XII. Anguis in herba[27]

Одна лошадь в драке уцелела — удрала, напуганная, в лес; там я её и нашёл — зацепившуюся поводом за куст, уже успокоившуюся и успевшую этот куст порядком объесть. Её-то я сейчас и нахлёстывал, заставляя держать галоп четвёртый час подряд — очень мне нужно было открытое пространство между Секваной и Лигером затемно проскочить, да за одну ночь. Ага, обратно я еду. Поначалу даже теми же тропами скакал, которыми мы вчера — еще вместе с Эйнаром — пробирались. А потом свернул восточнее — оно хоть к Гене ближе (а стало быть, места там люднее и для меня опаснее), зато там до Лигера путь намного короче выходит. Можно и за ночь проскакать, если лошадь не беречь.

Зачем я назад подался? Потому что самое позднее завтра вечером капитан знать будет, где я нахожусь и куда движусь. Скрыть следы последней драки никак невозможно — если б там только людей трупы лежали, еще куда ни шло, но что с четыремя дохлыми лошадьми делать? Да и то неважно — пока я, всю известную мне нечисть поминая, с Эйнаром возился, от деревни на дороге я уже раза три движение какое-то наблюдал. Так что задерживаться дольше необходимого я и на секунду не стал — убедился, что ничего лишнего в Эйнаровских кишках не осталось, руки наскоро вытер и побежал в сторону близкого леса — лошадь искать. Нашёл. Но продолжать путь дальше — и мысли не возникло. От Секваны, до которой мы самую малость с Эйнаром не доехали, до границ Империи четыре дня верхом. Это если ехать по дорогам, да на каждой станции лошадей менять. А так, как я еду — недели полторы минимум. Сегодня-завтра информация об утреннем происшествии до ликторов местных дойдет, голубю отсюда до Бурдигала лететь один день, да еще чуть побольше — из столицы до Бонны. Так что на третий день, я думаю, всё население северной Бельгики в несколько рядов вдоль Рены выстроится, меня поджидая. Может, я и преувеличиваю, но, думается, ненамного — не из патриотизма же разбойники, прошлым вечером нас заметившие, за вчерашний день вперёд нас вырвались и засаду устроили. Сдаётся мне, не поскупился Родус, за наши головы цену назначая.

Если б одним заслоном предполагаемым всё заканчивалось, так я б назад не рвался.

Егерей, что сейчас в Бельгике гарнизонами стоят, всё течение Рены от меня закрыть не хватит. А мимо простых ополченцев незамеченным проскользнуть я смогу без труда: как их не стращай, не дрессируй и каждые полчаса проверкой не обходи — всё одно — заскучают, бдить перестанут; если ночь — дремать станут, если день — кучкой соберутся и языками молоть примутся. Вот только не я один это знаю. И какую именно тактику капитан замыслит — только догадываться могу. Но уж явно не такую, что мне бегство облегчит. Кой-какие догадки у меня есть и очень они мне не нравятся. Наверное, я перестраховываюсь: даже если капитан каким-то образом и по Лигеру всему заслон выставит (как я опасаюсь), моё местоположение границами Кельтики ограничив, задача его хоть и облегчается, но всё равно невыполнимой остаётся. Ну вот как одного егеря на территории целой провинции найти? Но это с одной стороны, а с другой — капитана я, признаюсь честно, боюсь и боюсь обоснованно. И задачу ему облегчать не собираюсь.

Лошадь пала в полумиле от реки и получасе до восхода. Успел.

Наперегонки с первыми лучами солнца переплыл Лигер — под водой, насколько смог, только раз пять голову высунул воздуха глотнуть — вынырнул в прибрежном омуте среди водорослей, тины, упавших в воду листьев и прочего мусора. Ясно, что наметанный глаз и под водой плывущего человека легко заметит, но я-то больше случайных взглядов берегся. Наметанных глаз не так уж и много, и, буду надеяться, поблизости их сейчас нет.

Отдышался, осмотрелся, ничего подозрительного не заметил — и забежал вверх по яру, за корни цепляясь. Обрыв крутой, высокий, глина у воды скользкая — со стороны и не подумаешь, что кто-то тут подняться сможет. Но лес по верху к берегу вплотную подходит и, подмывающая оный, река по всему склону древесные корни оголила — что твоя лестница. Там же, у самого берега, и стоянку устроил: если кто меня тропит и вслед за мной реку пересечь решит — враз замечу. Река — не лес. Сильно не спрячешься.

Подремал вполглаза часа три после восхода, отдохнул. Потом живот мой вспомнил, что за прошедшие сутки в него не попало ничего, кроме пары мошек, случайно проглоченных мной на скаку. Нет, так я могу спокойно пару недель ничего не есть и вполне в форме оставаться, но сейчас-то чего ради голодать, когда в сумке моей, на суке сейчас сохнущей, пара хороших кусков высоленного мяса имеется, третьего дня из чьего — то сарая на окраине деревни мной утащенных. Подмоченных кусков, конечно, ну да солонина — не сухари, вода ей нипочём. Ну, снял я с сучка сумку, вытряхнул небогатое её содержимое на траву, да и наклонился — за мясом, стало быть.

Еще говорят, что в егерей — что из лука, что из арбалета — вообще стрелять бесполезно, потому как их усиленно тренируют на звук спускаемой тетивы реагировать и в сторону отскакивать. Ну, да. Тренируют. Хорошо тренируют — что правда, то правда — синяки от тупых стрел месяцами с тела не сходят, пока не научишься вовремя и в нужную сторону дергаться, звон тетивы услыхав. Так что я теперь за долю мгновения могу определить, из чего по мне выстрелили, с какой стороны и — примерно — с какого расстояния. А в следующее мгновение и в сторону дернуться смогу. Если будет у меня это второе мгновение. Тут-то и прячется problema prima — шанс хоть как-то отреагировать на звук тетивы появляется только тогда, когда стрелок находится не ближе верса — иначе прыгнуть может и успеешь, вот только прыгать уже будешь со стрелой в организме. Или с болтом — что еще вернее, поскольку болт арбалетный раза в полтора быстрее стрелы летит.

Так что в чистом поле или перелеске каком — умение полезное, не спорю. Только вот в лесу и просто видимости на верс не всегда будет, стрелять с такого расстояния подавно никто не станет, а от стрелы в упор из куста или из-за ближайшего дерева увернуться нереально. Короче говоря, вся польза в лесу от этого умения — успеешь узнать, от чего помер.

Хотя, с другой стороны, сегодня всё не так уж плохо. Потому что сегодня редкая бестия даже из арбалета с пяти шагов в корову попадет, а уж чтобы какая луком хоть раз воспользовалась — этого я вообще не слышал. Вот вольпы, под свою лапу ложа переиначив, арбалеты частенько с успехом против нас использовали — особенно последние годы. Но тех вольпов уже давно черви сожрали, а остальным бестиям лапы под ложа приспособить пока не получается. Верги — те вообще ни к чему такому принципиально не прикасаются, считая луки и арбалеты оружием трусов. Ну а чекалки и урсы, хоть своих попыток освоить стреляющие оружие и не оставляют, но успехов особых за ними пока не заметно — оно и хорошо. И сегодня звук спускаемой тетивы из-за куста уже не всегда последним услышанным звуком оборачивается. Но нервы щекочет, потому что секунду — другую — после того как ты этот звук услыхал, расстояние оценил и всю бесполезность каких-то движений понял — ты себя на полном серьезе мертвым считаешь.

Ну вот, наклонился я за мясом и — «дзак!» — жестко щелкнула арбалетная тетива за, лежащим в трех пасах от меня, старом, замшелом, грибами и крапивой поросшем, стволом. И тут же — едва-едва успел я в очередной раз себя в мертвецы записать — «так!» — воткнулся болт в дерево у меня над макушкой, осыпав волосы чешуйками сосновой коры.

Тут уж я медлить не стал — подхватил меч с земли и рванул туда, отукда болт прилетел, но не напрямую, а из стороны в сторону раскачиваясь — как знать, сколько там этих арбалетчиков лежит. Чем себя и спас.

