балло есть право доступа к ячейке. Зачем ему было выдавать себя за Зупака?

Они ненадолго задумались.

— Почему тот человек унес только картину?

Гунарстранна развел руками:

— Либо объяснение вполне банально — он собирался забрать деньги позже, либо он оставил деньги для того, чтобы мы сейчас задавались этим самым вопросом, при том условии, разумеется, что история с картиной просочится наружу. На первый взгляд поразительно, что вор не прикоснулся к полумиллиону крон. Если картина так и не объявится, парень, который утверждает, что в банковской ячейке была картина, не сумеет ни доказать, что она там была, ни объяснить, как она туда попала. На самом деле, не тронув деньги, неизвестный поступил очень умно — если, конечно, предположить, что Йим Ройнстад говорит правду.

— Мне почему-то кажется, что он говорит правду. Так кто же украл картину?

— Понятия не имею. Но предполагаю, что тот же человек участвовал во взломе контейнера. Его же видели с другими тремя в тот день, когда убили Арнфинна Хату.

— Но ведь это не может быть Ильяз Зупак?

— Он не выходил из тюрьмы с тех пор, как его туда посадили, примерно пять лет назад.

— Ладно. — Фристад тяжело вздохнул. — Давайте считать, что на месте преступления побывал некто неизвестный. А не мог тот же человек убить Юнни Фаремо?

— Очень даже мог. Но почему ты так думаешь?

— Сам не знаю, — ответил Фристад. — Гораздо любопытнее то, что случилось с ключами. Допустим, Элизабет и Юнни Фаремо взяли себе по ключу. Элизабет прячет свой в квартире Фрёлика. Таинственный четвертый ссорится с Юнни Фаремо, отбирает у него ключ, после чего Юнни тонет в реке. Четвертый едет в банк в Ашиме, выдает себя за Ильяза Зупака и выносит картину. Правда, перед остальными он в своих действиях не отчитывается. Этим остальным известно, что Юнни умер, но куда подевался его ключ? Они решают заняться вторым ключом. Ройнстад и Балло знают, что ключ у Элизабет, и знают, что она состояла в связи с преподавательницей университета. Поэтому они едут к Рейдун Вестли и выясняют у нее, где скрывается Элизабет Фаремо. И так далее, и тому подобное.

— Все возможно, — ответил Гунарстранна. — Нам известно, что ключей было два. Один из них последнее время лежал на кухне у Фрёлика. Вторым ключом воспользовался некто, выдавший себя за Ильяза Зупака. Мы знаем, что сразу после смерти Юнни Фаремо Балло сговорился с Мерете Саннмо. Я видел их в городе собственными глазами и беседовал с ними. Кстати, Балло так до сих пор и не нашелся, и где он, мы не знаем. Чутье подсказывает мне, что Фаремо убили в ходе ссоры из-за Мерете Саннмо. Он догадался, что их выдала она.

— В самом деле, очень похоже, что Балло и Мерете Саннмо сговорились. Очень может быть, что они вместе похитили картину и скрылись в туманной дали.

— Но зачем Балло выдавать себя за Зупака, если он имел полное право спуститься в депозитарий под собственным именем?

— Чтобы сбить нас со следа. Пропавшую картину по всему миру ищет полиция. Наверное, он хотел украсть картину под видом другого человека. И самое главное, он оставил на месте полмиллиона крон, чтобы мы не верили ничьим рассказам о похищенной картине. Таким образом, картина надежно защищена от нашего внимания — если только нам не удастся наткнуться на нее случайно.

— Может быть, ты и прав. Но ведь у нас есть свидетель, который утверждает, что на месте убийства Арнфинна Хаги было четверо.

— Значит, личность четвертого мы еще не установили. Как по-твоему, кто он?

— Понятия не имею, — ответил Гунарстранна.

— А не может так быть… прости меня, пожалуйста, и все-таки постарайся подключить свою фантазию… не может ли оказаться тем четвертым Франк Фрёлик?

В кабинете стало тихо. Солнце светило сквозь щели жалюзи; Гунарстранна не спеша закурил. Фристад ни словом не возразил.

Глава 37

Гунарстранна и Фристад сидели в кабинете. Туда же, ничего не объяснив, вызвали Фрёлика. Фрёлик сразу заметил нечто небывалое: Гунарстранна курил, а Фристад и не думал жаловаться. Фрёлик переводил взгляд с одного на другого.

— Мы хотели бы обсудить с тобой некоторые факты, относящиеся к нашему делу, — коротко проговорил Фристад.

— Вот как?

— Мои слова кажутся тебе странными?

— Не странными, просто вы оба ведете себя как-то… необычно.

— Что ж… — Фристад опустил голову и, не отвечая Фрёлику, спросил: — Как по-твоему, что самое главное на данной стадии расследования?

— Мне кажется, имеет смысл еще раз побеседовать с Нарвесеном, — сказал Фрёлик.

— Прекрати донимать Нарвесена! — вскинулся Фристад.

— Ты спросил, что сейчас, по-моему, самое главное, — возразил Фрёлик. — По-моему, Нарвесена следует спросить, известно ли ему о картине, о которой говорит Ройнстад.

— Значит, по-твоему, Ройнстад говорит правду и в девяносто восьмом году Ильяз и его сообщники украли не только деньги, но и картину?

— Ройнстад ничего подобного не говорил. Он лишь сказал, что картина хранилась в банковской ячейке. Он ни словом не обмолвился о девяносто восьмом годе. Не сомневаюсь, он предпочитает не заикаться об ограблении Нарвесена, чтобы его не привлекли к ответу еще по тому, старому, делу. С другой стороны, если Ройнстад говорит правду насчет картины, скорее всего, она попала в банковскую ячейку именно из сейфа Нарвесена. У меня сильные подозрения, что в сейфе, который похитили в девяносто восьмом, находились и деньги, и картина. По-моему, к краже причастен Юнни Фаремо. Так что для его банды речь шла не только о полумиллионе в сейфе, но о гораздо большей сумме. И содержимое сейфа они положили в банк.

— Но почему? — спросил Фристад.

— Хотели дождаться, пока выйдет Ильяз, а потом разделить добычу на всех. Обычный девиз всех гангстеров-мушкетеров: «Один за всех и все за одного».

— Недавно эту картину забрал из хранилища некто неизвестный. Возникает вопрос: зачем? Ведь продать ее невозможно.

— Ничего подобного! Для такого рода произведений искусства существует свой рынок. Очевидно, объявился покупатель. Человек, который меньше двух недель назад снял со своего счета пять миллионов наличными.

— Сам Нарвесен?! Неужели он собирался выкупить свою картину? Но у кого?

— У Видара Балло и Мерете Саннмо.

Все долго молчали. Тишину нарушил Фрёлик:

— Давайте на всякий случай суммируем. После убийства в Лоэнге трех наших подопечных освобождают за недоказанностью. Затем погибает Юнни Фаремо. Его подружка, Мерете Саннмо, неожиданно переметнулась к Балло. Более того, ее видели в Фагернесе в тот самый день, когда сестра Юнни Фаремо сгорает в загородном домике.

— Хотя ты до сих пор зациклен на своей Элизабет Фаремо, я склонен согласиться с твоим предположением, что Нарвесен хочет выкупить картину, — сказал Фристад. — Правда, пять миллионов, пожалуй, маловато. Картину того же мастера десять лет назад продали за десять миллионов.

— Да, но окончательная сумма определяется на переговорах, — возразил Фрёлик. — После кражи в девяносто восьмом наши подопечные кое-что узнали о Нарвесене. Они вскрыли сейф и увидели, что внутри лежит краденая картина, которую ищут по всему миру. Произведение искусства, которое считается частью итальянского культурного наследия. У Нарвесена к ним свой счет: они украли произведение большой ценности, а кража со взломом, как ни крути, — уголовно наказуемое деяние. Поэтому обе стороны заинтересованы в том, чтобы держать язык за зубами. Сегодня эта картина, возможно, стоит пятнадцать или двадцать миллионов, хотя точную цену никто не знает. Но продать ее можно только частным коллекционерам. Единственный частный коллекционер, которого знают Фаремо, Балло и Ройнстад, — это Нарвесен.

— Погоди, погоди, погоди! — Фристад протестующе поднял руки. — Что ты сейчас пытаешься нам доказать? Что картина, возможно, вернулась к Нарвесену?

— По-моему, да, — ответил Фрёлик. — А еще Нарвесен следил за мной и пытался сжечь заживо в моем загородном доме в Хемседале.

— Подожди, пожалуйста. Никаких необоснованных обвинений!

— Хорошо. Попробую изложить все по-другому. Если картина у Нарвесена, тогда понятно, почему он так злится на меня. Он всеми силами пытается отвлечь наше внимание от событий девяносто восьмого года и от себя. Если картина у него — а судя по тому, что нам известно, это так, — ему особенно неприятно, что я слежу за ним, наведываюсь к нему домой и задаю неприятные вопросы.

Фристад покосился на Гунарстранну; тот с наслаждением затянулся, выпустил дым и сказал:

— Нарвесен специально звонил мне, чтобы убедиться, что то дело о краже со взломом сдано в архив. Если он выкупил картину, все вполне логично. Но доказать мы все равно ничего не можем.

— Кто снова продал картину Нарвесену? — спросил Фристад.

— Балло, — ответил Фрёлик. — Все указывает на то, что они с Мерете решили действовать против всех. Гунарстранна собственными глазами видел их на улице на следующий день после смерти Юнни. Они ворковали, как голубки. Балло подозревает даже Йим Ройнстад, который отлично знает его.

— Мы с тобой все слышали. — Фристад покосился на Фрёлика и сказал: — Спасибо, Фрёлик.

Когда Фрёлик ушел, Фристад и Гунарстранна долго смотрели друг на друга.

— Что ты думаешь? — спросил Фристад.

— Я никогда ничего не думаю.

— И чутье тебе ничего не подсказывает?

— Нет, не подсказывает.

— Если не учитывать наш вывод о том, что он принимает дело слишком близко к сердцу, и считать, что он ничего не утаивает, то можно предположить: картина действительно у Нарвесена. Мы можем что-нибудь предпринять?

— Мы бессильны, в отличие от Сёрли. Отдел по борьбе с экономическими преступлениями вполне может выписать ордер на обыск на том основании, что Нарвесен снял со своего счета пять миллионов наличными. Всегда можно заподозрить его в отмывании денег. Сотрудники Сёрли произведут обыск у него дома и на работе.

— Но найдут ли они картину?

— Сомневаюсь. Возможно, он тоже поместил ее на хранение в банк, — сказал Гунарстранна.

— А еще Нарвесен наймет себе адвоката, который камня на камне не оставит от наших доводов и скажет, что мы поверили выдумке Ройнстада, который готов на что угодно, лишь бы ему скостили срок.

— Но если отдел по борьбе с экономическими преступлениями и Сёрли начнут действовать, нельзя, чтобы все узнали о нашем интересе к делу. Пусть в команду Сёрли включат кого-нибудь из наших.

— Кого? — оживился Фристад. — О Франке Фрёлике и речи быть не может.

— Я имел в виду Эмиля Иттерьерде, — сказал Гунарстранна. — Я замолвлю за него словечко перед Сёрли.

После ухода Фристада Гунарстранна вздохнул и закинул ноги на стол. Вскоре Лена Стигерсанн притащила огромную папку бумаг и сказала:

— В яблочко! — Она так тяжело уселась в кресло, что откатилась от стола больше чем на метр.

— Выкладывай.

Лена Стигерсанн показала ему документы:

— Мерете Саннмо нашлась. Тридцатого ноября она села в самолет, вылетевший из Осло в Афины. Рейс авиакомпании «Люфтганза» с пересадкой в Мюнхене.

Гунарстранна встал.

— А Балло? — спросил он.

Лена Стигерсанн покачала головой:

— Его имени в списках пассажиров нет.

— Значит, Саннмо путешествовала одна?

— Пока не знаю. Возможно, Балло летел под вымышленным именем.

— Когда сгорел загородный домик Рейдун Вестли?

Лена Стигерсанн сверилась с записями.

— Двадцать восьмого ноября. В ночь с двадцать восьмого на двадцать девятое, то есть с воскресенья на понедельник.

— В воскресенье Мерете Саннмо видели в Фагернесе. Она обедала в ресторане отеля с неизвестным мужчиной. В тот же вечер кто-то поджигает хютте Рейдун Вестли, и Элизабет Фаремо сгорает. Конец ноября, вечер воскресенья, так что свидетелей нет. Все, кто ездил туда на выходные, уже вернулись в Осло. Злоумышленники напали ночью. Они убили Элизабет Фаремо и попытались прикрыть убийство пожаром. В понедельник они возвращаются в Осло. Во вторник Мерете Саннмо — и, возможно, Балло — уже летят на самолете в Афины. — После некоторого молчания Гунарстранна спросил: — Уже связались с греческой полицией?

