Цифровой журнал «Компьютерра» № 94

Кафедра Ваннаха: Пришествие полиграф полиграфычей Ваннах Михаил

Опубликовано 07 ноября 2011 года

Как известно, большую часть истории человечества исправление нравов проходило по департаменту теологии. Считалось, что некрасивый и неправильный поступок будет непременно наказан Высшими Силами. Правда, само понятие о неправильном проступке с течением времен изрядно менялось.

Ну, вот описанные Геродотом массагеты — многочисленное и храброе племя, некогда жившее на востоке по направлению к восходу солнца за рекой Араксом, примерно в тех краях, откуда к нам прибывают временно замещающие универсальных роботов гастарбайтеры. Массагеты очень любили стариков. Любили и умели их готовить: «Если кто у них доживёт до глубокой старости, то все родственники собираются и закалывают старика в жертву, а мясо варят вместе с мясом других жертвенных животных и поедают». (Геродот, История, I, 216)

Кстати, если вы заглянете в русскоязычную Википедию в статью «Массагеты», столь колоритного факта вы политкорректно не узнаете, так что читайте оригиналы, благо технология делает их доступными для нас и в графических форматах, что, правда, требует если и не места на книжных полках, то большого объёма жёстких дисков… Жены у массагетов были персональными, одна на каждого, но жили они с этими женщинами сообща. Поэтому единственное массагетское божество – солнце – в семейные дела не вмешивалось.

Потом стало иначе. Суровый Дант. Инферно. Круг второй. Чуть ниже некрещёных младенцев и добродетельных нехристиан, по соседству с Миносом, бывшим в античном загробье судьёй, а у христиан пребывающим в адской «ментовской зоне», в роли раздающего наказания провинившимся «активистам», обитают сладострастники. Царицы Семирамида и Дидона, Клеопатра и Елена – не зря же остроумцы от века отмечали, что хоть в раю климат и благоприятней, но в аду общество интересней. Неразлучные тени – Франческа да Римини и Паоло Малатеста…

Но это было – давно. А теперь роль трансцендентности взяла на себя технология. На заднем борту «газельки» красуется реклама услуг полиграфистов. Нет, не тех, которые много печатают, а тех, кто записывает много параметров функционирования человеческого организма и выносит по ним суждение, говорит ли обследуемый правду.

Такая техника, в просторечии называемая детектором лжи, известна давно. (Наше население ознакомилось с ней ещё по киноэпопее про судьбу резидента…) Но исчерпывающе точной она никогда не была, да во времена аналоговых технологий являлась ещё и крайне дорогой в эксплуатации – большое количество самописцев требовало квалифицированного обслуживания.

Теперь же появление цифровых технологий удешевило и упростило её. Ну, термометр, прилагаемый к цифровому мультиметру, есть в инструментальном ящичке почти у каждого. Осциллоскоп, вешаемый на компьютерный интерфейс, легко доступен любому, кто склонен залезть в потроха какой-либо электроники. (Ещё бумажная «Компьютерра» подробно рассказывала о таких приборах.)

А больше в полиграфе ничего-то и нет – только специализированное программное обеспечение и более-менее подготовленный персонал, который можно нанять для того, скажем, чтобы подтвердить супружескую верность – объявление так и предлагает… Так и представляешь себе героя наших дней, манагера, который прибыв из командировки, ведёт свою самку к полиграфисту для подтверждения лебединой верности, после чего счастливая чета с просветлёнными лицами и лёгким сердцем вновь предаётся отправлениям супружеских обязанностей!

Но ладно, это-то личное дело каждого – как издеваться над теми, кто добровольно связал свою судьбу с идиотом и кто может с ним развестись и разбежаться. Кто-то в качестве атрибутов BDSM использует латекс и хлыст, кто-то полиграф. Любовь, как известно, зла…

Но вот детекторы лжи начинают приживаться и в делах общественно-государственных. Скажем, присылают в нечернозёмную область нового губернатора на замену предыдущему, пребывающему под домашним арестом. Из приближённых прошлого главы области кто уже осуждён за взятку, кто пребывает под следствием…

И вот новый губернатор применяет высокотехнологичную схему комплектования кадров. Сначала выдвижение кандидатур на должности, с вывешиванием их в Сети. Затем – интернет-голосование. (Правда, первоначально не было проверки айпишников, так что некоторое молодые активисты за пять минут получили в свой адрес более тысячи голосов, что говорит о некотором знакомстве с информационными технологиями.) Потом – более традиционный конкурс, собеседование. А потом – «самые достойные» проходили проверку («кадровые проверки») на детекторе лжи. Забавно…

Критерием (будем надеяться, не главным) назначения на должности в администрации субъекта федерации оказывается совокупность физиологических реакций, фиксируемых общедоступной цифровой техникой. Хотя для оценки работы любого служащего есть абсолютно точные и тоже цифровые технологии. Первую из них на заре Нового Времени изобрёл Лука Паччоли, и называется она бухгалтерия. Учёт расходов и доходов. Для чего имеется изобилие и импортных, и отечественных продуктов.

Ну а ещё есть масса средств оценки соотношения результат/затраты. Того, что точнее всего говорит о деятельности любого чиновника. Того, что действительно даёт объективную картину деятельности любого чиновника. Интереснее всего, что новый, пришедший из бизнеса губернатор пользуется этим критерием на глаз, на автомате, мгновенно ловя унаследованную Даму-Попечительницу на попытке завысить при покупке квартир для сирот суммы сделки более чем вдвое, но институируется почему-то не надёжный и достоверный финансовый, а почти хиромантический метод полиграф полиграфычей…

Хотя недавние новости – возможность восстанавливать с помощью томографов видимых человеком изображений, продемонстрированная учёными из Калифорнийского университета, Бёркли, – могут привести к тому, что эффективность детекторов лжи резко возрастёт. Но и при этом вряд ли стоит судить за мыслепреступления. Принципиально важно не то, что и как мы думаем, а то, какие поступки совершим в конце концов. По результатам размышлений. Под воздействием обстоятельств. По плодам их узнаете их – вот квинтэссенция христианской морали…

А вот для анализа поступков, в частности чиновников, как раз и подходят больше финансовые инструменты ИТ. Посмотреть, какие общественные средства прошли через его руки. Поглядеть, какие результаты принесло их расходование. Сделать доступной обществу информацию о том, как возросло благосостояние данного деятеля и его близких. Всё это куда важнее, да и куда доступнее, чем фиксация кожногальванических реакций и изменений пульса…

Но всё же мы должны понимать, что живём в мире куда более прозрачном, нежели он был две дюжины лет назад. Скажем, пару веков вглубь приватности в нынешнем понятии не существовало. Любодеи из образованно-состоятельных кругов обменивались записками через посыльных. Встречались при пособничестве лакеев и горничных. По-другому быть не могло.

Натопить дом, чтобы не отморозить интимные части тела, требовало живых рук, кидающих дрова или уголь в печь, и выгребающих золу. Уборка помещения в отсутствие пылесоса и при наличии печей была крайне трудоёмкой. Везде были глаза и уши… Потом пришла техника индустриального века, мощная и не слишком разумная. А потом технологии обрели интеллект или хотя бы память.