Выметнулась с дальнего конца ствола — совсем не оттуда, где арбалетчик прятался — стремительная фигура. Не жди я чего подобного, вполне мог бы сплоховать и на меч вражеский надеться, поскольку двигался противник на удивление шустро — одним прыжком пролетел разделяющее нас расстояние, и, не успев ногами земли коснуться, весь вытянулся навстречу мне в колющем выпаде. От выпада этого я ушел перекатом в сторону, но ушел, прямо скажем, на грани, и начало такое меня неприятно удивило. Это кто ж такой хороший выискался? На нож, наудачу вбок мною метнутый, я особо и не надеялся — не тот противник — но хоть отвлечет внимание на долю мгновения, и то радость. Повернулся, замер в стойке. Почему, интересно, у меня такое ощущение, что я всю дорогу только этой встречи и дожидался?

— Тяжело тебе, наверное, приходится, — сказал я, видя, что противник мой замер, отведя в сторону клинок странно изогнутого длинного меча, и нападать вроде не торопится, — ни воды попить, ни умыться нормально.

«Проглоти язык перед боем», — говорил мне мой первый наставник, — «нет ни одной причины открывать свой рот перед тем, кого собираешься убить». И хотя человеком он был препоганейшим, оружием он владел отменно и причин не верить его науке у меня не повлялось ни тогда, ни потом. Он и умер-то лишь потому, что сам же свое правило и нарушил: захотелось ему поиздеваться напоследок надо мной, поверженным. Более наглядного урока захочешь — не придумаешь. Но это — как оно и с многими другими знаниями бывает — только первая шкурка луковицы. Настоящий мастер и отличается не количеством луковиц в своей корзине, а тем, насколько они у него очищены.

Прищурился враг мой, удивление, в глазах мелькнувшее, в тени ресниц прячет.

— Почему ты так думаеш-ш-шь? — голос шипящий, высокий до свиста. Научи змею разговаривать — такой у неё выговор и будет. Ну да, с эдакой пастью и мечтать нечего оратором стать — не для болтовни она задумана, а совсем для иного.

— Так ты ж, свое отражение в воде увидав, наверняка каждый раз писаешься от страха.

— А… — сверкнули два ряда треугольных зубов в жутковатом подобии улыбки, мелькнул между ними узкий раздвоенный язык, — да… юмор. Непонятна мне эта ваш-ша привычка… некоторых из вас-с — перед лицом с-смерти с-смеятьс-с-ся.

А я тут, похоже, не единственный, кто знает, как цвет луковой шелухи от цвета самой луковицы отличается — клинок в его руке и на волос не дрогнул, но вот хват он, пока говорил, умудрился как-то совершенно незаметно поменять с прямого на обратный. В последний момент я это углядел и успел-таки закрыться от внезапного удара снизу. Еще выпад, еще и еще — каждый раз я едва успеваю удар отвести или уклониться. Бьет быстро, но это еще полбеды — такой ужасающей силы удары, что рука у меня уже звенит, как будто я пол-дня кузнечным молотом махал. Хорошо, что я первый выпад отвести догадался, а не встречным ударом ответить, как он своим замахом предлагал — мог бы и меча не удержать, а то бы и вовсе он мне его обрубил — непрост его клинок, ох, непрост. А еще и арбалетчик где-то там прячется, поклястся готов — очередной болт снаряжает. Я хоть и пытаюсь отступать так, чтобы атакующий меня Ночной Охотник между мной и поваленным деревом был, но плохо это у меня получается. Беда.

— Хорош-шо, — прошипел он, отступив на шаг, — не люблю, когда враг умирает, не ус-с-спев понять, что умер. Выбирай, какую час-сть тела тебе первую отрубить?

А вот это уже ошибка. Даже хуже — глупость. Поскольку шансы свои я уже оценил, на честную победу совершенно уже не рассчитывал и все только выгадывал момент, чтобы вытащить из кармашка короткую деревянную трубку. «Жало Химеры», оно же «Поцелуй ночи», «Последний шанс», «Живи проклятым» и еще с десяток названий. Самое неоднозначное оружие в арсенале егеря. Даже Дерек — живое воплощение целесообразности — относится к нему, мягко говоря, без восторга. Но если Капитан просто предвзят — один раз его этим «Жалом» самую малость не убили — то Трой, к примеру, ненавидит его без всякой явной причины. Так-то я уже давно приметил — чем лучше человек мечом владеет, тем больше ему претит само существование оружия, с помощью которого его без особого труда сможет убить даже пьяный инвалид. Представляет оно собой полую трубку четырех-пяти пальмов длиной, внутри которой сидит дюжины полторы опушенных на толстом конце игл шавийского терновника. Иглы вымочены в отваре, приготовленном из мяса маленьких полосатых морских улиток, добываемых где-то у побережья Баетики. Улитки эти редкие, добыча их дело непростое и опасное, оружие получается весьма недешевым, но спрос на него всегда имеется — попадания даже одной иглы «Жала» достаточно, чтобы очень быстро вывести из строя любого бойца, в лучшем (для него) случае на пару недель. А две-три иглы — это гарантированная, быстрая и весьма болезненная смерть. Пришло оно к нам с Сицилии — сначала такие иглы начали применять (и до сих пор применяют) профессиональные убийцы Острова. В «Шепоте смерти» игла одна, летит она (благодаря длине трубки) довольно далеко, но, в то же время, применение «Шепота» требует особых условий и немалой сноровки. А вот потом появилось «Жало», которым может воспользоваться любой человек в любой момент. Оружие, не спорю, своеобразное и со своими особенностями. Против вергов его, к примеру, использовать совсем не рекомендуется — очень уж оно их злит. Вспомнить вот Рива того же, вергами замученного — с чего бы иначе вергам его из лагеря красть понадобилось, если бы он днем ранее «Жало Химеры» в морду теснившей его бестии не разрядил. Знай Рив заранее, как оно обернется, вряд ли бы он захотел такой ценой три дня жизни себе выиграть. Ну и вообще — недостатков у «Жала» хватает: летят иглы недалеко, пробивная способность у них никакая, да и одноразовое оно. Но зато и увернуться от роя разлетающихся во все стороны иголок практически невозможно.

— Язык, — сказал я, поднося трубку к губам.

Бестия даже дергаться не стала, хоть я и ожидал сумасшедших кульбитов в попытке увернуться от игл — или Ночным Охотникам это оружие вовсе незнакомо? Свистнул вспоротый иглами воздух, я выдохнул и опустил руку. Ну, вот и всё.

Но враг почему-то не спешил падать в корчах. Медленно поднял руку, провел ладонью по лицу, смахнув парочку игл. Выступившие капельки крови размазались по щекам короткими черточками.

«Сейчас», — подумал я, — «вот сейчас…»

— Ты, наверное, не з-с-с-нал, что на нас-с-с не дейс-с-ствуют яды. Никакие.

Тонкая сухая кожа под его подбородком беззвучно заходила вверх вниз — Охотник смеялся.

— Язс-с-с-ык, ты с-сказ-с-сал? Сс-с-соглас-сен…

И, не переставая смеяться, шагнул вперёд. Ну, вот теперь действительно всё. Весь остальной бой я честно старался «не умереть раньше свой смерти», хотя с каждой секундой все явственнее ощущал полную бесполезность своих стараний. Вне сомнений, в силах Охотника было закончить бой пятком ударов, но он умышленно затягивал его, раз за разом пытаясь нанести мне рубящий удар снизу поперек подбородка — явно целясь выполнить свою угрозу. Тоже глупость, конечно, но в своей неспособности воспользоваться этой глупостью противника я уже не смоневался. Да и глупость ли — все кошки играют с мышами, и не в праве мышей называть это глупостью. Слишком разны силы. Про прячущегося где-то арбалетчика я уже и думать забыл — толку-то — поэтому прозыучавшее вдруг «дзак!» было для меня такой же неожиданностью, как и для моего противника. Был я в этот момент уже совсем плох; отбивался, прислонившись к дереву и держа меч в левой руке — правую он мне отсушил, просто локтем в плечо заехав и ногу левую проткнул под коленом — не смертельно, но и не попрыгаешь. Не без оснований считал я эти секунды последними в своей жизни, поэтому вид падающего набок тела противника меня просто вогнал в ступор на секунду-другую. Хлопая глазами, я разглядывал неподвижное лицо противника: высунувшееся над виском окровавленное острие болта; выпученный глаз с огромными чёрным зрачком, остекленевшим взглядом уставившийся в никуда; оскаленные в жуткой гримасе странные зубы — ни клыков, ни резцов — ряд одинаковых иззубренных треугольников.

А ведь однажды со мной что-то такое уже было. Я поднял глаза.

— Дерек? — тихонько позвал я, абсолютно уверенный, что сейчас кусты шелохнутся и из-за поваленного дерева, деловито отряхиваясь, поднимется Капитан. Ну а кто же еще?