— Сделали все как полагается. Запросили Интерпол через наших коллег из криминальной полиции. В Афины факсом высланы фото и приметы Мерете Саннмо. Она ведь получила работу в стриптиз-клубе?

Гунарстранна пожал плечами:

— В баре… Во всяком случае, если верить Фрёлику, официально она уехала именно поэтому. Списки пассажиров еще у тебя?

— Да.

— Может быть, нам удастся найти Балло под другим именем. Поищи, нет ли на том же рейсе Ильяза Зупака.

— Сделаю.

Глава 38

Франк Фрёлик долго искал записку, которую стриптизерша с дредами незаметно сунула ему в руку. Мятый клочок бумаги нашелся в заднем кармане брюк, которые лежали в ванной, в корзине для грязного белья. В записке был номер ее телефона. Почерк крупный, разборчивый. Восьмерку она выводила в виде двух кружочков — один на другом. «Интересно, что почерк говорит о ее характере?» — подумал Фрёлик, набирая номер.

— «Здравствуйте, это Вибеке. Сейчас я немного занята. Оставьте ваш номер, и я вам сразу перезвоню».

«Ну вот, теперь я наконец знаю, как тебя зовут». Фрёлик дождался звукового сигнала и произнес:

— Привет, Вибеке, это я, Франк. Спасибо тебе за все. Надеюсь, у тебя найдется время для… — Больше он ничего не успел сказать, потому что она сама ответила:

— Привет, Франк. Как хорошо, что ты позвонил!

— Мне нужно поговорить с тобой, — сказал он.

— Как ты?

— Нормально, а почему ты спрашиваешь?

Она не стала отвечать; молчал и Фрёлик. Наконец собеседница не выдержала:

— Ты где?

— Давай встретимся, — предложил он.

— Сейчас я занята. А попозже — пожалуйста, когда угодно. Обычно я не встаю раньше двенадцати.

Он посмотрел на часы. Вторая половина дня.

— Может быть, завтра в час? Пообедаем вместе.

— Ты пообедаешь, а я позавтракаю. Где?

Фрёлик назвал первое, что пришло в голову:

— Давай в «Гранде»?

— Круто! Я не была в «Гранде» с детства. Меня водила туда бабушка, угощала пирожными «наполеон»… лет пятнадцать назад.

Лена Стигерсанн прижимала к груди тяжелую кипу документов.

— Куда их положить? — спросила она. Гунарстранна рассеянно посмотрел на нее.

— Так куда? — повторила она.

Он кивнул на стол в углу. Она, пошатываясь, направилась туда. В этот миг зазвонил телефон. Сняв трубку, Гунарстранна услышал взволнованный голос Иттерьерде:

— Гунарстранна, лед тронулся!

— Вот как?

— Картину не нашли.

— Да ведь мы ничего другого и не ожидали!

— Ну да, точно. Мы только что обыскали его контору. Помнишь, он говорил Фрёлику, что положил пять миллионов в ящик стола или в шкаф?

— Хочешь сказать, что денег там нет?

— Вот именно!

— Что ж, — сказал Гунарстранна, посмотрев на часы, — Нарвесен должен объясниться.

Он положил трубку и стал раскачиваться в кресле. Лена Стигерсанн, стоявшая к нему спиной и раскладывавшая бумаги, посмотрела на него через плечо.

— Ты прямо весь светишься, — заметила она. — Готовишь обвинительный акт?

Гунарстранна с хрустом потянулся и расплылся в улыбке.

— Сочный жареный инвестор, маринованный в убийстве и приправленный отмыванием денег! Боже мой, бывают времена, когда я обожаю свою работу. Представляю, как заскучаю на пенсии!

Гунарстранна весь вечер не вставал из-за стола. Его сотрудники по одному расходились по домам. Вечером они с Туве договорились поужинать у нее дома. Она просила его приехать к восьми, и ему больше нечем было убить оставшееся время. Когда инспектор наконец оторвал голову от бумаг, чтобы посмотреть на часы, он увидел, что на спинке стула у двери висит куртка Фрёлика. Он встал и толкнул дверь общего зала.

— Фрёлик!

Фрёлик отвернулся от копировальной машины и сказал:

— Пора сушить весла. Уже поздно.

Надевая пальто, Гунарстранна заметил:

— Я думал, ты уже сто лет назад ушел домой. — Он наблюдал, как его молодой коллега идет за курткой и заматывает шею шарфом. Потом вдруг спросил: — Фрёлик, сколько мы с тобой работаем вместе?

Фрёлик пожал плечами:

— Десять лет? Двенадцать? Тринадцать? Нет, не помню. А что?

Настала очередь Гунарстранны пожимать плечами. Фрёлик сказал:

— Ну, тогда я пошел.

— Я тоже ухожу.

Они снова посмотрели друг на друга.

— Что-то случилось? — спросил Фрёлик.

— Как ты думаешь, мы в чем-то облажались? — спросил Гунарстранна.

— А что?

— Тебе не кажется, что в этом деле что-то важное осталось без внимания?

— Может, надо вести себя осторожнее по отношению к Нарвесену?

— Мы уже несколько дней следим за ним, — ответил Гунарстранна. — Он в туалет не может сходить без того, чтобы об этом сразу же не стало известно. По словам наших агентов, по вечерам он из дома не отлучается. Сидит в гостиной и иногда спускается в подвал. Вот и все.

— Зачем он ходит в подвал? У него там мастерская? Может, плотничает на досуге?

— Не знаю.

— А Эмилия?

— Кто такая Эмилия?

— Его спутница, похожая на вьетнамку… Хорошенькая.

— А, та, с «порше»… Она инструктор по кручению и редко бывает дома.

— Что такое «инструктор по кручению»?

— Четыре раза в неделю она ездит в фитнес-клуб, где сидит на велотренажере и учит кучу бездельников сгонять жир под музыку.

— Вот как…

С работы они вышли вместе. Молча. Остановились у выхода и снова переглянулись.

Гунарстранна откашлялся и сказал:

— Ладно. Желаю приятно провести выходные.

Фрёлик кивнул:

— И тебе того же.

Туве приготовила тушеную баранину — его любимое блюдо. Оно пахло детством. Сразу вспоминались воскресные обеды, когда во всем квартале пахло тем, кто что готовил. Кастрюлю пускали по кругу, и они с братом ссорились из-за того, кому достанется кусочек получше. Вслух Гунарстранна ничего не сказал, потому что уже говорил об этом раньше, и не один раз. Приготовив тушеную баранину, Туве выказала ему уважение.

Мясо запивали итальянским красным вином «Бароло»; незаметно выпили две бутылки под Луи Армстронга, который пел Makin’ Whoopee. Гунарстранна наблюдал за Туве. Она сидела в кресле напротив и смотрела в пространство.

— О чем ты думаешь? — спросил он.

— Об одном пациенте по имени Видар, — ответила она. — Он сумасшедший… то есть он, конечно, не совсем овощ, но постоянно лежит в нашем отделения для хроников, бедняга. Ему нет и тридцати. Страшно тощий и лицо перекошенное. Он все время искоса смотрит куда-то вверх, приоткрыв рот, и держится пальцами за мочку уха. Его мать сказала, что он слушает глас Божий.

— Ужас, — ответил Гунарстранна, допивая вино.

— Если ты закрываешь глаза, перед тобой все чернеет? — спросила она.

Он закрыл глаза.

— Нет, есть желтая искра, и я вижу звезды.

— Звезды видят не все, зато многие видят в темноте что-то желтое. А если сосредоточиться, посмотреть прямо перед собой с закрытыми глазами, искра, которую ты видишь, смещается в центр, становится точкой света где-то на уровне твоего носа. Если ты присмотришься, тебе покажется, что точка — зрачок в большом черном глазу. Это и есть так называемый третий глаз. Он смотрит на тебя.

Гунарстранна закрыл глаза, поднял бокал и выпил.

— Глаз? Кто смотрит на меня?

— Бог.

— Кто это говорит?

— Видар.

— Тот сумасшедший из отделения для хроников?

— Угу.

— Может, он и прав. Налить тебе еще?

— Да, если скажешь, о чем сейчас думаешь.

— Смелость — хорошее качество, юная дева, но не перегибай палку!

— Откуда это, из сказки?

— Не помню. Может быть.

— Ладно тебе, не выкручивайся. — Туве встала, вынула из шкафчика еще одну бутылку и откупорила ее.

— С чего ты взяла, что я выкручиваюсь?

— Ты не хочешь говорить, о чем сейчас думаешь.

— Я думал о том, что разыскиваю двоих по обвинению в убийстве.

Туве наполнила бокалы и заметила:

— Разве не тем же самым ты занимаешься каждый день?

Гунарстранна молча ткнул пальцем в проигрыватель. Элла Фицджеральд пела первые строки Autumn in New York.

Некоторое время они слушали молча.

— Ты меня перебила, — сказал он после паузы.

— Ну да, точнее… мы с Эллой.

— Двое подозреваются в убийстве охранника, Арнфинна Хаги, и в поджоге, отягощенном убийством.

— Что они за люди?

— Двадцатидевятилетняя модель, которая рекламирует нижнее белье, и рецидивист, который пять восьмых своей жизни просидел за решеткой, а официально живет на пенсию по инвалидности.

— Почему ты думаешь о них даже сейчас?

— Сам удивляюсь.

Оба снова замолчали. Элла передала микрофон Луи Армстронгу. Туве присела рядом с Гунарстранной на диван и положила голову ему на плечо. Так они и сидели в полумраке. Когда на улице из-за угла выворачивали машины, лучи фар скользили желтыми прямоугольниками по потолку. А Луи Армстронг дул в свою трубу.

Глава 39

Все было похоже на декорацию к второсортному фильму. Был вечер. Стройная черноволосая женщина, трогательно балансируя на высоких каблуках, вышла из кованых металлических ворот и подошла к низкой спортивной машине. Ее силуэт был четко виден издали в свете уличного фонаря. Она села в машину. Мягко, но решительно хлопнула дверца. Взревел мотор, и машина, похожая на большого сытого хищника, тронулась с места. Фрёлик провожал взглядом красные задние фонари. Времени у него полно. Главное — не спешить. Он осторожно открыл калитку и по дорожке, посыпанной галечником, вышел на лужайку. В доме залаяла собака. Он невозмутимо шагал дальше. Присел под старой яблоней, выжидая. В окне первого этажа мелькнула тень. Кто-то вглядывался в темноту. Собака все заливалась. Наконец тень отошла от окна. Вскоре затихла и собака. Франк Фрёлик задумался, вспоминая нервного поджарого сеттера.

«Что, собственно, я здесь забыл и зачем, скорчившись, сижу в темноте под деревом?»

Он проморгался — глаза были сухими. Сейчас уже поздно сомневаться и выискивать в своем плане ошибки.

Мороз крепчал; пахло снегом. На черном небе не было ни звезд, ни луны. Фрёлик ждал на своем посту, как будто выслеживал лося: сидел неподвижно, ловя любые признаки движения. Через час в подвальном окошке зажегся свет. Фрёлик посмотрел на часы и отмерил себе срок: семь минут. Свет в окошке не гас. Вскоре осветилось еще одно подвальное окошко. Прошло четыре минуты. Больше в доме свет нигде не горел. Пять минут… Минутная стрелка в очередной раз поползла по кругу. Фрёлик задышал чаще. Шесть минут… Он выпрямился. Ему приходилось сдерживать себя, чтобы не броситься вперед и не выбить дверь. Семь минут. Все! Он в три прыжка пересек лужайку, взбежал по ступенькам и три раза позвонил. Снова залаял пес. Фрёлик бросился вниз с крыльца. Спрятался за углом, на веранде, стараясь не шуметь, и снова посмотрел на часы. Приказал себе расслабиться и глубоко дышать. Пес положил передние лапы на подоконник и оскалился. За прозрачной занавеской были видны красные десны и белые клыки.

Фрёлик услышал шаги, человек поднимался из подвала. Раздался мужской голос, обрушившийся на пса, но тот продолжал неистово лаять. Фрёлик дождался, пока откроется парадная дверь. Когда свет от двери упал на противоположную сторону лужайки, он выбил ногой стеклянную дверь веранды и под звон осколков услышал, как выругался хозяин. Пес подбежал и тяпнул его за ногу. Фрёлик пнул его, сеттер, скуля и визжа, отлетел прочь. Он ворвался в дом и увидел хозяина, который двигался навстречу из прихожей. Не говоря ни слова, Фрёлик врезал ему кулаком по физиономии. Потом замахнулся и ударил еще раз. Нарвесен упал. Фрёлик перекатил его на живот, наступил на спину коленом и потянулся за синтетическими шнурами, висевшими у него на поясе. Пес снова бросился на него. Он лаял, рычал и пытался укусить его за бок. Фрёлик пихнул его кулаком, и пес упал на пол. Потом он связал Нарвесену руки шнурами и встал. Пора позаботиться о сеттере. Когда пес снова бросился на него, Фрёлик перехватил его на лету и так крепко зажал ему морду, что тот запищал, едва не задохнувшись. Фрёлик выпустил пса, тот безжизненно упал на пол. Попробовал встать, но задние лапы разъезжались. Поджав хвост и скуля, сеттер пополз под стол.