Более стеснительные, но не менее комплексующие не посылают любимое существо на полиграф, а дарят ему телефон с симкой, биллинг на которую получают сами. Смартфон, который подскажет, а прошли ли мы на прогулке, несмотря на мерзкую погоду, положенное число вёрст с положенной средней скоростью, вероятно, подсади в него соответствующую закладку, способен рассказать о нас немало забавного. Автомобильный регистратор фиксирует не только чужие, но и наши ошибки. Камеры наблюдения появляются уже в самых неожиданных местах.

Вот, скажем, проверяет собственная безопасность начальника райотдела. Во взятке подозревают. Обвешали камерами – а взяток и нету. Зато вечерком видят: перед уходом со службы мужик сидит и пьёт водку. Дешёвую, не коррупционный дорогой коньяк. Так они сразу ориентировку на его автомобиль гайцам. Задержание, скандал, увольнение…

Прозрачный мир! Где о каждом из нас собралось столько сведений, что любой Большой Брат позавидует. И сведения эти стали уже непременным атрибутом нашей жизни. И количество их будет только расти, и кто-то захочет использовать технологию в качестве суррогата морали. Так что этот фактор надо учитывать каждому.

К оглавлению

Дмитрий Вибе: Море информации, в котором мы тонем Дмитрий Вибе

Опубликовано 07 ноября 2011 года

Современная наука организована таким образом, что ключевым результатом деятельности учёного или группы учёных является статья в профессиональном журнале. Именно статьи представляют собой те элементарные кирпичики, из которых складывается здание наших представлений о мире. Проведя интересный эксперимент, обнаружив нечто стоящее в наблюдениях, построив новую теоретическую модель, коллектив авторов оформляет результат в виде научной работы и посылает в какой-нибудь научный журнал, которых существует не так много. В астрономии, например, международных изданий по всем направлениям едва ли наберётся пара десятков, а «топовых» — так и вовсе три-четыре-пять.

Все ведущие журналы в обязательном порядке отправляют поступающие статьи на рецензию одному-двум-трём экспертам. Только при получении положительного отзыва или отзывов от рецензентов статья попадает в печать и становится полновесной научной публикацией. Традиция обязательно представлять результаты исследования в печатном виде возникла, по сути, одновременно с изобретением книгопечатания. И это понятно: вплоть до недавнего времени иного массового способа сообщить коллегам о своих достижениях попросту не было.

На протяжении многих десятилетий сложилась и характерная структура статьи: введение, техническое описание эксперимента или теоретической модели, полученные новые результаты и их обсуждение. В самом начале статьи резюме, в самом конце — краткие выводы. При этом всякий раз, когда вы упоминаете чужие идеи или данные, вы обязаны указать ссылку на первоисточник — на другую статью, из которой почерпнули эти идеи или данные. Особенно тяжело с этим во введении, где вы, как добропорядочный учёный, должны упомянуть всех своих предшественников (хотя бы чтобы разъяснить, почему ваше исследование в миллион раз круче).

Беда в том, что количество предшественников год от года увеличивается. Статистика показывает, что в 1980 г. в одной астрономической статье упоминались результаты в среднем двадцати других статей. К концу 2010 года это число возросло до пятидесяти. Что это означает? Это означает, что я, готовя к печати собственную статью, должен прочитать как минимум полсотни статей других авторов, каждая из которых занимает десять-двадцать журнальных страниц. Причём полсотни — это действительно минимум, а на практике их больше: некоторые из прочитанных статей оказываются ненужными и потому в список используемой литературы не попадают.

И дальше будет только хуже: ясно, что журналы будут постепенно отказываться от печатных версий и переходить на полностью электронные публикации. (Сейчас они выходят в обоих видах, но, по правде сказать, я сам печатного научного журнала в руках не держал уже лет X, а то и все Y.) Удешевление и ускорение процесса публикации ещё более стимулирует увеличение количества статей, так что их не то что читать, но и просмотреть будет весьма затруднительно.

Конечно, мне можно ответить на это: не успеваешь читать статьи — ищи другую работу. Но обидно то, что этот вал информации во многом порождён несовершенством модели её распространения. Точнее сказать, тем, что мы в XXI веке всё ещё связаны практикой представления научных результатов двухсотлетней давности — в виде текста на бумаге. Допустим, мы в каждой статье каким-то образом используем результаты своей же прошлой работы. Но поди-ка напиши про них лишнего! Рецензент, скорее всего, в отзыве потребует убрать повторы из предыдущих работ: «Вы про это уже писали? Писали. Вот и дайте ссылку на свою предыдущую статью, а здесь то же самое писать не надо». Справедливо? Справедливо. С бумагой в мире напряжёнка, надо беречь леса. Но получается, что мы тем самым вынуждаем читателя читать две статьи вместо одной. Это в лучшем случае. Чаще же (точнее почти всегда) в таких цепочках бывает по три-четыре статьи, которые нужно все прочитать, чтобы полностью понять, что сделано автором в одной последней работе.

Конечно, эта проблема решаема, например, как это сделано в чисто электронном журнале Living Reviews. В нём, правда, публикуются не статьи об индивидуальных научных исследованиях, а обзоры по различным тематикам. Предполагается, что авторы время от времени вносят в эти обзоры исправления, дополнения, обновления, так что читателю в любой момент достаточно прочитать один обзор, чтобы быть в курсе современного состояния исследований в конкретной области.

Этот же подход можно было бы распространить и на обычные статьи, разбив их традиционную структуру. Можно было бы, например, всю информацию о технической стороне исследований поддерживать в одной постоянно обновляемой электронной публикации. Да и введение можно было бы туда же присовокупить. В конце концов, мотивация для каждой следующей статьи возникает не на пустом месте. Конечным итогом могла бы стать вообще единая обновляемая статья для отдельно взятого направления исследований отдельно взятой исследовательской группы. Если вдруг кому-то захотелось заняться чем-то подобным, но не хочется изобретать велосипед, ему достаточно прочитать одну статью, а не перелопачивать их десятками.

Ещё одно интересное предложение, которое возникает в этом же контексте: привнести в научные публикации элемент интерактивности, например, разрешить публикацию комментариев (хотя бы как к этой колонке). Пока эта идея не очень приветствуется: если сама статья проходит строгое рецензирование, то такое же рецензирование должны проходить и замечания к ней, а кто и как будет этим заниматься? Так что пока, видимо, сохранится теперешняя ситуация: желающий покритиковать статью должен писать собственную работу, что опять же увеличивает бремя читателя.

Есть и более экстремальные предложения. Например, либо вообще перестать писать статьи на «человеческом» языке, накапливая результаты научных исследований в базах знаний, либо, по крайней мере, делать это параллельно с «обычными» статьями. Один из ведущих астрономических журналов «Astronomy & Astrophysics» уже попробовал внедрить более структурированный подход к текстам, предложив авторам разбивать резюме статей на несколько обязательных пунктов (Aim, Scope, Method...). Однако пока эта инициатива не встретила особого понимания: её одобрили всего 30 процентов авторов. Понятно, впрочем, что трудно сразу согласиться с завтрашнего дня перейти с английского на XML.

Но есть у проблемы и ещё одна сторона. Статья для научного работника — не просто способ сообщить миру о гениальных научных достижениях. Это ещё и чисто бюрократическое мерило объёма выполненной работы. Много у учёного статей — он молодец. Мало у него статей — надо присмотреться, стоит ли давать ему деньги на дальнейшие исследования. В этом смысле человека как бы провоцируют, во-первых, размазывать результаты на несколько публикаций, во-вторых, писать хоть что-то, даже если ничего не получилось. В результате появляются, например, статьи о неудачных наблюдениях («мы туда посмотрели, но ничего не увидели») — а ведь их тоже приходится кому-то читать!