Кусты шелохнулись, и над поваленным деревом выросла фигура бестии. Верга легко перемахнула ствол, подошла ко мне, фыркнула, заглянув мне в лицо.

— Должок тут у меня перед тобой был, — бросила разряженный арбалет мне под ноги, — вот, пришла вернуть.

Тут способность соображать ко мне вернулась. Я сглотнул, перевел дух и окинул вергу быстрым взглядом. Видок у неё, надо сказать, неважный. Шерсть свалявшаяся, грязная, взгляд потухший. Доспеха на ней нет, зато на плечах какой-то жилет драный — тряпье тряпьем — не иначе, с пугала сняла. Ткань под левым плечом от старой крови темная, да и рубцы на месте тавра сквозь прорехи примечаются. Вот оно как, значит.

Верга мой взгляд перехватила, коротко взрыкнула, отошла к моему недавнему лагерю. Подняла с земли кусок солонины, понюхала, чихнула.

— Ну и гадость! Как вы это едите? — брезгливо откинула мясо в сторону.

— Ты голодная?

— Нет, — бросила безразличный взгляд на лежащее тело, — он меня кормил.

Морщась от боли, я присел возле тела, орудуя одной рукой, перевернул его на спину. С некоторым трудом разогнув застывшие в каменной хватке пальцы, вынул из руки твари меч — на удивление легкий для своей длины. Осмотрел внимательно серое дымчатое лезвие — ни зазубрины, ни царапины глубокой. Удивительно. Взмахнул пару раз, поморщился. Весу мало, баланс странный — непривычно. В иной раз и подбирать бы не стал — иногда на бой лучше безоружным выйти, чем с незнакомым оружием в руках. Но не в моем положении оружием разбрасываться. Снял ножны вместе с поясом — с пояса кошель на траву выскользнул. Я заглянул внутрь — деньги. Сплошь денарии — много. Зачем ему деньги?

— Как так вышло? — спросил я, продолжая осмотр. Правая рука потихоньку начинала шевелиться, кости вроде целы — хорошо, но дня три мне левшой еще побыть придется. Ну, это не беда — любой егерь с оружием обоими руками одинаково хорошо управляется. Вот с ногой похуже. Крови почти нет, да и та уже остановилось, но боль в колене адская и сгибать ногу почти не получается.

— Рорх меня и раньше не любил, а вожаком еще сильнее на меня злился — простить не мог, что я его поражение видела. Ну а сейчас…

Отвернулась, помолчала.

— По правилам, только совет клана тенью сделать может, но Рорх не стал ждать, а в стае никто против него слова сказать не смеет. Да и прав он во многом, — снова ко мне повернулась, глаза подняла, огонек жизни в них легкий затеплился, — первое время ни о чём другом не думала, кроме как тебя найти и за свой позор посчитаться. Убить — любой ценой — а потом и самой умереть. Каждую ночь вокруг стен кружила — следы вынюхивала.

Как ума лишилась — не понимала, что бесполезно. Потом он меня нашёл. Не знаю как. Я под деревом спала, голос сверху услышала. Предложил меня к тебе привести и дать оружие, которым тебя наверняка победить можно будет.

— Понятно, — я хмыкнул, — а как ты промахнулась, он, значит, решил сам дело закончить.

Так чего ж ты…

— Р-Р-Р! — глухо рыкнула верга, — я не промахнулась! Специально момент подгадала, чтобы и в тебя не попасть, и чтобы он не заподозрил. Я надеялась, что ты сильнее него окажешься.

— Тогда не понимаю. Зачем? Ты ж меня убить шла, разве нет?

— Уже нет. Если бы он меня в первый же день к тебе отвел, я бы всё сделала, как он сказал.

Но мы долго тебя искали. Я думала. Плохое оружие он дал мне. Бесчестное. Пусть не мне, безымянной, говорить о чести, но плохим оружием не сделаешь хорошего дела. И еще — Рорх своевольничал, своей властью меня тенью сделав. Не думаю, что совет клана поддержал бы его. Но после союза с дитем Апофа — неважно ради какой цели — никто в мою защиту не то, что слова сказать — мысли бы не подумал.

— Дитё Апофа? Это еще кто?

— Апоф. Хозяин Глубин, Проклятый бог. Одно из его созданий лежит перед тобой.

Я открыл рот, но так и не нашел что сказать.

— Мы — новые. Варга на нас надеялась. Зря. Мы стали слишком сильно похожи на вас. И на него, — кивнула мне под ноги.

— Так, — я подобрался, — давай подробнее. На что надеялась Варга? Что вы будете сильнее нас?

— Сильнее них. Детей Апофа. Тебе бы лучше кого-нибудь из Говорящих с ветром поспрашивать, Сарху, например. Они больше намного с Варгой общались, больше знают.

Тебе известно, что если убить земное воплощение бога, то ворота для него в этот мир закрываются?

— Да, — я аж про раны свои забыл, все внимание свое в слух обратив. Сколько… всего. И почему мне так кажется, что для Капитана всё это откровением бы не было?

— Конечно, — верга мрачно усмехнулась, — тебе известно. Пусть. Я рождена здесь, в этом мире, но вергов раньше тут не было. Раньше мы жили в другом мире… Такемет. Я не знаю никого, кто своими глазами видел бы его, мы знаем наш старый мир только по рассказам.

Но я знаю, что все воплощения богов мертвы на Такемете. Все, кроме Великого Змея — воплощения Апофа.

Мысли вскачь понеслись в моей голове, как стадо вспугнутых косуль. Зверобогов выгнали из их родного мира, но тут неожиданно подвернулся наш. И всего-то надо шугануть дикарей из под стен какого-то города. Зато сколько возможностей в обмен!

— А эти, — я кивнул, — твари? Заодно с вами к нам свалились?

— Я не знаю. Говорят, раньше их не было. А потом Апоф узнал о новом мире и нашел способ переправлять сюда своих созданий. Он очень силён.

Появились у меня подозрения насчет того, каким образом они к нам попали, эти детки. Нехорошие подозрения.

Жил-был один крестьянин. Да завелись у него в амбаре мыши, зерно портить стали.

Позвал крестьянин к себе кошек. Кошки пришли, мышей съели. А потом озоровать начали — сыр, сметану воровать, цыплять душить, орать под окнами. Разозлился крестьянин, позвал собак. Собаки пришли, кошек порвали. Да стали озоровать — мясо воровать, кур таскать, выть ночами. Разозлился крестьянин, позвал волков. Волки пришли, съели собак.

А потом и самого крестьянина со всей его семьей и скотиной — тоже. Съели.

Сказка такая.

Мораль в том, что не всегда враг твоего врага — твой друг.

Надеюсь, конечно, что ошибаюсь я — уж наверное, тот же Капитан не глупее меня, чтобы простой этой истины не знать. Но… уж больно на правду похоже.

Задумался я, а руки мои сами свое дело делали — тело, лежащее передо мной обыскивали. На груди у него, под курткой, небольшая сумка ременная отыскалась. Ткань сумки мягкая, тело плотно облегает — видно, что пустая почти, если четырех вздутий небольших не считать. Пощупал я одно из них бездумно — мягкое, вроде кожаного мешочка — и с трудом удержался от крика: палец обожгло острой болью! Чувствуя подступающую волну ужаса (неужели на шип отравленный нарвался?) поднес палец к глазам и — выдохнул облегченно. Почтовыми пчелами мне лично приходилось пользоваться намного чаще, чем, скажем, голубями, поэтому как выглядит пчелиное жало, я знал преотлично. Да и гудение знакомое уже послышалось из сумки. Поэтому я быстро выдернул жало, сунул палец в рот — все равно опухнет, но, если яд отсосать, то все же меньше — и сдернул с тела сумку. Вывернул её на траву. Ну да, они самые — до боли (вполне даже буквально) знакомые соломенные коробочки. И цветные нитки на каждую намотаны. При разведке такие частенько используются — пчелы дорогу к родному улью за десятки миль безошибочно находит, вот и обзаводится каждый егерской гарнизон своей пасекой. Польза сплошная — и для лекарей гарнизонных, и сведения передать, да и в рационе разнообразие. Понятно, что нитками шелковыми, коих не больше трех на пчелу навяжешь, многого не рассказать, но обычно вполне достаточно бывает, если заранее о сигналах условиться. Зато, в отличие от тех же голубей, пчелы не в пример меньше места занимают и проблем в походную жизнь не привносят — куска сахара, в коробочке лежащего, пчеле на месяц хватит, так что забота одна остаётся — раз в день водой на коробочку побрызгать. Ну и не раздавить их ненароком, естественно.

