Четыре сезона

Весны извечные надежды Рита Хэйворт и побег из Шоушенка[2]

Такие, как я, есть, наверно, в каждой местной или федеральной тюрьме Америки: все достану, только попросите. Обычные сигареты или, если пожелаете, с травкой, бутылку бренди, чтобы вместе со своим отпрыском – мысленно – отпраздновать окончание школы, – словом, все, что вашей душе угодно… в пределах разумного. Но, как вы понимаете, приходится попотеть.

Я попал в это заведение двадцатилетним и, в отличие от большинства членов нашей небольшой, но дружной семьи, честно хочу отсидеть за содеянное. На моей совести убийство. Я застраховал на приличную сумму свою жену, после чего заклинил тормоза «шевроле», подаренного нам на свадьбу ее отцом. Все произошло так, как я рассчитал… вот только по дороге она подобрала соседку с ребенком, направлявшихся в город. Разогнавшись на склоне Замкового холма, машина не смогла остановиться и протаранила кусты перед ратушной площадью. Очевидцы показали, что на скорости пятьдесят миль в час, если не больше, машина врезалась в цоколь памятника жертвам Гражданской войны и загорелась.

Я также не рассчитывал, что меня вычислят, но меня вычислили. Я получил бессрочную прописку в этом заведении – тюрьме Шоушенк. В штате Мэн нет смертной казни, но окружной прокурор сумел навесить на меня три убийства, и суд приговорил меня к трем пожизненным заключениям. Что перечеркнуло всякую надежду на досрочное освобождение, хотя бы через много лет. Судья назвал то, что я совершил, «чудовищным, омерзительным злодеянием», и он был прав, но правда и то, что это дело прошлое.

Вы можете найти отчет о нем в пожелтевшей подшивке касл-рокского «Вестника», где крупно набранные заголовки о моем приговоре выглядят несколько устаревшими и несерьезными рядом с сообщениями о Гитлере и Муссолини или о раздаче благотворительных обедов рузвельтовским комитетом.

Вы спрашиваете, исправился ли я? Я не очень понимаю, что значит это слово, во всяком случае, применительно к тюрьме или колонии. По-моему, это слово из лексикона политиков. Возможно, оно имеет какой-то другой смысл, и я его когда-нибудь постигну, но это уже дело будущего, а о нем заключенный приучает себя не думать. Я был молод и хорош собой, и детство мое прошло в квартале бедноты. Я обрюхатил смазливую, взбалмошную, на редкость упрямую девицу, жившую в одном из старых особняков на Карбайн-стрит. Ее отец согласился на наш брак при условии, что я поступлю на службу в его фирму по изготовлению оптики и «проделаю весь путь наверх». Я очень быстро понял: ему просто надо было взять меня на короткий поводок – как своевольного, почти приблудного пса, способного укусить в любую минуту. Со временем ненависть разрослась во мне до таких размеров, что толкнула на известный поступок. Повторись все сначала, я бы ничего такого не совершил, но, пожалуй, из этого еще не следует, что я исправился.

Так или иначе, речь здесь не обо мне, а о парне по имени Энди Дюфрен. Но, прежде чем рассказать про Энди, я должен объяснить вам кое-что про себя. Это не займет много времени.

Как я уже сказал, я тот, кто в этой тюрьме может все достать, а оттрубил я здесь без малого сорок лет. Речь не только о контрабанде сверхлимитных сигарет или выпивки, хотя в моем списке они всегда стоят на первом месте. Но я доставал для заключенных еще много чего, в том числе вполне законные вещи, которые, однако, не так-то просто раздобыть – ведь смысл пребывания в подобном месте состоит как раз в том, чтобы пресекать все желания. Один парень угодил сюда за изнасилование малолетки и эксгибиционизм; я достал для него три куска розоватого вермонтского мрамора, из которого он сделал замечательные статуэтки – младенца, мальчика лет двенадцати и бородатого молодого человека. Он назвал их «Три возраста Иисуса», и сейчас эти статуэтки украшают гостиную бывшего губернатора штата.

Если вы выросли в краях севернее Массачусетса, вы можете припомнить имя Роберт Алан Коут. В 1951 году он попытался ограбить Первый торговый банк в Микеник-Фоллзе, и кровавая перестрелка закончилась шестью трупами – два члена банды, три заложника и дурачок полицейский, не вовремя высунувший нос и получивший пулю в глаз. Так вот, у Коута была коллекция монет. Естественно, о том, чтобы взять ее с собой в тюрьму, речь как-то не заходила, однако, при содействии его матери и парня, увозившего белье из тюремной прачечной, я все устроил. Бобби, сказал я Коуту, надо быть психом, чтобы хранить коллекцию монет в нашем железобетонном отеле, где в каждом втором номере живет вор. Он улыбнулся: «Я знаю, где ее припрятать. Не беспокойся, все будет в порядке». И он оказался прав. Бобби Коут умер от опухоли мозга в шестьдесят седьмом, но его коллекцию монет так и не нашли.

Я доставал «мужской» шоколад на День святого Валентина; я добыл одному чудиле по имени О’Мэлли три молочных коктейля, зеленые такие, их продают в «Макдоналдсе» на День святого Патрика; я даже устроил ночной просмотр «Глубокой глотки» и «Дьявола в мисс Джонс», для чего пришлось скинуться двадцати зэкам… в результате этой авантюры я отсидел неделю в карцере. Тот, кто может все достать, должен быть готов к неприятностям.

Я доставал справочники и порнуху, всякие штучки вроде жужжалки или порошка, вызывающего чесотку, не один и не два раза я доставал для тех, кто отбывает большие сроки, трусики жены или любимой девушки… я думаю, вам не надо объяснять, что с ними делают в тюрьме, когда ночь кажется длинной, как лезвие финки. Конечно, все, что я достаю, стоит денег, и порой немалых, но я делаю это не только из-за денег. Солить мне их, что ли? Все равно мне не купить «кадиллак» и не слетать на две недельки в феврале на Ямайку. Я это делаю по той же причине, по какой хороший мясник продает вам свежее мясо: надо дорожить своей репутацией. Есть две вещи, которыми я не занимаюсь, – оружие и сильные наркотики. Если кто-то хочет убить себя или другого, то я в этом не участвую. Дай бог мне отсидеть за то убийство.

В общем, можете считать меня торговцем средней руки. И когда в сорок девятом Энди Дюфрен подошел ко мне и спросил, могу ли я раздобыть для него фотоплакат киноактрисы Риты Хэйворт, я ему ответил: нет проблем. Проблем действительно не было.

Когда Энди попал в Шоушенк в сорок восьмом году, ему было тридцать. Маленький, худенький, светлые волосы, изящные, холеные руки. Очки в золотой оправе. Ногти всегда чистые, ухоженные. Забавно – вспоминая мужчину, говорить о том, какие у него ногти, но в этом для меня весь Энди. Ему только галстука не хватало. На воле он был вице-президентом крупного портлендского банка и отвечал за кредитные операции. Совсем неплохо для человека его возраста, особенно если принять во внимание консервативность наших банков, да притом еще в Новой Англии, где люди доверяют тебе свои денежки, только если ты лысый, хромой и не забываешь поддергивать брюки на коленях, чтобы не помялась стрелка. Энди сел за убийство жены и ее любовника.

В тюрьме – я, кажется, уже говорил – все сидят «ни за что». Эту песенку здесь повторяют так же вдохновенно, как наши святоши-телепроповедники – Апокалипсис. Все – жертвы судей, у которых сердце из камня (и яйца заодно), или безграмотных адвокатов, или полицейской провокации, или фатального невезения. Язык повторяет эту песенку, но по лицу-то все видно. В большинстве своем тюремная публика – народ тертый, и себе и другим враги, и если уж говорить о невезении, то оно в том, что у их мамаш не случилось выкидышей.

За все годы моего пребывания в этой клетке не наберется и десяти пташек, в чью невиновность я готов был поверить. Энди Дюфрен – один из них, но и ему, кстати, я поверил далеко не сразу. Будь я одним из присяжных, которые слушали его дело в течение бурных шести недель сорок седьмого – сорок восьмого в Верховном суде в Портленде, я бы тоже признал его виновным.

Дельце было то еще – из серии пикантных, со всем, что полагается. Юная красавица со связями (убита), местная спортивная знаменитость (убит) и молодой преуспевающий бизнесмен – полный комплект. Плюс всякая «клубничка», тут уж газеты расстарались. Для обвинения это было простое дело. Суд потому так затянулся, что окружной прокурор собирался баллотироваться в палату представителей и давал возможность «широким слоям населения» получше рассмотреть свою физиономию. Это было первоклассное шоу, и, чтобы попасть на него, зрители занимали очередь с четырех утра, несмотря на ударившие заморозки.

Факты, которые изложил прокурор и которые Энди не думал оспаривать, таковы: он был женат, жену его звали Линда Коллинз Дюфрен; в июне 1947 года она выразила желание заняться гольфом в местном клубе «Фалмут-Хиллз»; в течение четырех месяцев она там брала уроки; ее инструктором был спортсмен-профессионал Гленн Квентин; в конце августа Энди узнал, что у его жены с Квентином роман; 10 сентября, днем, между Энди и Линдой Дюфрен произошло бурное объяснение, поводом для которого послужила супружеская измена.

Согласно показаниям Энди Линда обрадовалась тому, что он в курсе ее романа; действовать за его спиной, заявила она, кажется ей унизительным. Она сказала, что ее адвокат обещает устроить развод «по-быстрому». Энди заметил, что прежде, чем адвокат устроит ей развод, он, Энди, устроит ей кое-что похлеще. Она уехала к Квентину, чтобы провести ночь в бунгало, которое тот снимал неподалеку от площадки для гольфа. Наутро женщина, приходившая убирать, нашла их в постели мертвыми. В обоих было всажено по четыре пули.

Этот последний факт восстановил всех против Энди больше, чем что-либо другое. Прокурор с его политическими амбициями сделал на этом упор в своем вступительном слове и в заключительной речи. Энди Дюфрена, сказал он, нельзя рассматривать как пострадавшего мужа, в пылу гнева бросившегося отомстить жене-изменнице, что, по словам прокурора, можно было бы если не простить, то, по крайней мере, понять. Нет, тут был холодный расчет. «Вдумайтесь! – обрушивался обвинитель на присяжных. – По четыре пули! Не шесть пуль, а восемь!Расстреляв всю обойму, он перезарядил пистолет и всадил в своих жертв еще по одному патрону!» ПО ЧЕТЫРЕ ПУЛИ НА КАЖДОГО! – кричал заголовок со страниц портлендской «Сан». А бостонский «Реджистер» окрестил его Убийцей Дважды Два.

Служащий ломбарда в Льюистоне показал, что продал Энди Дюфрену шестизарядный револьвер 38-го калибра за два дня до двойного убийства. Бармен показал, что Энди появился в баре в семь часов вечера 10 сентября и за двадцать минут хватанул три стакана неразбавленного виски; встав из-за стойки, он сказал бармену, что идет сейчас к Гленну Квентину, а «об остальном тот завтра узнает из газет». Другой служащий, из магазина «Мелочи жизни», что примерно в миле от бунгало Квентина, сообщил суду, что в тот вечер Дюфрен вошел к ним в магазин где-то без четверти девять. Он купил сигарет, три бутылки пива и несколько кухонных полотенец. Судебно-медицинский эксперт показал, что Квентин и мадам Дюфрен были убиты между 23:00 и 2:00 в ночь с десятого на одиннадцатое. Детектив, выделенный генеральным прокурором для ведения расследования, показал, что ярдах в семидесяти от бунгало есть мусорная свалка и что днем 11 сентября на свалке были найдены три вещественных доказательства: первое – две пустые бутылки из-под пива «Наррагансетт» (с отпечатками пальцев обвиняемого); второе – двенадцать окурков (сигареты «Кул», которые курил обвиняемый); третье – застывшие в гипсе отпечатки автомобильных покрышек (точная копия покрышек «плимута» модели сорок седьмого года, принадлежавшего обвиняемому).

В жилой комнате Квентина на диване были найдены четыре кухонных полотенца. С пулевыми отверстиями, со следами сгоревшего пороха. Детектив доказывал (невзирая на энергичные протесты адвоката Энди), что убийца обернул дуло пистолета полотенцем, чтобы заглушить звуки выстрела.

