Что происходит после смерти

Глава 1 Киркудиан

Я Киркудиан. Это мое астральное имя — имя, под которым я известен в духовной иерархии. В действительности душа не нуждается в имени. Достаточно неповторимой сущности, чтобы идентифицировать ее. Но имена нужны в физических мирах, где материя слишком плотна и не позволяет душам соединиться и таким образом узнать друг друга.

В различных мирах, в которых я жил, у меня было много имен. Но теперь мой цикл перерождений закончился. Мой дух больше не должен воплощаться на материальном плане. Мое путешествие подошло к концу.

Путешествия души представляют собой серию воплощений, через которые душа проходит для своего очищения. Когда эти вынужденные «командировки» заканчиваются, душа получает выбор: она может остаться на любом уровне астрального плана, которого достигла в ходе своего эволюционного развития, или вернуться в любой материальный мир и стать гидом для коллективной души той или иной расы. Она может выполнять эту роль, представляя такие добродетели, как доблесть, любовь, покой, вера, надежда, сострадание и т. д., — для того, чтобы помочь материальным существам преодолеть свои первобытные инстинкты.

В конце моего путешествия мне предложили стать посланником печали и сожаления для человечества. Это благородная миссия, потому что опыт печали дает материальному существу возможность достичь высшей степени очищения. Если душа, которая приносит печаль, хорошо выполняет свою задачу, то адресат этого опыта получает также целительный бальзам смирения. Принимая печаль со смирением, материальное существо быстро продвигается по своему эволюционному пути и приближается к божественному свету. Это большая честь, когда вам предлагают такую миссию, но мне всегда было трудно принять печаль. Из всех уроков, которые мне приходилось усваивать, этот был самым трудным. Но я продолжу свой рассказ.

Когда мне предложили миссию печали, я отказался. Душа всегда может выбрать, согласиться или отказаться от миссии, предложенной ей гидом, так как это право ее свободной воли. Я чувствовал, что мне не хватало духовной силы, чтобы эффективно выполнить ее. Но когда мне предложили возможность стать источником вдохновения для целой расы, я преисполнился радости. Мне казалось, что именно эту миссию я смог бы успешно осуществить. И я сразу же принял ее.

Я хорошо помню свой первый случай. Это было на третьей планете звезды Солярис. Жители называют ее Терра[1] — что связано с материалом, из которого состоит планета. Душа, которой я был призван помочь, жила в теле маленькой девочки из большого региона этой планеты, который был известен в то время под названием Российской Империи. Ее звали Анной.

Анна всегда была хрупким и болезненным созданием и имела тонкую природу, которую окружающие ее люди не понимали и игнорировали. Тем не менее ее выбрали служить примером для человечества и стать источником большой радости. Я оказался рядом с ней, когда ей было около девяти лет. Я помню, что каждую зиму тогда в Санкт-Петербурге было много снега, и река Нева замерзала еще до того, как начинали опадать листья с деревьев. Вместе с Анной я наблюдал, стоя у окна, как снежинки, подобно слезам ангела, падали со свинцового неба на широкие улицы внизу, заполненные экипажами и спешащими людьми. Полупрозрачный чистый снег на дорогах быстро приобретал грязно-серый цвет под ботинками пешеходов и колесами повозок. Гусары императорского дворца часто мелькали под нашим окном в ярких красных одеждах, украшенных медными пуговицами и медвежьими шкурами. На головах возвышались эффектные гусарские киверы, увенчанные перьями.

Большие, печальные глаза Анны провожали взглядом яркую фигуру гусара, когда он проезжал по улице, и, чтобы отвлечь ее, я тихо дул ей на волосы или на ленты ее блузки. Она обычно встряхивала головой и поправляла ленты, и когда снова бросала взгляд на улицу, всадника уже не было видно.

Никто никогда не обращал особого внимания на Анну. Я был ее единственным товарищем в эти минуты. Естественно, Анна не могла видеть меня. Как ее духовный гид, я не мог позволить ей видеть меня. Обязательное условие моей миссии в отношении Анны было добиться того, чтобы она всегда верила, что внушения, которые я нашептывал ей в ухо, были ее собственными спонтанными мыслями. Ни разу не должна была она заподозрить, что эти мысли исходили от какого-то другого разума. Необходимо было также, чтобы она могла свободно решать, принимает она или нет те внушения, которые я внедрял в ее ум. Это было важно, потому что моя работа во все времена должна была согласовываться с божественным законом, предоставляющим свободу воли материальным существам.

Когда Анне было десять лет, она тяжело заболела. Легкие у нее всегда были слабыми, последние две зимы ухудшили ее состояние. Острый бронхит стал хроническим и затем перешел в двустороннюю пневмонию, чуть не разрушив ее хрупкое маленькое тело. Я никогда не покидал ее. Даже когда врачи оставили надежду на ее выздоровление и мать уже выплакала все глаза, я оставался с ней, нашептывая ей мысли о весне и ее благоуханном цветении. Я рассказывал ей много сказок, которые она повторяла в своей горячке, и я много раз напоминал ей, что у нее есть силы преодолеть свою болезнь и что она должна выздороветь, потому что ей предстоит сделать кое-что важное в жизни.

Наконец через несколько месяцев Анна впервые села в постели и попросила есть. Ее мать, которая дремала рядом, чуть не упала со стула от неожиданности. Врачи сказали ей, что Анне осталось жить считанные часы. В доме все пришло в движение. Мать требовала приготовить для дочери борщ, в то время как бабушка настаивала на размятой картошке с яблочным пюре. Мать одержала победу, и Анна съела две глубокие миски борща, заправленного сметаной.

После того как кризис миновал, семья окружила Анну теплом и заботой. Каждое ее желание незамедлительно исполнялось. Я нашептывал Анне, что она должна попросить мать выполнить одну ее просьбу — добиться ее зачисления в Императорскую Балетную Школу. Классический балет — это твоя судьба, говорил я ей. Ты будешь прославленной, всеми любимой танцовщицей. Императоры и короли будут преклоняться перед тобой, но твоим единственным желанием будет даровать всему миру магию танца. Ты словно на крыльях будешь порхать над всей планетой, пробуждая самые возвышенные чувства у всех, кто увидит тебя. Злоба, ненависть, зависть и гнев, все пагубные иллюзии будут повергнуты благодаря твоему искусству. Ты одна лишь силой своего искусства приведешь большое количество человеческих душ к трону Бога.

Мать не могла отказать дочери, которую чудом удалось вырвать из когтей смерти. Через несколько месяцев, благодаря вмешательству друзей семьи Анны и их связям с Романовыми, Анна начала учиться в Императорской Балетной Школе. Ей едва исполнилось одиннадцать.

Следующие восемь лет я постоянно находился рядом с Анной, вдохновляя ее и укрепляя ее волю в преодолении трудностей, с которыми она должна была столкнуться в этот период. Конкуренция была сильной, и когда Анна дебютировала в возрасте восемнадцати лет, ее выступление осталось незамеченным. Я день и ночь был рядом, и мои слова укрепляли ее волю к победе, мое присутствие разжигало в ней огонь честолюбия. В конце концов Анну пригласили в артистическое турне по Скандинавии. Первое же ее выступление за пределами России принесло ей признание. Из Скандинавии она отправилась в Англию, а оттуда — в другие страны Европы и в Америку. Слух о ней распространился по всему миру. Ее воздушность, возвышенная утонченность каждого движения уносили всю аудиторию в божественные сферы, населенные ангелами и существами света. Это короткое путешествие усиливало вибрации каждой души, поднимая ее в высшие сферы, где все низкие чувства трансформировались и оставалось одно лишь блаженство. В эти мгновения каждая душа улавливала свет Бессмертных и не желала расставаться с этим сияющим миром. Побывав в океане таких возвышенных переживаний, души зрителей сохраняли воспоминания об этом событии, которое многим помогло подняться над их человеческими страданиями. Так закончилась моя миссия с Анной Павловой.

Глава 2 Первый урок

За пределами Плеяд существует планетарная система с тремя солнцами, называемая Икзистар. Она имеет четырнадцать планет, каждая из которых вращается поочередно вокруг трех солнц. Если смотреть из самого центра Икзистара, то открывается сногсшибательное зрелище. Каждая из планет совершает круг вокруг одного солнца и затем, достигнув афелия — самой удаленной от этого солнца точки, переходит на другую орбиту, делая круг вокруг следующего солнца. Достигнув следующего афелия, планета переходит на третью орбиту вокруг третьего солнца, и после этого цикл повторяется. Три солнца отстоят друг от друга на одинаковом расстоянии, формируя космический треугольник. Движение каждой планеты отличается от других, но все они переходят от солнца к солнцу, с орбиты на орбиту. Икзистар — одна из самых впечатляющих солнечных систем в этой галактике.

Первая планета, которая вращается вокруг этих трех солнц, называется Фирзах. Это маленькая и очень красивая планета. У нее медная поверхность, пересеченная широкими жилами из алюминия. Она богата минеральными рудами, и в ее сверкающих расселинах можно найти залежи изумрудов и алмазов. Из-за близости к трем солнцам ее атмосфера имеет слишком высокую температуру, чтобы здесь могли существовать флора или фауна. Существа, населяющие планету, сформированы в основном из газов и минералов. Именно на Фирзахе моя душа впервые получила опыт жизни в материальном мире.

Все новые души невинны. Они прибывают на материальный план, не имея ни малейшего понятия о том, что такое жизнь. Их задача — получить уроки материального мира, существовать в материи, всегда стремясь очистить ее, не загрязняясь самим ее мощными эманациями. Это непростая задача, и лишь очень немногие души способны справиться с ней в своих первых воплощениях. Материальный мир — очень плотный, и его вибрации могут все заглушить. Большинство воплотившихся душ попадает под сильное влияние материи и теряет контакт с высшими мирами, к которым в действительности принадлежит. Обычно этого не удается избежать: всем душам приходится пройти через физический опыт, который, в свою очередь, нивелирует их астральную природу, из-за чего молодой душе трудно помнить о своей миссии и своих реальных корнях.

К концу каждого материального существования душа усваивает новые уроки. Если она позволила себе безоглядно погрузиться в материальный мир и в результате нарушила космические законы, она должна будет проходить через тот же опыт до тех пор, пока не усвоит его уроки, не нарушая законов.

Первый урок, который все души должны выучить, это боль. Душа нечувствительна к боли, потому что она совершенна. Боль — это выражение несовершенства материального мира. Душа знает это, но тело не знает. Оно может догадываться об истине, но сила материи и очевидное свидетельство чувств сбивает его с толку. Тело верит только тому, что оно видит — то, что оно воспринимает как реальность, — поэтому оно испытывает боль, моральную или физическую.

Я рано принял боль в своем физическом существовании. Во время моей первой жизни на Фирзахе я имел наиболее тонкую форму жизни на этой планете — газовую. Мое тело, если его можно так назвать, состояло из водорода, фосфора и неона. Моя форма была мобильной и постоянно менялась, и я выглядел как фосфоресцирующее золотое облако с серебристыми прожилками в сердцевине. Другие создания имели подобные тела, но вообще-то существовало бесконечное множество форм. Чем сложнее разум создания, тем большее разнообразие красок оно имело в своем теле. Трое наших регентов испускали из своих тел неописуемое множество красок — подобно фантастической радуге.

Жизнь на Фирзахе не имеет рождения. Она создается спонтанно, благодаря осознанию и пониманию души, готовой участвовать в жизни сообщества на этой планете. Моя душа внезапно оформилась в вихрь из трех газов, и мое сознание оказалось заключенным в его ядре.

Первым моим ощущением было чувство сильной тоски, потому что я не знал, кем я был и где находился. Затем я обратился к такому же, как я, существу, которое объяснило мне трансформацию, которой я подвергся. Контакт между нами был физическим, но очень тонким. Один из его атомов вошел в очень легкое взаимодействие с моим, и тем не менее информация, которую я получил, была мгновенной и полной.

Следующее, что я ощутил на этой планете, было чувство сильной физической боли, мучительной боли, всеохватывающей и удушающей. Все мое существо изнывало в приступе агонии. И снова я ощутил присутствие моего товарища. Через тонкий контакт с ним я понял, что боль была вызвана давлением газов внутри моего ядра. Со временем, добавил он, я научусь поглощать боль. Но он ошибся. За те три сотни лет, что я находился в этой парообразной форме, я ни разу не почувствовал облегчения этой ужасной боли и так и не смог привыкнуть к ней. Меня не утешал даже тот факт, что другие члены моего сообщества испытывали те же муки. Единственным утешением для меня на этой планете была Вердигрис.

Моя работа на Фирзахе началась в тот самый момент, когда я обрел физическое сознание. Работа заключалась в том, чтобы побуждать к деятельности вторую форму жизни на планете, которая была плотной, сформированной из камней, металла и других подобных субстанций. Эти формы жизни взаимодействовал и друг с другом, был и мобильными, воспроизводились сексуально и были способны расширяться и расти. Они могли перемещаться по поверхности планеты с головокружительной скоростью. Несмотря на свои плотные формы, они были невероятно легкими. Эти минеральные существа Фирзаха были исключительно красивы, но разумом они стояли ниже нас. Однако, несмотря на превосходящий интеллект, наша жизнь полностью зависела от них, потому что именно их постоянное движение создавало газы, которые давали нам жизнь.

Много раз я спрашивал себя, почему моя раса вообще желала такой жизни, если она представляла собой постоянные муки парализующей боли. На этот вопрос всегда был один ответ: боль — это просто проявление физического тела, но в действительности ее не существует. И мой дух должен снова и снова преодолевать свое страдание, игнорировать боль и подниматься над ней. Но мне никогда это не удавалось.

В мои обязанности на Фирзахе, как и других представителей моей расы, входило путешествовать по планете и побуждать минеральные формы двигаться, расширяться и воспроизводиться. Это осуществлялось путем оказания давления на поверхность планеты, где жили эти существа.

На севере Фирзаха поверхность состояла исключительно из прекрасных радужных камней изысканных форм. Восприятие красоты смущало мой дух, потому что наша форма жизни не знала, как выражать восхищение или понимать желание. Несмотря на это, что-то внутри отчаянно влекло меня к этому месту, и я испытывал потребность ощутить физический контакт с этими существами.

Я часто возвращался туда, где каменные образования постоянно менялись, одно прекраснее другого. Однажды я быстро опустился на поверхность, которую до сих пор лишь наблюдал сверху. Мое газообразное тело растянулось, как золотое облако, над самым прекрасным из камней, и я нежно коснулся его. Ощущение было мгновенным и необъяснимым. Мое тело свела судорога, и я, казалось, на какое-то время перестал сознавать себя. Это было неизвестное мне ощущение. Постоянная боль, которую я испытывал, в этот момент исчезла. В страхе я отскочил от камня, и боль тут же вернулась ко мне с какой-то обновленной силой, словно разлука дала ей новый импульс.

Камень, которого я коснулся, трепетал, и его переливающиеся цвета сияли более интенсивно. Изнутри этих пульсирующих оттенков поднялось зелено-серебристое облако, которое медленно подплыло ко мне. Это была новая форма жизни, созданная через меня, рожденная от моего эфемерного контакта с камнем. Так Вердигрис вошла в мою жизнь.

С тех пор все изменилось. До этого мое существование на Фирзахе, мои контакты с другими представителями моего вида всегда были телепатическими. Я никогда не испытывал эмоций или чувств в наших отношениях. Наша цивилизация была интеллектуальной, не имевшей эмоций. Но Вердигрис преобразила все мое восприятие. Через нее я стал сознавать значение моего собственного существования, потому что я делился с ней всем — своей жизнью и душой.

Когда я впервые ощутил ее сущность, я почувствовал потребность тут же установить контакт, и ее прикосновение наполнило мою душу радостью. Вердигрис не чувствовала боли, которая мучила нашу расу. Ее контакт был сладостным и мягким, полным невыразимой нежности. Ее душа светилась тем же кристаллическим светом, который излучался из камня, давшего ей жизнь. Моя боль не исчезла, но она стала более терпимой.

С этого момента Вердигрис и я стали неразлучными. Мы путешествовали в самые удаленные уголки планеты и работали вместе, создавая новую жизнь. Но мы никогда не возвращались на место, где она появилась на свет. Присутствие Вердигрис внесло смысл в мое существование на Фирзахе. Со временем наше влечение друг к другу усилилось, и периодически, по окончании работы, мы соединяли наши сущности, чтобы умножить свои энергии. Это соединение не было чувственным; чувства были неведомы нашей расе. Но оно было более мощным, чем просто физическое соединение. Это было полное слияние наших душ, сплав наших личностей, наших мыслей — самой нашей сущности.

Вердигрис, на самом деле, не принадлежала нашей расе. Силой, которая двигала представителями нашего вида и постоянно держала нас в активном состоянии, была всепроникающая боль, вечно преследовавшая нас. Вердигрис не знала этой боли. Ее существование было воплощено в вихре серебра и изумруда, удивительной радости бытия и сильного осознания всего прекрасного на этой планете.

Я не знаю, когда впервые заметил ослабление ее жизненной силы. Я почувствовал это во время одного из наших соединений. Ее душа уже не вибрировала с прежней интенсивностью. Ее сила начала угасать с той изысканной нежностью, которая была присуща всему ее существу. Внутри меня проснулся страх. Вердигрис почувствовала это и ее радость на мгновение затихла. Но через секунду она снова возродилась и стала сильнее, чем когда-либо. Я тут же получил от нее послание в виде вспышек света. «Не бойся, — сказала она. — Мы снова найдем друг друга в других жизнях, в других мирах».

С этой минуты ее сущность стала стремительно ослабевать, пока она окончательно не исчезла. Не могу даже выразить то, что я тогда почувствовал. Я уже говорил, что для нашей расы не существовало эмоций. Но Вердигрис открыла новые возможности в моей жизни; она создала новые чувства во мне и ускорила эволюцию моего духа. Что-то угасло во мне, когда она умерла. Чудовищная боль в теле, казалось, уступала невыносимой душевной боли. В отчаянии я вернулся на место, где сто лет назад прикоснулся к поверхности камня, где появилась Вердигрис. Ландшафт полностью изменился. Камни исчезли. На их месте было безбрежное море жидкой меди, уносящей свои янтарные волны к горизонту.

Охваченный горестным чувством, я поднялся в высшие слои атмосферы и растворил свою сущность в пространстве космоса. Различные газы, которые формировали мое существо, быстро рассеялись и превратились в мерцающие полосы золота и серебра. Боль, которая сопровождала меня все три столетия моей жизни на Фирзахе, исчезла лишь с моей смертью.

Я не знаю, заметили ли другие члены расы мой уход. Но я знаю, что они меня не оплакивали. На этой планете для этого вида жизни таких чувств не существовало.

Не физическую боль отверг я своим самоуничтожением, а боль моей души. Это отрицание обрекло меня на повторное переживание этого же опыта, на прохождение того же урока во многих моих существованиях.