Результат налицо: в начале 1990-х гг. в «Astrophysical Journal» ежегодно публиковалось около 1300 статей, сейчас — около 2500. В «Astronomy & Astrophysics» за то же время ежегодное количество статей выросло с одной до двух тысяч. То есть за последние 20 лет «читательная нагрузка» на учёного выросла вдвое. А часов в сутках как было 24, так и осталось. Кто-то, наверное, успевает... А в моём архиве до сих пор лежат непросмотренные оглавления (!) некоторых журналов за 2010 год...

К оглавлению

Василий Щепетнёв: Развилка 62 Василий Щепетнев

Опубликовано 08 ноября 2011 года

Рабочий стол у меня – загляденье. Буквально. Я на него помещаю картины, приобщаясь к миру искусства почти нечувствительно. Неделю одной любуюсь, неделю другой, два часа – третьей. И постепенно наращиваю свой культурный потенциал. Если верно, что ведро кипятка способно заменить стакан сметаны, то и рабочий стол некоторым образом стоит Третьяковки или Дрезденской галереи. Во всяком случае потом, уже в настоящей галерее не мечешься по залам, повесив язык на плечо, а идешь степенно, неторопливо, поражая окружающих глубиной познаний, взвешенностью суждений и тонкостью чувств.

Эту неделю на меня воздействует копия чудесного полотна Александра Михайловича Герасимова «Гимн Октябрю» (подлинник должен находиться в Русском музее Санкт-Петербурга).

Поначалу картина иллюстрировала тезис о массовых ритуалах. Взрослые дееспособные люди собираются в Большом театре не оперу слушать, а доклад. И когда собираются – в ноябре сорок второго! Позади харьковская катастрофа, в Сталинграде положение критическое, но люди демонстрируют непоколебимую преданность партии, правительству и любимому вождю товарищу Сталину («любимый вождь товарищ Сталин» – общепринятое обращение начала сороковых).

Картина завораживает. Написанная по горячим следам в том же сорок втором году, она есть много большее, чем просто официозное, восхваляющее власть полотно. Как всякий гений, Герасимов помещает на холст не то, что хочет сознательно. На картине – целый мир, и какой мир! «Красная месса», служба в чертогах юнкера Фаланда – для антисоветского мистика. Или же процесс выплавки стали, сиречь несокрушимой воли советских людей – для мистика советского. Или… Впрочем, смотрите сами и решайте.

В сорок втором году социализм в отдельно взятой стране не только выстоял, не только прошёл испытания невероятной сложности, но и стал сильнее, обрёл невероятное, почти мировое могущество.

Почему же сегодня социализм повержен (окончательно или нет, другой вопрос)?

Любители персональной ответственности («у каждой причины есть фамилия, имя, отчество») обвиняют в случившемся Михаила Горбачёва или Бориса Ельцина: мол, именно они перевели стрелку Великого Российского Пути на линию, приведшую социалистическое государство к идейному, экономическому и социальному крушению.

Но вдруг выбор был сделан раньше, и много раньше? Когда социализм согласился на мирное сосуществование, и согласился не только на словах, а подтвердил это делом – точнее, отказом от борьбы за мировое господство в пользу сосуществования?

Одно только существование и никаких задач сверх того для революционного строя означает прозябание, ведущее к распаду. Сказать революции: «постой, отдохни!» — всё равно, что попросить пулю не лететь в цель, а повисеть в воздухе недвижимо. Упадёт, шлёпнется в грязь пуля. То же случилось и с революцией.

Точка невозврата может быть названа достаточно точно: октябрь тысяча девятьсот шестьдесят второго года. Именно тогда вопрос стоял так: «свету ли провалиться или вот России без социализма быть?»

Никита Хрущёв мог, вслед за героем Достоевского, сказать, что свету провалиться, а чтоб в России социализму всегда быть. И возобновить мировую войну. Или не мог? Не хотел? Хотел, но не дали?

Ведь случись тогда, в шестьдесят втором, обмен ядерными ударами, и очень может быть, что сейчас, седьмого ноября две тысячи одиннадцатого года в подземном зале Дворца Съездов состоялось бы торжественное собрание, посвященное девяносто четвёртой годовщине Великого Октября. С речами, бурными продолжительными аплодисментами, переходящими в овации, звонкими заверениями пионерии о преданности делу Ленина и революции, с поздравлениями делегаций наших верных союзников Франции, Китая, Италии, Германии и прочих стран Евразийского коммунистического содружества и со всем остальным, что полагается в подобных случаях, включая буфет и сухой паёк на дорожку. Почти наверняка по негласной договорённости и Москву, и Вашингтон с Нью-Йорком бомбили бы боеприпасами традиционными, а не ядерными – под предлогом сохранности дипломатических миссий третьих стран.

Промышленность, в силу особенностей ядерного конфликта, была бы децентрализирована и находилась бы в менее плачевном состоянии, чем сегодня. Сельское хозяйство – как всегда. Человеческие ресурсы восполнялись бы и поощрением рождаемости (с помощью препарата «двойняшка»), и приглашением рабочей силы из братского Китая.

Настроение масс, пожалуй, было бы веселее, чем сегодня: из репродуктора льются бодрые песни, в клубе показывают Антошу Рыбкина в тылу врага среди канзасских партизан, а по талонам каждый бывший фронтовик получает поллитровочку, а будущий – четвертинку «Столичной». Вместе с картошечкой и луком это образует натюрморт посильнее «Мясной лавки» Снейдерса — картины, которую я помещу на рабочий стол завтра.

Чтобы видеть, ради чего отказались от революции.

К оглавлению

Дмитрий Шабанов: Мозг как инадаптация Дмитрий Шабанов

Опубликовано 08 ноября 2011 года

Всякий вид обладает характерным для него комплексом адаптаций — приспособлений к своему образу жизни. Эти приспособления отличаются и по масштабу, и по возрасту. Например, наличие у нас глаз — более давняя адаптация, чем наличие внутреннего скелета; скелет появился раньше челюстей и зубов; челюсти и зубы «старше» способности к вскармливанию детенышей молоком, млекопитание — более общий признак, чем бинокулярное зрение, а оно, в свою очередь, старше скачкообразного увеличения размера нашего мозга, «заточенного» под культурное наследование.

Знаете эту игру словами: другие виды — младшие наши братья («и зверей, как братьев наших меньших...») или старшие? На самом деле все виды имеют историю одной продолжительности: от LUCA до сего дня.

Надо пояснить? Последнего универсального общего предка (last universal common ancestor) называют попросту LUCA. LUCA — организм или, более вероятно, совокупность организмов, сообщество обменивающихся генами бактерий, от которого происходят все земные виды. Возраст LUCA — предмет споров, но ясно, что он старше 3,5 миллиардов лет (времени надёжных находок организмов, принадлежащих к современным группам) и младше 4,5 миллиардов лет (времени существования Земли). Так или иначе, возраст LUCA близок к четырём миллиардам лет. Уйдя в прошлое на такое «расстояние», мы увидим, что все земные генеалогии сошлись в один узел.