Энди Дюфрен, защищаясь, изложил события спокойно, хладнокровно, без эмоций. Первые тревожные слухи о том, что у его жены роман с Гленном Квентином, сказал он, стали доходить до него еще в конце июля. К концу августа ситуация потребовала проведения маленького расследования. В тот вечер, когда Линда должна была якобы отправиться за покупками в Портленд после занятий гольфом, Энди убедился в том, что она и Квентин поехали в его домик («любовное гнездышко», как ожидаемо окрестили его газеты). Энди припарковался возле свалки и находился там около трех часов, до момента, когда Квентин повез Линду обратно в гольф-клуб, где стояла ее машина.

– Вы хотите сказать суду, что последовали за вашей женой в вашем новеньком «плимуте»? – спросил его окружной прокурор на перекрестном допросе.

– Я обменялся на вечер машинами с приятелем, – ответил Энди, и его невозмутимое признание, свидетельствовавшее о том, что он все заранее обдумал, произвело не самое благоприятное впечатление на присяжных.

Вернув машину другу и пересев в свою, он поехал домой. Линда читала книгу в постели. Он спросил ее, как Портленд. Она ответила, что все нормально, но купить ей там ничего не захотелось.

– В эту минуту последние мои сомнения развеялись, – обратился Энди в зал, где его слушали, затаив дыхание. Он произнес это тем же спокойным отсутствующим тоном, как и остальные свои показания.

– В каком вы были состоянии семнадцать дней, прошедших с того вечера и до момента, когда ваша жена была найдена убитой? – спросил у Энди защитник.

– Я был сильно расстроен, – ответил Энди ровно, бесстрастно. Как человек, перечисляющий сделанные покупки, сообщил он о том, что подумывал о самоубийстве, а 8 сентября взял и купил пистолет в Льюистоне.

Защитник попросил его рассказать присяжным о том, что произошло в ночь двойного убийства, в ночь, которую его жена провела с Гленном Квентином. Энди рассказал… лучше бы он этого не делал.

Я знал его почти тридцать лет и должен вам сказать, что такого самообладания я ни в ком – ни до, ни после – не встречал. Его достоинством было то, что он никогда не болтал лишнего. Недостатком – что он все в себе подавлял. Как пишут в романах, оставалось только гадать, что творилось у него в душе. Он был из тех, кто, готовясь покончить с собой, не оставляет предсмертной записки, однако приводит в порядок свои дела. Если бы он, давая показания, разрыдался или хоть раз потерял голос или остановился в замешательстве, даже если б наорал на этого окружного прокурора, рвавшегося в Вашингтон, – вряд ли бы он заработал пожизненное. А если бы заработал, лет через восемь выпустили бы под залог. Но он излагал свою версию точно машина, как бы желая внушить присяжным: вот как все было, хотите верьте, хотите нет. Ему не поверили.

Он сказал, что был пьян в ту ночь, что, начиная примерно с 24 августа, он вообще не просыхал и что когда выпьет, он сам не свой. Никакой состав присяжных это не проглотил бы. Могли ли они поверить, что этот невозмутимый, прекрасно владеющий собой молодой человек в двубортном пиджаке с иголочки, в жилетке и твидовых брюках мог всерьез напиться из-за глупой интрижки жены с заштатным тренером по гольфу? Я ему поверил, потому что, в отличие от шестерки мужчин и шестерки женщин, которые его судили, я видел Энди в «деле».

В тюрьме Энди Дюфрен позволял себе выпить четыре раза в год. Он подходил ко мне во дворе – за неделю до своего дня рождения, а также недели за две до Рождества – и заказывал бутылку «Джек Дэниэлс». Платил он, как все заключенные, добавляя к жалким грошам, заработанным в тюрьме, кое-что из сбережений. До шестьдесят пятого нам платили десять центов в час, в шестьдесят пятом плату повысили до четвертака. Мои комиссионные за спиртное были и остаются десять процентов; добавьте к ним стоимость бутылки хорошего виски и прикиньте, сколько часов нужно было Энди Дюфрену потеть в тюремной прачечной, чтобы выпить четыре раза в год.

Двадцатого сентября, в день своего рождения, он опрокидывал стопку с утра и еще одну после отбоя. На следующий день он возвращал мне остаток, с тем чтобы я пустил бутылку по кругу. Вторую бутылку он открывал тоже дважды, на Рождество и в сочельник. После чего я опять-таки пускал ее по рукам. Четыре стопки в год – и это все, что позволял себе человек, который когда-то пил по-черному. Железная воля.

Ночь с десятого на одиннадцатое, по его признанию, он был настолько пьян, что в памяти у него сохранились лишь отдельные обрывки. Прежде чем начать разбираться с Линдой, он здорово набрался еще днем, дабы, как он выразился, хватило отваги на двоих.

Когда его жена уехала к Квентину, он вдруг вспомнил о своем решении разоблачить их. По дороге в бунгало он притормозил возле загородного клуба и на скорую руку пропустил еще пару стаканчиков. Своих слов бармену, что «об остальном тот узнает завтра из газет», он не помнил – вообще не помнил, чтобы он вступал с ним в разговор. Да, он зашел в «Мелочи жизни» и купил там пиво, но кухонные полотенца?..

– Что бы я делал с кухонными полотенцами? – спросил он в суде, и, согласно одной газете, три заседательницы поежились.

Позже, гораздо позже он поделился со мной своими соображениями по поводу этих полотенец, о которых заговорил бармен, и мне кажется, есть смысл привести здесь его рассуждения.

– Вот тебе картина, – сказал он мне однажды в тюремном дворе. – Они ищут свидетелей и наталкиваются на бармена, который продал мне пиво в ту ночь. Прошло уже трое суток. В газетах появились разные подробности. Представляю себе, как на этого парня наваливается целая команда: пять или шесть полицейских плюс спец от генерального прокурора плюс помощник окружного прокурора. Память, Ред, вещь субъективная. Они могли спросить: не купил ли он случайно четыре-пять кухонных полотенец? – а дальше одно цепляется за другое. Когда на тебя нажимают сразу с нескольких сторон, не так-то просто устоять.

Я согласился.

– Или даже так, – продолжал Энди в своей рассудительной манере. – Я допускаю, что он себя уговорил. Вспышки блицев. Репортеры. Его фотография в газетах… И гвоздь программы: его показания в суде. Я не хочу сказать, что он умышленно исказил факты или дал заведомо ложные показания. Я допускаю, что он не моргнув глазом выдержал бы тест на детекторе лжи или поклялся бы именем матери, что я купил эти полотенца. И все же… память, черт побери, такая субъективная вещь…

Одно я знаю точно, – закончил он. – Даже мой адвокат, который считал мою версию наполовину враньем, даже он с порога отмел весь этот бред с полотенцами. Дураку же ясно: я был в стельку пьян, слишком пьян, чтобы думать о том, как заглушить выстрелы. Если бы стрелял я, от этих полотенец ничего бы не осталось.

Короче, припарковался Энди возле свалки. Сидит, пьет пиво и курит сигарету за сигаретой. Вот он видит, как нижний этаж погружается в темноту. Вот зажигается одно-единственное окно на втором этаже… а через пятнадцать минут и оно гаснет. О том, что было дальше, сказал он, нетрудно было догадаться.

– И тогда, мистер Дюфрен, вы пробрались в дом Гленна Квентина и убили их обоих? – возвысил голос защитник.

– Нет, – ответил Энди. По его словам, к полуночи он протрезвел. Появились первые признаки похмелья. Он решил уехать домой и проспаться, а утром все взвесить на трезвую голову. – Подъезжая к дому, я уже склонялся к тому, что разумнее всего будет дать ей «развод по-быстрому».

– Благодарю вас, мистер Дюфрен.

Тут с места вскочил окружной прокурор:

– И вы дали ей развод быстрее не придумаешь? С помощью револьвера тридцать восьмого калибра, предварительно прикрыв дуло полотенцами?

– Нет, сэр, – спокойно возразил Энди.

– После чего вы застрелили ее любовника.

– Нет, сэр.

– Вы хотите сказать, что застрелили его первым?

– Я хочу сказать, что не стрелял вообще. Я выпил две кварты пива и выкурил кучу сигарет, которые полиция позже нашла на свалке. А потом я вернулся домой и завалился спать.

– Вы сказали суду, что между двадцать четвертым августа и десятым сентября вы подумывали о самоубийстве.

– Да, сэр.

– Даже приобрели револьвер.

– Да.

– Я вас не слишком огорчу, мистер Дюфрен, если скажу, что вы не производите на меня впечатление человека, способного на самоубийство?

– Нет, – ответил Энди, – потому что вы не производите на меня впечатление человека, способного на сопереживание. Так что со своими мыслями о самоубийстве я вряд ли стал бы обращаться к вам.

В зале раздались смешки, но в глазах присяжных он ничего не выиграл.

– Револьвер вы в ту ночь прихватили с собой?

– Нет. Как я уже говорил…

– Ах, ну да! – прокурор саркастически улыбнулся. – Вы же его выбросили в реку. В Ройял-ривер. Девятого сентября, днем.

– Да, сэр.

– За день до двойного убийства.

– Да, сэр.

– Очень кстати, не правда ли?

– Я не знаю, кстати или некстати. Я знаю только, что это правда.

– Вы слышали показания лейтенанта Минчера?

Минчер возглавлял группу, которая прочесала дно Ройял-ривер в районе моста, откуда, как заявил Энди, он выбросил в речку револьвер. Полиция так и не нашла его.

– Да, сэр. Вам это известно не хуже меня.

– В таком случае вы слышали его слова о том, что трехдневные поиски ни к чему не привели. Тоже очень кстати, правда?

– Если оставить в стороне ваш последний вопрос, то их поиски действительно ни к чему не привели, – спокойно сказал Энди. – Но я хотел бы обратить ваше внимание, а также внимание присяжных на то, что мост находится неподалеку от места, где река впадает в Ярмут-Бэй. Течение там сильное. Револьвер могло унести в залив.

– И таким образом, нельзя сопоставить нарез на пулях, извлеченных из окровавленных трупов вашей жены и мистера Гленна Квентина, с нарезом на стволе вашего револьвера. Так, мистер Дюфрен?

– Да.

– Тоже очень кстати, вы не находите?

Если верить газетам, Энди позволил себе едва заметное проявление эмоций – одно из немногих за шесть недель судебного разбирательства. Его губы тронула горькая улыбка.

– С учетом того, что я невиновен в этом преступлении, сэр, а также с учетом того, что я действительно выбросил револьвер в реку за день до совершенного убийства, лично для меня получилось очень некстати, что он так и не был найден.

Прокурор терзал его два дня. Он снова зачитывал показания бармена об обстоятельствах приобретения кухонных полотенец. Энди повторял, что не помнит, делал ли он такую покупку, однако не считал возможным утверждать, что он такой покупки не делал.

Правда ли, что Энди и Линда Дюфрен оформили совместную страховку в сорок седьмом году? Да, правда. А правда ли, что в случае признания его невиновным он получит по страховке пятьдесят тысяч? Правда. А разве не правда, что он ехал к дому Гленна Квентина уже внутренне готовый к убийству, и разве не правда, что это убийство – двойное убийство – он и осуществил? Нет, неправда. Тогда что, по его мнению, произошло в ту роковую ночь с учетом того, что никаких видимых следов кражи не обнаружено?

– Я не могу этого знать, сэр, – тихо признался Энди.

В среду, когда за окнами падал снег, в час дня присяжные удалились для вынесения вердикта. В три тридцать они вернулись. Как заметил судебный пристав, могли вернуться и раньше, если бы не бесплатный обед в ресторане «Бентли», где в тот день подавали отличного цыпленка. Суд присяжных признал его виновным, и если бы в штате Мэн существовала смертная казнь, можете не сомневаться, он бы исполнил сольный танец в воздухе еще до появления подснежников.

Когда окружной прокурор спросил Энди, что, по его мнению, произошло, вопрос остался без ответа – но у него была своя версия, и однажды вечером в 1955 году я эту версию из него вытянул. Понадобилось семь лет, чтобы мы прошли путь от вежливых кивков до настоящей дружбы, – впрочем, по-настоящему мы сблизились лишь году в шестидесятом, и я был, вероятно, первым, кого он так близко к себе подпустил. Нас связал одинаковый срок и один тюремный блок, только моя камера была дальше по коридору.

– Что я об этом думаю? – Он рассмеялся, но смех его был горьким. – Я думаю, в ту ночь пошла сильная непруха. Такая бывает раз в жизни. Скорее всего, кого-то просто принесла нелегкая. Я повернул домой, тут кто-то ехал мимо, и у него спустил баллон. Может, взломщик. Или психопат. Взял и порешил двоих. А я тут сиди.