Фрёлик огляделся. Нарвесен пока не опасен. Он стоял на коленях со связанными за спиной руками и изрыгал ругательства, но Фрёлик его не слышал. В камине горел огонь. С потолка свисала большая хрустальная люстра. Гостиная была обставлена массивной, добротной мебелью, на стенах висели картины.

«Зачем я это делаю?» — спросил себя Фрёлик.

Он подбежал к входной двери, которую Нарвесен оставил открытой, захлопнул ее и повернул ключ в замке. Поднялся по лестнице на второй этаж. Нарвесен продолжал вопить. Не обращая на него внимания, Фрёлик начал распахивать одну дверь за другой. Ванная… Спальня… Кабинет! Выдвинул по одному ящики письменного стола. Они оказались набиты бумагами. Закрыв ящики, Фрёлик сдавленно хохотнул. Вернулся к лестнице, сверху посмотрел на Нарвесена и подумал: «Не сбежал, но и не погнался за мной. Значит, на втором этаже ничего нет».

Он спустился на первый этаж. Нарвесен сидел на полу. Глаза его горели ликующим, торжествующим огнем. Фрёлик проследил за его взглядом. Дверь!

Как только он приблизился к ней, Нарвесен снова разразился площадной бранью.

За дверью была еще одна лестница, которая вела в подвал. Фрёлик спустился по ней и оказался в неотделанном, с серыми бетонными стенами и полом подвале. Пахло сыростью. В дальнем углу жужжал морозильник. Фрёлик подошел к нему и увидел проем, ведущий в соседнее помещение. Там Нарвесен устроил винный погреб. В толстых стеновых нишах хранились бутылки — по паре сотен в каждой нише. Он зашагал дальше и очутился в бойлерной. Почти всю противоположную от входа стену занимал громадный стальной котел. Напротив стоял другой котел, современный. От него во все стороны расходились трубы. Фрёлик вытер пот со лба. Услышав тихие звуки скрипок, пошел дальше. Взревел бойлер, сработал автомат, зажглась газовая горелка. Впереди показался довольно низкий проем. Фрёлик пригнулся, переступил порог и оказался в уютной маленькой комнате. Посередине стояло дорогое итальянское кресло-трансформер. Из миниатюрного музыкального центра лилась музыка. Моцарт? Бар с напитками. На столике сбоку от кресла — полбутылки коньяка «Камю» и один бокал. А перед креслом — сейф с открытой дверцей. Увидев в сейфе картину, Франк Фрёлик нагнулся.

— Не трогай!

Фрёлик выпрямился. Голос Нарвесена звучал резко и четко. Он как будто проснулся. Фрёлик повернулся. Инге Нарвесен стоял на пороге; руки у него были по-прежнему связаны за спиной, лицо в крови. Фрёлик вынул картину из сейфа.

— Положи на место!

— Почему?

Они посмотрели друг на друга.

— Тебе конец, — прошипел Нарвесен. — После сегодняшнего тебе конец!

— Я уже догадался, что ты мстительный, — ответил Фрёлик. — Но ты перегнул палку. Сильно себе навредил — поджег мой загородный дом. Так что теперь моя очередь.

Нарвесен прислонился к стене, его лицо оказалось в тени. Фрёлик видел только прищуренные глаза. Он принялся рассматривать картину. Она оказалась больше, чем ему представлялось. Полотно вставили в довольно массивную и широкую раму.

— А ну, шагай наверх! — приказал он, показывая на лестницу. — Apres vous![9]

— Сначала поставь картину на место!

— Здесь распоряжаюсь я.

— Ты что, еще не понял? Ты ничто. Завтра тебя выкинут с работы. Ты полицейский? Я не шучу.

Фрёлик на миг зажмурился, а когда открыл глаза, то увидел, что Нарвесен, набычившись, пошел на него. Фрёлик снова зажмурился. Рука словно сама собой взлетела вверх…

— А ну, пошел!

Нарвесен отлетел к стене. Фрёлик схватил бутылку коньяка и замахнулся ею. Нарвесен стих.

— Осторожнее с картиной!

— Давай наверх!

Нарвесен, спотыкаясь, стал подниматься; ему трудно было идти по лестнице с руками, связанными за спиной. Он ударился плечом о стену и чуть не упал.

— Шевелись!

Оказавшись в гостиной, они встали по разные стороны камина. Дыхание у Фрёлика было прерывистым. Он снова зажмурился, отгоняя кровавую пелену. В руках он сжимал деревянный прямоугольник, массивную позолоченную раму, в которую была вставлена небольшая картина. Женщина в шали держала на руках толстого кудрявого младенца. «Значит, вот она какая!» Фрёлик приказал себе правильно дышать: вдох, выдох, глубже… Нарвесен настороженно смотрел на него. «Он не знает, каково мое психическое состояние». Собственный голос показался Фрёлику чужим:

— Вот не думал, что такая большая штуковина поместится в банковскую ячейку.

— Там она лежала без рамы… Пожалуйста, осторожнее, я только что ее вставил.

— Картина красивая, но неужели она стоит пять миллионов?

— Пять миллионов за такую картину — ничто. Пустяк. Многие знатоки с радостью отдадут в десять раз больше, лишь бы в их коллекции появилось нечто подобное.

— Почему?

Нарвесен замялся. Посмотрел на картину, на выбитую стеклянную дверь, ведущую на веранду, снова на картину, затем на Фрёлика.

«Дыши глубже, выдох… вдох…»

— Все произведения искусства… — начал Нарвесен и плотно сжал губы, когда Фрёлик поднял картину к свету.

— Продолжай!

— Все произведения искусства на каком-то этапе стоят очень дешево. Чем известнее произведение, тем выше цена. Извини, мне страшно на тебя смотреть. Зачем ты так ее вертишь? Поставь, пожалуйста!

— Объясни, что ты имеешь в виду.

Нарвесен несколько раз глубоко вдохнул, не сводя взгляда с Фрёлика.

— Для меня как для коллекционера искусство и произведения искусства — не просто две стороны одной медали. Они часть моей жизни, они неотделимы от меня. Я связан с произведениями искусства не только интеллектуально, но и духовно. Нельзя забывать, что искусство говорит на языке символов. С помощью искусства мы наделяем смыслом окружающий нас мир. Искусство делает нас людьми…

— И так далее, и тому подобное, — перебил его Фрёлик. — Объясни, почему именно эта картина? Беллини, «Мадонна с младенцем»…

Черты лица Нарвесена как будто заострились, а может, Фрёлик стал лучше видеть его. Лоб у маклера покрылся испариной. Он откашлялся.

— Тысяча четыреста двадцатый год — важная веха в истории искусства. В этом году итальянский ученый изложил математические основы учения о перспективе. Представители дома Беллини стали одними из первых великих. Джованни Беллини вписывал алтарные образы в архитектуру храмов таким образом, что создавалась полная иллюзия продолжения храмового пространства. Хотя влияние на него оказала византийская и нидерландская живопись, он преломил ее по-своему и изображал окружающий мир совершенно новыми для того времени выразительными средствами. Его творчеством открывается период, который принято называть «золотым веком венецианской живописи». Беллини заложил основы современной эстетики. Вот почему его шедевр — жемчужина моей коллекции. Хотя ее размеры невелики, в ней сконцентрированы все самые главные составляющие человеческой жизни: природа, божественное начало, Сын Человеческий и Мадонна. Я никогда не устаю любоваться этой картиной. Это моя «Мона Лиза», Фрёлик.

— Она не твоя.

— Она принадлежит мне.

Фрёлик поднял картину еще выше.

— Принадлежала.

Нарвесен встревожился.

— Как картина к тебе попала?

— Не спрашивай, все равно не скажу.

— Кто продал тебе ее?

— Не спрашивай, все равно не узнаешь.

— Зачем тебе шедевр, который ты никогда не сможешь показать другим? Чтобы держать его в подвале и тайком дрочить на него? Дожидаешься, пока твоя любовница уедет, тайком прокрадываешься в свое святилище и…

— Как ты не понимаешь? Неужели ты не знаешь, что такое страсть?

— Знаю, — сказал Фрёлик, и в голове у него снова всплыло: «Длинные трубчатые кости. Запах дыма. Боль…» Он поднес к губам бутылку «Камю» и отпил прямо из горлышка. Потом подошел к Нарвесену, достал из кармана складной нож и перерезал шнуры, стягивавшие его запястья. Растирая руки, Нарвесен умоляюще спросил:

— Скажи, чего ты хочешь? Денег у меня хватает.

— Не сомневаюсь.

— Назови цену!

— Вполне понимаю твои слова насчет страсти, — сказал Фрёлик, хватая Нарвесена за волосы и запрокидывая ему голову. Нарвесен со стоном рухнул на колени. — Но я не могу смириться с тем, что ты пытался сжечь меня заживо. — Фрёлик выпустил свою жертву. Нарвесен пошатнулся и упал ничком.

Фрёлик взял бутылку, облил картину коньяком и бросил ее в камин. Картина сразу же занялась. Ее охватили языки пламени. Когда до Нарвесена дошло, что происходит, он с жутким криком бросился к камину. Франк Фрёлик подставил ему ногу, и Нарвесен грохнулся на пол, но тут же пополз к камину на четвереньках, протягивая руки к огню. Фрёлик со всей силой пнул его. Картина горела, весело шипя. Краска пошла пузырями, лица исчезали в пламени. Затрещала деревянная рама. Неистовые оранжевые языки огня добрались до женщины, до ее лица. Нарвесен завыл. Теперь вся картина была охвачена пламенем. Только по резьбе и можно было отличить раму от простого полена. Пес, который до тех пор смирно лежал под столом, снова залаял, потом выскочил из своего укрытия и укусил Нарвесена за ногу. Фрёлик ухмыльнулся. Он больше не мешал Нарвесену, который голыми руками выхватил из огня то, что осталось от картины, и все пытался погасить огонь, дуя на него, как ребенок, который задувает свечи на именинном торте. Фрёлик и собака наблюдали за ним.

— Теперь мы квиты, — сказал Франк Фрёлик. — Радуйся, что я тебя не спалил.

Гунарстранна вышел от Туве почти в час ночи. За то время, пока они ужинали, прошел снег. Тротуар покрывал пушистый белый ковер толщиной в несколько сантиметров. Гунарстранна с трудом добрался до стоянки такси на Саннакервейен. На дорогах царил полный хаос. Машины заносило. Работал снегоочиститель с включенным оранжевым проблесковым маячком. Перед тем как ехать к Туве, Гунарстранна перевел мобильник в беззвучный режим. Сейчас он завибрировал в его нагрудном кармане.

Ему звонил Люстад из криминальной полиции. Люстаду сообщили о трупе. Покойного звали Видар Балло. По предварительной версии, он умер от передозировки наркотиков у себя дома, в Холмлине.

Гунарстранна лишился дара речи. Да и что он мог сказать, стоя на тротуаре на Саннакервейен холодной ночью? Люстад продолжал:

— Смотрителю пришлось взломать дверь его квартиры, потому что соседи стали жаловаться на запах. Теперь понятно, почему он несколько дней не открывал дверь.

Гунарстранна проводил взглядом проехавшее мимо свободное такси марки «Мерседес».

— Что-то ты тихий, — заметил Люстад. — Я тебя разбудил?

— Нет, нет. Я возвращаюсь домой. Время смерти уже известно?

— Судмедэксперты сообщат о своих выводах через несколько дней. Да и я все узнал совершенно случайно. Позвонил его матери в Квенанген, а ей только вчера сказал священник. Эксперты почти не сомневаются, что он умер от передоза.

— Наверное, я последний, кто видел его в живых, — мрачно сказал Гунарстранна.

— Кому поручат дело? Тебе?

— Вообще-то решения принимаю не я.

— Значит, нам теперь придется пересмотреть некоторые версии. Я имею в виду — и нам, и вам.

— Совершенно верно.

Подъехало еще одно такси.

— Может, нам встретиться и все обсудить?

Гунарстранна махнул рукой, подзывая такси. Машина остановилась. Водитель перегнулся через спинку пассажирского сиденья и открыл заднюю дверь.

— Например, завтра, — предложил Люстад.

— Где ты сейчас? — спросил Гунарстранна, садясь в машину.

— На работе.

— Я приеду через десять минут, — сказал Гунарстранна, нажал отбой и кивнул таксисту: — Штаб-квартира криминальной полиции в Брюне.