— Бестия! — я поднял голову. — Давно он крайний раз пчелу выпускал?

Верга при оклике вздрогнула слегка, вздыбила шерсть на загривке и уставилась мне в глаза определенно недобрым взглядом. Потом огонек в её глазах потух, она вздохнула и отвернула голову.

— Перед рассветом. Мы по берегу реки бежали. Потом он остановился, пчелу выпустил, темно еще было, она лететь не хотела, так он её просто на траву вытряхнул. А потом мы прямо сюда отправились, будто он заранее знал, где ты сидишь.

Вот так вот. И вовсе капитану не было надобности гарнизоны вдоль рек выстраивать — пусти по моему следу пяток таких тварей и — сиди себе спокойно, жди донесений.

А чего она так дергается, кстати? Я, по её реакции уже к очередному откровению приготовился, а тут… а, понял. Я ж её «бестией» назвал, а ей, безымянной, это теперь как соль на рану. Ну что теперь, доказывать ей, что я и мысли не имел лишний раз её носом в её же позор тыкать? Вот еще. Но все же спросил:

— Как тебя звали?

— Никак, — глухо и без выражения в голосе. Ну и ладно. Неважно, на самом деле. Гарнизон Гены чуток западнее города располагается, так что пчела уже, пожалуй, вот-вот в леток своего улья заползает. Интересно конечно, что именно эта тварь сообщала своими пчелами и еще интересно — где капитан, но и это все тоже не очень важно. Важно то, что драпать мне, пожалуй, уже поздно. Да и невозможно, в общем-то — с ногой такой я не бегун, а лошадь… где, и главное, когда мне её сейчас искать? Если зубастая нечисть сообщила, где я нахожусь (на лучшее можно надеяться, но рассчитывать не стоит), то уже к полудню здесь может оказаться весь гарнизон Гены.

Я вскочил… точнее, попытался вскочить — колено дернуло резкой болью, подломилось и я еле удержался на ногах, к дереву привалившись. Проклятье — соку бы мне сейчас макового или семян дурмана, хотя бы… ага, и крылатого коня в придачу. Я перевел дух, шагнул осторожно в сторону. Еще шаг, еще. Ну, вроде нормально — если ногу сильно не нагружать и колено не сгибать, так и не болит почти. Верга наблюдала за мной молча, но мне в её взгляде показался легкий интерес. Да и мне самому интересно — что я делать-то буду? Следы прятать? Только время тратить — за оставшееся время ничего правдоподобного я изобразить не смогу — наследили мы тут порядочно. Спрятаться? Чуток получше решение — но где? Я-то знаю, как «частым гребнем» лес чешут и, с учётом этого знания, окружающее меня пространством мне гладким незасеянным полем представляется. Ладно, преследователи не знают, что я серьезно ранен и не могу далеко убежать — крови из меня вытекло мало, отрубленных кусков моего тела на земле не валяется. Но, опять же — что с того? Было бы наоборот — была бы польза. Может, на тот берег переплыть — там вроде лес погуще был. Ну и можно же немного вдоль берега проплыть и вылезти, за ветки зацепившись, или вообще на берег не выходить — под водой спрятаться… вот только кого я этим обмануть собираюсь? Любой егерь, мой след, над водой обрывающийся, распутав, сразу поймет, что к чему. Но на мысли о реке я все же задержался — пусть ход насквозь предсказуемый, но на некоторое время погоню задержит и разделиться её заставит. Так-то я все видимое течение реки внимательно рассмотрел сразу, как на обрыв забрался и в памяти этот вид держал четко, но что-то потянуло меня еще на реку взглянуть. Беспокоило меня что-то в увиденном — но что? Сделал, хромая, пару шагов к обрыву, огляделся. Хорошее место — лучшего, чтобы реку разглядывать, в округе и не найдешь — обрыв высокий, река под ним подковой загибается, оба рукава видать на добрую милю вперед. Подо мной чернеет сквозь ряску глубоченный омут, по противоположному берегу плес песчаный тянется. Вниз по течению с моей стороны берег высокий, а по той стороне лес, чем дальше, тем больше от реки отступает, сочными заливными лугами от воды отгораживаясь. А вот выше по течению река в лес хорошо вгрызлась — некоторым деревьям настолько корни подмыло, что висят они внаклонку над водой, как на ходулях. Там и вылезти легко будет и спрятаться есть где — только вот доплыть туда как-то надо… а вон коряга в конце плеса корнями за мель зацепилась — небось, как раз с того подмытого берега принесло — может, под неё залезть?

Под водой прятаться хорошо, когда никто не знает, что там прячешься. А иначе — толку мало. Потому что в глубоком, тенистом и заросшем месте спрятаться легко, но там обычно вода тихо течет — а то и вообще стоит — и дыхание, через трубочку свистящее, тренированному уху уловить не сложно — как не его ни сдерживай. А там, где вода шумит — прятаться негде. Нет, бывают, конечно, места — вот навроде этой коряги, на плесе лежащей — там, думается, вода вполне себе журчит вовсю. Да вот только не я один это понимаю и не стоит надеяться, что никто из ищущих меня егерей на эту корягу внимания не обратит и подозрениями не преисполнится.

Нет, и думать нечего — обязательно проверят.

Если увидят, конечно.

Как далеко эта коряга уплывет за два часа? Насчет точного расстояния не поклянусь — сухопутный мы народ, егеря — но из виду скроется, это наверняка. Я улыбнулся, повернулся к неподвижно стоящей верге.

— Болты к арбалету остались? — уже задав вопрос, задумался: знает ли бестия, что такое «болты». Оказалось, знает.

— Там, — махнула лапой в сторону своего недавнего укрытия.

— Принеси.

Дернула ухом, но возражать не стала — пошла к поваленному дереву. Я прохромал к валяющемуся в пыли арбалету, поднял его. Заодно и злосчастные куски солонины подобрал и обратно в сумку закинул. Арбалет я сначала подумывал верге отдать — раз уж она так научилась с ним управляться — но быстро передумал. Убивать нужно не оружием, убивать нужно сердцем. А сердце верги к этому оружию явно не лежало. Поэтому я забрал у вернувшейся бестии сверток с болтами, кинул его себе в сумку, а верге протянул трофейный меч.

Взяла, посмотрела на меня удивленно.

— Зачем?

— Пригодится. Со мной пойдешь.

— Нет.

Я хмыкнул.

— Почтовыми пчелами здесь только егеря пользуются. Пчелу вы утром выпустили, значит, через пару часов они уже будут здесь. Обратно в клетку захотела?

Яростный оскал, короткий рык.

— Нет! Живой я им не дамся.

— Это ты так думаешь. Я же поклясться готов, что, меня здесь не найдя, они из кожи вон вылезут, чтобы тебя живьем взять и допросить. Да и потом убивать не поторопятся.

Глухое рычание в ответ.

— Рычи, не рычи, — пожал я плечами, — конец один. Их там не меньше десятка будут, каждый — меня не слабее. Да они тебя влегкую скрутят, как бы тебе и не хотелось на чей-нибудь меч надеться. Убежать же и не надейся, здесь — давно зачищенные людские территории, если тебя всерьез искать начнут — за пол-дня выследят.

Лукавлю я, конечно: верг любому егерю в любом лесу сто очков форы даст и в выигрыше останется, но бестия-то моя об этом, думаю я, не догадывается. Нова она, знакомство у них с егерями недолгое, и всё — не в их пользу. Авось и не знает, как оно на деле обстоит.

Ну вот — задумалась, кивнула согласно.

— Пусть так. Но как только они наш след потеряют, я уйду. Не хочу быть рядом с тобой дольше, чем необходимо.

Голос — впервые за всю встречу — спокойный и уверенный, да и сама как-то живее выглядеть начала. Ну да — все ж смысл жизни какой-никакой появился, пусть временный, но и то лучше, чем ничего — по себе знаю. А вот зачем она мне, верга-то — это вопрос. Ну, для начала корягу помочь на глубокую воду вытолкать — один я не управлюсь. А дальше мне её зачем с собой тащить?

Ладно, от погони уйдем, там разберемся.

— Я тоже от твоего общества не в восторге, — проворчал я, — но куда деваться? Пошли, точнее, поплыли вон туда, — я махнул рукой в сторону реки, — вытащим ствол на глубину, под ним спрячемся, и пусть он нас несет.