Просто как дважды два. И человека упекают в Шоушенк до конца его дней – по крайней мере, до того дня, когда он перестает ощущать себя человеком. Через пять лет его впервые заслушали на комиссии по условно-досрочному освобождению, и с этого момента его дело регулярно заворачивали, при том что он был на самом хорошем счету. Когда в личной карточке записано убийство, освобождения ждут долго – так же долго, как капля точит камень. В комиссию здесь входит семь человек, на два больше, чем обычно в таких заведениях, и у каждого сердце – кремень: легче добыть воду в скале, чем пробиться в их сердца. Этих молодчиков не купишь, не умаслишь, не возьмешь на слезу. Наша комиссия всем дает от ворот поворот. В случае с Энди на то были особые причины… мы к ним еще вернемся.

У меня был свой человек, Кендрикс, отрабатывавший один должок, который за ним числился еще с пятидесятых и который он сумеет погасить только через четыре года. Причитающиеся мне проценты я брал с него в основном информацией – в моем деле надо всегда знать, откуда ветер дует, или тебе крышка. Так вот, этот Кендрикс получил доступ к документации, которая, как вы понимаете, не валяется на видном месте, тем более в нашей вонючей мастерской по изготовлению номерных знаков.

Кендрикс сообщил мне, какой бывал расклад голосов, когда комиссия отклоняла ходатайства Энди: 7–0 в пятьдесят седьмом году, 6–1 в пятьдесят восьмом, снова 7–0 в пятьдесят девятом и, наконец, 5–2 в шестидесятом. Последующего расклада я не знаю, зато я хорошо знаю, что шестнадцать лет спустя он по-прежнему сидел в камере номер 14 пятого блока. К тому времени ему стукнуло пятьдесят восемь. Они, конечно, могли расщедриться и выпустить его году этак в восемьдесят третьем. Они дают тебе жизнь, точнее то, что от нее остается. Да, в один прекрасный день тебя могут освободить, только… впрочем, расскажу-ка я вам лучше такой случай.

Был у нас парень, Шервуд Болтон, у него в камере жил голубь. С сорок пятого по пятьдесят третий, когда Шервуд освободился. Он, кстати, не был никаким Любителем Птиц из Алькатраса[3], просто держал сизаря. И имя ему дал – Джейк. Короче, выпустил он его на волю за день до того, как самому выходить. Джейк, понятное дело, словно ждал этого. И вот через неделю после того, как Шервуд покинул нашу маленькую дружную семью, отзывает меня приятель к западной стене дворика, а там птица лежит, такой жалкий серый комочек.

– По-моему, это Джейк, – говорит он мне. – А ты, Ред, что думаешь?

Тут думать не приходилось. Голубь сдох. Надо полагать, от голодной смерти.

Помню, как Энди Дюфрен первый раз обратился ко мне с просьбой; это было словно вчера. Нет, речь шла не о Рите Хэйворт, о ней он заговорит позже. Летом сорок восьмого он подошел ко мне за другим.

Свои сделки я обычно заключаю во дворе, так было и в тот раз. Двор у нас не то что в других тюрьмах. Большой квадрат, девяносто на девяносто ярдов. С северной стороны внешняя стена с двумя сторожевыми башнями по углам. Охранники вооружены биноклем и пулеметами… на случай бунта. Там же главные ворота. С южной стороны пять подъездных путей для грузовых машин. По рабочим дням Шоушенк место оживленное – погрузка, разгрузка. На территории есть мастерская по изготовлению номерных знаков и комбинат-прачечная, которая, помимо тюрьмы, обслуживает приемное отделение больницы в Киттери и Элиотовский дом для престарелых. Еще есть ремонтные мастерские, где механики-зэки чинят машины, принадлежащие тюрьме, городу и штату… а также личные автомобили начальников всех рангов и мастей, включая членов комиссии по досрочному освобождению.

С востока тянется мощная каменная стена с узкими бойницами. За стеной – пятый блок. На западной стороне находится административный корпус и лазарет. Шоушенк не забит до отказа, как многие тюрьмы, а в сорок восьмом он был вообще заполнен на две трети, но, что интересно, в любое время дня во дворе могло быть от восьмидесяти до ста двадцати заключенных, играющих в футбол или бейсбол, режущихся в карты, зубоскалящих, предлагающих сделки. По воскресеньям было и вовсе не протолкнуться, прямо-таки деревенская гулянка… только без женщин.

Впервые Энди подошел ко мне в воскресенье. Я как раз закончил разговор с Элмором Армитеджем насчет радиоприемника. Я, конечно, знал про Энди; считалось, что он задирает нос и плевать хотел на всех. Поговаривали, что он скоро нарвется на неприятности. Одним из тех, кто это говорил, был Богз Даймонд, с которым шутки плохи. Энди жил в камере-одиночке размером чуть больше гроба, сам выразил такое пожелание, ну а реакция была единодушной: хочет нюхать свое дерьмо, чужим брезгает. Что касается меня, то я на ус мотаю, но выводы потом сам делаю.

– Привет, – сказал он. – Меня зовут Энди Дюфрен. – Он протянул руку, и я ее пожал. Этот человек не тратил времени на обмен любезностями, сразу брал быка за рога. – Как я понимаю, вы тут можете все достать.

Я подтвердил, что располагаю некоторыми возможностями.

– Как вам это удается? – спросил он.

– Вещи сами плывут мне в руки, – сказал я, – Тут нет никаких особых объяснений. Разве что я ирландец.

Он позволил себе улыбнуться.

– А вы не смогли бы мне достать геологический молоток?

– Как он выглядит и зачем он вам?

На лице у Энди появилось удивление.

– Вы что же, у всех своих клиентов требуете отчета?

Теперь я понял, почему считалось, что он задирает нос. Впрочем, в его вопросе чувствовалась скрытая ирония.

– Я вам объясню, – сказал я. – Если бы вы попросили зубную щетку, я бы не задавал лишних вопросов. Просто назвал бы цену. Видите ли, зубная щетка – это не орудие убийства.

– Вы имеете что-то против орудий убийства?

– Именно.

В нашу сторону полетел видавший виды бейсбольный мяч, заклеенный в разных местах изолентой; Энди по-кошачьи изогнулся и поймал его на лету. Такой реакции мог бы позавидовать Фрэнк Мальцони. Энди вернул мяч в поле кистевым броском и непринужденно – за этим угадывалась хорошая тренированность. За нами посматривали, я это видел, хотя каждый был вроде как при деле. Охранники тоже, наверно, с вышек приглядывали. Тут надо внести ясность: в любой тюрьме есть так называемые авторитеты; в заведении поменьше их четыре-пять, в заведении побольше – два-три десятка. В тюрьме Шоушенк таким авторитетом был я; у Энди еще все было впереди. Он это наверняка понимал и все же не шестерил, не стелился передо мной, и я его сразу зауважал.

– Ну что ж. Я вам скажу, что это такое и зачем мне это нужно. Геологический молоток похож на кирку в миниатюре – вот такой длины, – он развел руки сантиметров на тридцать, и тут я впервые обратил внимание на то, какие у него ухоженные ногти. – Один конец заострен, другой приплюснут. Молоток мне нужен потому, что я люблю камни.

– Камни? – переспросил я.

– Присядем, – предложил он.

Я отпустил какую-то шутку. Мы сели на корточки, точно два индейца.

Энди зачерпнул пригоршнями сухую землю и начал просеивать ее между ладоней тоненькой струйкой. В ладонях остались камешки, один-два блескучих, остальные обыкновенные матовые. Среди последних был кварц, он матовый, а когда его ототрешь от грязи, начинает излучать красивый молочный свет. Энди протер камешек и бросил его мне. Я назвал камень.

– Кварц, да, – кивнул он. – А вот, смотрите. Слюда. Сланец. Заиленный гранит. Весь этот холм, на котором выстроили тюрьму, состоит из обогащенных известняковых пород.

Он выбросил камешки и вытер руки от пыли.

– Я помешан на камнях…был помешан. В той жизни. Хочу приняться за старое, насколько это здесь возможно.

– Воскресные экспедиции в тюремный дворик? – улыбнулся я, вставая. Что и говорить, глупая затея… отчего же при виде этого кусочка кварца у меня вдруг екнуло сердце? Даже не знаю. Вольным воздухом повеяло, что ли. Такой камешек меньше всего ассоциируется с тюремным двором. Кварцу положено лежать на дне быстрой протоки.

– Лучше воскресная экспедиция в этот дворик, чем ничего, – возразил Энди.

– Таким молотком можно запросто проломить кому-нибудь череп, – заметил я ему.

– У меня нет врагов, – тихо сказал он.

– Вот как? – улыбнулся я. – Не все сразу.

– Если у меня возникнут осложнения, я постараюсь разобраться без молотка.

– А может, вы задумали побег? С помощью подкопа, а? В таком случае…

Он вежливо улыбнулся. Когда три недели спустя я увидел этот молоток своими глазами, я понял, почему Энди улыбался.

– Имейте в виду, – сказал я, – если молоток кто-нибудь увидит, у вас его сразу отберут. Да что там молоток – чайную ложку. И что же, вы сядете здесь на корточки и будете тюкать им у всех на виду?

– Постараюсь распорядиться им более толково.

Я молча кивнул. Это уже меня действительно не касалось. Мое дело – достать. А там пусть уж у него голова болит.

– Сколько такая штука может стоить? – поинтересовался я. Мне нравилась эта его спокойная манера вести дела. За десять лет посреднической деятельности я, честно говоря, устал от разных крикунов, балабонов и горлохватов. В общем, что скрывать: Энди мне сразу понравился.

– Восемь долларов в любой лавке, – сказал он, – но вы, я так понимаю, берете определенный процент…

– Десять процентов комиссионных. В данном случае чуть больше, так как вещь представляет опасность. Не подмажешь – не поедешь. Словом, десять долларов.

– По рукам.

Я улыбнулся, глядя ему в глаза:

– А у вас они есть?

– Есть, – спокойно ответил он.

О том, что у него было больше пятисот долларов, я узнал много позже. Он их пронес в тюрьму. Когда приезжего регистрируют в этом отеле, какой-нибудь сукин сын заставляет его раздвинуть ягодицы для углубленного исследования; поскольку углубляются обычно не очень далеко, то, не вдаваясь в подробности, замечу, что при большом желании в этом естественном тайнике можно пронести весьма крупные предметы – невооруженным глазом их не увидишь, разве что такому вот сукиному сыну не лень будет натянуть на руку резиновую перчатку.

– Отлично, – сказал я. – Теперь на случай, если вас засекут…

– Я знаю, – опередил он меня, и по его серым глазам было ясно, что все мои слова ему наперед известны. В подобные минуты в его глазах вдруг вспыхивала искорка, такая легкая насмешка.

– Если вас засекут, – продолжал я, – скажете, что нашли молоток. Коротко и ясно. Вас посадят в шизо на три-четыре недели и, разумеется, отберут игрушку, а в вашем досье появится малоприятная запись. Если вы назовете мое имя, впредь ко мне можете не обращаться. Даже за зубочисткой. А мне придется сказать кой-кому, чтобы вам пересчитали ребра. Я не сторонник насилия, но, надеюсь, вы меня поймете. Я не могу допустить разговоров, что кому-то это сошло с рук. Иначе мне придется поставить на себе крест.

– Я вас понимаю, можете не волноваться.

– Я не волнуюсь. Попав в это заведение, уже можно позволить себе не волноваться.

Он согласно кивнул и отошел. Через три дня, когда в прачечной был утренний перерыв, он оказался рядом со мной во дворе. Он не произнес ни слова, даже не посмотрел в мою сторону, просто вложил мне в руку бумажку с изображением преподобного Александра Гамильтона – как иллюзионист втирает в ладонь игральную карту. Энди был из тех, кто мгновенно приспосабливается к новым условиям. Я достал ему геологический молоток. Пока эта штука пролежала день в моей камере, я имел возможность убедиться в точности описания. С таким молотком побега не совершишь (понадобилось бы лет шестьсот, чтобы сделать подкоп под стеной), и все же мне было немного не по себе. Если этой штукой тюкнуть по темечку, боюсь, что человеку уже никогда не слушать передачу «Про Фиббера Макги и Молли». А к тому времени отношения у Энди с «сестричками» были уже натянутые. Оставалось только надеяться, что молотком он вооружился не против них.

В итоге я решил довериться своему первому впечатлению. На следующее утро, за двадцать минут до побудки, я незаметно передал молоток и пачку «Кэмела» Эрни, надежному человеку, который подметал коридор в пятом блоке до самого своего освобождения в пятьдесят шестом. Он в свою очередь молча опустил его в карман рабочего халата, и в следующий раз я увидел этот молоток через семь лет, когда от него мало что осталось.