Если бы я знал цену, которую должен буду заплатить за свое импульсивное действие, я бы попытался продолжить жить со своей печалью. Я не трус. Я долгих три века испытывал мучительную физическую боль, какую только можно себе представить. Если я и разрушил свою жизнь и отказался продолжить существование, это произошло не из-за трусости, а из-за любви. Разделив свое существование с Вердигрис, я не мог даже представить себе жизнь без нее.

Бедный, несчастный глупец! Как горько мне пришлось заплатить за свои действия. Сколько боли мне пришлось из-за этого вынести, сколько жизней пришлось прожить и сколько веков должно было пройти, прежде чем я снова смог встретиться с Вердигрис!

Глава 3 Парные души

Все души проходят через много жизней, или воплощений, в поисках духовного очищения. Это не означает, что все они имеют одинаковый опыт или проводят на материальном плане равное количество времени. Определенным душам требуется больше времени или воплощений, чем другим, чтобы завершить свой цикл обучения. Неудача в усвоении какого-то одного урока может привести к тому, что душе придется много раз проживать подобные жизни, пока она полностью не усвоит этот урок.

Как я уже говорил, самым тяжелым уроком для меня был урок печали. В течение бесконечного количества веков я вынужден был воплощаться в разных телах и испытывать многочисленные горестные и душераздирающие переживания в тщетных попытках уклониться от неизбежного. Я просто не мог принять этот опыт.

Отчаяние, которое побудило меня прервать существование на Фирзахе, стоило мне дорого. После этой жизни я впал в состояние, которое можно было бы описать лишь как глубокий сон, пробудившись после которого я почувствовал себя сильным и обновленным. В этот момент я не знал, как долго я спал, и не мог сразу понять, что это за место, где я очнулся. Позже я узнал, что спал в течение двух тысяч лет по летоисчислению Терры и что место, где я обнаружил себя, было Вторым Астральным Планом, где обитали души.

Первое, что я заметил по пробуждении, это то, что я плыву в бескрайнем открытом пространстве. Моя физическая форма напоминала ту, что я имел на Фирзахе. Затем я увидел перед собой двух незнакомых существ, окруженных облаком сверкающего света. Беззвучными словами, которые отозвались в моем уме, они сказали, что являются моими гидами, душами, которых Верховный Разум избрал для того, чтобы помочь мне адаптироваться к новому состоянию. Вопросы, которые вспыхивали в моем уме подобно искрам огня, получали ответы еще до того, как я успевал их задать. В этой телепатической форме мне сказали, что мой отказ от жизни на Фирзахе не внесен в Трианический Протокол, потому что причиной моего опрометчивого действия была любовь к другому существу, а любовь — это высшая космическая эманация. Но далее они объяснили, что урок, который я отверг, все равно придется усвоить.

Трианический Протокол, согласно их объяснению, это список нарушений одного из трех главных Космических Законов, совершенных душой, свободной или воплощенной. Первый закон гласит, что душа никогда не функционирует сама по себе как Единица — наоборот, она действует как часть единого целого, или ВСЕГО. Второй закон говорит, что душа никогда не должна упускать возможность эволюционного продвижения, отказываясь от опыта данной ей жизни. Третий закон заключается в том, что сосуд опыта, то есть физическую форму, нельзя разрушать умышленно. Эти три закона имели три важных дополнения, которые сами по себе не являются законами, но несут в себе семена просвещения для души, побуждающие ее устремляться к Силе, представляющей собой конечную цель эволюции. Первое дополнение говорит, что самопожертвование во имя кого-то другого — это знак приближающегося просветления души, поскольку она признает в этот момент своей эволюции, что все остальные души являются ее частью. Во втором дополнении сказано, что принятие чего-либо в каких бы то ни было формах является признаком смирения — качества, наиболее ценного из всех, которое ведет к блаженству. Третье дополнение возвещает, что любовь приводит к возрождению и полному единению и является источником ВСЕГО.

Три закона и три дополнения к ним закодированы внутри души, когда она только исходит из Целого, но она часто забывает их, как только оказывается заключенной в физическую форму. ВСЕ — то есть Творец, или Космическая Сверхдуша — проявляет свою сущность в форме миллиардов душ с целью испытать, пережить материю. Каждая душа составляет его часть, и каждая душа должна в конечном итоге вернуться к нему, завершив все циклы переживаний и очистившись на пути развития.

Я хотел знать, почему я все еще сохранил свою первоначальную форму, хотя уничтожил ее на Фирзахе. Мои гиды, которых я называл Джеремией и Джеуба, объяснили мне, что причиной, по которой я все еще вижу свое тело таким, каким оно существовало на Фирзахе, является то, что именно через него я постиг себя. Физическая боль, которую я испытывал столько веков, исчезла, потому что она была частью опыта, который я должен был получить в той жизни.

Когда я спросил о Вердигрис, свет, окружавший фигуры, слегка вспыхнул. Они сказали мне, что согласно естественному порядку Вселенной, все имеет двойную природу, позитивную и негативную, мужскую и женскую. Все, что существует, — начиная от ядра атома, протона и электрона, и до самых продвинутых существ — сформировано из противоположных зарядов и существует в совершенном, гармоничном равновесии. Из этого совершенного единения возникли свет и жизнь. Парные души, или души-супруги, соединенные в любви — подобно атому, подобно Богу — являются двуполыми по своей сути, потому что их комбинированное существо содержит в себе мужское и женское начала. Поэтому в своем естественном состоянии две души — позитивные и негативные энергии — существуют как одна сущность. Но когда этот двойной вихрь, представляющий собой душу, проявляется в физическом мире, он временно разделяется на две половинки, чтобы пережить, испытать каждую свою индивидуальную черту и признать важность единения. Часто случается так, что женский аспект души воплощается в мужское физическое тело, и наоборот, — и это вызывает у души боль и смятение, поскольку она знает свой истинный пол. Только после серии воплощений, во время которых каждая половинка души сначала полностью окунается в материальный мир, а затем превосходит его и очищает себя, смогут они встретиться и навечно соединиться.

Но материальный мир могуществен, и каждая половинка воплотившейся души так или иначе оказывается в новом теле в новой жизни и забывает свою истинную духовную сущность. Часто из-за этого она испытывает затруднения в усвоении опыта жизни.

Единственное, о чем душа никогда не забывает, это то, что она неполная, что она лишена сокровенной части своей сущности. Поэтому в ходе всех своих воплощений в физическом мире душа бессознательно ищет свою недостающую половинку и часто тянется к тем существам, которые напоминают ей, пусть даже слабо, ее истинную парную душу. Эти поиски обычно бывают тщетными, так как очень редко парные души воплощаются в одном и том же месте в одно и то же время. Когда же это случается, они моментально привлекаются друг к другу, и это влечение всепоглощающе, даже если обе эти души не знают истинных причин такой силы взаимного влечения. Но в большинстве случаев, когда одна душа воплощается, другая остается на астральном плане.

Вердигрис, по словам Джеуба и Джеремии, была моей парной душой, другой половинкой моего духа. Когда я прикоснулся к камню на Фирзахе, другая часть моей души, то есть Вердигрис, почувствовала непреодолимую потребность воплотиться и быть рядом со мной. Делая это, она нарушила Первый Космический Закон, потому что мы не должны были встречаться в течение нескольких воплощений. Поэтому она действовала не ради ВСЕГО, а ради Единицы, ради нашего общего существа. Из-за этого, а также из-за того, что я оставил свою жизнь раньше времени, нам долго придется быть в разлуке — пока не восстановится Космический Закон, который мы оба нарушили.

Как только я понял это, меня охватила тоска. Как, спрашивал я, можно сократить время разлуки с Вердигрис? Ответ пришел ко мне неожиданно, как вспышка, прежде чем я договорил вопрос: принятием и послушанием.

После этого мне было предложено новое существование, в котором я мог бы значительно продвинуться в своем духовном развитии. Ожидавшие меня уроки снова заключались в контроле над эмоциями, особенно над чувством печали и боли.

Обрадовавшись, я быстро принял эту новую жизнь, желая пройти через любые испытания, как бы суровы они ни были, чтобы ускорить мою встречу с Вердигрис. Но гиды отнеслись к моему восторгу с меньшим энтузиазмом. «Ты еще очень молодая душа, — предупредили они. — Контролируй свою порывистость. Следующая жизнь будет очень трудной, и в ней будет много искушений. Ты не должен поддаваться». Но я едва слушал. Моя душа жаждала воплотиться как можно быстрее, чтобы совершить гигантские скачки вперед, приблизившись к моменту встречи с Вердигрис.

Моя следующая жизнь проходила в планетарной системе, известной как Варнья. Эта группа планет вращалась вокруг яркой красной звезды, имевшей такое же название, которая находилась на той стадии эволюции, когда она должна была стать Суперновой звездой. Когда это происходит, звезда взрывается с неимоверной силой и выделяет огромную энергию, создавая мощный вихрь такой неописуемой силы, что он разрывает саму ткань космоса, открывая дыру, ведущую в другие Вселенные. Эти Вселенные представляют собой отдельные уровни существования, которые являются частью астрального мира. Существуют миллионы таких дыр по всей Вселенной, и все они ведут в другие астральные планы.

Планета, на которую я попал в своем втором воплощении, была седьмой от Варньи и называлась Дел. Несмотря на большое расстояние от умирающей звезды, красный свет, исходивший от Варньи, был так силен, что омывал Дел своими лучами день и ночь. Атмосфера на этой планете была также прозрачно-алой, и все на ее поверхности было окрашено в эти пламенные тона. Поверхность Дел состояла из железа, молибдена и трития, чей яркий красный цвет и создавал на Дел кроваво-красную атмосферу. Ядро у трития значительно тяжелей, чем урановое, но в то же время более устойчиво.

Вся поверхность Дела пересечена реками из жидкого трития. Красная растительность густо покрывала участки суши и имела глубокие корни, которые, переплетаясь, распространялись под землей до берегов рек, где питались пылающей жидкостью. Жизнь на Дел была коротка. По сравнению с моим долгим существованием на Фирзахе, на алой планете я жил едва ли десять лет. И это были годы поразительных переживаний.

На планете Дел существовало множество организмов: жидких, твердых, газообразных, а также два вида, составлявших каждый свой собственный класс. Первый из них, известный как Силоми, имел вязкую, желеобразную форму, но в действительности он не состоял ни из какого вещества. Ни жидкий, ни твердый, он больше подходил под определение аморфного существа. Второй вид уникальной формы жизни, называемый Яртхой, выглядел как туманный газ, но в действительности был довольно плотным. Контакт с ним был смертелен. Яртху можно было сравнить с хищным животным. Силоми — его общепризнанный враг, и они постоянно воевали.

В моей второй жизни я составлял часть флоры на планете. Мое тело имело форму лиственного дерева, чей ствол состоял из элементов, придававших ему фиолетовый оттенок с примесью оранжевых прожилок. Моя листва также была оранжевой, и дважды в течение этой жизни я должен был расцвести, произведя один большой фиолетовый плод. Моей миссией было поддерживать свое существование во внутренней гармонии и следить за тем, чтобы взаимодействие видов вокруг меня также происходило гармонично. Мои ветви были моими детьми, а листья — нашей защитой. Каждый день мои корни выбирались на поверхность в поисках расплавленных рек, питавших меня. Моя жизнь протекала бы без особых происшествий, если бы не была связана с другими видами, живущими вместе со мной на этой планете.

Так, Яртх, представлял собой невероятно злобное существо. Он уничтожал все, с чем приходил в соприкосновение, и делал это единственно из садистского удовольствия. Он был наиболее разумным и могущественным существом на планете Дел. По контрасту с другими видами, населявшими алую планету и процветавшими в великом разнообразии, Яртха заключал в себе одном целый вид: он был одним-единственным в своем роде существом. Надо сказать, что это уникальное создание было неописуемо красивым и настолько же свирепым. Оно было двуполым, и хотя в земном смысле этого слова оно не было сексуальным существом, оно соединяло в себе мужское и женское начала. Его тело представляло собой светящуюся изумрудную форму совершенно симметричных пропорций, которая постоянно менялась, и каждый вариант выглядел исключительно гармонично и был способен доставить удовольствие чувствам. Лишь знание о его жестокости и коварстве удерживало другие виды жизни на большом расстоянии от этого сверкающего существа: прикосновение Яртхи означало ужасную смерть для любого создания, которое оказывалось у него на пути. Все, к чему Яртха прикасался, поглощалось им и медленно удушалось. Казалось, он наслаждается агонией своей жертвы, продлевая ее предсмертные муки со злобными ухищрениями. Таким образом Яртха питался почти беспрепятственно всеми другими формами жизни на планете Дел. Его аппетит был чудовищным, и его разрушительные инстинкты бесподобны по своей злобности. Во время частых охотничьих набегов он не оставлял ничего живого на своем пути.

Единственный вид, который мог успешно противостоять Яртхе, был Силоми, амебообразное создание, которое было настолько же неприглядным физически, насколько сострадательным и великодушным по своей природе.

Растительные виды на планете Дел, к которым относился и я, были способны перемещаться с места на место по своему желанию. Имея сверхчувствительные корни, я мог чувствовать приближение Яртхи и защитить себя и своих детей, быстро уходя прочь.

Когда мои ветви впервые расцвели и дали плоды, Яртха был на другой стороне планеты, и когда он наконец-то добрался до нас, мой плод был уже поглощен другими существами, находившимися со мной по соседству. Гневу Яртхи не было предела, как только он обнаружил, что плод уже съеден: он был редчайшим на этой планете и самым изысканным. Каждое дерево моего вида цвело и плодоносило лишь дважды за свою жизнь, что делало плод вдвойне желанным.

Многие существа погибли в тот день из-за ярости Яртхи. Когда его гнев немного поутих, он поклялся, что когда я еще раз произведу плод, он будет единственным, кто поглотит его. Яртха также пообещал, что уничтожит меня, после того как съест мой очередной плод: какой прок от меня, если я больше не буду плодоносить.

Прошли годы, и я по-прежнему избегал Яртху. Силоми стали моими союзниками и пообещали защитить меня от разрушительной злобы нашего общего врага. В одно прекрасное утро, когда красно-коричневые лучи нашего солнца осветили горизонт, мои ветви — дети мои — произвели прекрасный плод в последний раз и наполнились радостью. На этот раз он был больше и сочнее, чем во время первого урожая. Многие виды жизни окружили нас, прося поделиться. Мои ветви весело задрожали, разбрызгивая вокруг аметистовую вкуснятину.

Внезапно я увидел Силоми, поднимающегося передо мной. Его срочное сообщение долетело до меня как тончайший свист, который он использовал для общения. Он предупредил меня, что приближается Яртха и я должен как можно скорее удалиться. Из-за тяжелого плода мне трудно было передвигаться, и прежде чем я успел сообщить об этом Силоми, огромная форма Яртхи уже возвышалась над нами. Никогда это создание не выглядело более прекрасным, чем сейчас. Его гибкое тело переливалось радужными оттенками, а совершенство формы подчеркивалось грацией каждого движения. Какое-то мгновение я взирал на него, не в силах сдвинуться с места, очарованный его величественной красотой. Когда же я пришел в себя и готов был броситься прочь, Яртха уже завис надо мной, злобно разрывая мои ветви и ствол.

Силоми отважно встал между нами, но на этот раз сила Яртхи была умножена ненавистью и разрушительным гневом. Снова и снова Силоми атаковал Яртху, но тот всякий раз отражал его нападения с ужасающей злобной силой. Между стычками Яртха продолжал наносить удары по моему стволу, кромсая и разрывая ветви, которые были особенно дороги мне и всегда были самой слабой частью моего существа. Они рассчитывали на мою силу и поддержку, но я не мог помочь им теперь. Каждая атака Яртхи была смертельной для них.

Исполненный отчаяния, будучи и жертвой и свидетелем этой ужасной бойни, я уже не мог бежать, потому что Яртха полностью завладел моим стволом. Я знал, что смерть неминуема и что я должен принять ее и подчинить мою сущность космосу. Но что-то внутри меня восстало против покорного подчинения. Дрожа от боли и безнадежного гнева, я вырвал свои корни из железной почвы и с неистовой силой опутал ими — как кольцами — тело Яртхи. Мощь этого создания была ужасающей, но отчаяние дало мне преимущество в борьбе. Сплетясь таким образом со своим врагом, подстегиваемый болью, я подтащил себя к алой реке, которая так долго питала меня, и бросил себя и свой мерзкий груз в ее бурное течение. В считанные секунды мы оба навсегда погрузились в ее рубиновые пучины.

После этого я погрузился в сон на тысячу лет в исчислении Терры. Когда я пробудился, то снова обнаружил себя в пространстве душ. Рядом были оба моих гида. Я снова парил в пространстве, но на этот раз в моей сущности имелась одна красная точка света. В начальный момент пробуждения на меня нахлынули воспоминания о двух моих предыдущих жизнях и обо всех переживаниях, которые мне пришлось испытать. В эти минуты я заново ощутил все это, но уже без эмоций — как если бы я был зрителем и смотрел сцены разворачивающейся передо мной драмы. Единственное, что заставило мой дух затрепетать, было воспоминание о Вердигрис.

— Вам пока рано встречаться, — услышал я беззвучный ответ Джеремии.

— Почему? — спросил я.

— Потому что у тебя было две жизни, в которых ты должен был усвоить урок печали, но ты продолжаешь отвергать ее, — ответил он молча. — Лишь когда ты примешь и поймешь это, ты снова соединишься с Вердигрис.

Эти слова вызвали у меня отчаяние.

— В чем же моя ошибка? — горестно вопрошал я. — Все, что я делал, это защищал себя от монстра. Разве это правильно, когда один безнаказанно уничтожает другого? В чем смысл такого урока?

На этот раз ответил Джеуб, и его послание было полно нежной грусти.

— Цель этого урока — научить тебя тому, что боль и печаль являются иллюзиями физического мира. Они существуют лишь в контексте материи. Если бы ты принял свою печаль на планете Дел со смирением и предал свою душу Творцу, ты усвоил бы урок и значительно продвинулся в своей эволюции и поиске парной души. А Яртха — далеко не монстр, он высоко-развитое существо, которое выбрало возвышенную миссию: давать важный урок печали всей планете.

Мое изумление было столь велико, что какой-то момент я не мог ничего ответить. Но вдруг на меня нахлынули воспоминания о жестокостях Яртхи и злобном коварстве, и я снова преисполнился возмущения и отвращения.

— Как это возможно? — вскричал я. — Как такие злые и жестокие действия могут быть признаком развитого существа? Если это так, то я не желаю никакого духовного развития.

Не успели эти бунтарские мысли покинуть мой ум, как я почувствовал раскаяние.

— Простите меня, — сказал я смиренно. — Я не хотел произносить этих резких слов. Но я совершенно сбит с толку. Я знаю вашу доброту и заботу о моей душе. Пожалуйста, просветите меня. Не покидайте.