Глава 40

На следующее утро Франк Фрёлик проснулся поздно. Он встал только в одиннадцать, на завтрак съел мюсли и собрался ехать в «Гранд-отель».

За ночь выпало много снега. Машины, стоящие на Хавревейен, укутало толстым одеялом. На крышах и на капотах намело целые сугробы, отчего машины стали похожи на сливочные торты. Несколько автовладельцев с трудом выбирались из сугробов, оставляя глубокие ямы в ряду машин.

У станции метро трактор, дребезжа цепями, расчищал снег. Фрёлик сел на первый же поезд, вышел на станции «Стортинг» и побрел по улице Карла-Юхана. Из-за того что тротуары здесь были с подогревом, снег на обочинах мостовой превратился в жидкую коричневую кашу.

Когда он толкнул тяжелые двери кафе «Гранд-отеля», она уже ждала его за столиком у окна. На ней были сапоги на высоком каблуке, узкие джинсы и шерстяной свитер. Ее дреды совершенно не вязались с типично норвежской зимней одеждой. И шапка на голове казалась слишком тяжелой для нее.

Фрёлик с трудом узнал свою знакомую из стриптиз-клуба — может быть, потому, что она сегодня была одета? Он подошел к столику. Она подняла на него глаза и сказала:

— А я все время тебя ждала.

— Где?

— Сам знаешь где.

Он сел. Посмотрел на нее в упор. В ее глазах был вызов, но его это не трогало. Она напоминала одну из многих равнодушных знаменитостей, которых показывают по телевизору. «Грубо накрашенное лицо. Заученные взгляды, отрепетированные перед зеркалом. Дежурная улыбка, привычная мимика губ и подбородка… Хорошо, что сегодня она хотя бы без маски». Волшебство той ночи, когда он смотрел ее выступление, давно выветрилось.

Она одарила его ослепительной улыбкой:

— Я заказала пирожное «наполеон» и кока-колу.

Фрёлик бросил на нее удивленный взгляд и понял, что она не шутит. К ним подошла официантка, и он попросил принести кофе.

— Что у тебя с лицом? — спросила она, отворачиваясь.

— Да так… мелкие неприятности из-за ключа, о котором я тебе говорил.

— Ты сам велел мне передать… — Она опустила глаза.

— Ничего страшного. Не бери в голову.

— Не спрашивай меня о нем, — быстро сказала она. — Я ничего не знаю, а если бы и знала, не сказала бы.

— О ком — о нем? — спросил Фрёлик.

— О Йиме, — ответила она.

Официантка принесла кофе. Фрёлик размешал сахар. Девушке подали пирожное «наполеон» и кока-колу. Она долго пилила его ребром ложки. Когда заварной крем потек на тарелку, она хихикнула:

— Есть «наполеон» — целая наука!

— Мой начальник говорит: если хочешь понять, как человек относится к жизни, посмотри, как он ест пирожное «наполеон».

— Рада, что твоего начальника нет с нами сейчас, — ответила она, опять выдавливая на тарелку крем.

— Как-то раз я видел, как слоеное пирожное ел один бухгалтер, — сказал Фрёлик. — Он подошел к делу систематически. Снял ложкой верхний слой, аккуратно переложил на тарелку, съел крем, нижний слой и так далее. Верхний корж, посыпанный сахарной пудрой, он оставил напоследок.

Она отправила в рот полную ложку заварного крема и сахарной пудры и зажмурилась от наслаждения.

— Тот твой бухгалтер сам не знал, что потерял, — пробормотала она с набитым ртом.

— Вибеке! — окликнул ее Фрёлик.

Она испуганно посмотрела на него:

— Что, Франк?

Они долго не сводили друг с друга глаз. Она набрала еще ложку крема с сахарной пудрой, проглотила и воскликнула:

— Ты тоже многое теряешь!

Фрёлик отвел глаза — не потому, что ей недоставало утонченности, а просто чтобы не видеть ее усталое, изнуренное лицо.

— Я снова вышел на работу, — медленно сказал он. — Я полицейский.

Вибеке молчала.

— Сейчас я на службе.

— Ну и что? Твоя работа запрещает тебе есть «наполеон»? — хихикнула она, но сразу присмирела, увидев выражение его лица.

— Вибеке! — повторил он.

— Да, Франк? — Она снова улыбнулась — вызывающе и вместе с тем жалко.

— Мне нужно кое-что узнать об Элизабет.

— Тебе о ней наверняка известно больше, чем мне.

— Но ты знала ее, когда она еще была с Ильязом.

— Ты что, ревнуешь?

— Нет. То, что было у нас с Элизабет, прошло.

Фрёлик задумчиво оглядел зал. Больше всего здесь было постояльцев отеля, которые проходили куда-то дальше через кафе. За столиками сидели пожилые дамы с подсиненными седыми волосами и едва заметными морщинами. В высокие окна проникало зимнее солнце. За окнами по улице Карла-Юхана шли прохожие. Перед парламентом остановилась патрульная машина ночной смены. Какой-то старик сидел на скамье под одним из львов у здания парламента и играл блюз на электрогитаре; здесь, в кафе, музыка была почти не слышна. Когда он снова повернулся к Вибеке, она уже доела «наполеон».

— Ильяз был большой любовью Элизабет. Она могла отдать за Ильяза жизнь, что бы он ни натворил, — сказала она.

Фрёлик задумался. На секунду увидел перед собой горящий загородный домик. Он откашлялся и, набравшись храбрости, спросил:

— Элизабет была бисексуалкой?

— С чего ты взял?

— Мне так показалось.

— Бисексуалкой? — Вибеке задумалась. — Не люблю навешивать ярлыки.

— В самом деле?

— Это неуважительно по отношению к тем, о ком ты говоришь.

— Я подозреваю, что у Элизабет была связь с женщиной.

— Возможно, — задумчиво ответила девушка. — По-моему, Элизабет… — Она поморщилась. — А тебе самому никогда не хотелось попробовать? Например, переспать с другом?

— Нет.

Она хихикнула:

— Я тебе верю. Ну а Элизабет… Легко могу представить, как она ложится в постель с женщиной. Правда, ее вкусы ничего не меняли. Их с Ильязом объединяла всепоглощающая страсть.

— Расскажи еще что-нибудь, — попросил Фрёлик.

— Да я почти ничего не знаю, — ответила Вибеке.

— У них были сложные отношения?

— Ты хочешь узнать, ссорились ли они? Да, наверное. Ты ведь знаешь, как оно иногда бывает — хочется любить и убить одновременно.

На миг он увидел перед собой босую ногу Элизабет. Ярко-красные ногти. Тонкую золотую цепочку на лодыжке.

— Иногда они скандалили, потому что Ильяз плохо себя вел.

— Что значит «плохо себя вел»?

— Он изменял ей с другими женщинами. Часто.

— Значит, он не считал их отношения прочными?

— Да нет же, все не так. Я уверена, что он был влюблен в нее так же сильно, как и она в него. Только он, как ребенок, обожал показывать всем, какой он крутой. Ему все время нужно было напоминать остальным, что он мужчина. Он часто срывался. В конце концов ей все надоело, и она нашла себе другого.

Другого… Фрёлик вспомнил слова Гунарстранны насчет четвертого.

— Кого?

— Кого-то из высшего общества.

— Как его звали?

— Не знаю.

— Ну а кем он работал?

— Понятия не имею.

— Когда они познакомились?

— Не помню.

— А ты постарайся вспомнить. Должно быть, это случилось пять или шесть лет назад, а может, и раньше. Ильяза посадили шесть лет назад.

— Правда? Как время летит. Для меня все годы похожи один на другой. Легче вспомнить учебу в школе, но…

— А ты, кстати, чем тогда занималась?

— Работала в баре. Я всегда работала в барах.

— В каком баре?

— Шесть лет назад? В баре на Богстадвейен. Сейчас его закрыли.

— И ты еще тогда знала Элизабет?

— Она работала в магазине «Фернер Якобсен». — Вибеке мотнула головой в сторону Стортингсгата. — Элизабет из тех, кто шикарно выглядит в любой одежде. Наверное, управляющий быстро понял, что такая сотрудница для них дороже золота. Кажется, с тем новым кавалером она познакомилась на работе. Он был у них постоянным покупателем. И денег у него была целая куча.

— Бандит?

— Либо бандит, либо… там иногда одеваются и простые богачи. А тот тип все время приглашал ее на ужин и злился, потому что она ему отказывала. Так все и началось. И однажды, когда Ильяз слишком увлекся какой-то красоткой, Элизабет приняла приглашение, и они с тем типом стали жить вместе. Кажется, вскоре Ильяза посадили.

— И долго Элизабет с ним жила?

— Не помню.

— Ты видела того типа?

— Ни разу. Никому не разрешалось с ним знакомиться.

— Почему?

— Элизабет — она такая. Обожает таинственность. Ты-то, наверное, знаешь. Она, например, никого не приглашает к себе домой.

Фрёлику стало не по себе. Вибеке говорила об Элизабет в настоящем времени.

— Элизабет умерла, — сказал он. — Разве Йим тебе не сказал?

Вибеке покачала головой.

Молчание затянулось. «Почему она не спросит об Элизабет? Почему не спросит, как она умерла? Что с ней случилось?» Фрёлик задумался, а потом спросил:

— Вы с Йимом живете вместе?

— Живем ли мы?.. Нет. — Она так сосредоточенно смотрела в стол, что казалось, будто ее глаза закрыты.

— Но ты передала Йиму мои слова насчет ключа. Ты знала, кто я такой, когда я пришел смотреть твое выступление.

— Мы с Йимом разговариваем — иногда. Но серьезных отношений у нас нет.

— Скорее всего, его обвинят в убийстве.

— Кого, Йима? — Вибеке по-прежнему не поднимала глаз.

— Кто-то поджег загородный дом, в котором была Элизабет.

— Когда?

— В ночь на двадцать девятое ноября. С воскресенья на понедельник.

— Поджог устроил не Йим. — Вибеке наконец подняла голову, задумчиво посмотрела на Фрёлика и сказала: — Ту ночь Йим провел у меня.

Оба долго молчали. До их слуха начали долетать шумы: звон тарелок, звяканье столовых приборов, приглушенный гул голосов.

— Ты уверена? — сипло спросил он.

Вибеке едва заметно улыбнулась:

— Конечно, уверена.

— Я насчет времени…

Она кивнула. Потом в очередной раз смущенно улыбнулась и пояснила:

— Извини, но я не хочу тебя обманывать.

Они вместе шли по улице Карла-Юхана в сторону Центрального вокзала. Фрёлик остановился на перекрестке с Киркегата и сказал:

— Мне туда.

Вибеке несколько секунд смотрела на него, а потом спросила:

— Точно?

Он кивнул. Она встала на цыпочки, коснулась губами его щеки и зашагала дальше по улице Карла-Юхана. Он смотрел, как ее гибкая фигурка исчезает в толпе, а потом и сам зашагал прочь — в другую сторону, к Киркеристен.

Он спустился в метро и поехал домой, горя от нетерпения. Добравшись, тут же бросился к машине. Счистил снег с багажника, достал скребок и лопату. Выкопал колеса из сугроба. Сел за руль, завел мотор и поехал на Третье кольцо. Повернул на Драмменсвейен и, выехав из Осло, направился в сторону Стейнсхёгде. Ему снова было не по себе; он старался ни о чем не думать и смотрел на дорогу, на заснеженные деревья. Наступила зима. В Бейнадале он повернул на Фагернес. Однако на сей раз перед его глазами уже не плясали языки пламени и длинные трубчатые кости. Только безостановочно сосало под ложечкой. И думать он начал по-новому: пересматривать каждую крошечную подробность, вспоминать произнесенные слова, пытаясь угадать, что же они означали.

Когда он затормозил перед полицейским участком, Пер-Оле Рамстад по кличке Клюква уже ждал его, как и обещал.

— Ну ты и завелся, Франк! Выглядишь так, словно только что вернулся из тренировочного лагеря.

— Мне нужно знать, кто именно видел Мерете Саннмо в Фагернесе несколько недель назад, — ответил Фрёлик.

— Я тебе верю, — сказал Клюква. — По твоему лицу вижу. Но не знаю, чем могу тебе помочь.

— Ладно, — быстро проговорил Фрёлик. — Нельзя терять времени. Вот, посмотри. — Он протянул Перу-Оле фотографию из газеты. — Сходи к своему свидетелю и спроси, не с этим ли мужчиной обедала Мерете Саннмо.

Клюква взял вырезку, внимательно посмотрел на нее и вынес вердикт:

— Слабак! Как его зовут?

— Инге Нарвесен.

— Чем он занимается?

— Покупает и продает акции на товарной бирже Осло. Он миллиардер.

— Ладно, так и быть, — сказал Клюква, возвращая Фрёлику вырезку. — Ответ утвердительный.