В очередное воскресенье Энди снова подошел ко мне во дворе. Выглядел он, скажу прямо, неважно. Раздувшаяся нижняя губа больше напоминала сардельку, распухший правый глаз заплыл, щека была разодрана острым краем стиральной доски. Да, его отношения с «сестричками» далеко зашли, но об этом он ни словом не обмолвился.

– Спасибо за инструмент, – сказал он и тут же отошел.

Я с любопытством проводил его взглядом. Он сделал несколько шагов, увидел что-то под ногами, нагнулся, поднял. Это был небольшой камень. Тюремная роба вообще-то без карманов, они есть только на халатах в прачечной да еще у механиков на рабочей одежде. Но можно обходиться и без карманов. Камешек исчез у Энди в рукаве, только я его и видел. Ловкость, с какой он это проделал, восхитила меня… как и он сам. Невзирая на неприятности, он упрямо цеплялся за жизнь. Тысячи людей не могут так или не хотят, включая тех, кто находится на воле. И еще я заметил: хоть и выглядел он страшновато, руки у него были все такие же чистые и холеные, ногти ухоженные.

В течение следующих шести месяцев я видел его редко: львиную долю этого времени Энди провел в шизо.

Несколько слов о «сестричках».

В заведениях подобного рода их чаще зовут педрилами или гомосеками. С недавних пор вошло в моду словечко «пупсики». Но в тюрьме Шоушенк их всегда звали «сестричками». Уж не знаю почему, но суть дела от этого не меняется.

В наши дни мало кого удивишь тем, что за колючей проволокой процветает мужеложство, – ну разве что залетную пташку, имеющую несчастье быть юной и невинной, хорошенькой и безрассудной. Подобно обычному сексу, гомосексуализм существует в самых разных формах и видах. Есть мужчины, которые не могут прожить без секса, и они обращаются к другому мужчине, чтобы не сойти с ума. Обычно между собой договариваются двое исконных гетеросексуалов, хотя порой у меня возникают сомнения, останутся ли они таковыми, когда вернутся к своим женам и подружкам.

Некоторые «перестраиваются» в тюрьме. О последних говорят: «поголубел» или «свернул налево». Как правило, принадлежащие к этой категории играют роль невинных барышень, и их благосклонности добиваются отчаянно.

И, наконец, есть «сестрички».

Для тюремного общества они представляют такую же угрозу, как насильник для свободного общества. Обычно это ветераны отсидки с серьезными статьями за преступления, совершенные с особой жестокостью. Их добычей становятся молодые, неопытные и слабые… или, как в случае с Энди Дюфреном, тот, кто производит впечатление слабого. Нападают они обычно в душевых или в узком простенке за высокими стиральными машинами, иногда в лазарете. Случались изнасилования и в тесной кинобудке. То, чего «сестрички» добиваются силой, они могли бы при желании получить задаром: совращенные сами «сохнут» по какой-нибудь «сестричке», точь-в-точь как девочки-подростки – по Синатре, Пресли или Редфорду. Но «сестрички» ловят кайф, когда берут нахрапом, – так всегда было и, вероятно, будет.

Отнюдь не богатырский рост и приятная внешность Энди (а может, также его невозмутимость, приводившая меня в восхищение) послужили причинами того, что «сестрички» начали за ним охоту со дня его появления. Если бы это был святочный рассказ, я бы написал, что Энди дал им достойный отпор и они оставили его в покое. Я был бы рад написать это, но не могу. Тюрьма плохо вписывается в мир святочных рассказов.

Первый заход они сделали в душевой, на третий день его пребывания в нашем святом семействе. Насколько я понимаю, тогда дело ограничилось шлепками да щекоткой. Они всегда так: прежде чем приступить к решительным действиям, должны примериться – шакалам тоже сначала надо убедиться, что их жертва действительно слаба и едва стоит на ногах.

Энди начал отбиваться и разбил губу одной из «сестричек», здоровяку Богзу Даймонду, которого от нас вскоре куда-то перевели. Тут подоспела охрана и остановила драку, но Богз успел пообещать Энди Дюфрену неприятности. Свое обещание он сдержал.

Второй заход был сделан в прачечной. Чего только не происходило в этом тесном, заросшем пылью закутке! Охрана предпочитает закрывать на все глаза. Здесь полутемно, на полу валяются узлы с грязным бельем, пачки отбеливателя, коробочки с порошком-катализатором – безвредным, как соль, при попадании на сухие руки и опасным, как кислота, при реакции с водой. Охрана предпочитает сюда не заглядывать. Здесь нет пространства для маневра, и первое, чему учат в этом заведении, – избегать столкновения с зэками в тех местах, где некуда отступать.

В тот день обошлось без Богза, зато были четверо его дружков – знаю это от Хенли Бакуса, который с двадцать второго года поставлен в прачечной за старшего. Поначалу Энди держал их на расстоянии под угрозой ослепить – в руке у него был совок с порошком-катализатором, но, отступая, он споткнулся о железный штырь и упал. На этом его сопротивление закончилось.

Смысл выражения «групповое изнасилование» вряд ли особо изменился за столетия. Именно это четверо «сестричек» с ним и проделали. Они перегнули его через редуктор, и один из них приставил к виску отвертку, пока трое других занимались делом. После этого случаются разрывы, но это еще терпимо. Вы спрашиваете, говорю ли я об этом, исходя из личного опыта? Увы, да. Какое-то время приходится бороться с кровотечением. Если ты не хочешь, чтобы какой-то клоун поинтересовался, не начались ли у тебя месячные, лучше подложить сзади в трусы комок туалетной бумаги. Кровотечение и в самом деле чем-то напоминает месячные: продолжается два-три дня. А потом заканчивается. Никаких последствий… разве что с тобой проделали кое-что похуже. Никаких физических последствий, но изнасилование остается изнасилованием, и в какой-то момент, глядя в зеркало, ты спрашиваешь себя, кем ты стал.

Энди воевал со всей этой командой в одиночку – он привык все делать в одиночку. Видимо, он сразу осознал то, что до него осознавали другие: с «сестричками» возможны две тактики – дать бой и в конце концов сдаться или сдаться без борьбы.

Он решил дать бой. Через неделю Богз с двумя приятелями снова загнали его в угол.

– Я слышал, тебе сломали целку, – сказал ему Богз. Это передал мне Эрни, оказавшийся неподалеку.

Энди снова не дался без боя. Он сломал нос Pycтepy Макбрайду, крепышу фермеру, севшему за то, что до смерти избил свою падчерицу. Приятно, по крайней мере, сообщить, что Рустер загнулся в тюремных стенах.

Они надругались над ним, все трое. А затем Рустер и второй придурок – кажется, это был Пит Вернесс, но могу ошибиться – поставили Энди на колени. Богз Даймонд раскрыл лезвие бритвы с перламутровой ручкой и сказал:

– Сейчас я расстегну ширинку, и ты, дружище, кое-что возьмешь в рот. Отсосешь у меня, а после у Рустера. За сломанный нос надо платить.

На что Энди ответил:

– Если вы хотите кой-чего лишиться – валяйте.

По словам Эрни, Богз посмотрел на Энди как на сумасшедшего.

– Ты меня не понял, – сказал он, выделяя каждое слово, точно перед ним был пятилетний ребенок. – Вот эти восемь дюймов стали прошьют тебя от уха до уха. Я, кажется, ясно выражаюсь?

– Да, я понял тебя, а вот ты, боюсь, меня не понял. Ты, конечно, можешь проткнуть меня от уха до уха, но при этом тебе не мешало бы знать: серьезное повреждение мозга вызывает у человека непроизвольное сокращение мышц… в том числе жевательных.

На губах у Энди заиграла его улыбочка. По словам старины Эрни, он разговаривал с ними так, словно обсуждались биржевые акции. Словно он вышел погулять при параде, а не стоит на коленях в чулане на грязном полу, со спущенными штанами и стекающей по ногам кровью.

– Скажу больше, – продолжал Энди, – это рефлекторное смыкание челюстей, как я понимаю, бывает таким сильным, что приходится разжимать покойнику зубы рукоятью ножа или стамеской.

Ни тогда, в конце февраля сорок восьмого, ни потом, насколько мне известно, никто не принудил Энди к этому. Зато избили его тогда до полусмерти, и все четверо заработали шизо. Энди и Рустер Макбрайд попали туда уже после лазарета.

Сколько еще раз эта команда накрывала его? Трудно сказать. У Рустера, кажется, сразу пропала охота: сломанный нос помогает остудить любовный пыл, а Богза Даймонда летом неожиданно убрали от нас.

Это была загадочная история. Однажды в начале июня, после того как Богз не появился на утренней перекличке, его нашли в камере здорово помятым. Он не сказал, кто это сделал и как вообще к нему проникли, но мне ли не знать, что за мзду тюремщик все устроит… кроме оружия. Заработок у них сами знаете какой, а всяких там видеоглаз, общих пультов и электронных замков в те времена не было, каждая камера запиралась своим ключом. Подмазал тюремщика, и двери перед тобой открылись.

Разумеется, это стоит денег по здешним понятиям. Тюремный бизнес не отличается особым размахом. В этом заведении долларовая бумажка значит не меньше, чем двадцать на воле. По моим прикидкам, чтобы отделать Богза, кто-то выложил приличные денежки – ну, скажем, пятнадцать ключнику и по две-три монеты каждому костолому.

Я не утверждаю, что это был Энди Дюфрен, но что он имел при себе пятьсот долларов – факт, и что в той жизни он был банкиром – тоже факт, а человек его профессии лучше, чем любой из нас, понимает механизм превращения денег в реальную власть.

И еще я знаю: после той экзекуции – три сломанных ребра, кровоподтек под глазом, отбитые почки и вывихнутый тазобедренный сустав – Богз Даймонд оставил Энди в покое. И не только его – всех. Богз сделался безопасен, как летний бриз. По здешней терминологии, превратился в «слабую сестричку».

Так было покончено с Богзом Даймондом, человеком, который рано или поздно мог прикончить Энди, не прими тот ответные меры (если это был действительно он). С Богзом Даймондом было покончено, но не с «сестричками» вообще. После короткого затишья они снова стали напоминать о себе, правда, уже без прежней настырности – шакалы предпочитают легкую добычу, а им здесь было кем поживиться помимо Энди Дюфрена.

Он всегда давал отпор. Я думаю, он понимал: стоит разок уступить им без боя, и их уже не остановишь. Так что время от времени он появлялся с фингалом под глазом, а однажды ему даже сломали два пальца. В сорок девятом, ближе к зиме, его положили в лазарет с перебитой скуловой костью – вероятно, после удара монтировкой, обернутой куском фланели. Он тоже не давал спуску, так что в одиночке он был частым гостем. Но это его, кажется, не удручало так, как некоторых. Он не скучал с самим собой.

В общем, с «сестричками» он мало-помалу разобрался; в пятидесятом они от него практически отстали. К этому я еще вернусь.

Однажды утром осенью сорок восьмого Энди подошел ко мне во дворе и спросил, не достану ли я ему полдюжины шкурок.

– Это что за штуки? – поинтересовался я.

Он объяснил, что так любители камней называют ткань для полировки размером с салфетку: одна сторона гладкая, а другая грубая, вроде наждачной бумаги. Таких салфеток у него уже была целая коробка, но добыл он их без моей помощи – наверно, в прачечной притырил.

Я ответил, что заказ принят, и вскоре получил необходимое все в той же лавке, где раздобыл геологический молоток. В этот раз я взял с Энди обычный комиссионный сбор, десять процентов, и ни цента больше. Какую опасность могли представлять салфетки размером семь на семь? Одно слово – шкурки.

А еще через пять месяцев Энди попросил достать ему Риту Хэйворт. Разговор состоялся в кинозале во время сеанса. Это сейчас фильмы крутят раз в неделю, а то и два, а тогда мы смотрели один фильм в месяц. Картины были, как правило, высокоморальные, и эта – «Потерянный уик-энд» – не составила исключения. В данном случае мораль такая: пить – вредно. Мы, собственно, были уже готовы к усвоению этой нехитрой морали.

Энди пробрался ко мне и в самый разгар просмотра, чуть подавшись в мою сторону, спросил, могу ли я ему достать Риту Хэйворт. Скажу вам правду, меня даже разобрало. Всегда такой невозмутимый, спокойный, владеющий собой, а тут весь как на иголках, глаза в пол, будто он попросил у меня запас презервативов или одно из тех изящных приспособлений, что должны «скрасить ваше одиночество», как пишут в журнальной рекламе. Казалось, он вот-вот лопнет, как котел от перегретого пара.