— Как можем мы покинуть тебя, если ты являешься частью нас? — мягко сказал Джеремия. — Твое смущение естественно. Тебе еще очень многому нужно научиться.

Второй гид Джеуб распространил свой мерцающий свет и окутал им, словно бриллиантовым одеянием, мою встревоженную душу. Я сразу же успокоился, и большая радость наполнила мое существо.

— Не мучай себя, возлюбленное дитя, слушай. Ты помнишь жестокость Яртхи, но забываешь его красоту, такую красоту и симметрию форм, что они очаровывали твои чувства всякий раз, когда ты созерцал его. Как ты помнишь, Яртха заключал в себе целый вид. Это потому, что он был коллективной душой расы. Такое происходит лишь когда вид настолько развит, что может слить все разнообразные сознания в одно целое. Это первый шаг, который раса предпринимает перед тем, как стать Одним с Вселенской Силой. Яртха хорошо знает, что такое печаль, так как он испытывал печаль индивидуально и коллективно в миллионах форм и способах. И он знает, что печаль — это мираж, так же как удовольствие и радость, и он хотел передать это знание тебе и другим существам на планете Дел. Яртха был очистителем планеты, орудием «асанора».

Я был озадачен.

— Что такое асанора?

— Это способ прохождения урока или очищения души, которая нарушает один из трех Космических Законов, — сказал Джеуб. — Иногда продвинутое духовное существо берет на себя эту миссию для блага одной или большего количества душ. Так было в случае с Яртхой.

— Но что есть реальность для души? — спросил я, все еще растерянный и смущенный.

— Вечный покой, совершенная гармония и космическое единение, — мягко сказал Джеуб. — Это экстаз — чувство столь возвышенное, что ты не можешь постичь его как таковое, но к которому можешь стремиться, когда достигнешь более высоких состояний духовного развития.

Моя душа окунулась в слегка приоткрывшееся блаженство, которое вызвали в моем уме слова Джеуба. Но затем новые сомнения зашевелились в ее глубине.

— Как же мне помнить об этом, когда я снова воплощусь? Все мои прежние воспоминания и ваши поучения будто стираются во мне, когда я рождаюсь в материи.

— Тело, в котором ты рождаешься, не помнит твоего прошлого, но душа помнит, — сказал Джеремия. — Если ты придешь в гармонию со своим внутренним истинным Я, ты инстинктивно будешь знать, как действовать в каждом воплощении.

— Что же сейчас будет со мной? Я буду наказан? — спросил я, все еще исполненный дурных предчувствий.

— Не существует такой вещи, как наказание, — на этот раз Джеремия и Джеуб ответили в один голос. — Каждое существование несет свои собственные уроки и свое бремя, которые душа должна усвоить и принять. Если она этого не делает или если она нарушает любой Космический Закон, то ей приходится проходить через очистительный асанор, который всегда является тревожным опытом. Ты можешь думать об этом как о наказании, но в действительности душа сама создает печальные переживания, как ты это сделал в своих двух воплощениях. Существует много душ на низших уровнях астрального мира, которые постоянно отвергают уроки и нарушают законы и таким образом удлиняют период разлуки с Космическим Светом.

— Что будет со мной сейчас?

— На планете Дел — теперь новый Яртха, и тебе нужно опять попытаться усвоить урок печали. Но не сейчас. В своем следующем воплощении ты будешь бороться с тщеславием, гордостью, алчностью, самомнением, страхом, нестабильностью, завистью, сомнением, жаждой власти, недостойными амбициями, ложью, преступностью и другими иллюзиями материи. Когда ты победишь их всех, тебе еще раз придется вступить в схватку с твоими самыми стойкими врагами: болью и печалью. Все, что тебе нужно, чтобы выжить, это надежда и вера. Готов ли ты для следующего физического опыта?

Эти слова Джеремии звучали в моей душе на протяжении многих тысячелетий и многих жизней, а сейчас они просто наполнили меня радостью и волнующими ожиданиями.

— Да, я готов! — вскричал я, ликуя. — Я готов к своему следующему путешествию.

Оба гида поднялись надо мной. Белый ослепительный свет, исходивший от их соединенной сущности, окружил мой дух. Я потерял сознание, а когда очнулся, то обнаружил себя в новом теле.

Глава 4 Многообразие миров

Джеремия сказал мне, что я еще должен буду победить печаль, но сначала мне нужно в ряде жизней усвоить другие уроки. Цикл инкарнаций варьирует у разных душ и определяется их способностью выучить и усвоить каждый урок.

В своем следующем существовании я обитал в сознании воды на планете Арданис, которая расположена прямо за Плеядами. Это была долгая жизнь без каких-либо осложнений. Возможно, Джеремия и Джеуб решили, что мне сейчас лучше всего подойдет приятное существование — после бурной жизни в предыдущих двух воплощениях. Моим уроком на этой планете было терпение. Воды никогда не спешат и не имеют напряженных забот, за исключением необходимости все время плыть в одном и том же направлении. Их жизнь наполнена безмятежностью и согласием с Космическими Законами.

Арданис был одной из трех маленьких планет, вращающихся вокруг прекрасного, сверкающего солнца, чей свет преломлялся над Арданисом в неописуемых радужных красках. Все три планеты были населены одной и той же продвинутой расой, обладавшей чрезвычайно развитым разумом и ее главным занятием было исследование галактик. За последний миллион лет эта раса совершила путешествие до самых границ Вселенной.

Три планеты — Арланис, Драманис и Гратилис — развивались идентичным образом и были довольно близки друг другу. Жители называли себя Дрекоги и осуществляли свои межгалактические путешествия на тройных лучах, которые доставляли их моментально на любую планету или систему, которую они желали посетить. Лучи назывались тройными, потому что они исходили из трех планет. Их источником была комбинированная ментальная энергия Дрекоги.

Воды Арданиса состояли не из водорода и кислорода, как воды Терры, а из смеси ртути и жидкого азота. Это делало воды Арданиса вязкими, покрытыми полупрозрачными серебристыми пятнами. Сознание вод струилось вместе с их потоком, перемещаясь с волны на волну и распространяя мысли по всему телу. Так я жил пять сотен лет, неся воды из одного края Арданиса на другой, обмениваясь переживаниями с волнами и принимая в свое существо раскаленные тройные лучи, которые своими радужными вибрациями озаряли меня новым пониманием.

Дрекоги были расой большой космической восприимчивости и пытались поднять коллективный разум каждой расы, где успели побывать. На планете Терра, которую они периодически посещали, они оставляли членов своей расы. Эти Дрекоги обычно внедрялись в местное население как ученые или одаренные мыслители, которые помогал и развивать сознание планеты и ее обитателей. Их никогда не воспринимали как пришельцев. Жители Терры постоянно ожидали пришельцев, но даже не подозревали, что те жили среди них на протяжении многих веков.

Мое пребывание на Арданисе закончилось так же неожиданно, как началось: мое сознание просто покинуло воды и снова обнаружило себя перед Джеубом и Джеремией.

— Пять сотен лет покоя очень помогли твоему духу, — сказал Джеремия. — Твоя аура приобрела больше света, и красное пятно исчезло.

— Почему вы забрали меня с Арданиса? — спросил я. — Я был счастлив там. Я бы хотел остаться на Арданисе навсегда.

— Ты так быстро забыл Вердигрис? — отозвался Джеремия.

В моей душе внезапно ожили воспоминания о моих прошлых существованиях и вместе с ними тоска по моей возлюбленной Вердигрис. Я почувствовал, как жизненная сила заколебалась во мне.

— Вердигрис! — вскричал я в отчаянии. — Что с ней? Вы обещали, что скоро мы будем вместе. Сколько мне еще ждать нашего воссоединения?

— Ты лишь начал свое путешествие, и тебя уже Приводит в отчаяние твоя миссия. Пятьсот лет покоя на Арданисе должны были научить тебя большему терпению, — сказал Джеуб, в то время как его блистающий лик тихо мерцал в космическом свете.

— Вы правы. — согласился я, устыдившись. — Мне нужно более тщательно усваивать каждый урок. Терпение — это был самый замечательный урок из всех, что я получил на данный момент. Я думаю, оно поможет мне встретить грядущие испытания с большей духовной силой.

— Твои слова доставляют мне большую радость, — ответил Джеуб. — Они свидетельствуют о том, что ты значительно продвинулся на пути эволюции. Мы связались с Великим Белым Советом, который ответствен за души на твоем астральном уровне, и было решено, что свои последующие физические жизни ты проведешь в планетарной системе, называемой Солярис. Эта система состоит из двенадцати планет, каждая из которых имеет свои особые формы жизни. Они настолько различаются между собой, что ни одна из них не сознает существования других. Ближайшая к Солярису планета известна под названием Меркурий. Это крошечная планета с расплавленной поверхностью — из-за ее близости к Солярису. Жизнь существует там в газообразном и жидком виде, что не очень отличается от того, что ты видел в своем первом существовании на Игзистаре. По духовному уровню жизнь там относится к средней зоне астрального света, но скорость развития быстро возрастает. Скоро у живущих там существ сформируется интерес к остальной проявленной Вселенной. На второй орбите находится планета Венера, чья поверхность скрыта густыми облаками. Это следствие тяжелой атмосферы, состоящей из серы и титана. Жизнь на Венере существует в газообразном, жидком и твердом состояниях и имеет большое разнообразие форм. Степень разумности варьирует от вида к виду, но есть один особый тип газообразной жизни, которая общается телепатически и не нуждается в твердой форме. Этот вид управляет Венерой, и он известен под названием «Тепсеч».

— Жители Терры дали им это название, или они сами себя так называют? — спросил я Джеуба.

— Названия различных рас и планет известны по всей Вселенной, — ответил гид. — Они передаются телепатически каждой расе силой, управляющей космосом.

— Какие планеты идут за Венерой?

— Планета Терра, которая находится в третьей орбите Соляриса. На Терре жизнь также проявляется в газообразном, жидком и твердом состояниях и имеет великое множество видов. Почти все они общаются друг с другом телепатически. Исключение составляет одна раса, занимающая промежуточное положение. Она находится в твердом состоянии и в космосе известна как раса Хуманитас, или людей. Они называют себя человечеством и убеждены, что являются самой разумной расой на планете. Но это не так. Самый разумный вид имеет газообразную форму и называется Этерис. У них сложная иерархия, и они очень продвинуты. Именно они защищают планету и держат под контролем другие виды, подобные Хуманитас. Они также постоянно помогают им; в каком-то смысле их можно назвать старшими братьями и сестрами человеческой расы. Сами люди являются избранной расой и находятся в преддверии своей духовной и материальной эволюции. Хотя они представляют собой прекрасную расу, медленный прогресс в их эволюции ставит под угрозу их будущее. Если они смогут пережить текущий период, не уничтожив себя, то получат возможность достичь самого высокого уровня духовной и материальной эволюции в своей галактике.

— Какая опасность угрожает им? — спросил я.

— Их неспособность понять и гармонизировать материю и их убеждение, что физический мир — это все, — ответил Джеремия.

— Но разве они ничему не научились за свои жизни на Терре, — удивился я.

— Конечно, научились, — сказал Джеремия. — Но планета очень красива, и это порождает в них сильное желание остаться на Терре навсегда, наслаждаясь многими удовольствиями, доступными там.

— Я не понимаю, о чем вы говорите, — сказал я. — Ни в одной своей жизни я не испытывал никаких таких удовольствий.

— Ты еще очень молод, — ответил Джеуб. — Ты бы никогда не смог противостоять искушениям Терры, если бы мы с самого начала послали тебя туда. Души отправляются туда на своих финальных стадиях физической эволюции. На этой планете дух подвергается суровым искушениям и мукам. Многие не выдерживают этих влияний и постоянно нарушают Космические Законы или отказываются усваивать назначенные им уроки. Но другим удается пройти через пик земного опыта таким тонким, возвышенным способом, что в конце концов они заканчивают здесь свои физические путешествия. Но значительное большинство усваивают свои уроки лишь частично и вынуждены снова и снова воплощаться.

— Кто искушает людей Терры? — поинтересовался я.

— Врекли, — ответил Джеремия. — Они работают вместе с асанорами, чьей задачей является испытывать души в процессе усвоения ими своих уроков.

— Был ли Яртха врекли? — спросил я.

— Нет, Яртха — сверхдуша целого вида, принадлежащего планете Дел. Он выбрал роль планетарного асанора, чтобы ускорить эволюцию планеты. Врекли работают с асанорами различных видов и относятся к высшим космическим категориям.

— Искушали ли они меня когда-либо?

— Конечно. Ты подвергался искушениям в каждой своей жизни, — сказал Джеуб. — Это их миссия, и это важная миссия для эволюции космоса.

— Почему вы раньше ничего не говорили о врекли? — спросил я.

— Потому что ты бы не понял. Но теперь твой разум достаточно развился, чтобы усвоить этот урок, — ответил Джеремия. — Если ты хорошо его выучишь, это поможет тебе в твоих будущих жизнях.

— Но как я могу распознать врекли? — настойчиво вопрошал я, заинтригованный информацией об этих странных существах. — Как они выглядят?

Переливающийся свет, исходивший от обоих гидов, резко изменился. Вскоре сквозь облако света, окружившее Джеуба, я смог различить некую форму. Я увидел существо трансцендентальной красоты, которое, казалось, вибрировало в океане ослепительного космического сияния.

— Врекли не проявляют себя в свете, а скорее во тьме, — сказал он. — Они являются частью хаоса, из которого возникло первое космическое проявление. Сами они как таковые числятся среди Старшего Братства Первого Совета. Но не загружай свой ум мыслями о них. Их миссия — не разрушение, а очищение. Ты не можешь еще этого понять на своем нынешнем уровне. Врекли просто выполняют задачу, поставленную перед ними Творческой Силой Вселенной, частью которой они являются, как ты и я.

— Какая планета идет за Террой? — спросил я, поняв, что ни один из моих гидов не желает больше говорить о врекли.

— Марек. Она движется по четвертой орбите, — ответил Джеремия. — Его поверхность представляет собой большую пустыню красных песков. Самые распространенные здесь элементы — это углерод, кислород и медь, и из их комбинаций сформированы твердые, камнеобразные формы жизни. Они плохо развиты. Проявление их космического сознания незначительно, и развиваются они очень медленно. На пятой орбите — огромная планета под названием Гершель, чья газообразная атмосфера состоит, главным образом, из водорода и гелия с большим количеством соединений аммиака. Эта планета уникальна в системе, и ее особенность заключается в том, что ее поверхность полностью состоит из газообразных слоев. Эти газы чрезвычайно горячи в центре и создают большое волнение на ее поверхности.

— Есть ли там жизнь, обитают ли там души, подобные мне? — спросил я.

— Там существует жизнь, и она представляет высокий уровень духовного развития, — ответил Джеуб. — Поверхность Гершеля — самый важный источник космической энергии в этой галактике.

Многие межпланетные путешественники останавливаются здесь, чтобы усилить свои энергии, а также астральные существа — чтобы установить контакт с другими космическими силами. Вся жизнь на Гершеле протекает в газообразной форме и обладает огромными духовными возможностями. Их уровень столь высок, что тебе в твоем нынешнем эволюционном состоянии было бы трудно постичь это.

— Какие еще есть планеты в системе Соляриса? — продолжил я.

— После Гершеля идет Сатернас, планета с большими концентрическими кольцами, окружающими ее. Кольца состоят из газов и камней и контролируются двумя маленькими лунами, которые вращаются вокруг планеты. Именно на этих лунах обитает наиболее продвинутый разум Сатернаса; это высокоразвитый вид камнеобразной жизни. За Сатернасом следуют орбиты Нептуниса, Урантиса, Пратилиса, Вристеля, Дракониса и Крептиса. Все эти планеты населены видами высокоразвитого интеллекта в самых различных проявлениях. Крептис, последняя из планет, имеет жизнь в форме твердой жидкости — наподобие льда, состоящего из воды и аргона. Свет Соляриса едва достигает этой планеты. Она почти полностью погружена в темноту, и ее единственным освещением является свет, создаваемый соединением определенных газов, преимущественно неона и аргона. Она обладает высокоразвитым интеллектом и влияет на остальные планеты, поддерживая гармонию в системе Соляриса. В конечном итоге, когда все виды достигнут коллективного пика своей эволюции, они соединятся вместе, что трансформирует их галактику и затем всю Вселенную. Вот почему каждая планета этой системы важна и имеет своих собственных гидов, управляющих ими и защищающих их.

Джеуб кончил говорить, и его свет соединился со светом Джеремии, создав сверкающий источник ослепительного света.

— Что ты усвоил из всего этого? — спросили они в один голос.

— Что я очень маленький, очень молодой и хотел бы знать больше, — ответил я.

— Ты немедленно получишь такую возможность. На этот раз у тебя будет шанс получить много уроков и многое испытать в одной жизни.

— Какие уроки? — вскричал я ликуя. — Расскажите, что это за уроки и где.

— Это Терра, и уроки связаны с удовольствиями, о которых ты спрашивал. Вместе с приятным опытом ты сможешь почувствовать алчность, зависть и вожделение, и попадешь под разрушительное влияние власти и преступления. Это будет непростая жизнь, и ты должен помнить в глубине своей души, что врекли будут искушать и мучить тебя в течение всей жизни. Если они преуспеют, то тебе придется прожить еще много жизней, прежде чем ты сможешь встретиться с Вердигрис.

— А вы будете со мной? — спросил я с трепетом, и при этом мой дух охватило незнакомое мне чувство, имя которому, как я позже узнал, было страх.

— Мы всегда рядом. Ты никогда не будешь одинок, даже если не сможешь видеть нас, — сказали оба гида. — Пусть твоя душа укрепится во всех испытаниях, которые тебя ожидают.

Свет погас, и я снова потерял сознание. Очнувшись, я обнаружил себя на Терре.

Глава 5 Терра

Первым моим впечатлением от Терры был холод, леденящий, злой холод. Шероховатые руки извлекли меня из теплого и уютного места, где я плавал, как мне показалось, целую вечность. Я тут же выразил свое неудовольствие громким и удивительно визгливым голосом. Помня о своем обещании гидам, я старался выдержать эти неприятные ощущения, воспользовавшись некоторыми навыками терпения, которые получил на Арданисе, но это едва меня утешило.

Те же шероховатые руки стали обмывать меня теплой жидкостью и затем завернули в грубую ткань. Позже я узнал, что эта ткань, на самом деле, была тончайшим льняным бельем, но в тот момент она напоминала мне гравий с планеты Дел. Меня сразу накормили из мягкого и теплого источника, и питание, которое я получил, было приятным, хоть и немного горьковатым. Позже я узнал, что этот источник был грудью моей матери.

Первые дни моего существования были достаточно приятными: глубокий сладкий сон чередовался с короткими минутами холода и большого Дискомфорта. Когда я пробуждался, меня передавали с рук на руки, и хотя я не понимал языка людей, я чувствовал, что мое присутствие было источником большой радости для них. Если это и есть трудное существование, о котором говорили Джеремия и Джеуб, то позвольте мне навсегда остаться здесь — так говорил я себе с чувством удовлетворения.