Так почему виды сплошь и рядом разделяют на молодые и старые? У некоторых серьёзные эволюционные перестройки происходили недавно, а иные уже давно существуют без значительных изменений — вот и вся разница. А интересно, «старые» и «молодые» приспособления как-то отличаются по важным для нас особенностям?

Для ответа на этот вопрос полезно понятие инадаптации, которое ввёл Владимир Онуфриевич Ковалевский (1842-1883), создатель эволюционной палеонтологии. Ковалевский изучал эволюцию копытных (и более всего известен описанием происхождения лошадей). Приспособление к скоростному бегу сопровождалось у копытных удлинением конечности и уменьшением числа пальцев. Конечность современной лошади — венец такой эволюции, длинная и прочная конструкция, которая заканчивается одним-единственным пальцем. Ноготь этого пальца превратился в копыто, полукругом охватывающим конец последней фаланги. Но перестройки коснулись и всех других отделов конечностей, включая запястье (на передних ногах) и предплюсну (на задних). Не менее совершенно и строение лучших бегунов среди парнокопытных — газелей, например, хотя у них два копыта, а не одно.

Эволюция копытных шла параллельными ветвями. В некоторых из них, например у родственных свиньям энтелодонов, сокращение числа опорных пальцев шло быстрее, чем перестройка запястья и предплюсны. Возникала недостаточно прочная (по сравнению с современными лошадьми или свиньями) конструкция. Однако не факт, что, стоя рядом с энтелодоном (как девушка на картинке), мы бы почувствовали, что он обречён. Рассматривая копытных, подобных энтелодону, из нынешнего времени, мы знаем, что со временем они были вытеснены представителями более гармонично преобразованных групп, но это апостериорное, а не априорное знание. Но, вероятно, Ковалевскому казалось, что он мог бы предсказать такой исход.

С этим-то связана этимология термина «инадаптация», предложенного Ковалевским. Приставка in- означает здесь отрицание, ну а adaptare — приспосабливать. Один из мудрейших современных эволюционистов, Александр Павлович Расницын, предположил, что инадаптация является стадией процесса выработки адаптаций. Он выделяет три этапа адаптациогенеза:

инадаптация — освоение новой жизни группами, приспособления которых страдают односторонностью, заплативших за усиление одних функций рассогласованием других;

эвадаптация — пионеров вытесняют какие-то иные, родственные им группы, которые менялись медленнее, но гармоничнее;

стазис — эвадаптированные группы оттачивают удивительно тонкое соответствие между требованиями оптимизации разных жизненных функций, но платят за это тем, что их дальнейшие изменения оказываются затруднены.

Пройдёт время, откроются новые возможности, какие-то группы частично сбросят груз своей специализации и сформируют новых первопроходцев — вначале, конечно, инадаптивных.

Палеонтология дает массу примеров, хорошо подтверждающих описанную закономерность. Вообще говоря, такой динамики выработки приспособлений можно было бы ожидать и из общесистемных представлений. Но давайте попробуем приложить эту схему к эволюции человека.

Наш вид — результат длительной эволюции, расширяющей способность к культурному наследованию. Мы уже рассматривали различные механизмы управления поведением; если интересно, поиграйте ещё с этой флэш-моделью. Главный вывод такой: наша способность к обучению — очень дорогая адаптация, позволяющая быстро перестраивать своё поведение в сложной меняющейся среде. Она потребовала резкого увеличения объёма мозга (если нужно, вернитесь к схеме, показанной в этой колонке). Огромный мозг требует значительных энергетических затрат на своё развитие и функционирование, чрезвычайно осложняет роды. Сверхдлинное детство, запредельная «стоимость» потомства, реорганизация репродуктивного цикла и брачных отношений — часть цены, которую приходится платить за развитие нашего мозга.

На каком этапе трёхчленной схемы адаптациогенеза по Расницыну мы находимся? На первой, инадаптивной. Означает ли это, что наш мозг увеличился чрезмерно? Вероятно, да. Напомню, что поздние неандертальцы имели ещё более крупный мозг, чем современные люди, и это не спасло их от вымирания. Может, инадаптированными были как раз неандертальцы, а мы уже эвадаптированы? Вряд ли. Кажется, оптимальный размер мозга меньше нашего. И дело не только в том, что примерно 10 000 лет назад наш мозг начал уменьшаться!

Говоря о размере мозга современных людей, принято поминать Ивана Тургенева и Анатоля Франса. При среднем весе мозга, составляющем 1300-1400 г., Франс имел мозг массой 1017 г., а Тургенев — 2012 г. Ясно, что Франс не был в два раза глупее Тургенева. Александр Марков в своей новой книге специально подчёркивает, что Франс не доказывает независимость интеллекта от размера мозга. Чем больше (в пределах нормы) мозг, тем вероятнее, что его обладатель будет высокоинтеллектуален. Но всё же Франс доказывает, что высокий интеллект возможен и с небольшим мозгом.

Ещё один расхожий аргумент — сказка, что человек использует только часть своего мозга (в разных версиях этой байки называются разные величины, порядка 3-10 процентов). Чтобы понять, как к ним относиться, рассмотрим аналогии. На сколько процентов Вы используете детали своего автомобиля? Можно ли считать, что те части сиденья, которые не контактируют с Вашей ягодицей, остаются неиспользуемыми? Можно ли считать, что те участки Вашей квартиры, где никого нет, не используются? Можно ли считать, что молочные железы женщины, которая не кормит ребёнка, вообще не используются?

Когда мы говорим о целом, которое состоит из взаимосвязанных частей, оценки процента использования бессмысленны. Это целое может быть организовано лучше или хуже, но используется, строго говоря, целиком.

Намёки на то, что наш мозг мог бы быть поменьше, дают и иные виды. Помните о карликовых людях острова Флорес? Сценарии их появления и эволюции дискутируются до сих пор, но достаточно вероятным выглядит такой. Самый успешный (с точки зрения продолжительности своего существования) вид людей, Homo erectus, человек прямоходящий (когда-то названный питекантропом), в своё время широко расселился по Азии и даже, освоив мореплавание, проник в Индонезию. Как бы он ни расширял свой ареал, он сохранял возникшие ещё в Африке характерные способы изготовления каменных орудий. На небольшом индонезийском острове Флорес в результате 700 тысяч лет эволюции «питекантропы» измельчали и породили карликовый вид людей — Homo floresiensis. Метровые по росту люди острова Флорес сохранили технологии производства орудий, характерные для их предков, поддерживали огонь и коллективно охотились на карликовых слонов. Мозг типичных Homo erectus превосходил таковой у Анатоля Франса, а у Homo floresiensis стал даже меньшим, чем мозг шимпанзе!

Значит, флоресиенцам хватало и такого мозга... Знать бы, как изменились механизмы управления их поведением, если они позволили так радикально уменьшить объём мозга! Когда-то, в бумажной «Компьютерре», этот парадокс дал мне основание сравнивать флоресиенских людей с морлоками Уэллса.

Что флоресиенцы! Эксперименты с попугаем жако Алексом показали, что существо с размером мозга в грецкий орех способно сконструировать понятие ноля и беседовать с экспериментатором на отвлечённые темы.

Можем ли мы применить к собственной ситуации трёхчленную схему адаптациогенеза Расницына? Означает ли сказанное, что нас, инадаптированных, вытеснит со временем кто-то эвадаптированный?