– Достану, – сказал я. – Достану, не дергайся. Тебе какую, большую или маленькую?

В те годы Рита была моим кумиром (а еще раньше – Бетти Грэйбл). Печатали ее в двух форматах. Маленькая Рита стоила доллар. Большая Рита – метр двадцать, в полный рост – два с полтиной.

– Большую, – он избегал моего взгляда. Говорю же, в тот вечер он был прямо наэлектризован. Щеки горели, как у пацана, пытающегося пролезть на секс-шоу с помощью призывной повестки старшего брата. – Сможешь?

– Смогу, успокойся. Своя рука владыка.

В зале захлопали, засвистели: на экране показывали, как полчища клопов выползают из-под обоев, чтобы искусать лежащего в белой горячке Рэя Милларда.

– Когда?

– Через неделю. Может, раньше.

– Хорошо, – произнес он тоном, выдававшим разочарование. Уж не думал ли он, что я прячу фотоплакаты в брюках? – Сколько?

Я назвал магазинную цену. Я мог себе позволить один раз не брать с него комиссионных: хорошему покупателю можно пойти навстречу. И вообще он показал себя молодцом – следя за тем, как разворачиваются его отношения с Богзом и компанией, я не раз задавался вопросом, когда же он наконец воспользуется своим молотком, чтобы проломить кому-то голову.

Плакаты – важная статья моих доходов, уступающая только спиртному и сигаретам и даже несколько опережающая самокрутки с травкой. В шестидесятых этот бизнес резко пошел в гору, все вдруг загорелись желанием вывесить «балдежные картинки» Джими Хендрикса, Боба Дилана, рекламный плакат фильма «Беспечный ездок». Но все же главный спрос – девочки: так сказать парад-алле красоток.

Спустя несколько дней после нашего разговора шофер прачечной, с которым я тогда вел дела, завез целую партию плакатов, в основном Риты Хэйворт. Помните этот портрет? Рита, по-пляжному одетая (или, лучше сказать, раздетая), одна рука за голову, глаза полуприкрыты, слегка выпяченные сочные губки раздвинуты. Такой смотрела на вас с плаката Рита Хэйворт. Его можно было назвать «Женщина под знойным солнцем».

Вас интересует, знала ли администрация о подпольном бизнесе? А то нет. Да они знают мой ассортимент лучше, чем я сам. Они глядят на все сквозь пальцы только потому, что знают: тюрьма – тот же паровой котел, из которого надо постоянно выпускать пар. Надо быть готовым к тому, что тебя могут посадить в карцер, и раза три меня сажали, но когда речь идет о плакатиках, начальство обычно закрывает глаза. По принципу «живи сам и не мешай другому». И когда в чьей-то камере вдруг появлялась Рита Хэйворт, начальство делало вид, будто плакат пришел в посылке от родственников или друзей. Разумеется, все посылки вскрываются и их содержимое описывается, но кому придет в голову из-за какой-то Риты Хэйворт или Авы Гарднер сверять описи вложений? Работая в заведении, напоминающем паровой котел, поневоле научишься соблюдать названный принцип, если не хочешь, чтобы тебе прорезали еще один рот поверх адамова яблока. Уступка за уступку.

Все тот же Эрни отнес плакат Энди – из шестой камеры в четырнадцатую. И он же принес мне от него записку, в которой аккуратным почерком было выведено одно-единственное слово «спасибо».

Через пару дней, когда нас всех выстроили перед утренней жратвой, я мимоходом заглянул к нему в камеру и убедился, что Рита красуется над его койкой во всем своем пляжном великолепии. Она висела так, чтобы он мог на нее смотреть ночами, после того как выключали электричество и только свет газовых фонарей пробивался со двора. При ярком же свете утра на лицо Риты падала решетчатая тень от тюремного оконца.

А сейчас я вам расскажу о событиях середины мая пятидесятого, положивших конец трехлетней войне Энди с «сестричками». Они позволили ему перебраться из прачечной в библиотеку, где он и проработал до недавнего времени, пока не пришла пора распрощаться с нашей дружной семьей.

Вы, наверное, уже обратили внимание на то, что многое в моем повествовании основывается на слухах – кто-то что-то увидел, сказал мне, а я вам. Да, для простоты я действительно пользуюсь (и впредь буду пользоваться) информацией из вторых и даже третьих рук. Тюрьма есть тюрьма. Здесь один из главных принципов – О-Тэ-Эс – «один тип сказал», и, если хочешь быть всегда в курсе, живи по этому принципу. Ну и, конечно, учись отделять зерна истины от плевел лжи, сплетен и красивых сказок.

У вас, вероятно, складывается также впечатление, что я излагаю не столько конкретную биографию, сколько легенду; в этом, признаюсь, есть большая доля правды. Для нас, старожилов, знавших Энди не один год, он – человек, окруженный ореолом таинственности, существо, я бы сказал, полумифическое. История о том, как он не отсосал самому Богзу Даймонду, – часть этого мифа, так же как его война с «сестричками» или обстоятельства, при которых он получил место библиотекаря. Особенность последней истории заключается в том, что она случилась на моих глазах, и ее подлинность я готов подтвердить под присягой. Я понимаю, присяга осужденного за убийство немногого стоит, но можете поверить мне на слово: это чистая правда.

К тому времени мы с Энди сошлись довольно близко. Помните эпизод с фотоплакатом? Я, кажется, упустил один момент, а он небезынтересен. Через месяц с лишним после того, как он повесил Риту над своей шконкой (я уже успел забыть о ней, других дел хватало), Эрни просунул сквозь зарешеченное оконце моей камеры белую коробочку.

– От Дюфрена, – шепотом сказал он, не переставая махать метлой.

– Спасибо, Эрни, – с этими словами я опустил ему в руку полпачки «Кэмела».

Разворачивая обертку, я гадал, что бы это могло быть. В коробочке обнаружился слой ваты, а под ватой…

Я смотрел, не в силах оторваться. К такой красоте даже страшно было прикоснуться. В нашей серой жизни о красивых вещах можно только мечтать, и, что самое грустное, многие зэки о них даже не мечтают.

В коробочке лежали два великолепно отшлифованных кусочка кварца. Вкрапления железистого пирита посверкивали, как крупицы золота. Будь камни полегче, из них вышли бы отличные запонки – смотрелись они как парные.

Сколько в них было вложено труда? Могу сказать: многие часы после отбоя. Сначала надо их обтесать и огранить, а затем без устали шлифовать и полировать той самой шкуркой. Глядя на камни, я испытывал в душе странное тепло – кому не знакомо это ощущение перед прекрасной рукотворной вещью? Не этим ли мы отличаемся от животных? Было, сознаюсь, еще одно. Чувство благоговения перед человеческим упорством. Но только много лет спустя я в полной мере оценил, как далеко простиралось упорство Энди Дюфрена.

В мае пятидесятого начальство решило, что хорошо бы заново просмолить крышу мастерских по изготовлению номерных знаков. Они хотели завершить работы до начала жарких месяцев, то есть уложиться в неделю. Кликнули добровольцев. Сразу вызвалось человек семьдесят, если не больше: работа как-никак на воздухе, май месяц. Пришлось тянуть жребий – среди десятка счастливчиков оказались мы с Энди.

И вот начались наши прогулки после завтрака… в компании с охраной: двое спереди, двое сзади, да еще с вышек в полевые бинокли поглядывают.

Четверо работяг несли длинную складную лестницу (я всякий раз ловил кайф, когда Дики Бетс называл ее «растяжкой»), которую мы приставляли к стене приземистого здания. И начинали передавать по цепочке наверх ведра с расплавленной смолой. Не дай бог брызнет, петушком будешь прыгать до самого лазарета.

Приставили к нам шестерых охранников из старослужащих. Для них это было чем-то вроде отпуска: вместо того чтобы париться в прачечной или в мастерских или, скажем, стоять над душой заключенного, пока он чистит гнилую картошку, можно загорать себе под весенним солнышком, привалившись спиной к ограде и смоля чинарик с дружками-приятелями.

Поглядывали они за нами вполглаза – южная вышка была так близко, что при желании часовые могли сплевывать жвачку прямо нам на головы. Одно подозрительное движение – и тебя прошьет из пулемета 45-го калибра. Словом, охраннички кайфовали. Им бы еще пивка пару коробок, и каждый чувствовал бы себя господом богом.

Одного из охранников звали Байрон Хэдли, он провел в Шоушенке больше времени, чем я. Больше, чем двое его дружков вместе взятые. Во главе нашей шарашки тогда был Джордж Данэхи, такой чопорный мрачноватый янки. Он получил степень за разработку карательных мер в отечественных тюрьмах. Ни у кого, кроме тех, кто его назначил на это место, он не вызывал особых симпатий. Поговаривали, что его интересуют три вещи: сбор статистических данных для книги (напечатал он ее потом в небольшом издательстве «Лайт сайд пресс» и, скорее всего, за собственные денежки), финал внутритюремного чемпионата по бейсболу, который разыгрывался в сентябре, и принятие закона о смертной казни в штате Мэн. За смертную казнь он стоял насмерть. В пятьдесят третьем, когда выяснилось, что вместе с Байроном Хэдли и Грегом Стаммасом он хапал неплохие бабки за ремонт «левых» машин при нашем гараже, Джорджа Данэхи турнули. Хэдли и Стаммас вышли сухими из воды – это были мастера отмазываться, – а вот Данэхи пришлось исчезнуть. Никто по этому поводу слез не лил, однако известие о назначении на его место Грега Стаммаса тоже никого в восторг не привело. Он был весь как резиновая дубинка, с совершенно холодным взглядом карих глаз. На губах блуждала вымученная улыбочка, как будто он только что из сортира, где у него ничего не вышло. При Стаммасе порядки в тюрьме стали особенно жестокими, и, хотя у меня нет доказательств, я подозреваю, что в лесочке за тюрьмой под покровом ночи закопали не одного заключенного. Если Данэхи был не подарок, то Грег Стаммас оказался просто зверем.

Он и Байрон Хэдли были корешами. Джордж Данэхи на самом деле был подставной фигурой, всем заправлял Стаммас не без помощи Хэдли.

Хэдли был рослый детина с редеющими рыжими волосами и шаркающей походкой. Он отдавал команды зычным голосом, и стоило кому-то замешкаться, как на него обрушивалась дубинка. В тот третий день нашей работы на крыше он разглагольствовал перед охранником Мертом Энтуислом.

Хэдли получил замечательное известие и теперь ныл по этому поводу. Такой он был человек, черствый и неблагодарный, весь мир, считал он, против него в сговоре. Мир украл у него лучшие годы жизни и будет счастлив украсть оставшиеся. Всяких я повидал на своем веку тюремщиков, даже, можно сказать, святых – это я о тех, кто способен видеть разницу между своей жизнью, пусть жалкой и беспросветной, и жизнью других, над которыми государство поставило их надсмотрщиками. Эти тюремщики понимают, что боль – она тоже бывает разной. Остальные же или не понимают, или не хотят понимать.

Байрон Хэдли на этот счет не заморачивался. Он был способен, развалясь на майском солнышке, исходить желчью, кляня привалившую ему удачу, а рядом, в трех метрах от него, работяги корячились с тяжеленными ведрами, до краев наполненными кипящей смолой, обжигая себе ладони и считая, что против обычной маеты это ещеотдых. Тут можно вспомнить известный тест, позволяющий определить твое отношение к жизни. Так вот, на этот тест у Байрона Хэдли был один ответ: «полупустой». То есть стакан, наполненный до половины, для него всегда был полупустой. Ныне и присно, аминь. Ему дашь прохладный яблочный сидр – он скажет: уксус! Ему позавидуют, что жена всю жизнь ему верна, – он хмыкнет: да кому она нужна, уродина!

В общем, сидели они, а Хэдли разглагольствовал, да так, что нам все было слышно. Лоб у него успел сгореть на солнце. Одну руку он положил на ограждение, которым была обнесена крыша, другую – на рукоять револьвера 38-го калибра.

Так что мы вместе с Мертом Энтуислом узнали его историю. Когда-то старший брат Хэдли сбежал в Техас, и четырнадцать лет от этого сукиного сына не было ни слуху ни духу. Решив, что он окочурился, все благополучно вздохнули. И вдруг десять дней назад им позвонил из Остина адвокат. Оказалось, брат Хэдли умер уже как четыре месяца и не бедным человеком. («Везет же всяким придуркам!» – заметил младший брат покойного, олицетворение благодарности.) Разбогател он на операциях с нефтью, сколотив состояние почти в миллион долларов.