Время шло, и я стал различать вокруг себя разных людей, и потихоньку начал понимать их язык. Моя мать была красивой женщиной с прелестными чертами, но у нее был ужасный характер. Она каждый день упрекала моего отца за его холодность к ней и длительные отлучки. Он никогда ей не отвечал, но мне нетрудно было прочитать на его усталом лице, каких усилий ему стоило не вступать с ней в пререкания.

Место, где я жил первые месяцы, было очень славным. Моя кровать была украшена золотом и всегда стояла на открытом воздухе по соседству с прекрасным бирюзовым морем. Женщины, ухаживавшие за мной, были нубийками, и их черная кожа замечательно контрастировала с белыми одеждами.

Сначала моя мать приходила ко мне два раза в день. Но затем она стала приходить все реже и реже и в конце концов появлялась лишь раз или два в неделю, и то на минутку. В это время я получал свою пищу от огромной женщины, у которой был ребенок еще меньше меня, которого она кормила лишь после того, как поем я. Возможно, из-за того, что пищи на двоих не хватало, ее ребенок был бледным и худым. Его мать никогда не жаловалась на такую явную несправедливость и продолжала приходить и кормить меня четыре раза в день. Однажды она пришла без своего ребенка, которого я с тех пор больше ни разу не видел. Я не знаю, умер этот ребенок или нет, но вскоре и сама женщина перестала приходить. Моей пищей стало коровье молоко, которое мне показалось гораздо вкуснее.

Периодически ко мне являлись Джеуб и Джеремия, которые телепатически напоминали мне о моей задаче на Терре. Они предупредили меня, что через некоторое время они больше не смогут приходить, что очень скоро начнет ощущаться влияние Терры, и я забуду изначальную причину моего нынешнего существования. Я должен был дать указание своему внутреннему Я безмолвно помнить их наставления, чтобы не утратить их окончательно.

Мое общение с гидами осуществлялось без помощи языка и было своего рода ментальным осмосом — взаимопроникновением наших душ. Не было надобности оформлять наши мысли в слова, так как они воспринимались моментально в момент их зарождения. На Терре же каждый говорит по своему, и мне нетрудно было заметить, что многое из того, что они говорили, не отражалось в их сердцах. Когда я спросил Джеуба, что это значит, он сказал мне, что такие разговоры называются ложью. Они не отзываются в душе, потому что фальшивы. К моему изумлению, он добавил, что ложь на Терре — обычное явление, потому что люди не доверяют друг другу. «Почему?» — спросил я. «Потому, что они думают только о себе, — ответил он, — и их единственный мотив — удовлетворить свои основные инстинкты и желания. В этом ужасная трагедия этой расы. Она называется эгоцентризмом. Ты должен стараться избегать его влияния, потому что он разрушает все, к чему прикасается».

Как и предсказывали Джеуб и Джеремия, как только я начал говорить на языке Терры и вступил в более активные взаимоотношения с окружающими, часть моего сознания начала понемногу угасать. Мир света, в котором обитали гиды, померк, и их голоса стали неслышны для меня. В одно прекрасное утро я проснулся, не помня ни о чем, кроме того, что я дитя Терры, полутора лет от роду. После этого моя жизнь усложнилась. Со мной рядом не было никого, кто объяснял бы мне странные вещи, которые я ежедневно наблюдал и слышал. Женщины, которые ухаживали за мной, заботились лишь о еде и о том, чтобы меня всегда окружали могущие заинтересовать меня предметы. Мне все время было скучно. Единственно счастливые моменты я переживал с отцом, который стал больше проявлять ко мне внимания, в то время как моя мать почти потеряла ко мне интерес.

Иногда мой отец долго отсутствовал, сражаясь с нашими врагами — во всяком случае, он мне так говорил. Возвращаясь из своих походов, он всегда привозил мне замечательные редкие вещи и проводил со мной много времени, компенсируя тем самым долгие периоды отсутствия. Мои мать и отец старались избегать друг друга, но когда они сталкивались, их споры и взаимные обвинения приводили меня в ужас. Мой плач обычно останавливали их, но именно отец покидал комнату.

Мое младенчество пролетело быстро, и, когда мне исполнилось пять лет, отец начал учить меня пользоваться копьем и коротким мечом. Одним из его любимых развлечений было устраивать состязание между мной и рабом, который был намного старше меня и которому отец велел атаковать меня, как если бы я был взрослым. Этот раб был хорошо подготовлен в военных искусствах и высоко ценился моим отцом. Я вступал с ним в бой без малейшего страха, твердо упираясь в землю своими маленькими ножками, одетый в специальную золотую броню и шлем с цветными перьями. В левой руке я держал золотой щит, на котором были выгравированы лучи солнца, в правой сжимал короткий меч, готовый к битве.

Снова и снова раб и я сходились в неравной битве. Сначала всегда побеждал он, чаще всего выбивая меч из моих рук одним быстрым движением. Каждый раз, когда это происходило, мой отец наказывал меня своим молчанием, исчезая на несколько дней. Для меня это было хуже, чем потерпеть поражение от раба. Я любил свою мать, но нас не связывали крепкие узы любви. Отца же я обожал, и поэтому сильно страдал, когда не мог видеть его.

Через несколько месяцев упорных тренировок раб больше не мог обезоружить меня. К семи годам я уже мог за секунды победить его. Я знал, что отец гордится моими достижениями, но он никогда не показывал этого. Я знал об этом лишь потому, что он каждый день приходил ко мне, если не был в отъезде, и постоянно приносил красивые подарки. Он внимательно контролировал мою диету, следя затем, чтобы мне не давали сладостей. Единственные сладости, которые мне разрешалось есть, были фрукты и их нектар. Моя мать тайком приносила мне сладости из меда и орехи, но когда отец узнал об этом, он так разъярился, что я думал, что он ударит ее. Я никогда не видел отца в таком гневе. Он кричал, обвиняя ее в том, что она пытается разрушить всю проделанную им работу, что она расслабляет меня и обращается со мной как с девочкой. Он считал, что воины не едят медовых пирожных. Иногда они днями и неделями вообще ничего не едят. Моя мать в ответ кричала, что я не воин, что я еще ребенок, которому нет и восьми лет. Мой отец с отвращением швырнул шлем на пол и стремительно вышел из комнаты вместе со своими солдатами. С этого момента я отказывался есть сладости, которые мать мне приносила, и через некоторое время она уступила.

Возможно, для того чтобы ослабить влияние матери, отец нанял мне воспитателя, тощее и отвратительное создание по имени Леонид. Его обязанности заключались в том, чтобы обучать меня искусству и стратегии ведения войны. Он был суров, груб и безжалостно наказывал меня. Он заставлял меня подниматься до рассвета и маршировать вокруг часами и только после этого разрешал позавтракать, а завтрак был таким скудным, что даже спартанцы пожаловались бы. Весь день проходил в военных тренировках. После этого следовал скромный обед, а затем — другой изнуряющий марш, завершавшийся ужином, таким же аскетичным. День за днем я терпел эти скучные и трудные занятия, без каких-либо развлечений и игр. Отец приходил ко мне каждый день, явно довольный моими успехами, и я никогда не жаловался, боясь разочаровать его. Моя мать, которую Леонид встречал враждебно, и которую презирал мой отец, приходила ко мне очень редко. Полностью погруженный в эту холодную и лишенную эмоций атмосферу, я провел свое детство без капли нежности и радости.

Шли годы. Мой отец, который, несмотря на участившиеся отлучки и возросшее пристрастие к вину и женщинам, все еще внимательно следил за моим воспитанием. Он понял, что отдав меня под присмотр одного лишь Леонида, он укреплял мой воинственный дух, но при этом ущемлял мое интеллектуальное развитие. Поэтому, чтобы исправить ситуацию, он нанял другого воспитателя, но перед этим позаботился о том, чтобы я никогда не забывал, что я прежде всего воин. Для этого он преподнес мне один из самых щедрых подарков — большого белого коня, такого красивого и ретивого, что вызывал невольное восхищение. Я тут же дал ему прозвище Буцефал, что означало «бычья голова», и действительно, его голова была огромных размеров и, кроме того, он был удивительно разумен.

Когда рабы моего отца привели коня, брыкающегося и фыркающего, с вырывавшимся из огромных ноздрей паром, сердце мое наполнилось радостью. Я подождал несколько мгновений, пока они подведут его поближе, чтобы взобраться на него, но он не давался. Заметив, что этот величественный зверь, похоже, испугался теней, которые он сам создавал на солнце своими движениями, я бесстрашно схватил уздечку и повел его прочь с освещенного солнцем места, все время тихо беседуя с ним. Когда он успокоился, я запрыгнул ему на спину, и он уже не пытался сбросить меня. Вскоре я уверенно разъезжал верхом на Буцефале по обширной террасе внутри дворца: мы с ним словно слились в одно целое. Мне было тогда тринадцать. В течение следующих семнадцати лет Буцефал был моим верным товарищем во всех великих сражениях. Когда он умер, старый и покрытый славой, я основал большой город над его могилой и назвал его Буцефал.

Довольный моей удалью, отец на следующий день повел меня к новому воспитателю. Этот учитель был молод, с благородным лицом и глазами, исполненными спокойствия. Он был учеником одного из самых почитаемых людей в Греции, и хотя еще был не очень известен, его популярность росла благодаря острому уму, интеллекту и большим знаниям в сфере наук, искусств и философии. Звали его Аристотель.

Мое первое впечатление от Аристотеля было благоприятным, и хотя я готов был принять любого воспитателя вместо ненавистного Леонида, мой новый учитель действительно был мягким и понимающим человеком, не обезображенным жертвенной твердостью. С этих пор моя жизнь полностью изменилась. Что-то в ясном взгляде Аристотеля пробуждало в глубине моей души память о светящихся лицах и голосах. Но эти смутные воспоминания о Джеубе и Джеремии были запрятаны глубоко внутри моего существа, и никакая мудрость Аристотеля не могла вернуть их к жизни.

Аристотель учил меня любить науку и природу и использовать логику в своих рассуждениях. Именно он научил меня тому, что для царя более важно подчинять себе свои эмоции, чем своих врагов. Он привил мне такой интерес к науке, что впоследствии в течение многих лет я присылал ему из различных военных походов редкие образцы растительной и животной жизни.

Первое, что Аристотель понял, когда впервые увидел меня, это то, что мне нужно было общество мальчиков моего возраста. Следуя его совету, мой отец выбрал трех сыновей знатных сановников, и впервые в жизни у меня появились друзья. Гефаст, один из мальчиков, вскоре стал мне больше чем просто товарищем. Со временем он стал словно моим вторым Я. Я бы не смог выжить без него. Впервые узнал я вкус настоящей дружбы и искренней привязанности. Эта дружба внесла в мою ужасную и одинокую жизнь отраду и утешение.

Аристотель также привил мне большую любовь к литературе. Моим любимым писателем был Пиндар, который в то время еще был жив и проживал в Фивах, но мне также нравилось эпическое произведение Гомера, названное им «Илиада», в котором он описывал войну между Троей и греческими государствами. Оно оказало большое влияние на развитие моего интеллекта, и через него я усвоил значительную часть старых греческих ценностей и идей. Всю свою жизнь я спал с этой книгой под подушкой, бережно храня ее вместе с маленьким кинжалом.

Мое обучение у Аристотеля закончилось внезапно, когда мне исполнилось шестнадцать лет и я должен был сесть на отцовский трон, пока он совершал длительный и сложный поход в Византию. Многие из придворных полагали, что управление империей — слишком сложная задача для подростка, который еще изучал грамматику и арифметику, но мой ум и дух был с раннего детства подготовлен отцом к тому, чтобы принять бразды правления, и я успешно справлялся с возложенными на меня обязанностями. Не прошло и года, как я получил возможность примерить на себе не только корону отца, но и его шлем. Одно из варварских племен, которое долгое время подчинялось Македонии, воспользовалось отсутствием моего отца и восстало против нас. Это был первый случай в моей жизни, когда я должен был принять на себя военное командование. Солдаты отца приняли мое главенство безоговорочно, и я повел их к невысоким горам, где укрылись повстанцы. Мы быстро справились с ними. Следуя примеру отца, я основал там город и назвал его Александрополисом, городом Александра — это был один из многих, которые впоследствии получили мое имя.

Мой отец был так горд одержанной мною победой, что сразу же сделал меня генералом своей армии. Мне тогда едва исполнилось восемнадцать лет.

Отношения между матерью и отцом продолжали ухудшаться. В конце концов он настолько увлекся племянницей одного из своих приближенных, что развелся с моей матерью, чтобы жениться на ней. На самом деле в этом не было необходимости, потому что наши законы разрешали мужчине иметь столько жен, сколько он хотел, поэтому моя мать и ее родственники восприняли такое действие отца как преднамеренное оскорбление. Впервые в своей жизни я встал на сторону матери. Мне казалось, что его развод и женитьба на другой женщине были не только оскорблением для всей нашей семьи, но также угрозой моему будущему восшествию на престол. Я уже вкусил сладость славы и желал снова взять бразды правления в свои руки. Уже тогда я забыл все предупреждения Джеуба и Джеремии относительно разрушительной силы власти.

Как только мой отец женился, мать покинула дворец, и я ушел вместе с ней. Отец не пытался остановить меня, но его генералы быстро напомнили ему, что бессмысленно говорить об объединении Греции, если он не способен объединить свою собственную семью. С большой неохотой мой отец послал за мной. Я вернулся с такой же неохотой. Мое детское обожание давно уступило место негодованию и презрению. Я всегда презирал мужчин, которые попадали в зависимость от женщин. Положение дел еще больше ухудшилось, когда новая жена отца родила сына, который сразу же стал вторым претендентом на престол. И поэтому когда отца убил один из его телохранителей, единственное, что я ощутил, это облегчение.

Как только мой отец умер, я объявил себя царем Македонии. Армия, в которой я был очень популярен, приняла меня сразу же с большим ликованием. Но остальные члены отцовского двора вовсе не разделяли их энтузиазма. Аттал, дядя второй жены моего отца, тут же потребовал трон для ее новорожденного сына. Я быстро отреагировал, направив к Атталу одного из моих личных охранников. Больше этого дядю никто не видел.

Моя мать, более жестокая и значительно менее чуткая, чем я, пресекла ожидания родственников моего младшего брата и его матери ужасным образом. Лично я не был этому свидетелем, но мне рассказал один из рабов, что она заставила свою соперницу наблюдать, как жестоко убивают ее ребенка, а затем вынудила ее повеситься. Другой раб рассказал мне, что мать и сын были сварены живьем. Я так никогда и не узнал, что же произошло на самом деле, так как считал неблагоразумным дискутировать с матерью на эту тему.

Мой младший брат был не единственным претендентом на престол. Кое-кто еще пытался узурпировать корону, которая по праву принадлежала мне. Их поползновения были недолги, и меня в конце концов признали наследником трона Македонии. Меня не беспокоило то, что одержать эту победу я смог, лишь пролив кровь всех своих конкурентов. Жажда власти овладела моей душой, подобно злокачественной опухоли, и сохранилась у меня на всю оставшуюся жизнь. Тогда мне исполнился двадцать один год.

Взойдя на престол Филиппа, я все свое время посвятил объединению Греции. Чтобы добиться этого, необходимо было присоединить города-государства Афины, Фивы и Коринф, которые всегда восставали и оказывали сопротивление моему отцу. Для этой цели я прибег не только к грубой силе, но и к хитрой милитаристской тактике и стратегии, которым научился у своего отца, а также к орудиям логики и разума, которые получил от Аристотеля. Афины и Коринф пали быстро. Фивы же, вдохновленные оратором Демосфеном, который ненавидел Македонию, отказались подчиниться. Историки позже осудили мои действия против Фив, посчитав их проявлением крайней ярости, но это было не так. Каждый мой шаг был основан на логике и холодных рассуждениях. Я решил разрушить Фивы и тем самым показать всей Греции, что моя цель — не просто завоевание, а объединение, и что все, кто восстанет против меня, будут уничтожены. Поэтому я разрушил и сжег город до основания и камня на камне не оставил, кроме дома Пиндара, чьей поэзией я восхищался. Было казнено шесть тысяч фиванцев, в том числе женщин, детей, жрецов и инвалидов. Остальные были проданы в рабство. В конце концов даже пепла не осталось на той земле. Фивы как греческий город прекратил свое существование.

Добившись объединения Греции, я обратил свои взоры к Персии. Несколько веков назад персидские завоеватели во главе с Ксерксом захватили Грецию и расхитили множество наших сокровищ, присоединив к себе многие города. Во время своего правления Филипп II, мой отец, всегда мечтал завоевать Персию, которой сейчас управлял Дарий III. Он хотел вернуть наши утраченные богатства и земли и наказать персов за их наглость. Но его мечте не суждено было осуществиться из-за его ранней кончины. Теперь пришла моя очередь взяться за это дело и покрыть себя славой.

Моя армия состояла тогда из 30000 пехотинцев и 5000 кавалеристов. Для завоевания персидской империи это было незначительной силой, но я знал, что многие из захваченных персами греческих городов признают меня освободителем и присоединятся ко мне, умножив мое войско. Я также знал, что «македонская фаланга» была самой мощной из всех когда-либо существовавших в мире военных машин.

Моя армия, дисциплинированная, верная и храбрая, не знала поражений. Фаланга, созданная военным гением моего отца, состояла из рядов солдат, маршировавших плечо к плечу и использовавших свои сомкнутые щиты для защиты со всех сторон — спереди, с боков и сверху. Вместе они образовывали прочную стену щитов, мечей и огромных македонских пик, движущуюся и мыслящую как одно целое. Когда они продвигались вперед, все стрелы, копья или метательные снаряды, направленные на них, отскакивали от сомкнутых щитов. Они были практически непобедимы. Несмотря на это, я знал, что победа будет нелегкой. Но я был настроен решительно.

Прежде чем покинуть Грецию, я посетил оракула в Дельфах, чтобы спросить жриц Аполлона, принесет ли удачу мой поход против персов. Пифия, сославшись на то, что день неблагоприятный для предсказаний, отказалась обращаться к оракулу. Тогда я схватил ее за волосы и приставил кинжал к ее горлу, повторив свою просьбу. Дрожа от страха, она ответила: «Сын мой, зачем ты спрашиваешь? Ты же знаешь, что непобедим».

Слова пифии я помнил во время всего моего длительного похода против Персии и борьбы с Дарием. В действительности она была права, поскольку я никогда не сомневался в своем конечном триумфе. Я словно был одержим победой и носил в себе всепоглощающее пламя, питавшее мой завоевательный пыл.

Чтобы добраться до Персии, я должен был пересечь Геллеспонт, соединявший Восток и Запад.