Не думаю, что эмпирические правила, описывающие характер эволюции, направляемой общими механизмами, будут описывать события, происходящие после фазового перехода, после серьёзного изменения характера эволюции нашего вида. И родственников-конкурентов у нас не осталось (выйдя на новый уровень приспособленности, мы старательно «зачистили» всё вокруг себя), и биологическая эволюция у нашего вида сильно модифицирована нашей культурной средой.

Но всё же получается, что гигантский размер нашего мозга чрезмерен. Эволюционируй мы медленнее, мы могли бы достичь той же эффективности при меньших размерах «процессора». Увы, первый вид, освоивший технологическую эволюцию благодаря способности к обучению, и должен был заплатить такую цену. О том, каким будет наше эволюционное будущее, судить по аналогии с другими видами не приходится: мы эволюционируем иначе, чем остальные.

...Но всё-таки как вам сюжет для фантастического рассказа: после закономерной гибели человечества роль глобального вида, создающего в конце концов настоящую ноосферу, переходит к нашим завзятым конкурентам, которые эволюционировали медленнее, но достигли большей гармоничности. К серым крысам.

К оглавлению

Кафедра Ваннаха: Модельная жизнь Ваннах Михаил

Опубликовано 09 ноября 2011 года

Были когда-то шестидесятые годы, годы таёжно-космической романтики. И была в те годы поговорка младших школьников: «И что ж я маленьким не сдох?»

Есть ещё миленькая формулировочка, с которой частенько сталкиваются родители подростка в пору буйства гормонов и нарастания комплексов и своенравия: «Я не просила меня рожать!» Причём сие устойчивое словосочетание доводится услышать и бедным, и богатым родителям.

Но это всё – шуточки. А сейчас такие вопросы приобретают единственно реальное, то бишь финансовое измерение! Связано это с появлением исков к медикам по делам о «необоснованном существовании». Иски эти принимаются к рассмотрению в четырёх штатах США. Родители ребёнка-инвалида подают на госпиталь или на врача в суд за то, что он не продиагностировал врождённую болезнь, обрекающую родителей не только на моральные страдания, но и на гигантские счета от медицинских учреждений, и не порекомендовал аборт. Такая возможность была установлена в 1982 году решением Верховного суда штата Калифорния.

Но вот Компьюлента рассказывает вообще о запредельной ситуации, складывающейся в Израиле. Там на медиков подают в суд сами дети, родившиеся с физическими дефектами. Они недовольны тем, что появились на свет. Они просят денежной компенсации за то, что их не убили в чреве матери… Четыре с половиной миллиона шекелей. Десять миллионов. Болезни действительно ужасные – муковисцидоз, синдром ломкой Х-хромосомы. Но альтернатива – тоже ужасна. Поздний аборт, практически грань инфантицида…

Правительством Израиля создан комитет под руководством раввина Авраама Штейнберга, специалиста по детский неврологии и медицинской этике, которому предстоит разобраться в данном вопросе. Причиной остроты которого для Израиля называют распространённость близкородственных браков, выводящих на свет рецессивные гены. Ну а мы возьмём и попробуем заглянуть в прошлое и будущее.

Первопроходцем вопроса был австрийский психиатр Адольф Йост, опубликовавший в Геттингене в 1895 году брошюру «Das Recht auf den Tod» – «Право на смерть», в которой он аргументировал право государства избавляться от неполноценных граждан. Вкупе с экономическими интересами – содержание неизлечимо больного обходилось созданной ещё Бисмарком прусской больничной системе в 3,5 рейхсмарки в день – эти соображения легли в основу разработанной нацистами программы Aktion Gnadentod – Акции Милостливой смерти.

До 1 сентября 1941 года по этой программе было умерщвлено 70 273 человека. Считалось, что для казны Третьего Рейха экономия на содержании больных составит за десять лет 885 440 000 рейхсмарок. Ну, воспользоваться сполна этой экономией не получилось – форс-мажор, русские танки у Бранденбургских ворот, но тут вины нацистских медиков нет. Многие из них (желающие легко найдут имена и персональные данные), несмотря на причастность к программе эвтаназии, трудились по врачебной специальности долгие годы после краха Третьего Рейха.

Но то, что происходит сейчас в Израиле, имеет качественное различие. Йост декларировал и апологизировал право государства на жизнь и смерть своих подданных. В Израиле речь идёт о личном выборе человека. Сами истцы недовольны тем, что родились на свет. Недовольны тем, что их не убили на поздних этапах беременности.

И вот тут мы сталкиваемся с ситуацией, с которой человечество никогда в истории дела не имело. Наука уже умеет оценить вероятность возникновения неизлечимых болезней до рождения человека. Но – именно вероятность. И расходы на поддержание и жизни, и комфортного содержания человека с такой болезнью оценить можно – оперируют-то суды конкретными цифрами. Но вот что абсолютно неясно – это самоощущение человека. Того, что подаёт иск.

Ну, кто-то будет руководствоваться чисто желанием подзаработать на своей беде. Такие люди будут непременно. Но мы ограничимся теми, кто искренне недоволен своим существованием. И вот именно они представляют подлинную проблему.

Можно сказать, упрощённо, что для традиционной медицины аксиоматична ценность жизни. Любой жизни. Её надлежит спасать всеми доступными на текущем этапе научного и экономического развития средствами. А тут люди недовольны тем, что их существование не прервали. С их субъективной точки зрения, их существование в большей степени полнится Горем-Злосчастьем, нежели радостями…

Ну, тут есть очевидный логический аспект. Страдающие подают иски со своей субъективной точки зрения. Ну а медики должны были принять решения об их убийстве (именно убийстве – не будем, подобно нацистам, уподобляться нецелованной девственнице, в семнадцатый раз выходящей из врат абортария, и пользоваться эвфемизмами) на основании неких универсальных критериев.

Для Йоста и его последователей всё было просто: не годен к строевой службе, хотя бы ограниченно и в военное время, – иди, подыши Циклоном Б. Но тут-то – тончайшие материи, горе и счастье. Как их оценить? Сидят на международной конференции за бутылкой столичной и бутылкой бурбона два пастора, русский и американский.

Русский рассказывает про мальчонку из посёлка у закрывшейся шахты, кинувшегося под «дизель» из-за того, что выбивающаяся из сил бабушка и сильно пьющая мать не могли справить ему кроссовки. А американец в ответ – про самоубийство старшеклассника из пригорода, чьи родители-преподаватели не могли купить ему машину, аналогичную тем, на которых ездят дети юристов по слияниям и нейрохирургов…

И вот тут-то, похоже, не обойтись без модельной жизни. Модель тут, хоть и проходит по ведомству информационных технологий, будет весьма напоминать ту деревянную или восковую модельку, которая предшествует стальной или бронзовой отливке. Почему бы не взять и не смоделировать жизнь человека до его рождения?

Берём и на основе информации о его внутриутробном развитии, о его генетике, о среде, в которой ему предстоит жизнь, экстраполируем его физическое состояние в развитии, на те или иные моменты жизни.

Потом берём и экстраполируем его интеллектуальное развитие. Для этого, правда, нам придётся смоделировать социум, наполненный уже рефлексирующими объектами, что чревато задачами куда более высокой сложности. Но тут проблема может упроститься тем, что модель социума не только допускает, но и предполагает групповое использование. В неё очень неплохо запустить для достоверности модели максимального количества индивидуумов.