Нет, Хэдли не стал миллионером – такое могло бы даже его сделать счастливым, хотя бы на время, – однако брат завещал кругленькую сумму в тридцать пять тысяч каждому члену семьи в штате Мэн, сколько их там ни окажется на данный момент. Поди плохо. Вроде как на тотализаторе подфартило.

Но, как сказано, для Байрона Хэдли стакан был всегда полупустой. Битый час он плакался Мерту, что федеральные власти захапают львиную долю обрушившегося на него золотого дождя.

– Останется, дай бог, на машину, – сокрушался он, – а дальше? Налоги, страховка, ремонт, бензин, и эти замучают: «Папочка прокати! Папочка, давай опустим верх!»

– А старшие еще за руль полезут, – поддакнул Мерт. Старина Мерт был себе на уме, хотя и не сказал вслух того, о чем наверняка подумал, как любой из нас: «Если эти деньги, друг ты мой сердечный, тебе что нож острый, я, так и быть, возьму их себе. Не в службу, а в дружбу».

– Вот именно, за руль полезут, захотят учиться водить, черт бы их подрал. – Байрона всего передернуло. – А знаешь, что меня ждет в конце года? Стоит ошибиться разок-другой с налогом, и вот тебе уже счет – будь любезен, плати из своего кармана. Или, того хуже, бери в долг у какого-нибудь пархатого в ссудном банке. И все равно ведь проверят твои бумаги. Тут как ни крути. А уж если дошло до проверки, что-то из тебя непременно вытрясут. С дядей Сэмом не поспоришь. Этот запустит пятерню под рубашку и так выдоит, что потом грудь как тряпка. Ему все, тебе шиш. Эх, мать их так.

Он погрузился в мрачные раздумья о том, как же ему не повезло с этими тридцатью пятью тысячами. В каких-нибудь пяти метрах от него Энди Дюфрен размазывал флейцем смолу. Вдруг он бросил кисть в ведро и направился к месту, где сидели Мерт и Хэдли.

Мы все напряглись, и я увидел, как еще один охранник, Тим Янгблад, потянулся к кобуре. Часовой на вышке толкнул локтем напарника, и они оба выжидательно застыли. В этот момент я подумал, что Энди сейчас нарвется на пулю или на дубинку, если не на то и другое сразу.

И тут он спросил Хэдли, тихо так:

– Вы верите своей жене?

Хэдли молча на него вытаращился. Лицо у него начало краснеть, а это обычно не предвещало ничего хорошего. Еще секунда, и он выхватил свою «пушку», чтобы двинуть рукоятью в солнечное сплетение, где сходятся все нервные узлы. Один сильный удар может отправить человека на тот свет, но это здесь никого не останавливает. А если и не отправит, то так вырубит, что вмиг забудешь, с чем шел.

– Слушай, парень, – сказал Хэдли, – у тебя времени в запасе только на то, чтобы подобрать кисть. А затем ты у меня нырнешь головой вниз с этой крыши.

Энди бесстрастно смотрел на него глазами, как лед. Похоже, он даже не слышал обращенных к нему слов. К сожалению, я уже не мог втолковать ему, что почем, объяснить азы тюремной жизни. К азам тюремной жизни относилось, например, следующее: никогда не встревай в разговор охранников, помалкивай в тряпочку, пока тебя не спросят (а спросят – ответь то, что от тебя ждут, и снова помалкивай). Черный ты или белый, краснокожий или желтолицый – в тюрьме все едино, здесь на всех нас печать равенства. В тюрьме все – черномазые, и лучше сразу свыкнуться с этой мыслью, если желаешь выжить при таких начальничках, как Хэдли и Грег Стаммас, которые тебя прикончат и глазом не моргнут. Кто сидит на казенном харче, тот, считай, перешел в собственность государства, и горе тому, кто забудет об этом. Я видел таких, которые лишились глаза или пальцев на руках-ногах, а одному даже укоротили его сокровище, и он еще был рад, что дешево отделался. Я бы сказал, что песенка Энди спета. Ему, пожалуй, позволят помахать до вечера кистью, а в душевой его встретит громила с бритвой, который подрежет ему на ногах сухожилия и оставит корчиться на цементном полу. От громилы, правда, можно откупиться пачкой сигарет или тремя самокрутками. Я бы сказал Энди, чтобы он, по крайней мере, не лез на рожон.

Но я продолжал промазывать смолой крышу, словно ничего не произошло. Я, как и все, прежде всего должен думать о собственной заднице. Ей уже досталось однажды, а в таком местечке, как Шоушенк, хватит разных Хэдли, которые с удовольствием завершат начатое дело.

Между тем Энди продолжал:

– Возможно, я неточно выразился. Дело не в том, верите вы ей или не верите. Вопрос следует сформулировать иначе: вы уверены, что она не затеет с вами двойную игру? Что она вам не подставит ножку?

Хэдли поднялся. Поднялся Мерт. Поднялся Тим Янгблад. Хэдли стал красным, как пожарная машина.

– Тебе предстоит только уточнить, сколько костей останется у тебя несломанными, – сказал он. – Подсчетами ты займешься в лазарете. Пошли, Мерт. Сбросим этого сынка.

Тим Янгблад извлек пистолет. Солнце жарило вовсю. Вся наша бригада смолила крышу с утроенным рвением. Можно было не сомневаться, что Мерт и Хэдли сейчас столкнут его вниз. Жертва несчастного случая, бывает. Заключенный № 81433-ШНК спускался по лестнице с пустыми ведрами и оступился. Не повезло бедняге.

Они схватили его – Мерт за правую руку, Хэдли за левую. Энди не сопротивлялся. Он в упор смотрел на лошадиное, налитое кровью лицо Хэдли.

– Если она с вами заодно, – продолжал он все тем же ровным бесстрастным тоном, – я не вижу причины, мистер Хэдли, почему бы вам не получить все до последнего цента. Байрону Хэдли – тридцать пять тысяч долларов, дяде Сэму – ноль целых, хрен десятых.

Мерт потащил его к краю, Хэдли же застыл на месте. Какое-то мгновение это напоминало игру в перетягивание каната. Затем Хэдли сказал:

– Ну-ка, обожди, Мерт. Ты это о чем, парень?

– О том, что если вы с ней заодно, вы можете отдать деньги ей.

– Ты, парень, говори толком или костей не соберешь.

– Налоговое управление допускает единовременный дар одного супруга другому, – сказал Энди. – До шестидесяти тысяч долларов.

У Хэдли сделались такие глаза, словно его огрели палкой по голове.

– Не может быть. Без налогов?

– Без налогов… – подтвердил Энди. – Они не могут взять себе ни цента.

– Откуда тебе знать такие вещи?

Тут подал голос Тим Янгблад:

– Он был банкиром, Байрон. Так что ему…

– Заткнись, Макрурус, – отмахнулся Хэдли, даже на него не глядя. Тим Янгблад прикусил язык и покраснел. Он был лупоглазый и к тому же губошлеп, за что и получил рыбье прозвище. Хэдли в упор разглядывал Энди. – Ты, значит, тот самый умник, который застрелил свою жену. Сейчас я поверю такому вот умнику, а завтра буду обтесывать камешки. Хочешь, чтобы я сидел с тобой за компанию?

Энди был невозмутим:

– Если бы вам дали срок за неуплату налогов, вас бы отправили не в Шоушенк, а в федеральную тюрьму. Но вас не отправят. Необлагаемая налогом дарственная на супругу – это узаконенная хитрость. Я оформил десятки, если не сотни подобных актов. К нему прибегают люди, желающие заморозить небольшой капитал, или те, кто неожиданно получил кругленькую сумму. Вроде вас.

– Я думаю, ты все врешь, – сказал Хэдли, но он так не думал – по лицу было видно. Оно как-то оживилось, сделавшись довольно комичным в сочетании с лошадиным профилем и обгорелым лбом. Байрон Хэдли словно натянул на лицо маску – неуместную до неприличия. С выражением надежды.

– Я не вру. Впрочем, вам нет резона принимать мои слова на веру. Обратитесь к адвокату…

– К засранцам этим? К этим горлохватам? – с пол-оборота завелся Хэдли.

Энди пожал плечами.

– Тогда в налоговое управление. Они вам скажут то же самое и бесплатно. Собственно, что меня слушать. Вы сами найдете способ все разузнать.

– Образованный, мать твою! Будут мне тут всякие умники-уголовники объяснять, где у пчелы жало.

– Чтобы оформить дарственную, – как ни в чем не бывало заговорил Энди, – вам не обойтись без услуг адвоката или банкира, а это стоит недешево. Но… если хотите, я готов подготовить для вас все бумаги за бесценок. Мои условия – три пива каждому из моих коллег…

– Коллег! – заржал Мерт и хлопнул себя по колену. Это он умел. Надеюсь, что старина Мерт загнулся от рака кишечника в такой глуши, где о морфии еще не слыхали. – Коллеги, а? Во дает! Забыл, как вас тут…

– Заткни пасть! – рявкнул Хэдли, и Мерт заткнулся. А Хэдли уже обращался к Энди: – Как ты сказал?

– Я сказал, что все сделаю за три бутылки пива для каждого из моих коллег, если вы эти условия сочтете приемлемыми. Мне кажется, когда весна и ты работаешь на воздухе, не хватает только одного, чтобы почувствовать себя человеком, – пенящегося пива. Так мне кажется. Никаких проблем, и вам скажут спасибо.

Я потом переговорил с теми, кто был на крыше – Ренни Мартином, Логаном Сен-Пьером, Полом Бонсентом, – и выяснилось, что у всех тогда сложилось одинаковое впечатление… или, скорее, ощущение. Хозяином положения неожиданно стал Энди. Да, на бедре у Хэдли висел пистолет, а в руках он держал дубинку, и за спиной у Хэдли был его дружок Грег Стаммас, а за Стаммасом – вся тюремная администрация, а за ней – ударная мощь целого штата, и вдруг среди разлившегося полуденного золота все это стало неважно, и сердце подпрыгнуло у меня в груди, как когда-то, давным-давно, до того черного дня в тридцать восьмом, когда за мной и еще четырьмя новенькими закрылись железные ворота и я впервые очутился в тюремном дворе.

Энди смотрел на Хэдли своими холодными, прозрачными, бесстрастными глазами, и все вокруг понимали, что дело уже не в тридцати пяти тысячах. Я много раз прокручивал в памяти тот эпизод, поэтому знаю, что говорю. Это был поединок один на один, и Энди его просто-напростоприпечатал, вроде того как в армрестлинге сильный припечатывает к столу руку более слабого. Согласитесь, у Хэдли был прямой резон кивнуть Мерту, и тот бы отправил Энди в свободный полет, а Хэдли преспокойно воспользовался бы бесплатным советом.

Прямой резон. Но он этого не сделал.

– Пожалуй, я могу устроить вам всем по паре пива, – наконец произнес Хэдли. – Когда такая работа, приятно попить пивка.

Этот прыщ на заднице еще набивал себе цену.

– Я обращаю ваше внимание на то, о чем вам не скажут в налоговом управлении. – Энди не мигая смотрел на Хэдли. – Оформляйте дарственную на жену, только если вы в ней уверены. Если вы допускаете хотя бы один шанс из ста, что она может затеять двойную игру или вообще оторваться с этими денежками, тогда мы придумаем что-нибудь другое…

– Двойную игру? Со мной? Запомните, мистер Банкир: даже если она налопается гороха и захочет разрядиться автоматной очередью, сначала она должна будет получить мое согласие.

Мерт, Янгблад и другие охранники с готовностью откликнулись на этот юмор. Энди даже не улыбнулся.

– Я напишу, какие потребуются бланки, – сказал он. – Вы возьмете их на почте, я все заполню, а вы подпишете.

Предложение прозвучало как нельзя более кстати. Хэдли победоносным взглядом обвел нашу компанию и заорал:

– А вы, доходяги, чего глазеете? Пошевеливайтесь, мать вашу! – Он снова повернулся к Энди: – А ты, мистер Банкир, пойдешь со мной. И вот что: если ты решил поводить меня за нос, тебе не хватит двух выходных, чтобы отыскать в душевой собственную голову.

– Я понимаю, – тихо сказал Энди.

Да, он это понимал. Как показало будущее, он понимал гораздо больше, чем я… и все мы, вместе взятые.