Финикийцы подняли на смех мой небольшой флот, наблюдая издали за тем, как мы пересекаем воды. Мы, должно быть, выглядели столь ничтожной силой, что они даже не стали преследовать нас, рассчитывая на то, что огромная, более чем миллионная армия Дария быстро уничтожит нас. Они и представить себе не могли, что не только персы, но и они сами вскоре будут покорены мной.

Первое, что я сделал, когда добрался до берега, это посетил Илион, древнюю Трою, где происходила великая десятилетняя троянская война. Я все еще носил с собой поэму Гомера, повествующую о великих деяниях Ахилла, от которого брал начало мой род. Посещение этого священного места было для меня равнозначно религиозному паломничеству.

Вместе со своим неразлучным другом Гефастом я стоял перед надгробиями Ахилла и его друга Патрокла, почтив их память. Затем я положил к стопам Афины свой золотой щит, заменив его тем, который использовали в той легендарной войне.

Мое первое столкновение с персами произошло на берегу реки Граник. Дарий, проигнорировав меня, послал на битву одного из своих генералов по имени Мемнон. Мемнон, грек, хорошо знавший, с кем он должен будет сразиться, стал умолять Дария; снести города и весь урожай в местности, окружавшей нас, чтобы заморить нас голодом, но Дарий отказался. Это было первой из его многочисленных ошибок.

Как только я прибыл на берег реки, я вошел в ее воды. Ведя свою кавалерию, вооруженный сверкающими доспехами, с ярким шлемом на голове, украшенным белыми перьями, видимыми за милю, я руководил атакой. Позади меня, возглавляемая генералом Парменио, двигалась вперед пехота, медленно, но решительно преодолевая бурное течение реки.

Как только мы перебрались на другой берег, началась серьезная битва. Мой первый удар копьем был так силен, что оно сломалось пополам. Я быстро схватил другое и бросился на персидского военачальника Митридата, зятя Дария. Воспользовавшись тем, что копье было сломано, он метнул в меня дротик, который пробил не только мой щит, но и доспехи. Я избежал ранения лишь потому, что дротик был легким.

Разъяренный, я атаковал Митридата, заставив Буцефала перепрыгнуть через тела павших. Мой первый удар выбил его из седла, после чего я вонзил меч прямо ему в сердце.

Один из персидских генералов, увидев, что Митридат пал, ударил меня своим мечом так, что разбил шлем пополам и рассек мне кожу на голове. Истекая кровью, я развернулся и тут же убил его. Видя, что я еле держусь в седле, брат Митридата поскакал ко мне с поднятым мечом, готовый прикончить меня. Но друг моего детства Клит — такой же брат мне, как и Гефаст — был уже рядом. Он быстро взмахнул мечом и одним движением отсек нападающему руку. Я же секунду спустя упал без сознания на землю.

Вокруг меня продолжалось сражение, пока я лежал в беспамятстве на взмокшей от крови земле. Клит и Гефаст защищали мое тело, пока врач пытался остановить кровь, фонтаном бьющую из моей головы. Как только он перевязал мне голову, и я пришел в сознание и смог встать, я снова вскочил на своего Буцефала и бросился в битву с новым пылом.

Когда Мемнон увидел, что проигрывает, он отозвал свои войска и послал ко мне эмиссара с просьбой о перемирии. Но я жаждал крови и победы и не желал щадить своих врагов. За несколько часов мы разбили неприятельскую армию. Мой гнев был главным образом направлен против греческих наемников, которые присоединились к армии Дария и предали наше дело. Тысячи их были уничтожены, а около двух тысяч, которые выжили, я отправил в качестве рабов на рудники в Македонию. Мои потери составляли меньше полутора сотен воинов. Я всегда заботился о своих людях, но помня некоторые давно забытые правила, я велел захоронить погибших персов со всеми воинскими почестями. Согласно древним легендам, таким образом я обеспечивал им мирный переход в мир иной. Мои действия были восприняты исключительно как благородные и моими людьми, и персами.

Новость о первой победе, подобно пожару, распространилась по присоединенным к Персии греческим городам. Один за другим они приветствовали меня как освободителя.

Весной следующего года я добрался до Гордия, где мои солдаты смогли отдохнуть, а я — собрать новые армии. Одной из известных легенд этой земли была легенда о Гордиевом узле, которым царь Фригии Гордий когда-то скрепил ярмо с дышлом старой колесницы. Он был таким огромным и сложным, что никто не мог его развязать. Легенда гласила, что тот, кто сможет справиться с ним, однажды станет императором всей Азии. Сотни людей пытались, но безуспешно.

Естественно, что как только я услышал эту легенду, я вознамерился развязать этот узел. Именно такого рода легенда могла разжечь воображение населения и облегчить мою завоевательную кампанию.

Когда я приблизился к узлу, то сразу понял бесполезность любых усилий. Узел состоял из сотен петель, каждая из которых дважды обматывала его по окружности, в результате чего по толщине он мог сравниться с туловищем Буцефала. Веревка в узле была толщиной с мою лодыжку. В течение нескольких минут я молча обдумывал это феноменальное явление. Я знал, что его невозможно развязать руками, потому что, помимо своих размеров, он с годами затвердел, сделавшись еще более тугим и неподатливым.

Когда разнесся слух о том, что я пытаюсь справиться с узлом, на площади собрались как мои солдаты, так и жители Гордия, чтобы понаблюдать за зрелищем. Я слышал, как в толпе то здесь, то там раздавались смешки. Они пришли сюда посмотреть, как великий Александр, победитель столь многих армий, потерпит поражение в схватке с простым узлом. В конце концов устав от поисков конца узла, я закричал: «Какая разница, как он будет развязан?» С этими словами я выхватил свой меч и разрубил узел пополам одним ударом. В этот момент тишину разорвал взрыв хохота, и победный клич вырвался из уст моих солдат. С этого времени все были убеждены в том, что я — божественный посланник.

Но не восторг моих солдат и не слава того, кто «развязал» Гордиев узел, были целью моего похода в Персию. Я пришел туда для того, чтобы завоевать персидский трон, и для этого я должен был встретиться с Дарием лицом к лицу.

Наша первая встреча состоялась осенью в битве при Иссе. Когда она началась, силы были равными, но ярость моих атак и решимость победить обратили в бегство персидского царя и его генералов. Вскоре ряды его войск были разбиты, кавалерия уничтожена, а подавляющее большинство воинов убито или захвачено в плен. Снова я заставил Буцефала перепрыгнуть через тела повергнутых врагов и устремиться к колеснице, где я предполагал найти Дария. Но персидский царь, заметив, что я приближаюсь к нему, и увидев свою смерть в моих глазах, выскочил из царской колесницы, пересел в другую, меньших размеров, и моментально унесся прочь. Я преследовал его несколько миль, но он исчез во тьме ночи.

Бегство Дария привело к полной деморализации остатков его войск, которые сразу же покорились мне. Сопровождаемый Клитом и Гефастом на поле битвы, я подобрал накидку и щит Дария и направился к царским шатрам, где, как я знал, находилась его семья.

Когда его мать и жена увидели меня входящим с накидкой и щитом Дария в руках, они решили, что он погиб. С воплями они бросились мне в ноги, моля пощадить их и дочерей Дария. Я всегда был галантен с женщинами и строго запрещал своим солдатам заниматься насилием в захваченных городах. Я поднял обеих женщин и уверил их, что им незачем бояться меня и что я буду обращаться с ними как с царской семьей. И хотя по праву победителя я мог взять себе жену Дария, я ни разу не прикоснулся к ней. Его мать стала одним из моих преданных друзей. Джеремия позже сказал мне, что после моей смерти она отвернулась лицом к стене и отказалась говорить и есть, пока не умерла.

Но Дарий все еще был на свободе, и поэтому я не мог претендовать ни на его трон, ни на его корону. Зная об обширности его империи и богатстве земель, которые он контролировал, я решил продолжить преследование. Но прежде я должен был убедиться, что моему собственному трону в Македонии не грозит опасность. Для этого я начал атаку на Тир, крупный укрепленный город в Финикии, который был главным центром торговли в Средиземноморье. Если я захвачу Тир, то смогу контролировать все Средиземноморское побережье и, соответственно, отражать любые атаки на Грецию.

Я начал подступаться к Тиру, пуская в ход дипломатические приемы. Я отправил эмиссаров мира к командующему их гарнизона, предлагая им присоединиться ко мне, избежав таким образом кровопролития. Но руководители Тира были уверены, что стены их города неприступны. Их ответом мне было убийство моих эмиссаров, чьи тела они вышвырнули за крепостной вал.

Я понял их ответ и приготовился к сражению. Чтобы пробить городские стены, мне нужны были катапульты и стенобитные орудия, но фундамент стен уходил глубоко в воду, а использование катапульт требовало твердой почвы.

Это явное осложнение не поколебало мою решимость завоевать Тир. Если требуется твердое основание для катапульт, то я создам это твердое основание. Я незамедлительно созвал генералов и сообщил им свой план. Мы должны были построить дорогу через воды, с которой и будем атаковать Тир. Этот претенциозный и трудный план сразу же начали претворять в жизнь. Возведение дороги заняло шесть месяцев, в течение которых мои войска выдерживали с несгибаемой стойкостью постоянный град камней и других метательных снарядов, сбрасываемых на них финикийцами, которые хорошо понимали, что означает эта дорога.

В тот самый день, когда строительство дороги было завершено, мы установили катапульты и, используя стенобитные орудия, быстро завоевали гордую царицу Средиземноморья. То, чего Навуходоносор, великий вавилонский царь, не сумел осуществить в свое время, достиг я при помощи упорства и сообразительности. Берег Средиземного моря стал моим. Я исполнил мечту своего отца.

Когда Дарий, который все еще прятался, услышал об этом новом триумфе, он сразу же написал мне послание, предлагая взять западную часть его империи, десять тысяч талантов и руку одной из его дочерей. Джеремия позже сказал мне, что если бы я принял это предложение, то в Персии закрепилась бы эллинская культура. Но послание Дария вызвало у меня лишь смех, и я презрительно отверг его.

Между тем я действительно распространял искусство, философию и великую культуру моей родной земли в остальных регионах древнего мира, откуда затем это проникло в Рим и в другие страны мира.

Из Тира я отправился в Египет, который покорил без особого труда. Египтяне встретили меня с распростертыми объятиями и признали не только фараоном, но даже объявили живым богом. Это меня не удивило. Моя мать всегда говорила мне, что не Филипп Македонский, а один из богов Олимпа породил меня. Я был очень щедр с египтянами, укрепив их города, решив проблемы с наводнениями и ирригацией и позволив им поклоняться их древним богам. Более того, я объявил, что их бог Аммон — это тот же Зевс, верховный бог греков. Если есть Творец, говорил я им — а это вне всякого сомнения, — то может быть лишь один бог, и у Него может быть много имен. Этим заявлением я завоевал себе вечную любовь и почитание египтян.

Но самым важным из всего, что я сделал в Египте, было основание Александрии. Поскольку город носил мое имя, я должен был сделать его самым прекрасным и богатым городом мира. Александрия была одним из семидесяти городов, названных в мою честь, но только он до сих пор существует на Терре. Это был первый абсолютно современный город, в котором широкие улицы пересекались более узкими. Вскоре роль главного торгового центра Средиземноморья вместо Тира взяла на себя Александрия. Она быстро превратилась в самый интернациональный город своего времени. В ее порты заходили суда греков, персов, индийцев, евреев и прочих народов.

Дарий снова написал мне. На этот раз он предлагал мне двадцать тысяч золотых талантов. Я опять отказался и вовлек его еще в одно сражение. На этот раз мы встретились при Гавгамелах, где я снова одержал победу, а Дарию во второй раз удалось скрыться с поля битвы.

Следующий поход я предпринял против Вавилона. Он завершился быстро и победоносно. Несколько месяцев я отдыхал у Висячих Садов Навуходоносора со своими друзьями Клитом и Гефастом, а также с остальными воинами. После Вавилона я завоевал Сузы и Персеполь, столицу Персидской империи. Эти победы принесли мне около двух сотен золотых талантов.

Персеполь был для персов тем же самым, что для евреев Иерусалим, а для мусульман Мекка. Он был священным городом империи Дария. Чтобы персы и их беглый царь поняли, что империи больше не существует, я приказал своим людям разграбить и до основания разрушить город. Затем я сжег царский дворец и велел построить на его месте свой собственный. Я бы никогда не стал спать под крышей своего врага.

Дарий продолжал уклоняться от столкновения со мной, и я решил, что пора с этим покончить. В конце концов я загнал его в маленький городок Экбатану в Курдских горах. Но и там Дарий ускользнул от меня. Прежде чем я смог добраться до него, Бесс, один из его генералов, убил его. Когда я наконец оказался перед телом Дария, то прикрыл его своим плащом и отправил его матери для захоронения.

Вскоре этот самый Бесс возымел наглость объявить себя Артаксерксом IV, царем Персии, что позабавило бы меня, если бы я не спешил закончить эту кампанию. Я отложил свой очередной поход и настиг его. Отрубив ему по персидскому обычаю губы и уши, я отправил его в Экбатану, где он должен был предстать перед судом за измену. Персы и мидийцы сочли его виновным и приговорили к четвертованию.

После смерти Дария я решил отправиться в Иран, который также полностью подчинил своей власти. Вскоре после этого я женился на молодой принцессе Бактрии по имени Роксана. Я не любил ее; наш брак был политическим маневром, служившим примирительным жестом для ее отца и народа. Кроме того, мне нужен был наследник, и я знал, что брак с персиянкой усилит поддержку персов.

Мои войска и друзья неодобрительно отнеслись к браку с Роксаной. Им казалось, что я все больше и больше попадаю под влияние восточной культуры и забываю свои греческие корни. Постепенно, шаг за шагом, я отдалился от своих друзей и сторонников. Я даже начал сомневаться в верности моего окружения и был уверен, что кто-то замышляет убить меня.

Мои подозрения и страхи усиливались с каждым днем и в конце концов обратились против сына моего старейшего и самого верного генерала Парменио. Чтобы предотвратить этот воображаемый заговор, я приказал убить юношу. Не успокоенный этим убийством, я также приказал убить его отца, опасаясь мести. Парменио было больше семидесяти, и он был самым прославленным из моих генералов. Мои люди так никогда и не простили мне его смерти.

После этого непростительного преступления мой ум продолжал стремительно нестись в пропасть. Раньше я всегда был воздержан, но теперь начал по ночам пить, причем так сильно напивался, что нередко падал на пол. Я чувствовал себя одиноким и потерянным. Во время одного пира с несколькими друзьями, которых я еще сохранил, Клит, друг моего детства, который спас мне жизнь в сражении при Гранике, осмелился критиковать меня. Ослепленный вином и яростью, я выхватил меч и пронзил его насквозь. Клит упал на землю и, не произнеся ни слова, скончался на месте.

Убийство верного друга наполнило меня таким раскаянием, что я не вставал со своей постели в течение трех дней, отказываясь от какой бы то ни было еды. В конце концов врачи убедили меня в том, что я не виноват в этом ужасном поступке, потому что он явился результатом божественного сумасшествия. Это несколько облегчило угрызения совести и печаль, но не остановило меня от дальнейшего падения.

Мой следующий поход привел меня в Индию, где я встретил святых людей, известных как гуру, и один из них сопровождал меня с тех пор до конца моей жизни. В Индии мои войска окончательно взбунтовались, отказавшись идти вглубь континента в сезон тропических дождей. Они знали, что я не собираюсь возвращаться в Грецию, пока не завоюю весь мир, но они были изранены и устали от сражений и походов, и единственное, чего они хотели, это вернуться в Грецию и отложить в сторону мечи. Я уединился на два дня в своей палатке, злой и раздраженный тем, что моим мечтам и завоевательным планам пришел конец. Я знал, что люди заслужили долгожданный отдых, но не собирался отказываться от своей жажды безграничной славы. Я все еще был решительно настроен продолжить походы, пока весь известный мне мир не окажется под моей властью. Но я знал, что эта мечта не сможет осуществиться без добровольной поддержки войск. Поэтому я решил уступить и согласиться с их требованиями. Я умел ждать. Дав им хорошенько отдохнуть, я начну свой последний и самый славный из походов. Рано или поздно весь мир будет у моих ног. Приняв это решение, я вышел из палатки с широкой улыбкой на лице и сказал главному маршалу, выступавшему от лица войск, что я согласен с их требованиями. Войска приветствовали это решение, и на следующий день мы отправились назад в Персию.

Возвращение было очень тяжелым: солдаты бунтовали, свирепствовали болезни, вызванные индийскими муссонами и уносившие жизни многих людей. Прибыв в Сузы, административный центр персидской империи, я твердо решил создать новую, главенствующую расу, смешав македонцев и персов. Для этого я женился на одной из дочерей Дария Барсине, в то время как мой друг Гефаст женился на другой. Десять тысяч моих солдат и восемьдесят офицеров последовали моему примеру и женились на персидских женщинах.

Это решение вызвало открытое возмущение среди македонцев в моей армии, которые грозились устроить бунт. Устав от всего, я расформировал их части и отправил в Грецию. Я предусмотрительно одарил их золотом и дорогими подарками, чтобы заставить их замолчать. Уловка сработала, и кризис был преодолен. Избавившись от них, я продолжил реорганизацию армии, состоявшей на этот раз полностью из персов, которыми было гораздо проще манипулировать. Но я уже был слаб и истощен, и к тому же давали о себе знать старые раны.

В это время судьба нанесла мне самый болезненный удар в моей жизни. Мой любимый друг Гефаст скоропостижно скончался от лихорадки. Его смерть окончательно подорвала мое здоровье. На три дня я уединился с его телом, отказываясь покидать его. Затем я приказал казнить врача, обвинив его в некомпетентности. Похороны Гефаста были самыми пышными из известных в те времена, но я так никогда и не оправился от этой утраты.

Некоторое время спустя, после очередной длительной пирушки, я почувствовал недомогание. Мои врачи не знали, что это за болезнь, хотя кто-то подозревал, что это малярия. Распространились также слухи о том, что меня отравили, но это не так. Что убило меня, так это горестные переживания из-за смерти Гефаста и сожаления об убийстве Клита и Парменио. Они были единственными друзьями в моей жизни, и лишь их привязанность воодушевляла меня. Ни моя мать, ни отец и никто из моих жен не могли тронуть мою душу и войти в мое сердце. Мой единственный ребенок еще не был рожден и поэтому не мог проявить свою любовь ко мне.

В тринадцатый день июня 323 года до н. э. ровно в шесть вечера моя обеспокоенная душа наконец освободилась от материи и вернулась в свое духовное состояние. Позже возникло предание, согласно которому перед моей смертью из моря появилась огромная молния и устремилась в небеса, неся в своем центре орла и звезду. Когда звезда исчезла из виду, я навсегда закрыл свои глаза.