Ну а потом, по данным, снятым с модели, делаем уже вывод о количестве горя и радости в жизни потенциального новорожденного. И – делаем вывод о том, стоит ли ему рождаться…

Ну, проблемы вычислительного характера, которые тут неизбежно возникнут, пока тоже отложим. Хотя, похоже, ни обычные, ни квантовые компьютеры тут не помогут – слишком уж много комбинаторных взрывов вылезет на свет. Но кто мешает нам вообразить сингулярный компьютер, пространство-время в котором фантастически уплотнено близостью черной дыры, подобный описываемого в известной книге Д.Дойча?)

И тут-то начнется самая потеха. Ну, от физических болезней человечество избавится достаточно (по меркам Вселенной) быстро. Но дальше вылезут вопросы. Вот, скажем, человек – талантливый обтёсыватель каменных топоров. Или – прирождённый тактик танкового боя. Или – столяр-краснодеревщик.

Ну а кремень с обсидианом нынче вышли из употребления. Воюют исключительно роботы, а мебель делают из одних лишь опилок… Трагедии! Или – необходимость массового инфантицида тех, чьи таланты не востребованы. (Кстати, беспроигрышной для медиков, которым угрожает иск от рождённых, с точки зрения элементарной теории игр является тривиальная стратегия – все, строем и с песнями, в абортарий…)

Так что из конкретной юридической практики государства Израиль следует весьма далёкий, но тем не менее необходимый вывод – о необходимости автоэволюции человека и общества. Если мы (ну не мы — израильтяне) пришли к праву человека задавать в правовом поле вопрос о правомочности его жизни, то мы (человечество) должны попытаться с помощью технологии дать право личности и социуму конструировать себя, и прежде всего разум, каковой неизбежно станет искусственным, по своему желанию.

К оглавлению

Василий Щепетнёв: Жир особого назначения Василий Щепетнев

Опубликовано 10 ноября 2011 года

Франса Снейдерса я для себя открыл в семидесятые годы. Да и как не открыть: огромные картины, изображающие невиданное изобилие, приковывали внимание гостей Эрмитажа. Особенно гостей разряда «бедные родственники», гостей, прибывших в северную столицу из второстепенных губернских городов, а то и городов уездного значения. Тех, которые на генеральной карте не то что кружком, точкой не всегда отмечают.

Какие тогда были в уездных городках прилавки? Ну, жир кулинарный «Прима». Ну, соль «Экстра». Водка, тоже «Экстра», для выполнения магазином плана. Консервы «Завтрак советского туриста». И хлеб. Всё остальное – грузинский чай, желудёвый кофе, синие тощие цыплята и зелёный пушистый сыр – по воле случая. Как повезёт.

А тут – полный пищевой коммунизм на огромных полотнах. Уходить не хотелось совершенно. И в каждый последующий приезд я шёл в любимый зал любимого музея и насыщался, пусть только мысленно. Особенно близок к умопомешательству я был в январе девяносто первого, когда воронежский центр борьбы со СПИДом послал меня в Ленинград на месячные курсы повышать квалификацию.

Повышал её я до обеда, а затем, перекусив чем придётся, шёл в музеи. В Эрмитаже был раз пять или шесть. В то время Ленинград проводил политику экзоблокады: ленинградцам выдавали карточки, а всяким званым и незваным чужакам предоставили право жить, как смогут. Маховик гиперинфляции едва шевелился, но и крохотного шевеления оказалось достаточно, чтобы перевести человека из категории бедных в категорию очень бедных. Вот и приходилось компенсировать голод телесный пиршеством духа.

С той поры многое изменилось, но любовь моя к Снейдерсу осталась постоянной. Вот и в Дрезденской галерее смотрел я не столько на Сикстинскую Мадонну, сколько на полотна Снейдерса. Снейдерс – это истина, всё остальное — морок, чародейство, суггестивное изобилие. Да, сейчас даже в самом экономичном гастрономчике можно отыскать десять сортов пива и двадцать – колбасы, но пиво ли это? колбаса ли? Ведь сатана — обманщик, не подсовывает ли он нам под видом крабового мяса какую-нибудь дрянь, которой и свиньи побрезгуют?

Давеча варил я современный суп. Так распорядились небесные светила. Современный – в смысле из пакетика. Плод труда дизайнеров, копирайтеров и прочего люда, не чуждого новейших технологий.

Пакетик яркий, красочный, лет пятьсот назад за такой пакетик туземец какого-нибудь острова, поди, отдал бы жемчужину или шкуру выхухоли.

Мы, впрочем, отдали намного больше, включая прошлое и, подозреваю, будущее, но мы-то не островитяне. «Сбалансированное питание – залог активной и здоровой жизни», – поучал меня пакетик. «Лёгкие в приготовлении супы – отличное решение для домашнего обеда. Вкусные и ароматные, они позволят вам обеспечить полноценный рацион, где бы вы ни находились». Признаться, мне кажется, что уж либо «домашний обед», либо «где бы вы ни находились», но мало ли какие обстоятельства у писавшего текст копирайтера? Вдруг он/она разводится. Не в этом ведь ценность супа. А в его составе.

Его, состав, хорошо было бы лет тридцать–сорок назад вставить в фантастический памфлет, повествующий о жизни в Америке на фоне ядерной войны из предыдущей колонки. Чтобы знали, каково оно на Западе.

Прежде всего поражает «жир специального назначения». Сильно сказано. Языковая находка. Потом «ароматизатор, идентичный натуральному (кулинарная база)» – идентичный всей кулинарной базе? Или её частям? Каким? Или просто идентичный сам по себе, идентичность как имманентное свойство ароматизатора?

Вспоминаешь невольно рецепты русских щей, украинского борща, гамбургского супа, вспоминаешь и вздыхаешь: до чего всё-таки наука дошла.

Но если суп «Звёздочки» есть лишь часть, вполне гармонично вписывающаяся в целое? Если и всё остальное готовится по аналогичному рецепту? Романы, спектакли, лекарства, научные диссертации, экономические проекты, политические программы, наконец? Разберёшь неспешно экономическую программу, а что найдёшь?

Макаронные изделия – то есть лапшу. Соль, ну это понятно. Усилители вкуса – драмы, детектива, героической кинотрилогии. Загадочный ароматизатор, идентичный натуральному, – патриотизм? Не забыть про жир специального назначения – для недопущения в кастрюлю нежелательных элементов и предотвращения эксцессов. А под конец и чёрный перец в порошке. Последний сбивает со следа непрошеных исследователей, старающихся отыскать три источника и три составные части. Какие вам источники? Сказано же: усилители вкуса и ароматизаторы, с вас и этого довольно.

Практически любая работа Ленина, Плеханова и даже пресловутого Каутского сегодня вне конкуренции. Не с чем сравнивать. С лапшой? Так и лапши-то в пакетике полторы чайные ложки на четверых.

Впрочем, если не знать, что существует иной мир, если перебиваться с настойки боярышника на конопляные самокрутки, то суп покажется вполне приемлемым.

Особенно если ничего не ел за последнюю неделю.