Так и сделали. Уж не знаю, дошло ли сообщение Ночного Охотника до получателя, что было в этом сообщении, были ли этими получателями именно егеря, и что потом они делали. Но плавно-неторопливое путешествие наше прошло совсем без приключений и никаких последствий для меня не имело, кроме того, что я замерз до окоченения, простыл и, в первую ночь, едва с силами собрался, чтобы из-под воды на ствол вылезти. На другие дни как-то полегче выходило — притерпелся, похоже. Что до верги, так ей купание как будто только на пользу шло. Мелких заминок хватало, но ничего серьезного — за берега и дно коряга цеплялась постоянно, я в первый же день счет потерял; раз десять пришлось, убедившись из-под воды, что людей рядом нет, вылезать и обратно в глубину дерево оттаскивать. Один раз только пришлось поволноваться — когда коряга за опору моста в Гене зацепилась — тут уж незамеченным никак вылезти бы не получилось, но пронесло как-то — сама отцепилась. Опять же бес счету сколько раз с проплывающих лодок и барж нашу корягу шестами и баграми отталкивали, порой в опасной близости от моих рук и головы, и снова — пронесло. Уже в дельте, на выходе в Кантабрийское море нас чуть-чуть покачало на волнах остатками прошедшего шторма — совсем чуть-чуть, но вполне достаточно, чтобы я определенное неудобство в желудке почувствовал, даром, что он пуст был, как кошелек пьяницы. Увы, именно признаки морской болезни оказались для меня последним доводом в пользу того, чтобы воспользоваться неожиданным подарком недавнего шторма — принесенной невесть откуда полузатопленной рыбацкой лодкой. Егеря — не моряки. Совсем. Нет у них противника ни в реке, ни в море, потому-то, я думаю, и удачным оказалось наше путешествие под корягой — никакому егерю и в голову такое не придет, как вергам в голову не приходит на деревьях укрывшихся егерей искать. Ну какому егерю, стихия которого — лес, поле и твердая земля под ногами — взбредет в голову не сушей, и не рекой даже, а морем до цели добираться? Если не на остров плывешь, конечно — да и тогда: не упомню, чтобы хоть раз какой егерь сам лодкой правил — только пассажиром. «И что бы», — думал я, — «и дальше мне этим пробелом егерского мироздания не воспользоваться?» Вот и воспользовался — на свою голову.

Нет, поначалу все довольно удачно складывалось — лодка почти неповрежденной оказалась, воду мы из неё вычерпали, пару крупных щелей я удачно законопатил излишками смолы, с самой же лодки и соскребанной лезвием гладиуса; а с остальных течей воды набиралось немного. В ящике на корме мы нашли сложенный парус и — с некоторой попытки — даже смогли его поднять и должным образом закрепить. Верга помогала мне молча, прояснить ситуацию не только не пыталась, но даже, как я по некоторым реакциям понял, боялась это делать. Хотя, конечно, даже самой себе не стала б в этом признаваться и под пытками. Не стану утверждать, что я хорошо в психологии бестий разбираюсь — в иных её областях для любого егеря тьма кромешная и изумление сплошное, но во многом они все ж на нас похожи. А тут уж мы во всех смыслах в одной лодке — я тоже стараюсь не думать о том, что же буду делать, когда из Империи сбегу, и, где-то в глубине души надеюсь, что бегство моё всю мою жизнь продолжаться будет — как это не глупо.

Ветер дул попутный, ровный и свежий — как оно часто после штормов бывает; я прошел пару миль по прямой в виду берега, убедился, что курс выдерживать в состоянии и взял мористее, так что берег в туманную линию на горизонте превратился — к Венеторуму мне приближаться не хотелось. Венеты — лучшие мореходы ойкумены, в лодках рождаются и живут, неудивительно, что море вокруг их столицы всевозможными судами просто кишит. У нашей же лодки борта низкие, спрятаться решительно негде и совершенно мне не было нужно, чтобы кто-то глазастый разглядел в подробностях команду нашего корабля. Так что Венеторум мы обошли далеко морем, разминувшись со всеми встреченными кораблями на весьма приличном расстоянии. Прошли в виду Виндилиса — острова, именуемого иногда «Воротами Венеты». Несмотря на громкое название, на острове том есть лишь пара, совершенно нищенствующих, рыбацких деревень, да егерский гарнизон в два человека и одну голубятню — следить, не приплывут ли чекалки. За всю известную историю чекалки туда не приплывали ни разу, поэтому в гарнизон Виндилиса обычно отправляют только сильно проштрафившихся егерей.

После Виндилиса берег резко вправо ушел, совсем в дымке затерявшись, но я об этом не беспокоился. Первое, весь берег от Венеторума до Ворганиума плотно рыбацким племенем осисмиев заселен и шанс наткнуться неожиданно на рыбацкую лодку весьма велик; а второе — уж мимо Гобейского полуострова мы никак не могли проскочить. Знай себе держи руль в одном положении, да на солнце поглядывай — чего уж проще? Даже когда тучки набежавшие солнце закрыли, я не беспокоился: ветер-то — как дул, так и дует.

И к вечеру, когда, по моим прикидкам, уже пора было земле показаться, даже тогда я не забеспокоился — только взял чуток правее — и всё. И держал курс еще часа четыре, пока сгустившаяся темнота, в которой вытянутой руки видно не было, не заставила парус спустить и в дрейф лечь. Засыпал я в полнейшей уверенности, что проснусь в виду Ворганиума и лишь на чуткость своего сна надеялся, чтобы по шуму прибоя успеть проснуться прежде, чем нас о скалы прибрежные разобьет.

Однако же, утро принесло хмурую картину окружающего лодку недобро волнующегося моря, и не было ему ни конца, ни края — вдали серые воды в серой дымке сливались с серым небом, и казалось, что нет во всем мире больше никакой суши, а есть одно лишь море со всех сторон — и даже сверху. Верга долго нюхала влажный воздух, потом открыла глаза и поинтересовалась (вполне спокойным, с учетом ситуации, кстати, голосом):

— И что ты теперь будешь делать, человек?

Я ополоснул лицо водой прямо из под ног, отфыркался и принялся вычерпывать набежавшую за ночь воду.

— Ждать, — сказал я, стараясь не прислушиваться к похоронной песне недобрых предчувствий, — выйдет солнце, определимся, где мы и поплывем, куда надо.

«А если не выйдет?» — так спросил бы я на месте верги, и, готов поклясться, мысленно этот вопрос она мне задала — со всем, вполне уместным сейчас, сарказмом. Поэтому я ответил, хотя вслух верга ничего и не сказала:

— А если не выйдет, то будем надеяться на удачу. Раньше она меня еще не подводила.

«А если подведет?» «Тогда будем умирать!» — но этого ответа я уже озвучивать не стал. И так ясно.

* * *

— Вы, по малолетству своему, женской сути знать не можете…

Вонючка, как обычно, сидевший в тени под окном на полу, тихонько хмыкнул — он бежал из армейского борделя, поэтому считался у нас по части женщин большим авторитетом. И не только по их части — хоть он сам и утверждал, что был просто рабом-прислужником, все догадывались — не «просто».

Тук!

— Ай!

Запущенный Рудом медный асс треснул Вонючку по лбу, и, позванивая, покатился по доскам пола. Укатился недалеко, был быстро пойман Зуднем, и возвращен Руду с надлежащим поклоном.

— Знать не можете и не знаете! — ощерившись изломанным ртом, повторил Руд, — что бы вы там себе не думали! Но я не про баб сейчас толкую, точнее, не про всех баб. А только про ту, что Фортуной зовется. Так вот, из всего женского рода, она — самая обольстительная, коварная, лживая и продажная сука, какую только можно себе представить. Пока ты полагаешься только на себя, ей не веришь и её не замечаешь, она будет льнуть к тебе, как шлюха, полный кошелек почувшая. Она будет ходить за тобой по пятам, целовать тебе ноги и лизать яйца. Она самих богов заставит приносить тебе горшок по утрам и подтирать тебе задницу. Даже когда ты её заметишь и начнешь её ценить, она тебя сразу не обманет, она подождет, пока ты посильней запутаешься в её сетях. Сколько я таких видел!