Я прожил на Терре всего тридцать три года. В течение своей жизни я был императором и господином целого мира, а для некоторых даже богом, но я никогда не знал счастья и никто не оплакивал мою смерть.

Мою империю поделили между собой мои генералы. Моя первая жена Роксана убила мою вторую жену Барсину, дочь Дария. Позже она, мой маленький сын и моя мать Олимпия были также убиты одним из ее врагов. На планете не осталось ни одного моего кровного наследника. Словно Творец решил, что мое семя должно быть уничтожено вместе с моей смертью.

Как правы был и Джеремия и Джеуб, когда предрекали мне на Терре жизнь, полную страданий и разрушений! И все же я не жалел о полученном уроке. Я совершил много ошибок и множество преступлений; я был жесток, деспотичен и безжалостен; и я часто злоупотреблял своей властью. Единственным оправданием этих преступлений могла быть слабость моей плоти. Но намерения мои были благородны, и несмотря на многие неудачи, я все же не провалил свою миссию. Я дал Терре идею единения — революционную для того времени идею — и раздвинул границы цивилизации от Греции до Индии. Я раскрыл миру аристотелеву логику, обогатил его эллинской литературой, искусством и наукой. Благодаря этим достижениям человеческая история назвала меня Александром Великим, но этим не завершилось мое паломничество. Много веков должно было еще пройти, прежде чем я смог снова встретиться с Вердигрис.

Глава 6 Очищение

Опыт смерти в человеческом теле совершенно отличается от того, что я испытывал раньше. Личность Александра, столь сильного и неукротимого, держалась за жизнь, как тигр за свою жертву. Находясь в момент смерти в лихорадочном бреду, я не сознавал, что происходит вокруг меня. Все, что я знал, это то, что жизнь, которая была настолько же сладка, насколько и горька, медленно оставляла меня — как вода испаряется под лучами солнца. Я отчаянно старался удержать ее. Несмотря на все мои страдания, я хотел жить. Еще оставались миры, которые можно было покорить, сражения, которые можно было выиграть. Но мое дыхание ослабевало, и сердце, уставшее биться, трепетало, как вздрагивающий воробей.

Я почувствовал, что какая-то сила увлекает меня, и вдруг я оказался вне своего тела, словно отделился от него. Я не дышал, но в этом не было необходимости. Приятная истома овладела моими чувствами. Жар прошел вместе с болью, которую мое тело испытывало столь долгое время. В этот момент мне было все равно, кто я и что произойдет дальше. Я был совершенно счастлив и удовлетворен.

Медленно, без каких-либо сознательных усилий я начал подниматься к потолку. Под собой я увидел, как врачи и офицеры смотрят на мое бездыханное тело. Я слышал, как они говорили между собой, но их беседа меня уже не интересовала. Не казалось мне также странным и то, что я мог видеть свое тело внизу, на кровати, в то время как сам я плавал под потолком. Это было подобно тому, как если бы я смотрел сцену из спектакля, который не имел ко мне никакого отношения.

Внезапно я почувствовал, что меня тянет в сторону одного из углов потолка, глубоко во мне зазвенели хрустальные колокольчики. Меня окутал покров успокаивающей темноты, и я устремился в космос, полностью перестав осознавать себя.

Очнувшись, я снова увидел себя в пространстве душ вместе с Джеубом и Джеремией. Все мои предыдущие существования мгновенно пролетели перед моим взором, как если бы я вновь пережил их. Я понимал в тот момент, что я не Александр, а свободный дух без каких-либо материальных связей. Меня охватили воспоминания о Вердигрис.

— Еще рано, — моментально получил я ответ гидов.

— Когда же? — спросил я с горечью. — Как долго еще ждать?

— Это зависит от тебя, — ответили они. — Ты потерял много времени, потому что продолжаешь игнорировать наставления, которые получаешь перед каждой жизнью.

— Но я не игнорирую их! — возразил я.

— Почему же ты позволил себе попасть под сильное влияние тщеславия и эгоизма в своей последней жизни? Мы предупреждали тебя быть осторожным, чтобы не оказаться в их власти, — заметил Джеремия.

— Но вы сказали, что как только я окажусь в сфере влияний Терры, память о ваших наставлениях угаснет.

— Мы не это говорили тебе, — поправил меня Джеуб. — Мы говорили, что ты потеряешь контакт с нами и не сможешь воспринимать нас из-за влияния Терры, но мы также обратили твое внимание на то, что хотя тело и не сможет помнить уроки, душа никогда не забывает их. Все, что тебе нужно было, это как следует думать перед тем, как что-либо делать, и наставления всплыли бы из глубины души и оказали бы влияние на твои решения. Но всю свою жизнь ты действовал слишком поспешно, редко взвешивая возможные последствия своих разрушительных и жестоких действий. Ты не забыл свои уроки, ты просто игнорировал их, потому что власть и слава затмили твой разум. Легче было поддаться тщеславию и эгоизму, чем усмирить свою гордыню и контролировать свои физические инстинкты.

В этот момент я все вспомнил и вместе с тем испытал глубокое сожаление о своих жестоких действиях. Я припомнил преследование Дария, то, как я отказывался от его предложений мира, о его унизительной смерти от руки предателя. Эти кровавые картины продолжали затоплять мою пришедшую в ужас душу. Я вспомнил свое высокомерное решение уничтожить македонских торговцев, которые присоединились к персидской армии, — я счел их предателями интересов Греции, хотя годы спустя сам распустил всю свою греческую армию и перенял персидский образ жизни, отвергнув свою культуру и свои корни. Какое лицемерие и эгоистическое пренебрежение собственным народом! Но из всех этих горьких воспоминаний мне было труднее всего принять смерть Клита и Парменио. Я понял тогда, что Джеуб и Джеремия правы. В этой своей жизни я всегда знал, когда мои действия были продиктованы необходимостью, а когда мотивированы эгоизмом. Уроки, которые мои учителя давали мне, не были забыты; мой дух усвоил их, и я отличал хорошее от плохого. Именно гордость и высокомерие, а не незнание Закона руководили моими действиями, когда я был Александром.

— Простите меня! — вскричал я с чувством раскаяния. — Теперь я понял мою ужасную вину. Я заслужил самого худшего наказания за свои преступления!

— Почему ты продолжаешь думать о наказании? — грустно осведомился Джеремия. — Нет наказания. Каждая душа проходит через ряд суровых жизней, чтобы получше почувствовать материю и получить новые уроки; но поскольку материя развращает, то необходимо очищение — в той степени, в которой душа испортила себя. Души взаимодействуют между собой и часто служат друг для друга асанорами — чтобы произвести очищение. Некоторые души продвигаются быстрее других на пути экспериментальных исканий, но в конечном итоге все они возвращаются в Свет, откуда вышли. Когда душа попадает в ловушку полного отождествления себя с материальным миром, нарушая при этом один или более Космических Законов, она должна пройти через очищение печалью и самопожертвованием в ряде последующих жизней. Вот почему печаль и самопожертвование — такие важные уроки. Отвергая их, ты отвергаешь очищение.

— Сколько жизней должен я прожить, чтобы очиститься от совершенного мной в жизни Александра?

Свет, исходящий от моих гидов, слегка вспыхнул, и затем я получил ответ одновременно от них обоих.

— Это верно, что как Александр ты совершил много преступлений, но ты также сделал немало хорошего. Твое видение и великодушие сделали возможным обмен идеями между различными культурами, и твой вклад в развитие будущих поколений был внушительным. Эти вещи также будут приняты во внимание.

— Но я определенно должен заплатить за все жизни, которые разрушил — за Дария, Клита, Парменио.

— Предание смерти в битве — это результат борьбы между антагонистами, нацеленной на взаимное уничтожение. Таким способом более низшие виды истребляют друг друга, и выживают сильнейшие из них. Если бы ты не уничтожил своих врагов, то они уничтожили бы тебя. Вы оба вступали в борьбу, зная это. Поэтому вы квиты. Смерть Дария подпадает под эту категорию. Клит и Парменио стали жертвами твоего высокомерия и самомнения. Эти действия должны быть искуплены. Все разрушение, которое ты после себя оставил, твое тщеславие и гордыня, все это также должно быть искоренено, чтобы твоя душа могла продвигаться дальше по пути развития. Как много времени это займет — зависит только от тебя.

Слова моих гидов наполнили меня радостью. Невзирая на тоску, я получил надежду на очищение, как конечную цель моей души.

— Я попытаюсь выполнить эту задачу насколько можно быстрее, — сказал я смиренно. — Я приму печаль и самопожертвование как самых драгоценных своих спутников. Я понял урок и никогда не забуду его.

— В следующей жизни ты снова встретишься с душами Парменио и Клита, с которыми должен будешь расплатиться за преступления, совершенные тобой против них, — сказал Джеуб. — Они будут твоими асанорами, и через них ты сможешь полностью очиститься от материального загрязнения. Но ты сам должен принять такое решение. Готов ли ты к этому испытанию? Это будет самой мучительной жизнью из всех, которые ты имел.

— Я готов, — ответил я без промедления, горя нетерпением начать свое новое путешествие.

— Да будет так, — очень серьезно сказал Джеремия. — Именно на Терре ты будешь иметь дело с материей на протяжении всего своего дальнейшего пути духовного развития. Это самое трудное для душ место, где им приходится преодолевать тяжелые искушения материи. Вот почему каждая жизнь на Терре — это великое испытание духа. Если ты сможешь побороть основные инстинкты своего земного тела, то очень быстро продвинешься на пути самосовершенствования и встретишься с Вердигрис значительно раньше.

Эти слова укрепили мою решимость, но мой дух все же имел еще одно не дававшее ему покоя сомнение.

— Как могу я поручиться, что мое новое воплощение не отвергнет уроки, которые я усвоил?

— Действуй через свой дух, а не физическое тело, — ответил Джеуб. — Тело преходяще. Это иллюзия чувств. Никогда не позволяй ему возобладать над твоим духом.

— И как же мне осуществить это?

— Жертвуй ради других и отдавай им то, что тебе хотелось бы иметь самому, — вмешался Джеремия. — Только отдавая себя, ты сможешь победить материю. А теперь отдыхай, — добавил он нежно. — Когда ты проснешься, ты снова будешь на Земле.

Замерев в свете, пронизывавшем пространство душ, подобно сияющему облаку, я медленно погрузился в целительный сон, в котором дух восстанавливает свои энергии, прежде чем вступить в новую жизнь. Все вокруг меня, тонкие формы других душ купались в нескончаемых лучах мерцающего света. Они также наслаждались блаженством духовного отдохновения.

Глава 7 Самопожертвование и прощение

В течение двух первых лет моей второй жизни на Терре Джеуб и Джеремия постоянно были рядом со мной. Даже когда я начал говорить и ходить, они оставались поблизости. Но потихоньку они все реже и реже посещали меня, а затем я вовсе перестал их воспринимать.

Мои страдания в этой жизни начались, когда я еще едва что-либо понимал. На этот раз я родился в прекрасном городе Калинга, расположенном на берегу Бенгальского залива в волшебных и загадочных землях Индии. В момент моего рождения в обществе существовала кастовая система, и чтобы искупить свою гордыню прошлого рождения, я имел несчастье родиться в пятой, низшей касте всеми презираемых изгоев, или неприкасаемых париев. Меня звали Чандра. Мои родители и я жили в жалкой хибарке из двух крошечных комнат. Первая комната служила кухней, столовой и гостиной, а в задней мы спали. Пол был земляной. Моя бедная мать готовила ничтожно малое количество пищи, которую отец добывал любой случайной работой, перепадавшей ему у соседа. Этот человек относился к касте шудр, которая была лишь на одну ступеньку выше нашей, и был почти так же презираем, как и мы, но он получал удовольствие, унижая и помыкая моим отцом при каждом удобном случае. Он давал моему отцу самую грязную работу — например, вычищать выгребные ямы, — и плата за это была настолько мизерной, что нам едва хватало на еду.

Вскоре после меня родилась моя сестра Аида, за ней — Нарда, а еще через два года — Дакмар. Если мы почти голодали, когда были втроем, то рождение сестер значительно ухудшило ситуацию. Когда родились мои братья Парсис, Гупта и Канишка, мне пришлось идти на улицу и просить милостыню, чтобы помочь семье. Мне было девять лет, но из-за недоедания я выглядел гораздо младше. Кожа да кости, прикрытые жалкими лохмотьями. Иногда более состоятельные женщины проникались жалостью ко мне и бросали несколько монет или немного еды — но только если я не приближался к ним слишком близко. Поскольку я был из касты неприкасаемых, даже легкое прикосновение моих пальцев могло загрязнить их, как считалось в то время в Индии.

Видеть такую щедрость, однако, мне приходилось не так часто, чаще в меня летели камни, проклятия и плевки. Никто не желал видеть бродившего поблизости парию. Почти каждый день я приходил домой, покрытый синяками и плевками. У моей бедной матери сердце разрывалось каждый раз, когда она видела мое состояние, а завтра я должен был снова выходить на улицу в надежде на чье-то неожиданное сострадание.

Голод, тяжелый труд и туберкулез доконали моего отца, и он умер, когда мне было двенадцать лет. Моя мать упорно боролась с той же страшной болезнью, со страхом думая о том, что будет с ее маленькими детьми, если она умрет. Моему самому младшему брату не было еще и двух лет.

Осознание того, что я единственная опора и поддержка своей семье, обострило мои инстинкты и природный разум, и я всегда находил возможность что-нибудь да принести домой. Через некоторое время у одного нищего я научился хитрому приему. Мы обычно ходили к одному из многочисленных в городе торговых ларьков и прикасались к пище и овощам, которые выставлялись на улице. Это сразу же делало их несъедобными для остальных, так как они уже считались оскверненными, и продавцы выбрасывали эти продукты на улицу, где мы их и подбирали. Эта уловка некоторое время помогала нам выжить, но вскоре стала столь распространенным явлением, что торговцы начали либо нанимать охрану, либо убирать свои изделия внутрь магазина, где они были вне нашей досягаемости. И голод снова вернулся в семью, и снова мне пришлось придумывать выход из положения.

Однажды, бродя по городу, я оказался в районе, куда обычно не заходил, — недалеко от царского дворца, который раньше я видел лишь издали. Тихо, стараясь оставаться незамеченным для охраны, я осторожно обошел величественные стены, окружавшие роскошное здание. Очарованный, я загляделся на дивные сады, которые можно было видеть через резную ограду. Вдруг я заметил узкое отверстие в стене, бывшее частью узора. Недолго думая, я пролез в него и оказался в саду.

Прячась за благоухающими кустами жасмина, я прошелся по саду, стараясь далеко не отходить от стены — в случае, если придется уносить ноги. Через некоторое время я уловил изысканный аромат пищи, исходивший из одной части здания. Забыв всякую осторожность, я поддался искушению и пошел на запах, пока не дошел до дверей дворцовой кухни. Едва держась на ногах от голода, я вытянул руку, чтобы открыть дверь, и вдруг оказался лицом к лицу с огромным мужчиной внушительной наружности и с седыми усами.

Я застыл от ужаса и так бы и остался стоять, если бы он не схватил меня своей гигантской рукой и не втащил внутрь. Когда я пришел в себя, я понял, что нахожусь в кладовой, набитой таким количеством продуктов, что я и представить себе не мог. Человек, втащивший меня сюда, назвал себя Сиддхартхой, царским поваром. Он сказал, что моя дерзость могла стоить мне жизни, если бы дворцовая стража обнаружила меня. Когда я спросил его, к какой касте он принадлежит, понимая, что он прикоснулся к парии, он сказал, что принадлежит к вайшьям, третьей касте, но что кастовая система для него ничего не значит, потому что он отказался от индуистской религии и практикует буддизм.

— Касты признаются только индусами, — сказал он. — Но я следую учению Будды, который положил начало новой религии.

— Что это за религия, которая игнорирует касты и делает равными неприкасаемых и вайшьев?

— Религия, которая провозглашает, что все люди равны и никто не хуже и не лучше остальных, — ответил он.

— Даже брахманы? — воскликнул я недоверчиво.

— Даже они, — заверил меня с улыбкой мой новый друг.

Дальше он объяснил мне, что Будду, имя которого означает «просветленный», сначала звали Сиддхартха — как и его. Но Будда был принцем, и его полное имя звучало как Сиддхартха Гаутама. Этот принц оставил свой дворец, жену и ребенка и отправился на поиски совершенной истины, которую он вскоре обрел, сидя поддеревом Бодхи. Через это просветление он обнаружил, что все проблемы и страдания в этой жизни вызваны алчностью, завистью и эгоизмом. С этого самого момента он стал проповедовать доброту, равенство и истину. Согласно Будде, человек, чтобы быть счастливым, должен забыть себя и жить в служении другим людям. Только таким образом душа может достичь состояния совершенного покоя и счастья, известного как Нирвана, в этой или следующей жизни, потому что, согласно Будде, все души проходят через серию перевоплощений в поисках очищения и конечного блаженства Нирваны.

Учение Будды, о котором я впервые услышал от Сиддхартхи, пробудило в моем уме отголоски других учений, о которых я давно забыл. Я знал, что слышал что-то подобное, будучи ребенком, но где и от кого — не помнил. Голоса Джеуба и Джеремии давно исчезли из моего сознания.

Мое несчастное положение неприкасаемого и отчаянные обстоятельства жизни моей семьи тронули Сиддхартху, и он дал мне мешок, наполненный всевозможными деликатесами, велев подойти к нему на следующий день. Но не на кухню, а с другой стороны залива, где он будет ждать меня с новым пакетом продуктов.

Когда я принес домой невиданные яства, моя семья была вне себя от радости. Мы так давно не ели ничего приличного, что это был настоящий пир.

На следующий день я примчался в назначенное место. Через некоторое время появился Сиддхартха, держа в руках пакеты со всевозможной едой. Ласково поприветствовав меня, он присел у воды и продолжил излагать мне буддистское учение.

Эти встречи происходили ежедневно в течение многих месяцев, и я всегда получал от него пищу не только для тела, но и для души. Изо дня в день я все больше и глубже постигал прекрасное учение Будды и принял в сердце идею о единстве человечества и необходимости жертвовать во имя других. Мое положение неприкасаемого больше не удручало меня, потому что я знал, что это было лишь частью моей кармы, или испытания, которое моя душа должна пройти, уроком, который она должна усвоить. Моя нынешняя жизнь в конце концов закончится, и после нее будут другие, и тогда я буду вознагражден за все страдания и добрые поступки.

Хорошее питание и лекарства, купленные на деньги, которые Сиддхартха время от времени мне давал, значительно улучшили состояние моей матери, и на щеках моих братьев и сестер появился румянец. Но ничто не вечно в этой жизни, и что-то в моем сердце говорило мне, что этой идиллии рано или поздно придет конец. Я не мог сказать, откуда я это знал, но часто просыпался посреди ночи в холодном поту, и сердце мое колотилось чуть ли не в горле. Я был так уверен в том, что что-то должно произойти, что начинал припрятывать запасы пищи — прямо как белка. Из того, что я ежедневно получал от Сиддхартхи, я откладывал значительную часть в сооруженную мной в углу комнаты кладовую. Мать нежно улыбалась, видя мою озабоченность, и говорила, что я чересчур осторожен, но иногда я замечал, как на ее истощенном лице тоже мелькает беспокойство.