— Не пудри мне мозги! — взорвался Фрёлик. — Мне нужно, чтобы ты показал.

— Нет необходимости, — ответил Клюква. — Свидетель — я. Я собственными глазами видел, как Мерете Саннмо обедала в отеле с этим типом.

— Почему же ты сразу не сказал?

Клюква грустно улыбнулся:

— Ты тут совершенно ни при чем. Зато очень даже при чем моя жена и женщина, с которой мы обедали, когда я увидел ту парочку.

Фрёлик глубоко вздохнул и негромко сказал:

— Спасибо тебе, Пер-Оле! В следующий раз съездим вместе порыбачить в Веллерс. Спасибо!

Успокоившись, он поехал назад. Включил радио, стал слушать, как Джонни Кэш перепевает песню группы U2. Акустическая гитара и голос. Все. И мелодия, и манера исполнения сочетались с тем, что творилось у него на душе.

Глава 41

Франк Фрёлик снова сидел за зеркальным стеклом, только на сей раз в обществе Гунарстранны. В кабинете для допросов хозяйничал Люстад из криминальной полиции. Напротив него устроились Инге Нарвесен и его адвокат — пухлый, с лунообразным лицом под густой нечесаной шевелюрой. Судя по всему, адвокат был специалистом по корпоративному, а не по уголовному праву. Вид у адвоката и его подзащитного был мрачный, недовольный.

— Значит, вы отрицаете? — переспросил Люстад.

— То, что я обедал в отеле? Вовсе нет.

— Вы обедали один?

— Нет.

— С кем?

— Понятия не имею, как ее звали.

— А вы попытайтесь вспомнить.

— Я говорю правду! Не знаю, как ее звали. Она представилась Таней, но сомневаюсь, что так ее назвали при рождении.

— Вы совершенно правы. Какие отношения связывали вас и так называемую Таню?

— Она проститутка. Она продавала, я покупал.

— Что она продавала?

— Что обычно продают проститутки?

— Отвечайте на вопрос.

— Они продают себя.

— Вы поехали в Фагернес, чтобы заняться сексом с женщиной, которая работает официанткой в Осло?

— Мне кажется, слово «официантка» не до конца очерчивает круг ее занятий.

— Ладно, поговорим о другом. В тысяча девятьсот девяносто восьмом году у вас был роман с одной молодой женщиной. Это так?

— Возможно. Кого конкретно вы имеете в виду?

— Элизабет Фаремо. Тогда она работала продавщицей в магазине «Фернер Якобсен», где вы были постоянным покупателем. Роман начался по вашей инициативе?

Инге Нарвесен покосился на адвоката. Тот кивнул.

— Понятие «роман» очень растяжимое, — ответил Нарвесен.

— Может быть, скажете, что и Элизабет Фаремо торговала собой?

— Нет. Мы с ней некоторое время жили вместе. Но наши отношения довольно быстро закончились.

— Знаю, — кивнул Люстад. — Все прекратилось, когда арестовали ее настоящего любовника, который вломился к вам в дом.

Нарвесен ничего не сказал, только вопросительно поднял брови и посмотрел на адвоката. Тот медленно покачал головой. Гунарстранна и Фрёлик многозначительно переглянулись. Фрёлик подумал: что бы сейчас ни изображали Нарвесен и его адвокат, к такому разговору они были не готовы.

Люстад встал, подошел к окну и стал оглядывать улицу.

— Вы утверждаете, что занимались сексом с той женщиной в Фагернесе, — сказал он не поворачиваясь. — Где вы с ней занимались сексом?

— В отеле.

— Вы не снимали номер в отеле.

— Она сняла.

— Нет, она не снимала.

— Должно быть, сняла под чужим именем. Мы были у нее в номере, в ее постели.

— В каком номере она жила?

— Не помню.

— На каком этаже?

Нарвесен натянуто улыбнулся:

— Извините.

Люстад бросил на него испепеляющий взгляд.

— Нет ничего удивительного в том, что вас подводит память. Ведь ни та женщина, ни ее предположительный двойник по имени Таня не регистрировались в отеле. Пока достаточно будет сказать, что ваши показания не совсем соответствуют действительности… — Нарвесен заерзал на стуле, явно желая возразить, но Люстад поднял руку и спросил: — Где был ее сообщник, когда вы занимались сексом?

— Ни о каком сообщнике не знаю. Мы с ней были одни.

— Но она приехала в Фагернес со своим сообщником.

— Для меня ваши слова новость. Я не знал, что у нее есть сообщник.

— Вы занимались сексом до или после обеда в ресторане?

— До.

— У меня есть свидетель, который утверждает следующее: когда вы вошли в ресторан, женщина уже ждала вас за столиком. Кстати, ее зовут вовсе не Таня. Ее опознали как Мерете Саннмо из Осло. Так вот, вы подсели к Саннмо за столик.

— Она назвалась Таней. Я понятия не имею, как ее зовут на самом деле, да мне, в общем, все равно. Совершенно верно, мы познакомились в ресторане… после того, как позанимались сексом. Вниз мы спускались по отдельности. Она первая.

— Раньше ваша спутница ни в чем подобном замечена не была.

— Все когда-то бывает в первый раз.

— Как по-вашему, в тот день она впервые продавала себя за деньги?

— Не знаю.

— Каким образом вы назначили ей свидание?

— Как обычно, по Интернету.

— Я не знаю, что значит «обычно». Как вы с ней договорились о свидании?

— Есть сайты, на которых можно снять проститутку. Адреса я на память не помню, но могу представить вам позже.

— Вы встречались с ней раньше, до того, как поднялись к ней в номер?

— Нет.

Фрёлик и Гунарстранна снова переглянулись. Адвокат Нарвесена вдруг оживился, наклонился к уху своего клиента и что-то зашептал.

— Вы поднялись к ней в комнату в одиночестве, но не помните номера и на каком этаже он был?

— Извиняюсь. Я неудачно выразился.

— Отвечайте на вопрос.

— Я вспомнил: все было не так. Она встретила меня у стойки портье, и мы поднялись к ней в номер вместе. Она была симпатичная женщина. Я возбудился и не помню, на каком этаже или в каком…

— Хватит, — сказал Люстад и отвернулся. — Очевидно, вы лжете и демонстрируете неуважение ко всему, что я защищаю, и к органам государственной власти в целом. Советую вам проявить больше благоразумия, когда мы с вами встретимся в суде. Однако о предстоящем процессе поговорим потом. Вернемся к вашему свиданию с Мерете Саннмо. Я не верю, что вы с ней поднимались в номер. Верю, что вы заплатили ей деньги, но не за секс, а за ценные сведения. А затем, по моим подозрениям, вы отправились в некий загородный домик в Вестре-Слидре. Там вы встретились с Элизабет Фаремо и убили ее.

В кабинете повисло молчание. Нарвесен побледнел. Адвокат встревоженно посмотрел на него, кашлянул и сказал:

— Вы выдвинули серьезное обвинение. А доказательства у вас есть?

— Я сейчас как раз ищу их, — ответил Люстад. — Вы ведь мстительны, да, Нарвесен?

— Инспектор Люстад, — перебил его адвокат. — Вынужден просить вас изъясняться конкретнее и не предъявлять голословных обвинений.

— Хорошо, попробую. Нарвесен, что вы можете рассказать о ваших отношениях с Халвуром Беде?

Нарвесен покосился на инспектора. Адвокат наклонился к нему. Они стали перешептываться. Адвокат ответил за своего клиента:

— Вы не имеете права перескакивать на другое, не дав нам возможности закончить с…

— Мы сейчас не в суде, — перебил его Люстад. — Идет допрос Нарвесена. Однако вы имеете право на получение всех необходимых сведений. Нарвесен, вы сами расскажете своему адвокату о Халвуре Беде или мне вам помочь?

Нарвесен не ответил. Он сидел, положив руки на стол и переплетя пальцы.

Люстад обратился к адвокату:

— Халвур Беде был капитаном норвежского круизного лайнера. Как-то раз он, забывшись, попробовал шантажировать вашего клиента. Его судили. Он отбыл срок, но в первый же день после освобождения — какая досада! — его зарезал в пьяной драке некто неизвестный.

— Ну и при чем здесь я?! — рявкнул Нарвесен. — Беде убили в баре, в пьяной драке. Поссорился из-за женщины или бог знает из-за чего еще. Я и близко к нему не подходил, а дело давным-давно закрыто и сдано в архив!

— В архив — да, но не закрыто. Вы ведь мстительны по натуре, не так ли?

— На что вы намекаете?

— Да так, ни на что. Особую слабость вы питаете к поджогам, верно? Любите поджигать загородные домики.

— Ничего не отвечайте на подобные голословные заявления, — отрывисто сказал адвокат и повернулся к Люстаду: — Если у вас нет свидетелей или неопровержимых доказательств причастности моего клиента к убийству капитана или к другим преступлениям, я попросил бы вас на сегодня закончить с расспросами.

— Мы будем продолжать допрос до тех пор, пока я не сочту нужным его закончить, — невозмутимо ответил Люстад, глядя на часы.

— Мой клиент в чем-то обвиняется?

— Нет.

— Он под подозрением?

— Очень похоже на то.

— Вам придется выразиться более конкретно. Любое обвинение необходимо доказать!

— С удовольствием, — ответил Люстад, раскрывая кейс. — Нарвесен, речь пойдет об обыске, проведенном отделом по борьбе с экономическими преступлениями у вас в конторе. Нас заинтересовало еще одно связанное с вами дело. Недавно вы сняли со своего счета пять миллионов крон наличными. В соответствии с законом сотрудники банка переписали номера купюр. Некоторые из них обнаружились в Фагернесе в тот же день, когда вы, по вашим же словам, побывали там с Мерете Саннмо. По-моему, вы отдали пять миллионов Мерете Саннмо.

Нарвесен молча смотрел на него в упор. Люстад продолжил:

— Сейчас меня интересуют не сами деньги, а другое. За что вы могли бы заплатить ей пять миллионов? Вряд ли ваш адвокат решит, будто вы заплатили ей такую сумму за постельные утехи в ее номере.

В кабинете стало тихо. Адвокат откашлялся. Люстад, неприязненно покосившись на него, сказал:

— Сейчас у вашего клиента два варианта. Либо он во всем признается, либо откажется давать показания. Последнее будет неразумно. Но вы можете пару минут обсудить с ним его перспективы. Устроим перерыв.

Инспектор Люстад вышел из кабинета. Фрёлик и Гунарстранна еще некоторое время следили за происходящим в соседнем помещении.

— А Люстад молодец, — заметил Франк Фрёлик. — Но сейчас самое главное — найти Мерете Саннмо.

Они вышли в коридор.

— Как тебе известно, она в Греции, — сказал Гунарстранна.

— Мы просто обязаны ее найти!

— Зачем?

— Затем, что только она может объяснить, для чего встречалась с Нарвесеном. И еще рассказать о таинственном четвертом. Вообще-то им могла оказаться она сама — Мерете Саннмо.

— Вот как?

— Я не перестаю думать о ней, — признался Фрёлик. — Всему можно найти логическое объяснение. Мерете не закоренелая преступница и потому испугалась. А может, ее привлекли к соучастию против ее воли? Тогда понятно, почему она не уехала на машине, когда на место происшествия прибыл охранник. Может быть, ее мучила совесть и поэтому она выдала своих сообщников полиции. Кроме того, становится понятно, почему она назвала три имени, а не четыре. И почему Элизабет Фаремо, в свою очередь, вынуждена была обеспечить алиби своему брату и двум его дружкам. Кроме того, теперь становится понятно, почему позже банда распалась. Возможно, именно после той операции Мерете Саннмо бросила Юнни Фаремо и переметнулась к Видару Балло.

— Конечно, в жизни и не такое бывает. Но кое-что в твой рассказ все же не укладывается.

— Что?

— Видар Балло мертв.

Фрёлик застыл на месте:

— Когда это случилось?

— Давно. Очень давно. Его обнаружили дома, после того как соседи начали жаловаться на запах. Возможно, он умер в тот же день, как я видел их с Мерете на улице.

— Значит, он был мертв, когда сгорел загородный домик?

— Очень, очень возможно, что да.

— Отчего он умер?

— От передозировки. Обычное дело: героин, зависимость, большая доза и так далее. В его смерти ничто не вызывает подозрений.

Фрёлик молчал. Гунарстранна кашлянул и мотнул головой в сторону Люстада. Тот ждал их у стола.

— Может, выпьем кофе, пока перерыв? Нас с тобой пригласили принять активное участие в следующем раунде.

Фрёлик покачал головой:

— Наверное, мне не стоит показываться Нарвесену на глаза.

Гунарстранна удивленно поднял брови.

— Как только я появлюсь, Нарвесен и его адвокат начнут забрасывать меня грязью.

Глаза Гунарстранны сверкнули.

— А ну, рассказывай, что ты натворил! — вскинулся он.