Вот так получилось, что последние два дня работ по осмолке крыши производственных мастерских, в десять часов утра команда заключенных, сидя рядком, потягивала «Блэк лейбл» под наблюдением самой строгой охраны, которую когда-либо знавала тюрьма Шоушенк. Пиво было теплое, как моча, но вкуснее я в жизни своей не пил. Мы тянули пивко, припекало солнышко, и даже полуудивленная-полупрезрительпая гримаса на лице Хэдли – как будто перед ним пили из горла не люди, а обезьяны, не могла сломать нам кайф. Это продолжалось двадцать минут, двадцать минут свободы. С таким же успехом мы могли тянуть пивко, просмолив крышу собственного дома.

Только Энди не пил. Я уже говорил вам, что без особого повода он в рот не брал спиртного. Он сидел на корточках в тенечке, свесив руки между колен, и поглядывал на нас с улыбочкой. Поразительно, сколько человек его таким запомнило, если знать реальных свидетелей разговора между Энди Дюфреном и Байроном Хэдли. Насколько я помню, нас было девять или десять, но уже через пять лет набралось бы добрых две сотни «очевидцев».

Так что сами видите, на вопрос, рассказываю я вам историю человека или легенду, которой этот человек оброс, как песчинка жемчужной оболочкой, следует ответить прямо – истина лежит посередине. Одно я точно знаю: Энди Дюфрен был не такой, как я, не такой, как другие заключенные, с которыми мне довелось столкнуться. Он пронес с собой в тюрьму пятьсот долларов в заднем проходе, но этот хитрый лис сумел пронести нечто большее – чувство собственного достоинства или, может быть, ощущение, что он все равно выйдет победителем… а может, он просто остался свободным человеком в этих треклятых серых стенах. Он словно нес в себе какой-то свет, который погас только однажды, и это тоже – часть легенды.

К началу Мировой серии пятидесятого года – если помните, Бобби Томпсон совершил свой знаменитый хоум-ран в конце сезона – все неприятности с «сестричками» у Энди закончились. Стаммас и Хэдли постарались. Если бы Энди Дюфрен представил им или их свите вещественное доказательство – исподнее с пятнышком крови, – все «сестрички» легли бы спать с сильной головной болью. Нет, никто из них лезть на рожон не хотел. Как я уже заметил, в нашем заведении всегда сыщется бойкий юнец, севший за угон машины, или за поджог, или за баловство с малолетними. Короче, после того памятного дня на крыше пути-дорожки Энди и «сестричек» разошлись.

Он начал работать в библиотеке под началом старого волка Брукси Хатлена. Тот получил это место в конце двадцатых, так как имел диплом колледжа. Вообще-то его специальностью было животноводство, но в учебные заведения начальной ступени вроде Шоушенка выпускник колледжа залетает так редко, что только совсем уж ленивый способен не взять то, что само плывет в руки.

Брукси сел еще при президенте Кулидже за убийство жены и дочки после отчаянного проигрыша в покер, и в пятьдесят втором был помилован. Как водится, мудрые власти штата выпустили его на свободу, когда обществу от него не было уже никакого проку. Из главных ворот вышел на негнущихся ногах страдающий артритом шестидесятивосьмилетний старик в польском костюме и французских туфлях, с бумажками о помиловании в одной руке и автобусным билетом на «Грейхаунд» в другой. Из глаз его текли слезы. Его мир давно ограничился тюремными стенами. Все, что лежало за их пределами, наполняло беднягу Брукси таким же священным ужасом, как в пятнадцатом веке Атлантика – суеверных мореходов. В тюрьме старина Брукси был фигурой. Образованный человек, библиотекарь. Обратись же он сейчас в какую-нибудь библиотеку провинциального Киттери, ему не то что места – читательского билета не дали бы. Я слышал, он умер в приюте для бездомных стариков где-то под Фрипортом в пятьдесят третьем, продержавшись на полгода дольше, чем можно было предположить. Власти штата отыгрались на Брукси, ничего не скажешь. Заставили полюбить паскудное заведение, а затем вышвырнули на улицу.

Энди заступил на место Брукси и проработал библиотекарем двадцать три года. Он употребил ту же силу, с какой ранее подчинил себе Байрона Хэдли, чтобы раздобыть все необходимое для библиотеки, и на моих глазах комнатушка, пропахшая скипидаром (до двадцать второго года в ней держали банки с краской и с тех пор по-настоящему даже не проветрили) и уставленная одними дайджестами и выпусками «Нэшнл джеографик», превратилась в лучшую тюремную библиотеку в Новой Англии.

Он действовал не спеша. На двери появился ящичек «Учет читательских предложений», и Энди терпеливо выбраковывал карточки с остроумными пожеланиями типа ДАВАЙТЕ КНИШКИ ГДЕ ТРАХАЮТ или ПОСОБИЕ ПО ИЗ ВРАЩЕНИЯМ. Он заказывал то, что отвечало более серьезным запросам. Списался с крупнейшими книжными клубами Нью-Йорка, и два из них – «Литературная гильдия» и «Книга месяца» – стали высылать ему все бестселлеры по экземпляру с максимальной скидкой. Он выяснил, что существует информационный голод на такие невинные увлечения, как поделки из мыла, резьба по дереву, фокусы и пасьянс. Он раздобыл соответствующую литературу. И, конечно, Эрла Стэнли Гарднера и Луиса Ламура, самый ходовой товар во всех тюрьмах. Есть две темы, которые никогда не приедаются заключенным: судебные разбирательства и жизнь на воле. А еще – что было, то было – он держал под конторкой коробку с дешевыми изданиями, содержащими «клубничку», выдавал их не каждому и следил за тем, чтобы книги возвращались в целости и сохранности. Впрочем, их быстро зачитывали до дыр.

В пятьдесят четвертом он начал слать запросы в сенат штата в Огасте. Стаммас, ставший к тому времени начальником тюрьмы, всячески подчеркивал, что Энди для него «свой парень». Он вечно околачивался в библиотеке, смолил с ним одну сигаретку и даже, случалось, по-отечески обнимал за плечи или похлопывал по спине. Этим он нас не мог ввести в заблуждение. Энди Дюфрен ни для кого не стал «своим парнем».

Так вот, Стаммас просвещал Энди, что на воле тот, возможно, и был банкиром, но та жизнь осталась в прошлом, и ему пора уже свыкнуться с новой, тюремной. Этой компашке бизнесменов-республиканцев из Огасты пиши не пиши, для них денежки налогоплательщиков, предназначенные для исправительных заведений, имели только три статьи расходов: толще стены, крепче решетки и больше охраны. Что касается сената штата, продолжал просвещать Стаммас, то обитатели Томастена и Шоушенка, Питсфилда и Саут-Портленда для них – человеческие отбросы. На то и срок дается, чтобы они хлебнули лиха, и с божьей помощью они его хлебнут по полной. А что из тюремной пайки хлеба приходится выковыривать долгоносиков, то это, извините, издержки производства.

В ответ Энди вежливо улыбался и спрашивал Стаммаса, что произойдет с бетонной панелью, если миллионы лет, в год по капле, на нее будет шлепаться вода. Стаммас весело смеялся и похлопывал его по спине. «Ты, старичок, столько не протянешь, но если бы у тебя был в запасе миллион лет, ты бы, конечно, с улыбочкой долбил себе в одну точку. Валяй, пиши. Я даже лично отправлю твои письма, если ты не забудешь оплатить почтовые расходы».

Энди не забывал. Как известно, хорошо смеется тот, кто смеется последним, и последним оказался он, Энди, – правда, к тому времени ни Стаммас, ни Хэдли уже не смогли это оценить. Поначалу все запросы на выделение фондов для библиотеки исправно отклонялись, и так до шестидесятого года, когда он получил чек на двести долларов, – сенат, скорее всего, выписал его в надежде, что Энди заткнется и отстанет со своими просьбами. Напрасные надежды. Энди почувствовал, что просунул одну ногу в дверную щель, и удвоил усилия: теперь он посылал два письма в месяц. В шестьдесят втором он получил четыреста долларов, а дальше до конца десятилетия в библиотеку поступало семьсот долларов ежегодно, как часы. К семьдесят первому эта сумма возросла до тысячи. Конечно, не бог весть что по сравнению с тем, что выделяется библиотеке средней руки в небольшом городке, и все же тысячи баксов достаточно, чтобы уставить стеллажи дешевыми изданиями рассказов о Перри Мейсоне и вестернами Джейка Логана. К моменту, когда Энди распрощался с нами, можно было зайти в библиотеку (вместо кладовки, где когда-то хранились банки с краской, она теперь занимала три комнаты) и выбрать книгу на любой вкус. А если бы чего-то не нашлось, Энди почти наверняка достал бы эту вещь на стороне.

Вы, верно, задаете себе вопрос: явилось ли все это результатом услуги, которую Энди оказал Байрону Хэдли в связи со свалившимся на него наследством? И да, и нет. О том, как дальше развивались события, вы и сами могли догадаться.

Шоушенк облетел слух, что в тюрьме сидит финансовый гений. Весной и летом пятидесятого Энди помог открыть счета на предъявителя двум охранникам, желавшим дать своим детям высшее образование, еще двум подсказал, какие приобрести акции на фондовой бирже (дела у обоих пошли в гору, один даже смог себе позволить через два года досрочно выйти на пенсию), и, чтоб мне сдохнуть, если не он подучил нашего дорогого начальничка Джорджа Данэхи, больше известного по прозвищу Куриная Жопка за его манеру поджимать губы, как обойти различные налоговые ловушки. Правда, вскоре после этого его все равно поперли с теплого местечка, а он, поди, уже размечтался о миллионах, которые получит за свою дурацкую книжку. К апрелю пятьдесят первого Энди составлял налоговые декларации для половины персонала, к началу пятьдесят второго его услугами пользовались практически все. Платили ему, пожалуй, самой ценной для заключенного монетой: человеческим отношением.

Позже, когда кабинет начальника тюрьмы занял Грег Стаммас, статус Энди поднялся еще выше – с чем это связано, я вам не скажу. Есть вещи, которые я знаю, а о других приходится догадываться. Я знаю, например, что кое-кто из заключенных время от времени получает разного рода привилегии – вроде радиоприемника в камере или тайных свиданий, и замешаны в этом люди с воли. Мы их называем «ангелами». Вдруг кому-то разрешили не работать по субботам в производственных мастерских, и сразу всем ясно: у неготам свой ангел, который кой-кого подмазал. Обычно взятку суют среднему персоналу, а те уже делятся с остальными – как выше, так и нижестоящими.

Прибыльным делом были авторемонтные мастерские, на которых погорел Данэхи Куриная Жопка. На какое-то время они ушли в подполье, зато в конце пятидесятых развернулись пуще прежнего. Добавим сюда вольняшек, работавших в тюрьме по контракту и отстегивавших что положено администрации. Наверняка что-то ей перепадало и от компаний, поставляющих оборудование для прачечной, производственных мастерских и штамповочного цеха, построенного в шестьдесят третьем. Ну а в конце шестидесятых уже вовсю торговали «колесами», на чем администрация тоже хорошо погрела руки.

Словом, золотой ручеек никогда не пересыхал. Конечно, не сравнить с бурным потоком левых доходов в таких тюрьмах, как Аттика или Сан-Квентин, но и не мелочовка. Деньги же со временем превращаются в проблему. Их просто так не затолкаешь в бумажник, чтобы потом, когда ты захочешь соорудить бассейн за домом или каменную пристройку, расплачиваться с рабочими скомканными двадцатками и рваными десятками. С какого-то момента приходится объяснять, откуда у тебя денежки… а не сумеешь толково объяснить, сам наденешь робу с номером на спине.

В общем, без Энди им было не обойтись. Они вытащили его из прачечной и дали место библиотекаря, но, если взглянуть иначе, он так и остался в прачечной. Только вместо грязного белья его поставили отмывать грязные деньги. Он обращал их в акции, облигации, ценные бумаги и т. д. и т. п.

Он мне признался однажды, спустя лет десять после того дня на крыше, что он вполне отдавал себе отчет в происходящем, однако совесть его была относительно спокойна. С ним ли, без него ли, вымогательства все равно бы продолжались. В Шоушенк он попал не по своей воле. Он стал жертвой фантастического невезения и в тюрьме вел себя как невинно осужденный, не как миссионер или чей-то благодетель.

– К тому же, Ред, – сказал он мне со своей полуулыбкой, – то, чем я занимаюсь здесь, мало чем отличается от того, чем я занимался на свободе. Вот тебе совершенно циничная аксиома: потребность индивидуума или компании в квалифицированных советах по финансовым вопросам возрастает прямо пропорционально количеству людей, которых этот индивидуум или компания рассчитывают облапошить. Во главе данного заведения, – продолжал он, – стоят тупые и жестокие монстры. Во главетого мира тоже стоят жестокие монстры, только не такие тупые, потому что уровень компетентности чуть выше.