Уверенных, веселых, дерзких, не верящих даже, а знающих, что удача на их стороне и поражения быть не может! Некоторых из них я видел и позже…

Мы притихли. Жизнь уже научила нас замечать в грязи повседневности жемчужные зерна истины — и знать им цену. Руд же определенно знал, что говорил — до того, как стать нищим и занять свое место у Южных Ворот, он был, по слухам, то ли кентурионом, то ли даже легатом. И Бер ценил его не только за хорошую выручку и за истории, рассказывать которые Руд был большой мастер. А любого крысеныша, посчитавшего дневной заработок безглазого, однорукого и хромого нищего — легкой добычей, ждал весьма неприятный сюрприз. Наверное, Руд был действительно великим бойцом, если даже сейчас, будучи слепым инвалидом, он оставался серьезным противником для большинстива обитателей городского дна.

— Никогда не полагайтесь на удачу — она только этого и ждёт. Однажды, в очень важный для тебя момент, ты не сделаешь того, что мог и должен быть сделать — ты решишь положиться на удачу, ведь прежде она никогда тебя не подводила! И вот в этот момент она ударит. И будет бить сильнее и сильнее, с удовольствием наблюдая за твоими падениями и унижениями. О нет — она не оставит тебя, она следить за тобой всю твою оставшуюся никчемную жизнь, смеясь, когда ты будешь радоваться каждому подаренному ей ржавому ассу и перепавшему случайно куску заплесневевшего хлеба. Ты — бросавший гусиную печень собакам и воротивший нос, когда тебя пытались подкупить меньше, чем сотней ауреев. Никогда не верьте удаче!

* * *

— Человек! Егерь!

Голос прорвался сквозь тягучую мглу видений прошлого. Я приоткрыл глаза, увидел нависшую надо мной зубастую морду, дернулся, хватаясь за меч и треснулся лбом о деревянную скамью. Потирая лоб, приподнялся, перждал, сжав зубы и закрыв глаза, внезапный приступ головокружения, потом посмотрел на вергу. Прокашлялся.

— Что?

— Корабль.

— Где?

— Там, — вытянула лапу.

Я, до рези в глазах, минут пять всматривался в указанном направлении, но не так и не увидел ничего, кроме мерно колышущихся водяных холмов.

— Он был там! Я видела парус!

Я пожал плечами, опускаясь обратно под скамью. Воды в лодку натекло уже прилично, пора бы вычерпать, но ни сил, ни желания на это у меня не было. Да и погружение в воду уже не вызывало неприятных ощущений — наоборот, казалось, что жажда становится меньше.

— Не тревожь меня из-за подобной ерунды, — проворчал я, закрывая глаза. Нам полагалось уже быть мертвыми сегодня, но позавчера нам удалось наловить немного рыбы. Или это было третьего дня? Время расплывалось, текло мимо разума, холодно и безразлично, как вода мимо опущенной за борт руки. Даже если волнение стихнет и у нас хватит сил снова устроить рыбалку, это только отсрочит конец. Ну и ладно. Если бы я действительно хотел выжить, мне бы следовало оглушить и связать вергу в первый же, проведенный нами в открытом море, день. Крови в ней много, если цедить каждый день понемногу — мне хватило бы на месяц. Теперь уже поздно — она меня сильнее. Бестии выносливее людей. В ночь до того, как мы наловили рыбы, я пытался её убить. Силы уходили, разум мутился, но я понимал, что утром, скорее всего, уже не проснусь. Я пытался вытащить меч, но руки не слушались, бессильно елозя по корке соли, покрывающей ножны. В отчаянии я подполз к спящей бестии и попытался перегрызть ей горло. Она отшвырнула меня, как котенка, я потерял сознание и очнулся уже днем — от вкуса льющейся в рот крови — маслянистой, густой и с резким рыбьим запахом. Стараясь не упустить ни единой капли живительной влаги, я сожрал целиком, со всеми потрохами, три небольшие, величиной с ладонь, рыбешки. Съел — и умудрился удержать их в желудке, как они не просились наружу. После этого у меня появилось достаточно сил, чтобы поучаствовать в рыбалке. Толку, признаться, от меня было немного — хотя я через некоторое время и наловчился попадать тонким трофейным мечом в проплывающих мимо лодки рыбешек, большинство из них соскальзывали с гладкого лезвия и уплывали, оставляя лишь тающее на глазах облачко крови. У верги рыбалка шла удачнее — цепляя когтями, она выдергивала в лодку рыбу за рыбой, и почти ни один её выпад не пропадал впустую.

К сожалению, продолжалось так недолго — в один момент мелькающие вокруг лодки силуэты вдруг бросились врассыпную от появившейся откуда-то стремительной веретенообразной тени, длиной не меньше самой лодки. Вода увеличивает находящиеся в ней предметы, но даже с учетом этого было ясно — эта рыба будет сама не прочь перекусить нами. Потом появилась вторая такая же, разве что чуть поменьше. Вдвоем они долго кружили вокруг лодки, потом пропали так же неожиданно, как и появились. Мы снова с надеждой начали вглядываться в воду, я увидел поднимающееся из тьмы глубин какое-то округлое пятно, приготовил меч, и вдруг с ужасом понял, что вижу глаз — чудовищных размеров глаз, с равнодушием взирающий на меня из бездны.

Вода вокруг забурлила, расступаясь перед тушей чудовищных размеров существа, я вцепился в борта лодки, ожидая, что нас сейчас поднимет в воздух, но тот, кто был под лодкой — кто бы это ни был — не стал всплывать, а просто проплыл мимо, на глубине вытянутой руки. Глаз медленно ушел вперед, а под лодкой долгое время тянулось и тянулось бугристое серо-голубое тело, покрытое какими-то наростами, ракушками, пучками водорослей, прилипшими странными рыбами, пока не закончилось, наконец, колоссальных размеров плоским хвостом, одно ленивое движение которого заставило нашо утлое суденышко закружиться на месте. Только минут через пять я смог выдохнуть и разжать сжатые в судороге руки. Вспомнились мне холмы Фалены и движущийся над ними силуэт невообразимых размеров лисы. И застывшие в священном ужасе егеря. Так я и не узнал потом, хоть и пытался, у кого же хватило сил сбросить оцепенение и выпустить первую стрелу из баллисты. Похоже, стрелявший сам этого не осознал и не запомнил.

Если я вдруг выживу, то ни к чему плавающему на полет стрелы больше не подойду. Вполне допускаю, что встреченный нами монстр — мирное безобидное существо, в разы менее опасное даже одинокого волка, но я лучше выйду один на один со стаей вергов, чем соглашусь снова оказаться в лодке рядом с чем-то эдаким. И дело вовсе не в опасности — смерть везде смерть и неважно, кто её тебе подарил — разъяренный урс или рой диких пчёл. Дело в бессилии — в осознании полной и абсолютной собственной ничтожности — что бы я сейчас ни сделал, как бы не напрягал весь свой разум, все мышцы и душевные силы, впечатления на раскинувшийся вокруг океан и на его обитателей я произведу не больше, чем брошенный в воду камешек. Так какой тогда смысл развивать ум и тренировать мышцы? Нет, что ни говори, а море — не людская стихия, нечего людям тут делать. На земле всё-таки не так.

А потом снова подул ветер, и поднялись волны. Сил ко мне вернулось достаточно, чтобы попытать счастья в схватке с бестией еще раз — как ни крути, пожалуй, это было бы самым разумным решением, что для меня, что для неё — победитель получает пару недель жизни и шанс на спасение. Сам не знаю, почему я так и собрался напасть ни днем, ни ночью. Из благодарности? Не думаю — то, что она меня спасла, больше злило, чем наполняло благодарностью. Потому что это глупость — так нельзя делать. Когда на кону стоит жизнь, боец должен уметь отринуть свою человечность. Не сможешь — умрешь, а тот, кто смог — будет есть твою пищу, пить твое вино, трахать твоих женщин и убивать твоих детей. Так было всегда, и так будет всегда — вся история человечества тому подтверждение и ни единого исключения пока не замечено. Около полутора суток, прежде чем забыться, скорее похожим на бред, сном, я пытался расшевелить себя подобными мыслями — тщетно. Мысли вязли в глухой апатии, словно я, трепещущим на ветру огоньком, под дождем, пытался разжечь мокрое насквозь бревно.

* * *

— Заморыш!