— Он, скорее всего, обвинит меня в том, что я причинил ему крупный ущерб.

— Что ты натворил?!

Франк Фрёлик пожал плечами:

— Разбил застекленную дверь его веранды.

— Ты идиот!

— Успокойся. Я просто отомстил ему. Око за око — за мой загородный домик, который он поджег. Ему смелости не хватит что-нибудь сделать. Он может только забрасывать меня грязью. И все его обвинения, что бы он ни сказал, будут голословны. Немножко полает и заткнется. Но сейчас мне лучше держаться от него подальше. Не хочу зацикливаться на Нарвесене. Мне нужно спокойно подумать.

Гунарстранна сел рядом с Люстадом; тот мрачно проводил Фрёлика взглядом и спросил:

— Какая муха его укусила?

Гунарстранна пожал плечами:

— Он такой уже давно. Ничего, пройдет.

Франк Фрёлик ехал на машине куда глаза глядят. Оказавшись на Хаусманнгате, он вдруг оживился и повернул на Марибюэсгате. Нашел пустое место для парковки напротив входа в «Рокфеллер мюзик-холл» и пошел пешком по Торггата.

Он снова оказался рядом с магазином Бадира. Купил сосиску в одном из киосков на Остерхаусгате — скорее по привычке, чем от голода. На углу с Торггата остановился перед входом в купальни. Он думал о Нарвесене. Теперь маклеру придется попотеть, объясняя, с какой целью он снял со своего счета пять миллионов крон наличными. Интересно, что он придумает. Может быть, подаст жалобу на него, Фрёлика, и его очень скоро выкинут с работы. Фрёлик вздохнул, распрямил плечи. На душе у него полегчало.

«Какое это имеет значение?»

Он улыбнулся и, жуя сосиску, стал наблюдать за прохожими. Темные фигурки быстро шагали в сторону Стургата. «Хорошая новость: мне наплевать. Плохая новость: мне наплевать. Ну а на что мне не наплевать? Я должен выяснить, кто убил Элизабет и почему».

Интересно, скажет ли Нарвесен о картине? Если скажет, ему же хуже. Придется объяснять, как картина оказалась у него. Скорее всего, он будет помалкивать, чтобы не навлечь на себя подозрений в более тяжком преступлении — убийстве. Ну а если его выкинут с работы, не страшно. Он пострадает за правое дело.

Взгляд его упал на магазин Бадира, и он подумал об Элизабет и Нарвесене. Магазин был еще закрыт. Фрёлик вздрогнул, когда на него чуть не наехал какой-то одержимый велосипедист. Видимо, он дал клятву давить всех нахалов-пешеходов, которые осмеливаются стоять на велосипедных дорожках. Фрёлик машинально жевал сосиску, смотрел вслед велосипедисту и вдруг чуть не подавился. Женщина на велосипеде! Картинка из недавнего прошлого… В тот день, когда они брали контрабандистов в магазине Бадира, он тоже стоял на ступеньках бывшей купальни и ждал условного знака. Тогда-то он и увидел ее — женщину, которая ехала на велосипеде, низко склонившись к рулю. Она сосредоточенно крутила педали, двигаясь в сторону Торггата. Тогда он тоже ступил на велосипедную дорожку, но услышал звонок и вынужден был уступить дорогу. Потом ему передали сигнал, и он поменял дислокацию — встал напротив магазина Бадира. «Так вот откуда она тогда взялась!» Велосипедистка проехала мимо магазина Бадира, явно направляясь куда-то по своим делам. Она поравнялась с ним, когда он спускался с крыльца бывшей купальни. Неужели той велосипедисткой была Элизабет?!

Франк Фрёлик пришел к выводу, что такое вполне возможно. В тот день он был сконцентрирован на операции и не заметил лица велосипедистки. Зато она его заметила. И вспомнила. Она ведь наверняка видела его на суде над Ильязом Зупаком. Потому незаметно для него спешилась, вернулась назад, ведя велосипед в поводу, понаблюдала за ним и успела проскользнуть до того, как магазин оцепили. Он снова заметил велосипедистку у самого магазина. Точнее, услышал, как она с трудом заталкивает колесо в ржавую ячейку. Потом она направилась в магазин, а он бросился следом за ней.

Интересно, что означает его внезапное озарение? Фрёлику стало не по себе. В голове зазвучал голос Гунарстранны:

«Фрёлик, меня тошнит от твоей наивности! С твоей подружкой что-то нечисто! И как бы ты сам ни относился ко всему, что ты тут мне наплел, по-моему, она аферистка!»

Старый лис, как всегда, оказался прав…

Франк Фрёлик заторопился.

Он позвонил Гунарстранне на мобильный.

— Я думал, ты хотел уйти и спокойно подумать, — протянул Гунарстранна.

— Я поэтому и звоню, — ответил Фрёлик. — Нарвесен раскололся?

— Еще нет, но допрос перешел в очень интересную фазу. Могу сказать лишь вот что. Речь сейчас идет о частном доме Нарвесена, о разбитой двери на веранду и о некоем полицейском в отпуске.

— А об искусстве он не разглагольствовал?

— Об искусстве? Нет. С чего бы?

Фрёлик лихорадочно соображал.

— С чего бы? — раздраженно повторил Гунарстранна.

— Мне тут кое-что пришло в голову, по-моему, важное. Помнишь, управляющий банком в Ашиме сказал, что в хранилище спускался Ильяз Зупак и что-то взял в ячейке, верно?

— Ну да.

— Так вот, я только что сообразил, что Ильяз — имя довольно экзотическое.

— Фрёлик, то дело мы больше не ведем. Во всяком случае, до тех пор, пока не вскроются новые обстоятельства.

— И ты рад?

— Речь не о том, рад я или нет.

— Люстаду не терпится доказать причастность Нарвесена к убийству Элизабет, так? Для убийства нужен мотив. Скорее всего, мотив имеет какое-то отношение к краже со взломом девяносто восьмого года. А то дело напрямую ведет к банковской депозитной ячейке. По-моему, сейчас нелишним будет еще раз позвонить в банк.

— Допустим, но о чем мне спрашивать?

— Спроси, какого пола был человек, назвавшийся Ильязом.

В ответ — молчание.

— Гунарстранна, — терпеливо проговорил Фрёлик, — прошу, побыстрее.

— Фрёлик, согласен, в твоих словах есть здравый смысл — насчет пола. Как ты додумался?

— Так, сложил два и два. Кстати, помогло то, что ты сообщил мне о смерти Балло. Я ведь немногого прошу, верно? Позвони в банк и попроси описать личность, которая назвалась именем Ильяз.

Гунарстранна задумался.

— Так и быть, позвоню — ради тебя, — согласился он наконец. — Вопрос в другом: что ты дашь мне взамен?

— Улику.

— Какую улику?

— Улику, которая отведет все подозрения от Нарвесена. И тогда никто уже не будет беспокоиться из-за разбитой двери на веранду.

— Говори, какая у тебя улика?

— Волос, — сказал Франк Фрёлик.

Глава 42

Жара окутала его, едва он сошел с трапа самолета. Полицейского, встретившего его в зале прилета, звали Мануил Комнин.

— В честь императора,[10] — смущенно улыбнувшись, пояснил он.

Невысокий полицейский в мятом сером костюме и белой футболке, с заметной щелью между передними зубами стоял рядом с очередью пассажиров, проходящих таможенный контроль. В руках он держал белую картонку. Фрёлик заметил, что его фамилию Комнин записал неправильно: «ФЁРЛИК».

Пожав коллеге руку, он сразу признался, что понятия не имеет, о каком императоре идет речь.

— Вот и хорошо, — с улыбкой ответил Мануил. — Теперь всякий раз, как услышишь имя Мануил, будешь думать: какой такой император?

Фрёлику он понравился с первой же секунды. Они вышли из зала прилета и направились к машине. Колесики чемодана Фрёлика дребезжали по гудрону. Мануил подошел к криво припаркованной «тойота-королле» и открыл багажник. Фрёлик положил туда чемодан и сказал, что такая же машина у него дома.

— Ну, почти такая же — «авенсис».

Они еще немного постояли у машины. Какой-то самолет с ревом разгонялся на взлетной полосе. Мануил закурил и стал ждать, пока наступит тишина. Самолет оторвался от земли и взлетел, похожий на голодную акулу, которая всплывает на поверхность воды.

Мануил сказал, что первого декабря Мерете Саннмо арендовала машину в фирме «Хертц».

— «Тойоту», — добавил он, захлопывая багажник. — По крайней мере, в машинах она разбирается.

Оба понимающе улыбнулись.

Фрёлик посмотрел на север. Какой-то самолет садился. Вдали, в синей дымке, он различил еще один снижающийся самолет.

— Она поехала на север и оставила машину в отделении в Патрах, — продолжал Мануил.

— Другую машину не взяла?

— Нет.

— А потом просто исчезла?

Мануил кивнул.

— В отеле она не зарегистрировалась.

— А как же та, другая?

Мануил снова ухмыльнулся и глубоко вздохнул:

— А другая появилась.

— Где?

— На пароме. Купила билет в Бари.

— В Бари? Но ведь Бари в Италии.

Мануил помахал ключами от машины:

— Машина тебя еще интересует?

Фрёлик кивнул и взял ключи.

— Не волнуйся, — сказал он. — Я знаю, куда ехать.

Золотисто-белый полумесяц пляжа обнимал зеленовато-голубую бухту. На берег накатывали тяжелые, ленивые волны одна за другой. Они с шелестом бежали по песку и устремлялись обратно, исчезая в набегавших волнах. Присмотревшись, Фрёлик уловил в движении волн четкий ритм. Шелест, грохот прибоя… Одно и то же повторялось снова и снова. Любуясь представлением, Фрёлик подумал: наверное, если стоять здесь долго, в конце концов поверишь в то, что это никогда не кончится.

Никто не отваживался заходить в воду. Отдыхающие загорали прямо на песке или на лежаках. Некоторые сидели и смотрели по сторонам, не снимая солнечных очков, или втирали крем для загара в плечи и руки. Толстяки в шортах и козырьках от солнца трусили по кромке воды, там, где песок слежался и был влажным и прохладным. Фрёлик увидел женщину в голубом просторном платье без рукавов, которая брела не спеша. Платье хлопало на ветру. Волосы ее были плотно подхвачены лентой того же небесно-голубого цвета. Он подумал, что никогда не говорил, как ей идет голубое.

Он стоял неподвижно и ждал, когда она заметит его. Он обрадовался, когда она, наконец увидев его, не остановилась и не споткнулась, а продолжала двигаться так же неспешно. Вода омывала ей ступни и лодыжки. В полутора метрах от него она остановилась. Они посмотрели друг другу в глаза.

— Вообще-то я собиралась искупаться, — сказала она, бросив на него холодный, оценивающий взгляд. — Хочешь со мной?

Фрёлик покачал головой.

— Вот, привез тебе кое-что. — Он протянул ей сложенный листок бумаги — предсмертное письмо Рейдун Вестли.

Она взяла письмо и стала читать, опустив голову. Потом сложила письмо и, глядя куда-то вдаль, стала рвать его на мелкие кусочки. Ветер подхватил крохотные обрывки, и скоро они исчезли в пене прибоя.

— Очень трогательно видеть такую реакцию!

— Я не способна ни на чем долго сосредоточиваться.

Франк Фрёлик проследил за ее взглядом. За ними, поставив одну ногу на каменный парапет, наблюдали двое полицейских в форме.

— Они с тобой? — спросила она.

— Да.

Она бросила на него пытливый взгляд:

— Почему?

Он не ответил. Ветер играл ее волосами. Она откинула их назад.

— Ее нашел я, — заговорил Фрёлик. — Она наглоталась таблеток. А письмо отправила мне по почте. Она просила тебя простить ее, но за что?

— Понятия не имею. Иногда Рейдун бывала непредсказуемой.

— Жаль, что ты не умеешь сосредоточиться на любви, — заметил он.

Она глянула на него исподлобья и сказала:

— Мне очень жаль.

— Чего тебе жаль?

— Того, что ты сейчас чувствуешь. И жаль, что у нас с тобой все так получилось.

Перед тем как ответить, он посмотрел на нее в упор.

— То, что было между нами, давным-давно пошло прахом.

— Не верю. Ты ведь приехал сюда, нашел меня.

— Элизабет, которую я знал, умерла, — тихо сказал Фрёлик. — Она сгорела, а я выжил.

— Не говори так!

— Извини, — вздохнул он. — Разумеется, мне известно, что на самом деле в том пожаре погибла Мерете Саннмо. Существует одна деталь, которую я не могу забыть, когда думаю о нас с тобой… После нашей последней встречи я кое-что узнал о тебе. — Фрёлик старался не расслабляться. — Например, мне известно, что ты познакомилась с Инге Нарвесеном шесть лет назад, когда работала продавщицей в магазине «Фернер Якобсен». Я знаю, что именно ты стала инициатором отношений и поехала с ним в романтическое путешествие на Маврикий. Мы с тобой в такие путешествия вместе не отправлялись. Правда, у меня и денег, и возможностей гораздо меньше.