– Ну а «колеса»? – сказал я. – Ты не думай, что я вмешиваюсь в твои дела, но они не идут у меня из головы. Психотропные, стимуляторы, депрессанты, нембутал… теперь еще эти – «фаза четыре». Чтобы я их когда-нибудь попробовал! Не баловался этим делом и не собираюсь.

– Ты прав, – согласился Энди. – Я тоже не пробовал и не собираюсь. Правда, я и по части сигарет или выпивки, как ты знаешь, не любитель. Что касается «колес», то я их не толкаю. Не достаю и сбытом не занимаюсь. Это дело рук охраны.

– Да, но…

– Знаю, тут грань тонкая. На это я тебе, Ред, так скажу: есть люди, у которых совесть останется чистой при любых обстоятельствах. Это святые. Они позволяют, чтобы на них садились голуби, и готовы ходить с ног до головы в помете. На другом полюсе те, кто рад не вылезать из грязи, кто готов зашибать деньгу на чем угодно: пистолеты, финки, мокрое дело – все едино. Тебе предлагали когда-нибудьконтракт?

Я кивнул. Предлагали, и не раз. К кому же обращаться, как не к посреднику. Многим кажется, что если я могу устроить им батарейки для транзистора, шоколад или сигареты с марихуаной, то почему бы мне не свести их с человеком, который по заказу чиркает кого-то перышком?

– Еще бы, – продолжал Энди. – Но ты на это не идешь. Потому что мы, Ред, понимаем: есть третий путь. Он, конечно, не делает тебя праведником, но и не превращает в свинью, которая не вылезает из грязи и нечистот. Человеку всегда приходится выбирать. По крайней мере, если уж идешь по узенькой доске через выгребную яму, старайся балансировать с помощью благих намерений. Насколько это удается, можно судить хотя бы по тому, крепок ли наш сон… и что при этом снится.

– Благие намерения. – Я рассмеялся. – Про них ты мне не говори. По этой досочке, Энди, можно приковылять прямиком в ад.

– Зря ты так. – Он сразу сделался серьезным. – Вот он ад – Шоушенк. Они торгуют «колесами», а я им подсказываю, как лучше распорядиться выручкой. Но у меня при этом еще есть библиотека, и я знаю по крайней мере два десятка добровольцев, штудировавших книги, чтобы потом сдать экзамены за среднюю школу. Может быть, выйдя отсюда, они сумеют отчиститься от дерьма. Когда в пятьдесят седьмом понадобилась вторая комната для библиотеки, начальство пошло мне навстречу. Им тоже хочется меня ублажить. Срабатывает верняк. Ты им, они тебе.

– К тому же обзавелся собственными апартаментами.

– Да. Лично меня устраивает такой расклад.

В пятидесятых население тюрьмы неуклонно росло, а в шестидесятых едва не разразилась катастрофа: каждый второй школьник в Америке вдруг захотел «попробовать», а закон установил ни с чем не сообразные наказания для тех, кто побаловался марихуаной. Но даже когда жильцов у нас сильно прибавилось, Энди Дюфрен по-прежнему жил в камере один, если не считать короткого эпизода, когда к нему подселили молчаливого крепыша индейца по имени Нормаден, которого, как и остальных индейцев в Шоушенке, величали не иначе как Вождем. Вскоре его отселили. Ветераны отсидки считали Энди трехнутым, а он себе посмеивался. Ему нравилось жить одному, а начальству, как он выразился, хотелось его ублажить. Срабатывал верняк.

В тюрьме время движется медленно, иногда, ей-богу, кажется, что оно остановилось, но это не так. Оно движется. Джордж Данэхи сошел со сцены под дружный крик газетных заголовков: СКАНДАЛ В ШОУШЕНКЕ и ТЮРЕМНОЕ ГНЕЗДЫШКО. Его место занял Стаммас и за шесть лет превратил Шоушенк в сущий ад. В период правления Грега Стаммаса койки в лазарете и камеры для штрафников никогда не пустовали.

В один прекрасный день 1958 года я взглянул на себя в маленькое зеркальце, припрятанное в камере, и увидел сорокалетнего мужчину. В тридцать восьмом ворота тюрьмы открылись перед, можно сказать, мальчишкой с рыжей копной волос, мальчишкой, который был близок к помешательству из-за разыгравшихся мук совести и подумывал о самоубийстве. От того мальчишки осталось одно воспоминание. Волосы поредели, появилась седина. Глаза запали. В тот день я увидел в зеркальце состарившегося мужчину, чей тихий конец уже не за горами. Это меня напугало. Кому охота загнуться в тюрьме?

Стаммас исчез в начале пятьдесят девятого. Сразу несколько репортеров пытались размотать этот клубок; а один даже проработал в Шоушенке четыре месяца под вымышленным именем – ниточки тянулись во все стороны, только успевай дергать. Газеты уже готовы были набрать привычные заголовки: СКАНДАЛ В ШОУШЕНКЕ и ТЮРЕМНОЕ ГНЕЗДЫШКО, но Стаммас сбежал раньше, чем молот успел обрушиться на его голову. Я его понимаю… о, как я его понимаю. Дойди дело до приговора суда, и его могли бы запросто упечь в тот же Шоушенк. А здесь он бы и пяти часов не протянул. Двумя годами ранее избавились мы и от Байрона Хэдли. Этого сукиного сына хватил инфаркт, и он досрочно ушел на заслуженный отдых.

«Дело Стаммаса» никаким боком не задело Энди Дюфрена. В пятьдесят девятом назначили нового начальника тюрьмы, и нового зама, и нового начальника охраны. На ближайшие восемь месяцев Энди превратился в рядового заключенного. Тогда-то к нему и подселили крепыша индейца. А затем все опять вошло в старую колею. Индейца отселили, и Энди мог снова вкушать прелести одиночного заключения. Да, люди наверху меняются, но рэкет процветает вечно.

Как-то раз я спросил индейца про Энди.

– Хороший малый, – ответил Вождь. Разобрать, что он говорил, было непросто: у него заячья губа и расщепленное нёбо, так что слова превращались в сплошную кашу. – В душу не лез. Мне нравилось. Но я ему мешал. Видно же. – Индеец передернул плечищами. – Я бы и сам там не остался. Здорово сифонило. Холодрыга. И трогать ничего не разрешал. А так терпимо. Хороший малый, в душу не лез. Только здорово сифонило.

Если мне не изменяет память, Рита Хэйворт провисела у Энди в камере до пятьдесят пятого. Затем появилась Мэрилин Монро – из фильма «Зуд седьмого года», тот кадр, где она стоит на решетчатом люке в метро и теплая воздушная струя вздувает юбку. Мэрилин продержалась до шестидесятого года, и края плаката сильно истрепались, когда ее заменила Джейн Мэнсфилд. У Джейн был не бюст, а, извиняюсь за выражение, коровье вымя. Не прошло и года, как ей на смену пришла английская актриса… кажется, Хэйзел Корт, хотя тут я могу ошибиться. В шестьдесят шестом она сдала свои полномочия, и в законные права вступила Рэкел Уэлч, с которой Энди прожил рекордный срок – шесть лет. Последней в этом ряду оказалась красотка Линда Ронстадт, исполнительница песен в стиле кантри-рок.

Однажды я его спросил, что значат для него эти плакаты. Он как-то странно, с удивлением посмотрел на меня.

– Наверно, то же самое, что они значат для любого заключенного, – сказал он. – Свободу. Глядя на красивую женщину, испытываешь такое чувство, будто ты вот сейчас… ну, может быть, не сейчас, когда-нибудь… шагнешь сквозь этот плакат и окажешься с ней рядом. Свободный как пташка. Я даже догадываюсь, почему мне больше других нравилась Рэкел Уэлч. Дело было не в ней, а в песчаном пляже, на котором она стояла. Какой-нибудь Мексиканский залив. Тихое место, где ты слышишь собственные мысли. Разве у тебя, Ред, не возникало такое чувство? Что можно шагнуть сквозь плакат?

Я ответил, что никогда об этом так не думал.

– Надеюсь, ты когда-нибудь поймешь, что я имел в виду, – сказал он. И как в воду глядел. Много лет спустя я хорошо понял, что он имел в виду. И тогда я первым делом вспомнил слова Вождя о том, какая холодрыга была в камере Энди Дюфрена.

В конце марта или в начале апреля шестьдесят третьего Энди пережил страшное потрясение. Я говорил вам, что он обладал способностью, которой так не хватает всем (и мне в том числе) заключенным. Назовите это душевным равновесием или внутренним покоем, а может, это вера, мощная и непоколебимая, в то, что когда-нибудь затянувшемуся кошмару придет конец. Назовите как хотите, факт остается фактом: Энди Дюфрен никогда не терял присутствия духа. Им не овладевало мрачное отчаяние, которое рано или поздно испытывает всякий, кто осужден к пожизненному. Нет, он никогда не поддавался чувству безысходности. По крайней мере, до весны шестьдесят третьего.

К тому времени у нас появился новый начальник тюрьмы – Сэмюэл Нортон. Насколько мне известно, этого человека никто и никогда не видел улыбающимся. На груди вот уже тридцать лет он носил значок Элиотовской церкви адвентистов седьмого дня. Его главным вкладом в жизнь нашего святого семейства был строгий контроль за тем, чтобы каждый новоприбывший получал Новый Завет. На столе у него стояла дощечка с золотыми буквами: ХРИСТОС МОЙ СПАСИТЕЛЬ. На стене висела вышивка, работа его жены, с афоризмом: ГРЯДЕТ СУД БОЖИЙ, И НИКТО НЕ СПАСЕТСЯ. Это мы почувствовали сразу печенками. Божий суд, показалось нам, уже пришел, и нам остается только признать, что скала нас не спрячет и сухое дерево не укроет. У преподобного Сэма Нортона цитатка из Библии была припасена на все случаи жизни. Если вы столкнетесь с таким типом, мой вам совет: прикройте свое мужское хозяйство и улыбайтесь до ушей.

В лазарете стало не так тесно, как при Греге Стаммасе, а тайные захоронения при луне, насколько я могу судить, и вовсе прекратились, однако это еще не значит, что Нортон был противником наказаний. Камеры для штрафников никогда не пустовали. Люди теряли зубы не от побоев, а от частого сидения на хлебе и воде. Заключенные говорили: «Сэм Нортон опять прописал лечебное голодание».

Большего лицемера на таком посту я в жизни своей не видел. Рэкет, о котором я упомянул, продолжал набирать обороты, но Сэм Нортон расцветил его новыми красками. Энди был в курсе событий. Он был со мной откровенен и посвятил меня в некоторые детали. Когда он о них рассказывал, на лице его появлялась гримаса, полубрезгливая, полунасмешливая, словно речь шла о каком-то уродливом и ненасытном насекомом, чьи ненасытность и уродство скорее все же комичны, чем ужасны.

Не кто иной, как Сэм Нортон разработал программу «Право бесправных» – об этом, если помните, писали лет шестнадцать-семнадцать назад даже в «Ньюсуике». Пресса подавала это как большое достижение в деле практического перевоспитания преступников и их скорейшего возвращения к нормальной жизни. Теперь заключенные заготовляли балансовую древесину, ремонтировали мосты и дороги, строили овощехранилища. Первооткрывателя Нортона с разъяснениями его революционного метода стали наперебой приглашать к себе клубы «Ротари» и «Кивани», особенно после появления его фотографии в «Ньюсуике». У нас эту программу окрестили «Мартышкин труд», вот только я не помню, чтобы кого-нибудь из зэков пригласили хоть в один бизнес-клуб, где бы он мог высказать несколько иную точку зрения.

Нортон, с неизменным значком на груди, лично присутствовал на всех работах; балансы ли распиливали, водоотводные канавы ли копали или прокладывали кульверт под шоссейной дорогой – Нортон был всему голова. Расстановка людей, материальное обеспечение – все он. Впрочем, этим его роль не исчерпывалась. Строительные фирмы насмерть перепугала его программа, ведь труд заключенных – это рабский труд, какая уж тут конкуренция. Поэтому за те пятнадцать лет, что Сэм Нортон, великий сеятель мудрости Нового Завета, возглавлял нашу епархию, он незаметно получил из рук не один конверт. Получив такой конвертик, он мог набить цену предстоящему проекту либо от него отказаться, а мог просто заявить, что его подопечные переходят на другой объект. Честно говоря, для меня до сих пор загадка, как это Нортону не прострелили голову, чтобы потом со связанными за спиной руками его нашли в багажнике собственного «сандерберда» на обочине дороги где-нибудь в Массачусетсе.