— Что? — Я встрепенулся, соскочил с покрытых драной ветошью дощатых нар — моего ложа — на пол общей комнаты и завертел головой, пытаясь понять, кто меня разбудил. А, вон — Жмых, стоит в дверях и скалится недобро. Возрастом он не старше нас, Лягушат, но особняком держится — уже не одна смерть на нем, а на прошлой неделе он свободнорожденного ремесленника в собственном доме убил и всё добро в одиночку вынес, так что ему скоро имя должны были дать и в Крысы посвятить. Хвастался, что даже награда за его голову назначена, но это вряд ли.

— Шел тебя видеть хочет, — сплюнул и ушёл.

Я перевёл дух. С одной стороны, хорошо, что он от Шела, иначе он бы не удержался от искушения меня немного «проучить», просто для забавы. А так — испугался, что я наябедничаю. С другой стороны — Шела я боялся, да что я, его все боялись. Так уж мир устроен — вольпов все боятся. Потому что они — хозяева нашего мира и это всякому ясно.

Что с того, что трон в Бурдигале вполне себе человеческая задница согревает? Вот ведь и шайки нашей голова — Бер, а вовсе не вольп, ну? Достаточно раз на них взглянуть, когда они в одной комнате встречаются, и сразу понятно становится — кто голова, а кто — одно название. Думаю я, с наместником нашим — то же самое, потому он и наместником зовется, а не императором, верно ведь?

Обмирая от робости я направился вниз, в подвал — там, в небольшой скромно обставленной комнате, Шел принимал визитеров. Никто никогда не видел, чтобы Шел оттуда выходил, но жил он всё ж не у нас в подвале. По слухам, из комнаты вольпа был еще один ход — прямо на улицу. А может, и не один. У любой лисьей норы обязательно имеется парочка запасных выходов. Щербатый на прошлой неделе клялся, что видел Шела, выходящего прямехонько из стены двухэтажного дома на Судейском спуске. Врал, скорее всего.

Самого разговора я не боялся — я отлично знал, какой он будет. Вольп будет сидеть в кресле со скучающим видом, смотреть в сторону и изредка задавать странные вопросы вроде «Видел ли ты когда-нибудь свою маму голой?», «Как думаешь, голод — какого он цвета?» или «Чуешь ли ты иногда кислый запах, которого никто другой не чувствует?».

Ответы будет выслушивать без всякого внимания, словно они ему и не нужны совершенно, будет подолгу задумчиво изучать собственные когти, потом, словно спохватившись, задавать другой такой же дурацкий вопрос, а потом скажет: «Все. Можешь идти». Подобные «разговоры» с нами, мелюзгой, он проводил где-то раз в полгода, удивляться мы давно перестали, хотя зачем это вольпу — так и оставалось непонятным.

Слышал я несколько версий, но что-то на правду похожее только Пухляк выдал:

— Это он так выясняет, какой у кого талант скрытый имеется, чтобы потом с этого человека навару побольше получить.

— Не, — возразил я, — он же про таланты и успехи ни одного вопроса не задает, меня он даже ни разу не спросил, что я умею.

— А может, ему надо знать, не что ты умеешь, а что ты можешь уметь лучше всего? Ты ж этого и сам не знаешь. А может, и догадываешься, да соврешь. Вот вдруг у тебя, Заморыш, такой талант свою задницу клиентам подставлять, что ты любой бордель озолотить сможешь? Так ты ж сам не признаешься. А он спросит там своё «Нравится ли тебе на казни смотреть?», покумекает себе и всё поймет. Вольпы, они большие мастера со всего прибыток получать, потому и заправляют всем, понял?

Виду я не подал, но мне неприятно стало — уж больно в жилу мне Пухляк своим примером попал. Так что я на всякий случай стал невпопад отвечать. Спрашивает он, скажем: «Как часто ты сны видишь?». Я их где-то через день вижу, но отвечаю «Каждый день».

Поначалу пугался, что он ложь почует, но вольп ничем не выдал, что заметил мою хитрость — да и то сказать, даже если б он и заметил что-то, как тут проверишь, какого цвета мне голод представляется? То-то и оно, что никак.

Но на этот раз всё пошло по-другому.

Я зашел в комнату, закрыл за собой дверь, остановился в шаге от двери, как обычно, и принялся ждать первого вопроса, но вольп не стал задавать вопросов. Он поднял голову и, впервые на моей памяти, посмотрел мне в глаза. Я похолодел.

— Подойди ближе, человеческий детёныш.

Волоча негнущиеся ноги, я сделал два маленьких шага.

— Ближе. Еще ближе. Вот так.

Янтарные глаза вольпа мерцали в свете единственной свечи, и, казалось, мерцание это заливает всю комнату золотистым сиянием. Глаза завораживали, они притягивали к себе внимание, как два золотых самородка неимоверной ценности.

— Прости меня, мне придётся причинить тебе боль.

«Боль?!» — острый укол паники на мгновение вывел меня из оцепенения, но ужас быстро схлынул, смытый льющимся из глаз вольпа янтарным потоком.

— Я хочу, чтобы ты еще раз вспомнил тот день, когда ты попал к нам.

Я промолчал, и не потому, что вольп, похоже, не ждал ответа. Я был уверен — даже захоти я что-нибудь сказать, мои губы не шелохнутся.

— Ты помнишь, как звали твоего хозяина?

Я попытался разомкнуть губы и, к моему удивлению, это у меня получилось.

— Домициан, — произнес я шепотом, едва слышным даже мне самому.

— Хорошо, — кивнул вольп, — тебе до этого приходилось убивать людей?

Я же говорил уже! Ему же и говорил! Вспыхнуло в памяти ярким видением — двое держащих меня за плечи громил, звероподобный силуэт в темном углу… но ведь этого же не было! Первый раз я предстал перед Шелом, будучи Лягушонком уже пять недель, прекрасно осведомленный, с кем мне предстоит впервые встретиться и каков будет разговор.

— Сенатор Домициан был твой первый? — Вольп устал ждать ответа.

— Д-да…

— Вспомни, о чём он говорил тебе. Всё. Вспомни и скажи мне.

Я послушно напряг память. Потные дрожащие руки, расправляющие на кушетке странную яркую полосатую шкуру. Убегающий взгляд маслянистых глаз, жирные губы, временами несмело раздвигающиеся в робкой улыбке. Снова руки, теперь разливающие вино из кувшина по двум большим чашам ажурного серебра с золотой инкрустацией. Вино льется неровной струйкой, капли литят мимо чаш, по белоснежной скатерти расплываются красные пятна. Он гол и рыхл, незнакомый мне нобиль, два часа назад купивший меня прямо у торгового корабля, тело его похоже на перебродившее тесто с торчащей из него ложкой, но сильнее всего в памяти отпечатались почему-то руки. Руки, срывающие фибулу; руки, разжигающие огонь в камине. Они двигались в явном разладе с желаниями и словами хозяина, вызывая непонятное ощущение — будто стал свидетелем чего-то гадкого. Он что-то говорил, а руки что-то делали — что-то своё, о чём хозяин даже не подозревал. Что он говорил-то? Тяжелое дыхание, хриплый влажный голос: «Ты настоящее чудо, прекрасный дикий цветок горного шиповника. Какая удача, что я вовремя тебя увидел…»

Я дернулся, выдохнул и открыл глаза.

— Нет, — прошептал, — я не помню.

— Не перестаю я вам удивляться, — вольп хмыкнул и откинулся в кресле, — как такое может быть, что одни считают великим благом то, о чём другие боятся даже думать. Не хочешь говорить, тогда слушай. Слушай мой голос. Не слушай, что я говорю, слушай голос.

Считай слова, которые я говорю. Не пытайся их понять, просто считай. И слушай голос.

Нет ничего важнее моего голоса…

Сияние глаз вольпа вдруг обволокло меня всего золотистой вуалью и потянуло вниз, в клубящуюся тьмой и ледяным холодом глубину.

* * *

— Это еще кто такой?!

— Это… Бер… он это, был у сенатора…

Тишина, наполненная тяжелым дыханием и сгущающимся напряжением.

— На хера! Вы! Толпа ублюдков! Его сюда приволокли!?

— Бер, это еще не всё… мы пришли в третьем часу, как уговаривались, но сенатор был дома… короче, он мёртв.

Полная тишина. Потом тихий, почти ласковый голос:

— Вы убили сенатора Домициана? Претора бестий? И после этого вы еще осмелились…

— Нет! Бер, нет! Не мы его убили — он уже мертв был! Мальчишка его убил!