День, которого я так опасался, наконец наступил. Хрупкое чувство безопасности, которое возникло у нас благодаря помощи моего верного друга, было полностью разрушено в мгновение ока. В Калингу вторгся маурийский император Ашока, который господствовал в Индии последние тринадцать лет.

Нападение на Калингу было таким жестоким, что за несколько часов город полностью превратился в руины. В течение многих дней мы не выходили из своей лачуги, слыша вокруг вопли наших менее удачливых соседей. Впервые в жизни я обрадовался, что был неприкасаемым, так как завоеватели принадлежали к высшим кастам и проигнорировали ту часть города, где мы жили.

Интуиция, побудившая меня запастись едой на случай какой-нибудь беды, спасла нас в эти первые ужасные дни. Через неделю, когда наши запасы начали подходить к концу, я решил выйти на поиски пищи. Я еще надеялся на то, что дворец стоит на месте и Сиддхартха по-прежнему работает там поваром. Последовав совету матери, я взял с собой моего брата Парсиса, который хотя и был шести лет от роду, отличался умом и хорошо усваивал учение Будды, которым я делился с ним и с другими своими братьями и сестрами. Парсис не знал о том, что в Индии существует кастовая система, потому что я поклялся уберечь его и других своих домашних от кастового родового проклятья при помощи учения Будды.

Опустошение, которое я увидел, выйдя из дома, было гораздо хуже, чем я ожидал. От прекрасного города Калинги не осталось ничего, кроме пепла и камней. Проходя через город, мы наблюдали картины разрушения, характерные для всех войн: искалеченные тела; потерявшихся детей, зовущих свою мать; матерей, отчаянно разыскивающих своих детей. Голод, страдания, эпидемия и смерть — все это казалось нереальным кошмаром.

Придя в ужас от страшного зрелища, я решил идти прямиком ко дворцу в надежде найти Сиддхартху. По пути туда мы не видели никаких признаков завоевателей, и во мне проснулась надежда, что, может быть, они покинули город. Однако, подойдя к стенам дворца, я увидел большую свиту вооруженных людей, окружавших строение. Я сразу понял, что они из армии Ашоки, потому что их униформа отличалась от одежды дворцовой стражи.

Я потихоньку приближался к солдатам, при этом мой брат Парсис держался за мою рубашку. Я был уверен, что возраст спасет нас от насилия, и надеялся, что кто-нибудь сжалится над нами как над неприкасаемыми и подаст милостыню. Дойдя до определенной черты на некотором расстоянии от дворца, я остановился и увидел стоявшего напротив ворот высокого мужчину в украшенном золотом парчовом облачении.

— Должно быть, это Ашока, — шепнул я брату. — Я уверен, что он решил присвоить царский дворец. Возможно, поэтому и не разрушил его.

— Ты думаешь, Сиддхартха еще жив? — спросил меня Парсис.

— Я не знаю, но сомневаюсь, — ответил я печально. — Я не думаю, что Ашока пощадил кого-нибудь из дворцовых людей.

— Он, наверное, очень могущественный, — сказал Парсис. — Я никогда не видел такие одежды. Чандра, как ты думаешь, он даст нам милостыню, если мы подойдем к нему?

Я покачал головой, зная, что неприкасаемым под страхом смерти запрещено приближаться к элитной касте брахманов. Но Парсис ничего не знал о кастовой системе и еще меньше он знал о том, что мы были членами самой презираемой касты в Индии.

— Я пойду попрошу у него милостыню, — сказал он вдруг. — Я уверен, что он не откажет мне.

И прежде чем я успел остановить его, он отпустил мою рубашку и побежал к группе солдат, окружавших Ашоку.

— Нет, Парсис, подожди! — закричал я в ужасе, зная, что ожидает моего маленького брата, если он подойдет слишком близко к императору. Но Парсис проигнорировал мой оклик и продолжал бежать в сторону Ашоки. В отчаянии я ринулся следом за ним, но когда я настиг его, случилось то, чего я больше всего боялся.

Мой брат, не ведая, какое его ждет наказание, приблизился к великому завоевателю и, вытянув свою маленькую ручку, поднял кромку его одеяния и поднес к своим губам. В этот самый момент я и оказался рядом с ним. Все, что происходило дальше, походило на страшный сон. Император повернулся и взглянул на нас. Его лицо побледнело и затем потемнело от ярости. Солдаты, окружавшие его, не смогли предупредить действие моего брата, которое всех их застало врасплох. Ужаснувшись и возмутившись тем, что неприкасаемый поцеловал одежду их императора, они отпрянули и застыли, ожидая реакции Ашоки.

Глаза Ашоки запылали гневом.

— Тварь! — взревел он, выхватив сверкающую саблю из золотых ножен. — Как посмел ты коснуться меня своими нечистыми руками! Из-за тебя я теперь загрязнен так же, как и ты, и должен пройти через очищение, прежде чем смогу прикоснуться к кому бы то ни было из моей касты. Приготовься к смерти!

Не успел он размахнуться, как я выскочил вперед, прикрыв своего брата.

— Сжальтесь, Ваше величество! — закричал я в отчаянье. — Мой брат не виноват. Это я прикоснулся к Вашему величеству, а не он.

Ашока, держа в руке саблю, бросил сердитый взгляд на меня.

— Итак, ты признаешься в том, что натворил, — заревел он. — Как ты осмелился, зная, что я брахман?

— Я был голоден, — заплакал я. — Я надеялся получить милостыню. Я забыл о вашей касте.

— Ну, я научу тебя помнить об этом в будущем, — гремел Ашока. — Вытяни свои руки!

Дрожа от страха, я вытянул руки.

Сабля мелькнула, как серебристый полумесяц, и опустилась на мои руки, и тут же река крови хлынула оттуда, где они только что были. Уже почти отключившись, я услышал вопль моего брата.

— Это был я, мой господин, это был я! — кричал Парсис, и его тело содрогалось от рыданий. — Это был не мой брат, а я. Отрубите и мне руки! — И он вытянул свои маленькие ручки перед императором.

Ашока изумленно взирал на нас какое-то мгновение, и краска сошла с его лица.

— Это верно, что не ты прикоснулся ко мне? — спросил он.

Я упал на колени к его стопам, не чувствуя больше своих рук. Я не ощущал никакой боли, но из-за потери крови и физической слабости мое сознание начало меркнуть.

— Нет, Ваше величество, это был не я, — сказал я, едва удерживая сознание. — Но мой брат невиновен. Никто никогда не говорил ему о различии между кастами. Единственное, что он знает, это учение Будды, которое говорит, что все мы равны. Вот почему он осмелился прикоснуться к вам. Для него мы все братья, и сострадание правит человеческим сердцем. Простите его, Ваше величество, будьте милосердны.

Сквозь все больше сгущавшуюся пелену я услышал, как император позвал своих солдат.

— Быстро кто-нибудь остановите кровь! И позовите моего врача.

Но никто не шелохнулся. Я продолжал оставаться неприкасаемым, и никто из членов высшей касты не желал приближаться ко мне, тем более спасать мою жизнь.

Ашока повернулся к моему брату.

— Ты! Дай мне руку!

Своей саблей, на которой еще были следы моей крови, он разрезал на куски свою тунику и при помощи Парсиса туго перевязал концы обрубленных рук. Закончив перевязку, он на глазах у изумленных солдат встал на колени перед моим телом и взял в руки мою голову.

— Прости меня, — произнес он дрожащим голосом. — Прости меня. Ты всего лишь ребенок, но уже усвоил урок Будды о бескорыстном самопожертвовании.

— Это вы должны простить меня, — ответил я. — В другой жизни я очень несправедливо поступил с вами и лишил вас жизни. Теперь, на пороге вечности, я вспомнил все. Не переживайте из-за того, что случилось. Это была карма, которую каждый из нас отработал. Только пообещайте мне, что позаботитесь о моей матери и моих братьях и сестрах.

— Обещаю, — сказал Ашока. — Будь спокоен.

Это были последние слова, которые я слышал в своей второй жизни на Терре.

Глава 8 Вердигрис

Как мои гиды и предсказывали, жизнь Чандры оказалась самой болезненной и самой просветляющей из всех моих жизней. Впервые на своем эволюционном пути я обрел духовную ясность и вспомнил другие жизни, еще будучи воплощенным. Лежа среди руин Калинги рядом с Ашокой, поддерживавшим мою голову, я чувствовал, как моя жизнь вытекала из тела вместе с кровью, лившейся рекой из обрубков, которые остались от моих рук. И в этот момент все мои предыдущие жизни пролетели перед моим взором, осветив сознание божественным светом. Я ясно вспомнил свою жизнь в качестве Александра Македонского и преступления, которые обрекли меня на ужасную жизнь в теле Чандры. В минуты агонии я увидел Ашоку тем, кем он был в той жизни: моим генералом Парменио, которого я приказал подло убить. В моем брате Парсисе, ради которого я пожертвовал своей жизнью, я узнал моего возлюбленного друга Клита, которого убил в пылу пьяного гнева.

Наряду с этим, я понял, что в этом воплощении я впервые полностью выполнил задачу, которая была возложена на меня. Колоссальное чувство покоя и радости снизошло на меня, когда я осознал, что значительно продвинулся в своих долгих ожиданиях встречи с Вердигрис.

В состоянии этой духовной наполненности я предал свою душу космосу и почувствовал, как невероятно могущественная сила быстро поднимает меня в неизвестное мне пространство. Придя в сознание, я нашел себя парящим в огромном амфитеатре, образованном сверкающим светом многоцветной радуги, чьи лучи уходили в бесконечность. В этом бескрайнем сиянии я увидел двух светящихся существ — Джеуба и Джеремию. Мой дух преисполнился трансцендентной радости при виде моих гидов, и их великая любовь погрузила мою душу в благоухающие волны покоя.

— Возрадуйся! — сказали они в унисон. — Ты, наконец, победил материю!

Дрожа от волнения, я спросил, почему я не в пространстве душ. Они ответили, что поскольку я завершил свою задачу, мне нет надобности находиться в том месте отдыха, где души останавливаются лишь на время, чтобы восстановить свою энергию и дождаться следующего воплощения.

— Что же будет сейчас? — спросил я.

— Теперь ты подвергнешься самому серьезному испытанию, — ответил Джеремия. — Ты вернешься на Терру, где, наконец, встретишь Вердигрис.

Эти долгожданные слова переполнили мою душу неописуемым чувством, в котором восторг слился с блаженством и страхом; блаженством — от предвкушения воссоединения с моей возлюбленной, страхом — от мысли о новой катастрофе, которая могла бы отсрочить это.

— Вердигрис! Неужели я действительно снова соединюсь с Вердигрис? — воскликнул я, и моя душа затрепетала в экстазе.

Ответ Джеремии подтвердил мои худшие ожидания.

— Соединение! — последовал суровый возглас. — Я не говорил о соединении, а лишь о встрече.

Эти слова оглушили меня.

— Но какая разница? — спросил я. — Разве наша встреча не приведет к объединению?

— Нет, — ответил Джеремия. — Еще нет. Ты встретишься, но не объединишься с Вердигрис. В этом разница. Соединение в настоящий момент с Вердигрис разлучило бы вас навсегда. Но разлука может привести к вашему соединению, которое просветленное существо, известное на Терре как Будда, называет Нирваной. Это может стать твоим последним воплощением. Вердигрис — вторая половинка твоей души. Сейчас вы оба страдаете от неполноты, а неполная душа не может вернуться в Космическую Сверхдушу, которой она принадлежит. Очень важно, чтобы ты не провалил это испытание и чтобы не навредил Вердигрис. Вердигрис всегда будет следовать по установленному тобой пути. Всегда помни это. На тебя возложена большая ответственность. Если ты выиграешь эту битву, найдешь вечное счастье. Если проиграешь, то вынужден будешь начать цикл инкарнаций заново.

— Я не понимаю, — вскричал я, чувствуя как внутри меня поднимается некий старый страх. — Как разлука может принести соединение, а соединение принести разлуку? В этих словах нет логики!

Свет, мерцавший вокруг моих гидов, вдруг вспыхнул, и лучи, исходившие от них, слились в радужные цвета, образовавшие амфитеатр. Оба гида, казалось, исчезли в пылающем многоцветном сиянии. Я испугался.

— Не бойся, — сказал Джеуб мягко. — Ты сказал о логике — понятии, о котором узнал на Терре, будучи Александром, от своего учителя Аристотеля. Но эта логика не существует в мире духов. Для души существует лишь одна истина, и она — в соединении со Светом, из которого вышла. Ты воплощаешься в материи, чтобы прочувствовать ее, и затем ты возвращаешься к Источнику, или Космической Сверхдуше. И это все. Но чтобы вернуться к Источнику, ты должен очиститься от контакта с материей. Если ты можешь осуществить это в течение одной жизни, то это — совершенное блаженство, но так бывает очень редко. Чаще всего душе приходится воплощаться несколько раз, прежде чем она полностью освободится от загрязнения. Чтобы как следует познать материю, душа должна разделиться на две половинки — мужскую и женскую. И чтобы вернуться в Источник, обе половинки должны прежде очиститься и соединиться. Ты и Вердигрис — две половинки одной души, и вы почти завершили свой цикл очищения и близки к возвращению в Свет. Но вам нужно сделать еще один шаг, чтобы полностью завершить процесс очищения. Вы должны преодолеть материю вместе, так же, как вы преодолели ее отдельно друг от друга. Это завершающее испытание.

— Ты испугался, когда увидел нас слившимися с радужными красками Света, — добавил Джеремия. — Радуга означает, что в Свете произошло разделение; преломление разделило Свет на цвета спектра. Это земное явление; оно вызывается разделением единства Света. Вот почему в материальном мире есть цвет. Свет разделен. Твоей задачей в этой последней жизни будет объединить Свет и таким образом просветить человеческую расу. Для этого ты должен удалиться от мира и от Вердигрис. Соединение с Вердигрис в это время вызовет разделение твоего света и продлит разлуку ваших сущностей.

— Как я, столь маленькое существо, смогу принести божественный свет человеческой расе? — спросил я.

— Помнишь учение Будды, которое ты получил, будучи Чандрой? — спросил Джеремия.

— Да.

— Будда — одна из великих душ, которая стремится приблизить окончательное соединения всех душ со Светом, — сказал Джеуб. — Его задачей на Терре было дать уроки любви, родственности, доброты и сострадания к человеческой расе. Это универсальное послание принесено просветленными душами не только на Терру, но и на все другие планеты всех галактик этой Вселенной. Одно из самых возвышенных и чистых существ пришло на Терру с посланием Единства и Света, пожертвовав своим физическим телом в самой трагической и незаслуженной смерти. Послание было столь могущественным, что выдержало испытание временем и материей и все еще просвещает человеческую расу. Чтобы закрепить его дальнейшее существование, другим душам необходимо прийти на Терру и освятить чистотой своих жизней память об этой великой душе и его послании любви и жертве.

— Будет ли это моей последней миссией на Терре? — спросил я.

— Только в том случае, если ты этого захочешь, — сказал Джеуб. — Мы часто говорили, что душа должна добровольно принимать задачи, которые ей предлагают. Свободная воля — это один из самых важных принципов Космического Закона.

— Тогда я принимаю, — ответил я. — Но я не знаю, смогу ли противостоять силе материи и не отсрочу ли свое соединение с Вердигрис.

— Это часть испытания, — сказал Джеремия. — Мы понимаем власть материи, но не недооценивай силу своей души и своей любви к Вердигрис. В ней твоя сила.

— Послание какой великой души должен я сохранить? — полюбопытствовал я.

— Его звали Иисус, — сказал Джеремия.

Вскоре после получения этих наставлений я снова обнаружил себя на Терре. На этот раз в период своего младенчества я не слышал голосов Джеуба и Джеремии и рос как обычный ребенок, не помня ни наставлений, которые мои гиды дали мне, ни миссии, которую должен был осуществить.

В отличие от моего предыдущего воплощения, моя новая жизнь на Терре была окружена роскошью. На этот раз я родился в Италии в богатой семье торговца шелком. В детстве у меня было все, чего только я мог пожелать. Обладая приятным и веселым нравом, я имел много друзей, которые участвовали в моих детских забавах.

Несмотря на богатство моих родителей, нас никогда не признавали члены правящей элиты из-за нашего купеческого статуса. Мною же с ранних лет овладело желание покрыть себя славой на полях сражений — словно жизнь Александра отозвалась эхом в моей душе. Побуждаемый этим честолюбивым желанием, я вступил в армию для защиты родного города от угрозы вторжения владельцев соседних областей. Это были средние века, и войны между соседними городами были обычным делом.

Моя первая битва оказалась неудачной. Нашим городом завладели захватчики, и я год провел в тюрьме. Когда меня освободили, я решил присоединиться к еще одной военной экспедиции — на этот раз, чтобы защитить Папу от его врагов. Но ночью, перед тем как выполнить задуманное, я увидел странный сон, в котором голос настойчиво призывал меня вернуться в родной город.

Серьезно отнесясь к этому сну, я вернулся в дом родителей. Несколько дней спустя, прогуливаясь по дороге, я подошел к небольшой, наполовину разрушенной часовне, которая возвышалась среди буйной растительности, подобно маленькому гнезду. Очарованный красотой этого места, я зашел в часовню. В полутьме я с трудом разглядел висевшее на одной из стен старое распятие. Хотя в нем не было ничего необычного, оно привлекло мое внимание. Я подошел поближе, чтобы рассмотреть его, и тут встретился со взглядом распятого Христа: он смотрел мне прямо в глаза, и я услышал внутри себя голос: «Мой дом в руинах. Отремонтируй его!»

Дрожа как лист, я бросился вон из часовни и бежал, не останавливаясь, пока не оказался у ворот своего дома. Но следующей ночью во сне я снова увидел это распятие и услышал тот же голос, который, как я понял, был голосом Иисуса, и он повторил те же слова: «Мой дом в руинах. Отремонтируй его!»

На следующий день, вспомнив свой сон, я вернулся в часовню. На этот раз я не испытывал страха. Если я что-то и чувствовал, то это было странное ликование, словно я нашел свое истинное предназначение. Я снова подошел к распятию.

— Господь мой Иисус, — обратился я к нему с молитвой. — Если мое видение не является простой игрой воображения, то дай мне знать это. Я готов служить Тебе всем своим сердцем, если Ты хочешь от меня именно этого.