— Вычеркни из наших отношений Инге Нарвесена. Мы с Инге… это была просто глупость. Ничто!

— Ильяз, кажется, тоже не очень радовался, верно?

Она замкнулась; в ее синих глазах ничего нельзя было прочесть.

— Я видел Ильяза в тюрьме Уллерсмо.

— Раньше он таким не был.

— Каким он был раньше?

— Сильным. С ним было весело. Он принимал мир таким, какой он есть. — Элизабет задумалась, подыскивая нужные слова. Фрёлик ждал. Она подставила лицо ветру и продолжала: — И меня он принимал такой, какая я есть. — Она снова на миг задумалась. — Но Ильязу постоянно требовалось напоминать, что мне бывает больно… что у меня тоже есть чувства.

Они шли по пляжу. Волны омывали им ноги. Франк Фрёлик остановился, чтобы закатать брюки. Покосившись на Элизабет, он заметил, что ее ноги покрылись бронзовым загаром. Ногти она покрасила в красно-коричневый цвет. На долю секунды он представил себе, как она сидит на солнце, задрав колени, и сосредоточенно красит ногти на ногах.

Просторное платье липло к телу, очерчивая ее фигуру при каждом шаге. Она шла с гордо поднятой головой, ветер играл ее черными волосами.

Фрёлик снова заговорил:

— Может быть, ты и связалась с Инге Нарвесеном, чтобы проучить Ильяза, но не думаю, что Нарвесен это понял. Даже когда ты рассказала Ильязу о сейфе и лежащей в нем картине.

— Ильяз — заблудшая овечка, — сказала она. — Он совсем сломался…

— Но шесть лет назад Ильяз находился в здравом уме и вполне мог отвечать за свои поступки. Напрасно убил человека.

— Он совсем сломлен. Ты видел его и знаешь, что он не в себе. Тебе приятно быть винтиком в системе, которая вот так перемалывает людей?

— В том, что Ильяз очутился за решеткой, виноват только один человек — сам Ильяз. Напрасно он украл сейф. Напрасно он убил человека.

— Тюрьмы должны лишать преступников свободы, а не убивать их изнутри.

— Я все понимаю. У тебя потребность перевалить вину на кого-то другого. Но изображать из себя ангела мщения глупо.

— Что ты имеешь в виду?

— Не «что», а «кого». Тебя.

— Ты что же, обвиняешь меня в том, что я превращаю эмоции в действие?

— Элизабет, все дело именно в твоих действиях, поступках, из-за которых погибают другие.

— Я не несу ответственности ни за кого, кроме себя самой.

Фрёлик расхохотался.

— Что тут смешного?

— Твоя напыщенная чушь. — Он передразнил ее: — «Я не несу ответственности ни за кого, кроме себя самой!» И в то же время именно ты попросила Ильяза и родного брата украсть картину, чтобы потом заново продать ее Нарвесену! А теперь ты, из-за которой все началось, утверждаешь, что не несешь ответственности ни за кого, кроме себя?

Элизабет не ответила, только покосилась на него. Они снова зашагали молча, бок о бок. Франк Фрёлик первым нарушил молчание:

— Я знаю, когда Ильяза посадили, ты решила повременить с продажей картины, но потом передумала и решила снова продать ее Нарвесену, не делясь с остальными. Почему?

Она промолчала.

— Насколько я понял, вы с Мерете Саннмо сговорились в ту ноябрьскую ночь, когда она поехала с твоим братом и его дружками в порт. Когда они стали свидетелями убийства.

Элизабет остановилась. Фрёлик продолжил:

— Я проснулся, когда ты разговаривала по телефону. Тебе звонила Мерете. Представляю, что она пережила, когда у нее на глазах забили насмерть охранника. Но как тебе удалось заставить ее выдать полиции остальных?

— Ты не прав, — отрезала Элизабет. — Интересно, что ты обо мне думаешь? — Ее синие глаза сверкнули. — Мерете была глупой коровой! Зачем мне просить ее доносить на родного брата? Мне она позвонила уже после того, как настучала в полицию. Она звонила, чтобы рассказать о том, что она сделала, чтобы я ее пожалела! Уже одно это говорит о том, какая она идиотка. А ведь раньше она без конца приставала к Юнни, просила, чтобы ее тоже взяли на дело. От таких вещей она просто ловила кайф. Когда наконец ее взяли и все пошло как пошло, она поняла, что жизнь — суровая штука. И не нашла ничего лучшего, как позвонить копам и рассказать, что случилось!

— Может быть, она хотела, чтобы кто-нибудь помог умирающему? — тихо возразил Франк Фрёлик. — Он ведь лежал на земле в луже крови.

— Ну и промолчала бы, а она заложила всех, кто участвовал в деле — всех, разумеется, кроме себя! Вот мне и пришлось вступиться за брата. Но тебе ведь это и так известно, да?

Сапфировые глаза снова стали безмятежными. Три оттенка синего, подумал Фрёлик. Небо, платье и ее глаза.

— Да, в ту ночь я ушла от тебя, — прошептала она, подойдя к нему вплотную, — но только потому, что должна была помочь Юнни. А тебя впутывать не хотела, понимаешь? Я же не могла знать, что тебе поручат именно то дело. Откуда мне было знать?

Фрёлик не сводил взгляда с ее руки. Ее длинные, тонкие пальцы гладили его по плечу.

— Мне все видится несколько иначе, — шепотом ответил он. Ее пальцы замерли. — Ты оставила в моей квартире ключ от банковской ячейки.

— У тебя было безопасно.

— Ну да, ты поступила очень практично. Когда мужчин арестовали, ты раздобыла второй ключ. Когда их освободили, ты уже ехала в Ашим. Один ключ лежал у тебя в кармане, а второй хранился в надежном месте — в моей квартире. Ты поехала в Ашим после того, как дала показания в суде. В банке ты назвалась именем Ильяз Зупак и достала из ячейки картину…

Элизабет молча смотрела вдаль.

— Разве Юнни не знал, что ты задумала? — спросил Фрёлик.

Она не ответила.

— Значит, знал, — кивнул он.

— Ты когда-нибудь видел, как самолет выруливает на взлетную полосу? — вдруг спросила она. — В его маневрах мне всегда чудится что-то роковое, фатальное. Он катится все быстрее и быстрее… Но взлетная полоса короткая. Достигнув нужной скорости, самолет уже не может остановиться. Если пилот попробует затормозить, произойдет катастрофа. Есть только одно решение: продолжать двигаться вперед и вверх, оторваться от земли…

— Значит, Юнни перехватил тебя там, в банке?

— Чего ты, собственно, хочешь? — раздраженно спросила она. — Ты приехал сюда, чтобы похвастать своей догадливостью?

— Самое главное для меня — установить факты.

— Зачем?

— Затем, что по сути своей речь идет о тебе, обо мне… О нас.

Они посмотрели друг другу в глаза.

— Ты уверен? — тихо спросила она.

— Мне известно, что Юнни поехал за тобой в Ашим. Мне известно, что его видели с другим человеком на лесной тропе, которая спускалась к Гломме. Мне известно, что твой брат либо поскользнулся и упал в реку, либо его столкнул человек, с которым он гулял по лесу. Может, поможешь мне дополнить картину?

— Что значит — речь идет о нас? — спросила она.

— Юнни был в Ашиме, — не сдавался Фрёлик. — Ты тоже там была.

Элизабет повернулась к нему. Синие глаза смотрели на него как будто издалека — сонно и мечтательно.

— Я тебе не верю. Для тебя дело вовсе не в нас. Дело в тебе самом.

— Твой брат упал в реку случайно?

— Конечно! А ты что подумал?

— Кто предложил прогуляться вдоль реки?

— Я.

— Зачем?

— Чтобы успокоить его.

— Что-то не верится.

— Можешь верить во что хочешь. Никто никогда не встанет между мной и моим братом.

— Но ты не позвонила в Службу спасения, когда он упал, хотя в реке сильное течение и вода чертовски холодная! Юнни еще можно было спасти. Самое большое, что ему грозило, — простуда от переохлаждения, воспаление легких. Его бы вытащили спасатели и на вертолете доставили в больницу!

— Ты сам не понимаешь, что несешь. Думаешь только о себе и жалеешь себя!

— Может быть, я и не знаю, что произошло между вами на берегу реки, зато знаю, что к машине брата ты вернулась одна, позвонила Рейдун Вестли и попросила ее о помощи. Ты встретилась с ней после того, как избавилась от машины Юнни. Она спрятала тебя в своем загородном домике. Затем ты каким-то образом связалась с Нарвесеном, велела ему ехать в Фагернес, где он встретился с Мерете Саннмо. И еще я знаю, что Нарвесен передал ей пять миллионов наличными за картину. Мне другое интересно: что послужило поводом для всех твоих действий. Что или кто? Неужели я?

Услышав последнее слово, Элизабет презрительно улыбнулась. Ветер по-прежнему играл с ее длинными волосами, морская пена ласкала ей ноги.

— Тебе всегда нужно быть в центре внимания? — спросила она. — Я не такая. Я сделала то, что сделала, потому что никогда не думаю о себе. Во всем виновата Мерете. Все началось с нее, с ее звонка в полицию. Мне ничего другого не оставалось. Я вынуждена была поддержать Юнни.

— Это ты-то никогда не думаешь о себе? Мерете Саннмо послушно выполняла все твои указания. Она отвезла картину Нарвесену, взяла у него деньги и приехала к тебе в хютте Рейдун Вестли. Там ты отняла у Мерете деньги, ее убила, а хютте подожгла. С помощью косметики ты придала себе сходство с ней и по ее документам улетела в Афины. Для того чтобы проделать такую сложную операцию, надо было ненавидеть ее до дрожи. Любой, кто способен так ненавидеть другого, не думает ни о чем, кроме себя.

— Я никого не убивала. Ты не знаешь, о чем говоришь.

— Наоборот, я отлично знаю, о чем говорю. Круг замкнулся. Начиная с ночи, когда мне пришлось ехать и смотреть на убитого охранника, молодого человека, студента, который подрабатывал в порту. Его забили до смерти бейсбольной битой!

— Его убил Йим Ройнстад. К нему я не имею никакого отношения.

— Но ты подтвердила алиби Ройнстада на время убийства. Разве твои действия не означают, что ты с ним заодно?

Не отвечая, Элизабет стала смотреть на море. На горизонте виднелись два громадных танкера, идущие друг за другом.

— Зря ты обеспечила своему брату и его дружкам алиби на ту ночь, — сказал Фрёлик.

— Франк, почему ты мне не веришь? — тихо спросила она.

— Во что я верю и во что нет — одно дело. И совсем другое — то, что мне доподлинно известно. Например, мне известно, что ты узнала меня на Торггата, перед тем как мы начали операцию в магазине Бадира. Сначала ты проехала мимо, но потом вернулась и нарочно попалась мне на глаза. Тебе нужно было, чтобы я обратил на тебя внимание.

— Я понятия не имела, что будет дальше. Просто хотела, чтобы ты меня увидел. Если уж на то пошло, ты первый бросился на меня. — Она искоса посмотрела на него и едва заметно улыбнулась. — Помнишь?

— Сейчас я вспоминаю другое. Как ты сидела в ту ночь рядом со мной в постели и ждала, когда я засну, чтобы незаметно выскользнуть из квартиры и начать весь этот кошмар.

Они долго стояли и молчали, глядя на море. Ветер трепал ее платье. Волны с грохотом разбивались о берег. Фрёлик вздрогнул, когда Элизабет коснулась его ладони.

— Ты иногда вспоминаешь о том, что наша Земля голубая, если смотреть на нее издалека? — прошептала она.

— С чего ты вдруг?

— Франк, все, что произошло между нами, зависит от того, как на это посмотреть. Я знаю, тебе горько, потому что в ту ночь я ничего тебе не сказала, но меня предупредили, что Юнни арестуют за убийство человека, к которому он даже не прикасался. Ты полицейский. Мне не хотелось впутывать тебя. Поэтому я поступила так, как сочла правильным.

Фрёлик покосился на ее руку. Он ведь и тогда, при первой встрече, сначала обратил внимание на ее руки в черных перчатках, которые деловито запихивали в рюкзак пачки сигарет. Она погладила его по плечу, а потом крепко сжала его. Он почувствовал идущее от нее тепло и на секунду закрыл глаза, впитывая прикосновение. Потом отодвинулся и сказал:

— Значит, ты поступила правильно, когда вернулась к себе домой и тщательно там прибралась? Когда положила на свою кровать расческу Мерете, отлично понимая, что полиция ее найдет? Они получили ДНК Мерете и сличили его с костями, найденными в сгоревшем домике Рейдун Вестли. Ты в самом деле считала, что это правильно? Потом ты заставила Мерете распространять слухи о том, что она получила работу в Афинах. По твоему совету она купила билет на самолет…

Элизабет молчала.