К оглавлению

Кафедра Ваннаха: Инфляция и информация Ваннах Михаил

Опубликовано 11 ноября 2011 года

Стоит увидеть на ценниках увеличивающиеся числа, как губы привычно шепчут: инфляция! Но слово это – новое. Новое в историческом смысле, конечно. Дореволюционные словари его не знали, ограничиваясь инфляндией и инфузорией, и население говорило просто о дороговизне.

Появляется инфляция лишь в первых советских энциклопедиях — в Малой, в 1930-м году, и в Большой, в 1935-м. Малая энциклопедия ограничивалась упоминанием этого явления в связи с эмиссией бумажных денег в Первую мировую войну и после неё, особенно в России и Германии. Энциклопедия Большая была подробнее; к её материалам мы ещё вернёмся. А пока же попытаемся понять, что инфляция – явление информационное.

Было время – нам рассказал о нём Гомер, – когда монеты ещё не существовало. Но сделки купли-продажи имели место, и в сделках этих уже имел место абстрагированный от них информационный аспект.

Как легко понять, быки тут присутствуют в обобщённо-абстрактном виде. Никто ни мастерицу ручной работы, ни треножник менять на них не собирался. Но вот интересно представить такую ситуацию. Пока славные ахейцы глазеют на погребальные спортивные игры, кто-то из неприглашённых ахейцев менее славных взял да и угнал где-то стадо скота, каким-то образом попавшее в опустошённые войной окрестности. Причём скота столько, что его невозможно ни съесть, ни прокормить.

Как бы повлияла весть об этом на щитоносных мужей? Сколько б стоил треножник, а сколько – дева? Не надо ли нам предположить, что число быков, в которые они оценены, несколько увеличится?

А теперь представим, что стада никто не угонял. Но кто-то, талантом не уступающий Гомеру, сочинил байку об этом. Да такую, что ему поверили достойные мужи войны и совета. И это тоже повлекло за собой рост цен кухонной утвари и прислуги. Тот рост, что мы привычно называем инфляцией… Хотя даже в проекте нет никаких денег, не только бумажных, но и металлических. Но тот, сугубо информационный, процесс, который мы вообразили, показал нам, что для инфляции деньги и не нужны – достаточно искажения информации!

Кстати, деньги. Периодически появляются экономические гуру, предлагающие решить все народно-хозяйственные проблемы путём введения денег из драгметаллов. При этом они (в наших краях) ссылаются обычно на рост экономики Российской империи при николаевском червонце и рост советской экономики при червонце НЭПовском…

Ну, чем кончился «виттевский» рост, известно. Займы, Антанта, война за ненужные России Эльзас и Лотарингию, революции, подвал дома инженера Ипатьева. НЭПовский рост куда менее интересен. Он был восстановительным. Попыткой заново создать то, что ранее было в империи. Но кончился он неважно. И для нэпманов (об их судьбе см. «Золотой телёнок», участь предшественников конторы «Рога и копыта»), и для кулаков, и для организаторов твёрдой денежной политики времён НЭПа, Сокольникова и Юровского, также не миновавших расстрельного подвала.

Причём в обороте золотого советского червонца не было – хождение имела скромненькая бумажка, беленькая, с рисунком и надписями только с одной стороны. И на золото внутри страны её разменять было нельзя, но тем не менее в декабре 1925 года за нее давали 5,3 тогдашних полноценных американских доллара. (Вот откуда у Михаила Афанасьевича: «Граждане, сдавайте валюту!») Дело в том, что бумажка эта служила передатчиком информации.

Но твёрдый червонец слал сигналы и советским властям. Средств на ускоренную индустриализацию в бюджете – нет, и не будет. Средств на содержание кадровой армии – нет, и не будет. (А соседями были – цепочка фашистских, начиная с Цанкова, режимов Европы, японские милитаристы, вторгавшиеся уже на территорию России…) И даже на содержание многочисленного советского и партийного аппарата средств и то нет, что уж совсем недопустимо…

Так что руководство Наркомфина сменили и срочно учинили инфляцию. Стремясь найти денег на государственные нужды. Но в какой-то момент инфляционного налога, съедающего сбережения и зарплату, стало мало, и пошло полное огосударствление… Но это уже – отказ от твёрдых денег. А в истории были примеры, когда цены росли несмотря на твердость монеты.

Скажем, открытие Америки. «Та, чей дух – крылатый метеор,/Та, чей мир в святом непостоянстве,/Чьё названье – Муза Дальних Странствий», привела корабли европейцев в изобильные серебром края. Серебро, производство которого возросло в шестнадцатом веке в пять дюжин раз, растекалось из Испании по Старому Свету, и цены выросли в два, а то и в четыре раза… Калифорнийская «золотая лихорадка» увеличила производство золота в полдюжины раз, что вздуло цены по миру на четверть, а то и вполовину. Так что, оказывается, и металлические деньги от роста цен в общем случае не спасают!

Ну а инфляция классическая, Первой мировой войны и последовавших революций? Вот Германская империя с её классическим милитаризмом. Вот 1913 год. Как же распределялись её расходы? 90 процентов – военные расходы. 7 процентов – аппарат управления. 3 процента – социальные расходы. (Witt C. «Die Finanzpolitik des Deutschen Reiches von 1903 bis 1913». Luebeck, 1970. S. 380) Потом повоевали всласть, с августа 1914-го по ноябрь 1918-го. Потом разбирались с бунтовщиками, отстреливали всяких там спартаковцев, либкнехтов и люксембург. Потом – разоружались, платя репарации.

Государство брало и брало у своих подданных в долг. Сначала обещая расплатиться сторицей из грядущей военной добычи (ну, кое-что из отданных большевиками по Брестскому миру земель вывести удалось…), потом – намекая уставшей от всеевропейской бойни публике (см. «На Западном фронте без перемен» Ремарка) на «мирные дивиденды» (примерно такие же Россия получила в результате прекращения холодной войны…). Короче говоря, к началу двадцатых Германия была охвачена гиперинфляцией (подробности: «Чёрный обелиск» того же Ремарка).

А в чём была информационная суть этой гиперинфляции? Да она была очень проста. Если военные долги слали обществу сигнал, что Рейх должен по своим военным обязательствам кругленькую сумму в 154 миллиарда марок, то печать денег с изобилием нулей этот сигнал исказила. Да так ловко, что весь этот военный долг по состоянию на 15 ноября 1923 года (когда гиперэмиссию сочли возможным остановить, проведя денежную реформу) оказался равен 15,4 пфеннига чекана 1914 года (правда, монеток в десятые доли пфеннига не штамповали даже экономные немцы…). Неплохо, да? Для государства…

Упомянутая выше Большая Советская Энциклопедия первого издания в 29-м томе честно рассказала, что «прогрессивное обесценение бумажных денег являлось способом дополнительной экспроприации городской и сельской буржуазии». Купцам и кулакам слали сигнал, искажая ранее имевшуюся у них информацию о правах собственности, что барахлишко-то уже не ихнее…

Но дальше статья БСЭ, писанная А. Смирновым, приобретает характер пророчества. Падение курсов важнейших мировых валют (фунта с 99,82 процента золотого паритета в августе 1931 года до 60,23 процента в июле 1935-го, доллара со 100 процентов в декабре 1932-го до 59,17 процента в июле 1935-го) при слабом росте эмиссии было расценено как неспособность тогдашнего международного хозяйственного механизма эффективно управлять производством (индустриально-конвейерным), что неумолимо влекло мир ко Второй мировой войне.