Почти сразу же я снова услышал голос Христа, побуждавшего меня отремонтировать его храм. Ни секунды не сомневаясь в источнике послания, я с того самого дня решил посвятить себя реконструкции часовни. Поскольку у меня не было своих собственных денег, я взял солидный кусок парчи со склада моего отца и продал его в одном из соседних городов. Затем с кошельком, полным золотых монет, я отправился в часовню и отдал его старому священнослужителю, который присматривал за ней. Но святой человек, узнав во мне сына одного из богатейших местных купцов, отказался принять деньги.

— Это золото принадлежит вашему отцу, а не вам, — сказал он. — Их нельзя использовать на реконструкцию дома Господня.

— Вы правы, святой отец, — сказал я, устыдившись и опустив голову. — Я не подумал об этом. Но я найду другой способ отремонтировать часовню — без денег моего отца.

Я бросил сумку с деньгами в угол и остался жить в часовне. Мой отец, который уже обнаружил пропажу, вызвал меня в церковный трибунал и потребовал вернуть деньги. Епископ города, знавший о причине, побудившей меня продать ткань, велел вернуть деньги отцу. Мирно и без малейшего сожаления я поднялся и обратился к епископу.

— Это правда, Ваше святейшество, — сказал я. — Деньги за парчу принадлежат моему отцу, и он имеет право потребовать их назад. Но эти деньги — не единственная вещь, которая принадлежит ему.

Одежда, которую я ношу, также его, и я желаю вернуть ему и ее, потому что с этого дня я признаю Бога своим отцом.

Произнося эти слова, я начал снимать с себя одежду, пока полностью не обнажился перед отцом и церковным трибуналом. Затем я сложил одежду вместе с кошельком к ногам отца. Краска сошла с его лица, и его затрясло от ярости, когда епископ дал мне свой плащ, чтобы я прикрыл наготу.

После трибунала один садовник дал мне мешковину, из которой я смастерил себе одеяние, которое пометил белым крестом, чтобы подчеркнуть свою преданность Иисусу. Затем я опоясался веревкой, и это облачение вместе с капюшоном, тоже сшитым из мешковины, да еще пара сандалий было всем, что составляло с тех пор мой гардероб. Следуя примеру Иисуса и помня его призыв к апостолам жить на пожертвования других, я принял бедность как самую прекрасную невесту.

Я не забыл о своем обещании Иисусу восстановить часовню и начал ходить вокруг, собирая и выпрашивая у людей камни, кирпичи и другие строительные материалы. Моя безграничная преданность делу привлекла другие родственные души, которые также решили предать себя Богу, и вскоре у нас образовалась небольшая группа миссионеров, посвятивших себя миру и доброй воле. Совместными усилиями, работая день и ночь, мы в конце концов восстановили маленькую часовню, которая впоследствии стала известна как Церковь Святого Дамиана.

Какими сладостными были для меня эти дни, наполненные любовью к Христу и верой в Творца! После этого наша небольшая команда реконструировала и другие церкви, и мы начали называть себя «Малыми монахами», или малыми братьями, чтобы подчеркнуть нашу непритязательность. Но несмотря на мое огромное восхищение Иисусом и его церковью, я так и не был посвящен в духовный сан, и когда годы спустя я отправился в Рим со своими братьями, чтобы просить у Папы поддержки, я с удивлением узнал о том, что ему было известно о нас.

Когда мы наконец вернулись в наш родной город Ассизи, епископ попросил меня произнести проповедь в соборе. В тот вечер после моей пылкой речи о достоинствах бедности и любви к Христу один из моих братьев сказал мне, что дочь одного из самых могущественных представителей правящей элиты города хочет поговорить со мной. Я с готовностью согласился встретиться с ней, потому что ничто так не радовало меня, как проповедь слова Христа богатым и власть имущим, которым я желал помочь понять бесполезность земных богатств.

Через несколько минут брат вернулся в сопровождении прекрасной молодой женщины не старше восемнадцати лет, одетой с пышностью и изысканностью, присущей ее классу. Я встал и протянул свою руку навстречу ее протянутой руке, но не успел даже прикоснуться к ней, как ослепительный свет вспыхнул между нами, и я внезапно услышал эхо, огненным вихрем ворвавшееся в меня.

— Вердигрис! — разносилось оно. — Вердигрис!

Я стоял перед ней, подобно застывшей мраморной статуе с протянутой рукой.

— Отец Франсиск, — зашептал брат мне на ухо. — Это леди Клара, о которой я говорил вам.

Глава 9 Разлука

Как мне описать момент долгожданной встречи с Вердигрис? Увидев ее, я вспомнил все свои прежние жизни и наставления своих гидов. Разлука, говорили они, жизненно важна для полного соединения. Но как выдержать еще одну разлуку с моей второй половинкой?

Восстановив свою космическую память, я знал, что личность Франциска Ассизского была просто внешней оболочкой, за которой скрывался мой дух; это было лишь временным существованием в бесконечности космоса. Какое значение имела эта жизнь? Почему должен я жертвовать своим соединением с Вердигрис ради этого тусклого существования?

— Во имя Иисуса, — произнесла Вердигрис устами Клары Ассизской. Ее дрожащая рука нашла мою, и ее небесные глаза сказали, что она также узнала меня.

— Что вы сказали, госпожа? — спросил монах, удивившись ее словам.

Клара посмотрела на него своими голубыми глазами.

— Во имя Иисуса, — повторила она. — Я пришла к отцу Франциску. Во имя Иисуса я решила посвятить свою жизнь бедности и самопожертвованию.

Монах посмотрел на нее с любопытством. Он знал, что она была старшей дочерью Оффредучи, одной из самых знатных и могущественных семей Ассизи. И это утонченное создание, самый прекрасный цветок дома Оффредучи желает оставить роскошь отцовского дома, чтобы последовать по стопам Христа!

— И что ваша семья говорит о вашем решении, госпожа? — спросил он, бросив взгляд на ее богатое парчовое одеяние.

— Я еще не говорила им о своих планах, — ответила она тихо, все время глядя на меня. — Я хочу, чтобы отец Франциск решил мою судьбу. Я сделаю то, что он скажет.

Мой дух восстал внутри меня. Почему я должен принимать безумное решение? Почему эта ужасная ответственность должна лечь исключительно на меня?

«Потому что ты слабее, — пришел из космоса ответ Джеуба. — Ответственность сделает тебя сильнее».

— Во имя Иисуса, — повторила Клара, высвободив свою руку из моей.

Затем внезапно, словно пробудившись, я вспомнил о часовне и распятии, о глазах и голосе Иисуса, призывавшего меня отремонтировать его церковь.

Именно во имя Иисуса я принял эту жертвенную жизнь и разлуку. Именно из любви к нему и для того, чтобы сохранить память о его жертве и его послании, вынужден я терпеть эту горькую разлуку. Моей миссией на Терре на этот раз было закрепить и соединить учения Будды и Иисуса в Одно целое. Моя жизнь должна стать примером бедности и постоянного самопожертвования, подобно жизням этих двух великих учителей. Моя задача — напомнить человечеству о том, что не только человеческие существа, но все существа в природе равны, что космос — вот наша душа, а материальный мир — лишь иллюзия. Чтобы показать человечеству, что физическое тело преходяще, я должен был отвергнуть все мирские удовольствия, в том числе любовь к Вердигрис — не для того, чтобы мир последовал моему примеру, а чтобы на моем примере показать им, что тело и дела земные — все прейдет, и лишь один дух останется вовек. Спасение мира заключалось в этом простом, но глубоком учении. Тогда я понял важность моей миссии и необходимость физической разлуки с Вердигрис. Что значит одна жизнь на Терре по сравнению с вечной жизнью наших душ в космосе?

— Во имя Иисуса, — сказал я, прямо глядя на Клару Ассизскую. — Если Вы желаете, я расскажу Вам, как служить Богу и Иисусу.

Ослепительная улыбка засияла на этом дорогом для меня лице.

— Да, я желаю, — ответила она. Ее глаза сказали мне, что она поняла мое решение.

В ту самую ночь Клара тайно покинула дом и приготовилась встретиться со мной и моими братьями в Церкви Ангелов. Перед алтарем в присутствии монахов она дала обет служения Христу и сменила свои прекрасные одежды на холщовое платье и сандалии, и это отныне стало ее единственным одеянием. Она больше не вернулась в дом отца и провела всю свою жизнь в полной бедности за стенами монастыря вместе с другими женщинами, которые, подобно ей, решили посвятить себя служению Богу. Но именно ее, Клару Ассизскую, мир запомнил как одну из чистейших душ, которые когда-либо жили на третьей планете Соляриса.

В течение следующих пятнадцати лет я нес знамя моей веры всюду, где бывал. Наша небольшая группа росла, подобно семенам, посаженным в плодородную почву, распространившись затем во всех уголках мира. Несмотря на то, что одним из главных правил нашего братства было отречение от материального богатства и жизнь на пожертвования и подаяния, тысячи молодых мужчин из разных социальных слоев пополняли наши ряды.

Моя преданность учению Христа с годами возросла еще больше. Его великое смирение и принятие божественной воли были самыми ценными уроками, которые я усвоил на Терре. У него я научился тому, что мы не должны позволять нашему телу доминировать над нашим духом, и не важно, какой долгой нам может показаться жизнь, проведенная на Земле, — она не более песчинки по сравнению с вечностью души. Вот почему Иисус был в состоянии противостоять таким ужасным искушениям. Он знал, что они длятся мгновение, и боль столь же иллюзорна, как и удовольствие. Добившись контроля над материей, он обрел над ней власть. Все чудеса, которые он совершал, были естественными, потому что он знал космос и его законы.

Как только я понял это, я погрузился в изучение природы. Солнце и луна, земля и небо, реки и моря — все это было для меня проявлением Бога-Творца. Все они были моими братьями и сестрами, потому что Терра была частью объединенной и уникальной силы. Когда эта концепция Вселенского Единства озарила меня, я смог совершать те же трансформации, что и Иисус. Мой дух настолько отождествился с ним, что на моих руках и ногах начали появляться стигматы — знаки его мученичества.

Для братьев стигматы были признаком моей святости, но в действительности они были лишь результатом моего полного отождествления себя с Иисусом..

Моя жизнь на Терре в качестве Франциска Ассизского была самой счастливой и совершенной из всех моих существований. Вердигрис всегда была со мной в душе, несмотря на физическую разлуку.

Конец моей жизни пришел неожиданно — так гаснет пламя свечи. Отпустив, наконец, ярмо жизни, я поблагодарил Космическую Сверхдушу за дар этой последней преходящей жизни и жизни грядущей, вечной. Исполненный безмятежного счастья, я попросил братьев отнести меня в женский монастырь Клары. Когда мы снова оказались лицом к лицу, ее глаза, полные света, приняли меня в безмерность своей вечной любви.

— Мы одолели! — прошептала моя душа.

— Во имя Иисуса, — ответила она.

Глава 10 Соединение

Настолько ничтожно понятие времени в сравнении с вечностью духа, что хотя я покинул Терру на двадцать семь лет раньше Вердигрис, мы предстали перед Джеремией и Джеубом в одно и то же время.

Радость, исходившая от наших возлюбленных гидов, была даже больше, чем наша собственная.

— Как долго пришлось вам ждать и сколько жизней пришлось прожить, прежде чем вы встретились на пороге вечности! — воскликнул Джеремия.

— Я понимаю, что это было необходимо, — сказал я, исполненный безмятежного спокойствия. — Я должен был многому научиться и пройти через серьезное очищение, прежде чем найти истину.

— Что же такое истина? — спросил Джеуб, вокруг которого мягко мерцала сияющая аура.

— Соединение всех вещей, — ответил я. — Есть лишь одна истина, но у нее множество проявлений.

— Известно ли тебе, кто ты такой? — спросил Джеремия.

— Я душа Вселенной, атом, из которого все сотворено, — ответил я.

— Кто такая Вердигрис? — спросил Джеуб.

— Я есть Вердигрис, — сказал я.

— Где она находилась все эти тысячелетия? — спросили гиды.

— Она всегда была со мной, — ответил я. — Но я так слился с материей, что не в состоянии был воспринимать ее. Только в Ассизи я, наконец, смог узнать ее. Но для этого Вердигрис должна была отделиться от меня. Только через эту разлуку я сумел воспринять ее сущность.

— Наконец-то Свет в тебе, — воскликнули гиды. — Наконец, ты — Единое Целое!

Все великолепные цвета радуги, создававшие амфитеатр, в котором мы находились, слились вместе в ослепительную вспышку неотразимого белого света. Я почувствовал, что меня затягивает в центр этого Света, и внезапно я оказался этим Светом. Мой дух расширился в бесконечную волну неописуемой любви и в то же самое время сжался в ядро атома, который лежит в основе Вселенной. На какое-то мгновение я почувствовал, как Вердигрис пульсирует во мне, прежде чем наши души слились навечно. Восхитительное, нескончаемое блаженство затопило все мое существо.

Моя очищенная душа быстро вознеслась к центру Вселенной, чтобы соединиться с Космической Сверхдушой, которая есть Источник всего сущего. Свет, ярче и белее миллионов солнц, освещал космос бесконечным фонтаном сверкающих лучей, неизвестных на Терре и столь ярких, что человеческому глазу не под силу их воспринять. В его центре, в концентрических кольцах кристаллического пламени, в Свете Творца вечно наслаждаются наиболее возвышенные души, которые нашли блаженство через любовь и самопожертвование. Среди них я узнал сияющую душу Будды и величественную славу Иисуса.

Вернувшись в место небесной красоты, моя душа немедленно объединилась с этими душами в вечной радости. Совершенное сознание внутри Света, которое было Творцом, приветствовало меня с бесконечной нежностью. Как мне описать это неописуемое чувство? Как выразить невыразимое?

— Киркудиан, счастлив ли ты теперь? — шепотом спросил Джеуб мою душу.

— Бесконечно, — ответил я.

— Тогда пойдем со мной, чтобы ты смог увидеть другие планы существования, где нет такого счастья.

Мы быстро спустились во внутренние планы астрального мира. Позади осталось вечное блаженство, которое Будда назвал нирваной. Свет вокруг нас стал меркнуть и распадаться на тысячи странных цветов, которых я никогда раньше не видел. По мере того как мы продолжали спускаться, я стал замечать, что каждый план отличен от другого, так же как и их обитатели. На высших планах находились души, которые продвинулись в своем развитии, но еще не интегрировали в Свет. Они имели лишь интеллектуальное знание о своем существовании, но не сознавали присутствия духа.

Низшие планы были населены несчастными душами, наполненными разрушительными и недобрыми эмоциями. Свет здесь едва пробивался. Сколько криков тоски и отчаяния мы слышали в этих темных сферах! Как страдал мой дух при виде такого трагического духовного расщепления!

— Зачем Вы привели меня сюда? — спросил я, наконец, ужаснувшись. — Я не могу вынести такого разрушения.

— Потому что ты еще молодая душа, — сказал Джеуб. — Ты едва завершил свою интеграцию с Источником. Мы показали тебе Свет, чтобы ты мог почувствовать его присутствие и окунуться в волны его любви. Свет — это твой дом. Это то, чем ты являешься. Но важно научиться использовать этот Свет для просвещения тех, кто пребывает в темноте, и помогать тем, кто ищет истину. Когда же тебе понадобится восстановить свой свет или если ты захочешь воссоединиться с Источником, ты сможешь вознестись к Творцу. Но затем ты должен будешь вернуться и продолжить свою работу. Такова общая цель каждой развитой души, и так будет до тех пор, пока не завершится всеобщее объединение.

— Чем же я могу помочь? — спросил я с интересом.

— Служа как учитель, направляющий всякого, кто будет нуждаться в тебе, вселяя надежду в тех, кто утратил ее, и вдохновение в тех, кто уже на пути.

— Здесь? — спросил я.

— Здесь и всюду — где пожелаешь, — ответил Джеуб. — Ты можешь выбрать любой участок Вселенной для своей работы. Если хочешь, можешь вернуться в качестве гида на любую из планет, на которых ты жил, или можешь отправиться в места, где никогда не бывал. Как всегда, решение за тобой.

— Если так, то я бы выбрал Терру, — сказал я не колеблясь. — Именно там я больше всего страдал и в конце концов обрел себя.

— Терра — это планета, на которой много страданий, — откликнулся Джеуб. — Ее эволюция происходит быстро, а существование на ней таит опасности. Ты можешь сделать много хорошего для ее жителей. Возможно, как посланник печали, поскольку ты так много страдал. Вместе с болью ты можешь приносить надежду и утешение человечеству. Хотел бы ты взять на себя такую миссию?

— Нет, — быстро ответил я. — Печаль — не лучший мой товарищ. Я не желаю приносить ее кому бы то ни было.

— Печаль необходима для развития души, — сказал Джеуб серьезно. — Ее нельзя игнорировать или отрицать.

— Я не думаю отрицать ее, — быстро произнес я. — Но Вы сказали, что я свободен в выборе…

— Да, это так, — сказал мягко Джеуб. — Что же тебе хотелось бы делать? Как насчет вдохновения?

— Вдохновение, — задумался я. — Да, это прекрасная миссия. Я мог бы вдохновлять человечество, помогая людям превозмогать их слабости и сложные обстоятельства и ведя их к Свету.

— Значит, быть по сему, — сказал Джеуб. — С нынешней минуты это — твоя миссия на Терре. Никто не будет указывать тебе, каким душам помогать. Ты сам будешь решать. Но делай правильный выбор, — предупредил он, — и как можно лучше выполняй свою задачу, чтобы человечество быстрее продвинулось к Свету.

Прошло много лет с тех пор, как я начал свою миссию на Терре. Я уже рассказал вам о первой жизни, которую я трансформировал через вдохновение, — о русской балерине Анне Павловой. Завершив работу с ней, я занимался еще многими другими, помогая им осуществлять мечты и продвигаться в своем развитии. Некоторые из них были уже высоко развитыми душами, другие — новичками на пути эволюции, но всем я давал надежду и упорство, необходимые для достижения цели. Самой смиренной душой был один нищий, которому я помог преодолеть трагическую ситуацию. Постоянно побуждаемый мной, он выстоял, нашел свой путь назад в общество и стал уважаемым и почитаемым учителем; но что самое важное — его дух развил великое видение и обрел Свет. Среди наиболее развитых душ был ядерный физик Альберт Эйнштейн, которому я помог раскрыть тайны Света, индусский адвокат Мохатма Ганди, которого я учил тому, что Бог — это Истина, и что Он есть, даже если мир отрицает Его. Эти учения он, в свою очередь, передавал людям, вселяя в них веру и способствуя развитию человечества. Этих двоих было легко вдохновлять, потому что эти души обладали великой верой и великодушием.

Я все еще здесь — от Гималаев до Средиземноморья, на северных и южных широтах, на восточных и западных долготах Терры. Мой восторженный дух распространяет себя по всей планете, охватывая ее, словно защитная мантия. Если вы нуждаетесь во мне, то позовите меня. Я здесь для того, чтобы помогать вам. Мой свет осветит вашу душу, если вас охватит сомнение или понадобится руководство. Не забудьте мое имя: я Киркудиан.