— Значит, ты считала, что убить ее — правильно?

— Если Мерете кто-то и убил, то, скорее всего, Видар Балло. Я ничего не знаю о Мерете и о том, что с ней случилось.

— Возможно, охранника в Лоэнге и в самом деле убил Йим Ройнстад. Возможно, твой брат случайно поскользнулся и упал в реку. Рейдун Вестли покончила с собой. Но Видар Балло никак не мог убить Мерете. Когда сгорел загородный домик, он уже умер от передозировки. — Фрёлик сунул руку во внутренний карман и передал ей лист бумаги: — Еще одна копия.

Элизабет снова прочла предсмертное письмо Рейдун Вестли и снова разорвала его на мелкие клочки.

— Я перечел письмо в самолете, по пути сюда, — продолжил Фрёлик. — И в сотый раз задался вопросом, за что Рейдун просила у тебя прощения. Может, ты должна была простить ее за то, что она навела безжалостных зверей на твое убежище? Кто были те чудовища? Когда горел ее домик, Йим Ройнстад был с женщиной в Осло, а Видар Балло уже умер. Значит, хютте они точно не поджигали. Кто же избил Рейдун Вестли? И почему ее избили только после пожара? Мне трудно было найти ответ на этот вопрос, но потом я понял: Рейдун Вестли никто не избивал. Она все подстроила. Ей хотелось, чтобы полицейские поверили: кто-то выбил из нее сведения, чтобы выследить тебя. Если бы пришлось, она бы даже заявила, что на нее напали Ройнстад и Балло. Кто усомнился бы в словах почтенной преподавательницы? Но если все было подстроено, значит, Рейдун Вестли, хотя бы частично, была в курсе твоих замыслов. Ты убедила ее принести хютте в жертву… А если никаких нападавших не было, остается нерешенным единственный, зато важный, по-настоящему важный вопрос: за что она просила у тебя прощения?

— Франк, несколько минут назад ты сказал, что речь идет о нас. Почему ты так сказал?

— Уходишь от ответа? Что ж, отвечу сам. Рейдун просит тебя простить ее за то, что она не выдержала. Не смогла больше участвовать в твоих кровавых скачках с препятствиями. У нее ведь не было твоих побудительных стимулов. Зато у нее было другое — любовь к тебе. Вот почему она просит у тебя прощения. Это ты инсценировала нападение. Это тебе было нужно, чтобы все поверили, будто ее избили и она выдала твое убежище. Чтобы все думали, будто кто-то охотится за тобой и хочет тебя прикончить. Ты отвела от себя подозрения в поджоге и убийстве. Но Рейдун Вестли не хотела быть соучастницей твоих злодеяний и за это просила у тебя прощения.

Элизабет покачала головой:

— Ничего глупее я в жизни не слышала!

Фрёлик улыбнулся; губы у него пересохли.

— История еще не закончена. Да, я знаю, ты возненавидела Мерете лютой ненавистью. И наверное, обвиняла ее в смерти Юнни. Какой бы ни была твоя роль во всех последних событиях, что бы ты себе ни воображала, факт остается фактом. Осуществляя свой план мести, ты упустила из виду несколько крошечных деталей. Например, тебе следовало бы надевать сетку для волос, когда ты спала в моей постели. В ту ночь, когда ты от меня сбежала, остался на подушке твой волос. Анализ показал, что он принадлежит не тому человеку, чьи волосы на расческе нашли в твоей квартире, и не тому, чьи обугленные кости нашли в сгоревшем загородном домике… Образно выражаясь, Элизабет, твоя судьба висит на волоске. Мой начальник упорен, как терьер. Когда я принес ему твой волос и судмедэксперты сообщили о своих выводах, он не поленился съездить на квартиру к Мерете Саннмо и взять там дополнительные образцы ДНК. И угадай, что получилось? Они совпали!

Элизабет не двигалась. Зато ветер трепал ее платье.

— Итак, в списках пассажиров рейса, вылетевшего в Афины, значилась Мерете Саннмо, которая в то время была мертва, — вел свой рассказ Фрёлик. — Женщина, назвавшаяся Мерете Саннмо, сошла с самолета и арендовала машину. Из Афин она поехала в Патры, где оставила машину вместе с ключами агенту компании «Хертц». А потом Мерете Саннмо исчезает. Растворяется в воздухе. Однако в то же самое время, в том же городке на пароме объявляется другая женщина: Элизабет Фаремо. Она покупает билет до Бари, что находится на итальянской стороне Адриатического моря. Здесь уже исчезает Элизабет Фаремо, зато через два дня в Анконе появляется женщина по имени Мерете Саннмо. Она покупает билет до Задара в Хорватии, где некая дама приобрела отель. Дорога получилась долгой и извилистой, но ты допустила промашку. Неизвестная владелица отеля расплачивалась по счетам норвежскими кронами, номера которых записаны в отделе по борьбе с экономическими преступлениями. Элизабет, целой куче полицейских известно, что твое пребывание здесь оплачено миллионами Нарвесена.

— И ты проделал такой путь и выследил меня только ради того, чтобы рассказать мне все это?

Фрёлик не отрывал от Элизабет взгляда. Неожиданно все происходящее показалось ему не важным. Он вспомнил о найденном им томике стихов. О разговоре в постели, когда она назвала ему остров, на котором они сейчас находились…

— Я ждала тебя, — сказала Элизабет. — Правда, мне хотелось, чтобы сюда тебя привела страсть, а не ненависть… — Она положила руку ему на плечо, встала на цыпочки и коснулась губами его щеки. Он вздрогнул, потому что хорошо помнил ее близость. — Я знала, — прошептала она, — что ты найдешь меня!

Фрёлик рывком освободился.

— Поздно!

— Нет, — возразила она. — Ничего не поздно!

— Зачем ты это сделала? — прошептал он, презирая самого себя. — Признайся… ради меня… В чем смысл?

— Без Юнни у меня ничего нет…

Он задумался.

— Хочешь сказать, ничего бы не случилось, будь Юнни…

— Теперь у меня есть только ты, — перебила его она.

— Элизабет, это неправда. Ты меня бросила.

— Я ждала тебя, — повторила она.

— Но мы не можем быть вместе.

Казалось, прошла целая вечность. Они молчали, тихо шелестели волны. Их разделяло расстояние метра в два. Когда они наконец посмотрели друг на друга, Фрёлик понял: что-то изменилось. Она уже не с ним, не здесь.

— Ты кое о чем забыл, — хрипло сказала она.

— О чем? Напомни.

— Инге Нарвесен будет держать язык за зубами. Он никогда не признается в том, что владеет краденой картиной. И мне ты ничего не можешь предъявить. Без картины твой рассказ — ничто. Если нет картины, то нечего и забирать из банковского депозитария. Если нет картины, нечего продавать Инге… Ты совершенно прав, я улетела в Афины по билету Мерете и придала себе внешнее сходство с ней. Но я не могла поступить иначе, я боялась за свою жизнь. Кто-то убил моего брата, а потом Мерете.

— Какая картина? — удивленно спросил Франк Фрёлик. — О чем ты говоришь?

— Ты прекрасно знаешь, о какой картине я говорю!

— Если ты имеешь в виду полотно с изображением матери и ребенка, которое похитили в одной итальянской церкви в девяносто третьем году, то оно исчезло с лица земли. Пропало, совсем как тогда, в девяносто третьем. С тех пор никто его больше не видел. А если вдруг кто-то обмолвится, что видел в Норвегии… что ж, у всех бывают галлюцинации. Видишь ли, в нашей стране картины нет. Извини, Элизабет, в данном деле важно другое — человеческие останки на пепелище загородного домика. Норвежская полиция получила неопровержимые доказательства того, что некая женщина получила пять миллионов крон наличными от Инге Нарвесена. Он только что подписал признательные показания. Сначала он пытался убедить сотрудников криминальной полиции, что Мерете отдалась ему за деньги. Но пять миллионов за секс — пожалуй, многовато, поэтому ему не поверили. В конце концов он признался, что Мерете Саннмо рассказала ему сказочку о картине эпохи Возрождения, которую он может приобрести за пять миллионов. Ему хватило глупости поверить ей и выложить денежки авансом. Но картину он так и не получил. Его надули. Красивые молодые женщины, которые обманом выманивают у богатых идиотов крупные суммы, не особенно интересуют норвежских судей. Так что, если картина не появится, истории о пропавшем шедевре никто не поверит. Зато норвежских судей очень взволнует твоя здешняя новая жизнь и то, что за ней стоит. Ты манипулировала Рейдун Вестли и с ее помощью инсценировала собственную смерть. Ты воспользовалась Мерете Саннмо как посредницей при передаче денег. Ни у кого не вызывает сомнений, что ты получила деньги от Мерете, а затем убила ее и теперь тратишь те самые пять миллионов. Кроме того, ты выдала себя за Мерете и бежала из Норвегии по ее документам.

Фрёлик замолчал. Элизабет, не меняя позы, задумчиво глядела на море. Он кивнул в сторону отеля:

— Пойдем?

— Ты так спешишь?

Снова другая интонация. Почти бодрая.

Она взглянула на него. Фрёлик попытался заглянуть в глубину двух бездонных синих колодцев, но у него ничего не вышло.

— Ты, наверное, не откажешь мне в последнем желании, — сказала она с насмешливой улыбкой.

— Только оно должно быть скромным.

— Я ведь сказала, что собиралась искупаться, поплавать. Если хочешь, можешь присоединиться ко мне.

Фрёлик нерешительно посмотрел на воду. Элизабет сбросила платье и осталась в голубом бикини. Ласково коснувшись губами его щеки, она сказала:

— Надеешься сохранить благопристойность?

Он сел на песок; она, покачивая бедрами, направилась к воде. Он смотрел, как ее бронзовые ноги ласкает морская пена, как ее красивая фигура удаляется. Вода была еще холодной — никто не отваживался окунуться. Но Элизабет невозмутимо шла дальше. Потом она бросилась в воду и поплыла. Фрёлик встал, чтобы лучше видеть ее. Он щурился, вглядываясь вдаль, и ждал, когда на поверхности покажутся черные волосы. Вот они появились. Скрылись. Опять появились. Скрылись…

Он думал о том, что она ему сказала.

Его глаза вглядывались в море. Ничего!

Он оцепенел.

Когда ему наконец удалось преодолеть столбняк и он повернулся, чтобы бежать к отелю, двое полицейских уже торопились ему навстречу.

Глава 43

— И ты так спокойно к этому отнесся? Что она ушла в море?

Фрёлик не ответил.

— Продолжай, — ровным тоном приказал Гунарстранна.

— Она разделась…

— Сосредоточься на главном.

Фрёлик почесал щеку.

— Она вошла в воду и, ни разу не оглянувшись…

— Дальше!

— Когда вода дошла ей до талии, она нырнула и поплыла в открытое море.

— Кто-нибудь, кроме нее, еще купался?

— Ни одного человека.

Вид у Гунарстранны был суровый.

— Спрятаться там негде: ни горы, ни скалы, ни лодки, ни даже пляжного инвентаря. Ничего — только песок и вода.

— Ты ведь мог не пустить ее!

— Ну запретил бы я ей купаться, и что? Арестовать ее я не мог — это же другая страна. Арест должны были произвести наши хорватские коллеги.

— Но ты не должен был оставаться с ней наедине.

— Послушай…

— Нет, — сердито перебил его Гунарстранна. — Это ты послушай! Тебе доверили привезти ее назад, в Норвегию. А она взяла и скрылась. Бесследно исчезла! Не кто-нибудь, а твоя бывшая любовница идет купаться и исчезает.

— Местные полицейские сказали, что там сильное течение. Она утонула.

— И ты поверил? Поверил, что она вот так взяла и утонула?

— У нас остались ее деньги, документы, банковская карта, все ее личные вещи. Поверь мне, Элизабет Фаремо умерла.

— Фрёлик, один раз она уже умирала! — Гунарстранна направился к двери, но на пороге обернулся. Они в упор посмотрели друг на друга. — Дело закрыто, — объявил Гунарстранна. — Ты доволен?

Франк Фрёлик не ответил. Он рассеянно смотрел, как закрывается дверь. Перед его внутренним взором стоял один-единственный образ: загорелая женщина в голубом бикини. Не спеша и не оглядываясь, она заходит все дальше и дальше в воду. Он поднял руку и потер лицо. Очень щипало одно место на щеке. Щипало не переставая. Фрёлик опустил руку. Мозг сверлила неотвязная мысль: именно в этом месте Элизабет коснулась его щеки губами перед тем, как зайти в море.