Так что приведённые выше примеры ясно показывают, что если любая сделка — прежде всего информационный процесс, а деньги – информационный объект, то инфляция – это фальсификация (не фальсификация по Попперу, а подделывание, как фальсифицируют вина…) информации в чьих-то конкретных интересах. И это надо уяснить, прежде чем говорить обо всех настоящих и перспективных системах электронных денег.

К оглавлению

Дмитрий Вибе: Сажа и дёготь Дмитрий Вибе

Опубликовано 11 ноября 2011 года

Углерод во Вселенной, по крайней мере в окрестностях Солнца, — четвёртый по распространённости элемент после водорода, гелия и кислорода. Неудивительно, что и значительная доля твёрдого вещества в космосе так или иначе связана с углеродом. Большая часть атомов этого элемента связана в молекулах СО, однако небольшой оставшейся толики хватает, чтобы сильно разнообразить межзвёздную химию.

Очень упрощённое представление о межзвёздном веществе, которое специалисты озвучивают, когда хотят, чтобы от них поскорее отвязались, выглядит так: газ с небольшой (примерно 1 процент по массе) примесью силикатной и графитовой пыли. Однако исследования последних десятилетий показывают, что на самом деле чёткой границы между газообразным и твёрдым ингредиентами может и не быть. Самая большая молекула, достоверно обнаруженная в межзвёздной среде, состоит из 13 атомов (HC₁₁N) и имеет длину 16 ангстрем (1.6 нм). Космические пылинки, хотя их для простоты и считают иногда одинаковыми шариками диаметром в тысячу ангстрем (десятую долю микрона), на самом деле имеют весьма различные размеры, начиная примерно с сотни ангстрем.

Интервал размеров от нескольких ангстрем до сотни также не пуст. Его населяют частицы, которые относятся то ли к очень большим молекулам, то ли к очень мелким пылинкам. Природа этих частиц пока окончательно не установлена, но достоверно известно, что это либо чистый углерод (например, мелкие графитовые частички), либо углеводороды. Первые признаки их существования были обнаружены ещё в середине 1970-х годов благодаря наблюдениям в инфракрасном диапазоне. Тогда оказалось, что на длинах волн порядка нескольких микрон межзвёздное вещество не просто светится, но излучает свет в нескольких довольно узких интервалах длин волн. Эти эмиссионные (то есть излучательные) полосы были слишком узки, чтобы их можно было как-то связать с обычным тепловым излучением больших пылинок, но, с другой стороны, слишком широки, чтобы считать их молекулярными спектральными линиями.

На какое-то время за этими полосами закрепилось название неидентифицированных инфракрасных полос (Unidentified Infrared Band, UIB), однако уже в середине 1980-х годов их связали с гигантскими молекулами, состоящими из различного количества соединённых между собой бензольных колечек, — полициклическими ароматическими углеводородами (ПАУ). Именно в этом диапазоне (на длинах волн от трёх до примерно пятнадцати микрон) ПАУ светятся (флуоресцируют), если их облучить ультрафиолетовым светом.

Ароматическими эти молекулы называются недаром: многие из них обладают характерным запахом. За примером далеко ходить не надо: сам бензол, если верить учебникам, обладает сладковатым запахом (мне как-то не довелось проверить). Но вот простейшая молекула ПАУ, состоящая из двух колец бензола, называется «нафталин», и с ней наверняка встречаться приходится чаще, чем с бензолом.

Вообще на Земле молекулы ПАУ и родственные им соединения — не редкость. Они входят в состав нефти (и нефтепродуктов), дёгтя, сажи, образуются при горении практически любого углеродного топлива, например бензина.

На Земле с её богатой биологической и небиологической историей такое изобилие ароматических (и прочих) углеводородов вполне объяснимо. Но откуда они берутся в межзвёздном пространстве, практически в пустоте? Ведь концентрация частиц в плотных межзвёздных облаках существенно (на многие порядки) меньше, чем в лучших вакуумных камерах. Тем не менее молекул, точнее, макромолекул ПАУ (по несколько десятков атомов углерода в каждой), в космосе довольно много. В нашей Галактике в них связано несколько процентов вообще всех атомов углерода. Ещё примерно столько же связано, по-видимому, в более крупные частицы — кластеры, состоящие из нескольких «слипшихся» макромолекул ПАУ.

Сейчас основным поставщиком ароматических углеводородов в межзвёздную среду считаются старые звёзды-гиганты умеренных масс (несколько масс Солнца). В финале эволюции такая звезда сильно расширяется, в результате чего её атмосфера остывает, но сохраняет относительно высокую плотность — подходящие условия для образования ПАУ и сажи, о чём мы хорошо знаем по местным исследованиям, в частности по двигателям внутреннего сгорания. Правда, непосредственно увидеть излучение ПАУ в таких звёздах не удаётся: чтобы они светились, мало того, чтобы они были, нужно ещё посветить на них ультрафиолетом, а его-то как раз в спектрах старых звёзд и нет. Но инфракрасные полосы ПАУ хорошо видны на более позднем этапе, когда оболочку (постепенно превращающуюся в планетарную туманность) начинает подсвечивать УФ-излучение обнажившегося горячего ядра звезды (будущего белого карлика).

То есть с синтезом вроде как понимание есть. Дальше начинаются некоторые проблемы. Например, не совсем удаётся понять зависимость яркости свечения макромолекул ПАУ от интенсивности ультрафиолетовой засветки, точнее, наблюдаемое иногда отсутствие такой зависимости. Это может означать, что макромолекулы способны черпать энергию для высвечивания в ИК-диапазоне не только из внешнего излучения. Источником энергии могут быть, например, происходящие на «поверхностях» ПАУ химические реакции.

Нужно отметить, что химические реакции могут разогревать до свечения не только свободно летающие макромолекулы, но и оболочки из сложной органики на поверхностях обычных, «каменных» пылинок. Непосредственно мы такие оболочки мы наблюдать не можем, но видим следы их испарения, когда пылинки с органическими мантиями оказываются близко к горячей звезде. Вот тут-то в межзвёздном газе и появляются молекулы типа метанола, этанола, этиленгликоля и пр. Если это предположение верно, то считать инфракрасные полосы однозначным признаком наличия ПАУ уже нельзя.

Ещё одно «но» по отношению к ПАУ высказали совсем недавно (Nature, 3 ноября) Сан Квок и Ионг Жанг из Гонконгского университета. Они извлекли из архива Космического инфракрасного телескопа им. Спитцера многочисленные спектры, проанализировали их и предположили, что непонимание различных особенностей ИК-полос можно устранить, если предположить, что на самом деле мы имеем дело не с плоскими многоколечными ароматическими молекулами, а с наночастицами, состоящими из переплетения колец и углеродных цепочек.

Но в глобальном смысле это всё не так важно. Важно то, что Природа так или иначе справляется с синтезом очень сложных молекул и молекулярных кластеров и эти молекулы и кластеры способны выживать, а то и укрупняться, в весьма жёстких условиях: холод, ультрафиолет, космические лучи. Лишнее доказательство того, что «кирпичики» для возникновения жизни не должны были обязательно синтезироваться на Земле. Они вполне могли попадать на неё из межпланетного и даже межзвёздного пространства.

К оглавлению