— Вот как? Уверен? Вы месяц готовите ограбление одного из могущественнейших людей империи, а когды вы врываетесь в дом, то вместо богатой добычи обнаруживаете мертвого сенатора и кучу проблем. И вы хотите сказать мне, что вас обвёл вокруг пальца вот этот сосунок? Я думаю, всё намного хуже…

— Нет, Бер, — еще один голос, тише прежнего, но увереннее, — всё чисто. Похоже, просто случайность. Сар его поспрашивал немного…

— Я вижу, — ворчание, — ладно хоть догадался совсем не убить. Продолжай.

— Сенатор его утром купил, прямо с корабля. Загорелся. Ты ж знаешь, как он на смазливых мальчиков падок. Был.

— Так то на смазливых. Не говори мне, что он на этого заморыша соблазнился.

— Худоват, да. Но до разговора с Саром он и правда ничего выглядел. Лупанарии б за него подрались, довези его торговец до форума. Что ни говори, глаз у сенатора на это дело наметанный. Был. Торговца я проверил — он подтверждает, что утром продал мальчика какому-то нобилю. Домициана описал узнаваемо.

— Понятно. А увидев дом изнутри, маленький дурачок решил, что может быстро разбогатеть. Убить же потерявшего разум от вожделения сенатора, думаю, было проще простого. Да, могло быть и хуже — успей пацан смыться с уловом. Далеко бы не ушел, конечно, но было бы хуже, это точно.

— Не совсем так, Бер. Труп уже холодный был, когда мы его нашли. Пацан сто раз смыться успел бы, если б захотел. Удрать он даже не пытался.

— Он что, сумасшедший?

— Нет, он фригиец. Там мужеложство все ещё позором считается. Дикари, что тут сказать.

— Нет, он всё-таки сумасшедший. Сенатор Домициан! Из моих лягушат любой мать родную бы зарезал и изнасиловал, чтобы на месте этого недоделка оказаться. А этот маленький варвар… как он его убил, сенатора?

Короткая заминка, несколько сдавленных смешков.

— Он ему х… оторвал.

Секунда потрясённой тишины. Громовой хохот.

— Что, правда? — снова смех, — эй, плесните кто-нибудь водой на него, надо в сознание его привести.

Вспышка бодрящего холода. В багровом тумане медленно проступает грубое бородатое лицо. Скалится.

— Порядок. Слышь, малец, а я тебе даже завидую немного. Хотел бы я сам это сделать… хи-хи. Знаешь что? Ты мне нравишься, и я попробую тебя спасти. Но должен будешь.

Тащите его к вольпу.

И опять темнота.

* * *

Жаркий шепот во тьме.

— Воздай хвалу богам, мальчик. Кому ты там молишься? Фебу, Сатурну? А, неважно — воздай всем. Ты не знаешь, как тебе повезло! Я и сегодня — не последний человек в Империи, а завтра стану неизмеримо выше. Потому что власти рыжих бестий придёт конец — у нас будут новые друзья и даже не друзья — братья! Всё будет по-новому и это — благодаря мне!

Темнота вспыхивает двумя озёрами золотого огня. Темнота ошеломлена и не может сдержать удивления.

— Как мы раньше не замечали!? Вы же так похожи… это всё меняет…

Теперь темнее, чем даже раньше.

* * *

— Кто это? Что он здесь делает?

— Не обращай внимания. Он в трансе, он нас не слышит.

— Все равно. Пусть его уведут. Ты не представляешь, как я рискую…

— Я не представляю, я знаю. Не бойся, риска нет. А юношу ты с собой заберешь.

Пристроишь его к егерям.

— Не выйдет. Они квоту по школярам на этот год уже выбрали. Ты знаешь, как строго за ней следят.

— А ты постарайся. Вдруг окажется, что какой-то из взятых школяров не подходит? Или умер? Или… ну не мне тебя учить.

— Ничего не обещаю, но попробую. Зачем тебе это?

— Первое — материал хороший. Податливый, но прочный. Нечасто такое попадается. Если выживет, то далеко пойдет. А нам свои глаза и уши у егерей не помешают.

— Вам — вольпам? Или нам — людям?

— Нам — разумным существам. Беспокоящимся о своем будущем.

— А второе?

— Второе? Мне кажется, именно этого хочет от меня Судьба. Даже больше — я практически в этом уверен.

Еще темнее.

* * *

Вода тонкой струйкой льется мне на лицо, плещет по засохшим губам. Что? Я всё еще в логове Шела? Но это же было уже… так давно, что всё картины тех дней покрылись в моей памяти дымкой забвения. Я вообще не уверен, что это было со мной. Но вот ведь только что Руз и крыса по кличке Шило держали меня за руки, а Сар бил меня по лицу наотмашь широкими, как лопаты, ладонями. Но откуда я знаю их имена? Я же их первый раз видел…

— Хорош воду переводить, он уже очнулся!

Я открыл глаза и увидел нависающего надо мной невысокого, но коренастого лысого бородача в кольчужном доспехе и, нанесёнными синей краской, узорами на лице. Еще несколько людей — оружных, доспешных и с такими же разрисованными физиономиями — стояли поодаль. Я приподнялся и покрутил головой, уже примерно представляя, что сейчас увижу. Корабль. Не очень большой, видал я и покрупнее, да и не разбираюсь я в кораблях ничуть, но в этом была какая-то стать, подобная той, которая с первого взгляда выдает хорошую лошадь. Хищный вытянутый силуэт, окованный бронзой таран под носом — я б догадался, что передо мной не торговец, даже если бы не ряд щитов по борту и оскалённая драконья пасть на носу. Сколько на корабле людей, я не заметил, но направленные на меня взгляды ощущал во множестве — и не сказать, что добрые.

Норманны. Но — пираты — это очевидно. Если они в мире с Мезой и тамошним конунгом — очень хорошо. Если нет… тогда не стоит торопиться о своем недавнем знакомстве рассказывать. Верги я нигде не заметил, и это мне не понравилось.

Бородач, видимо, решил, что дал мне достаточно времени прийти в себя.

— Егерь и бестия в лодке посреди моря! Кому расскажи — не поверят, и правильно сделают — я и сам глазам не верю. Мои ребята считают это плохим предзнаменованием, часть предлагает вас убить, часть — отпустить плыть дальше и почти никто не предлагает дать вам перед этим хотя бы бочонка воды. Бестию, — он кивнул за спину, — я уже выслушал, она утверждает, что ты — егерь, но не может объяснить, почему вы оба живы. Ну, то есть, почти живы. Теперь я хочу выслушать тебя.

Очнувшись, пояс свой с вшитыми в него камнями я уже общупал — как я полагаю — незаметно.

— Ты — норманн, — прохрипел я. Воды бы глотнуть. Глянул с сожалением на мех в руке одного из воинов, вздохнул и отвел взгляд.

— Допустим.

— Ты знаешь Эйнара Рауфельдарсона? — уф, выговорил. Скажи кто заранее, что мне удастся не просто произнести вслух это имя, но еще и произнести в таком состоянии — посмеялся бы только.

Странное выражение мелькнуло в глазах нордлинга.

— Может быть, и знаю, — осторожно ответил он. Но я бы не сказал, что его отношение ко мне стало более враждебным — наоборот, интерес явный в его взгляде появился. Ладно, была — не была.

— Эйнар Акулья Кожа, — я сглотнул, покривившись от рези в глотке, — Оттару привет передает. Но только лично. Из рук в руки.

Бородач задумался. Кивнул.

— Оттар сам по себе, мы сами по себе. Так-то, оставшись с нами, в Орхуз ты однажды попадешь — если доживешь. Вот только я не беру пассажиров, так что… говорят, егеря в бою хороши?

— Еще никто не жаловался.

— Хо. Хо-хо. Значит так. Мы идем в Британию — подергать тамошних бестий за хвост. Дело хоть и прибыльное, но опасное, поэтому лишний меч мне не помешает. Не буду тебе рассказывать, на каких условиях я беру людей в команду — выбора у тебя все равно нет, либо ты идешь ко мне, либо — на дно. Но — кого попало я не беру. Каковы в бою бестии — мы знаем. А каков ты — сейчас узнаем. Сможешь меня удивить в бою — возьмем тебя и твою зверушку с собой. Нет, — развел руками, — не обессудь.

— Напиться дадите?

— Хрольф, дай ему.

Молодой — лет пятнадцать, не больше — парень в кожаном, с железными пластинами, доспехе, присел ко мне. Глянул с явным сочуствием, бросил короткий взгляд через плечо на отвлекшегося как раз — кричавшего что-то на своем языке в сторону корабля — бородача.

— Он левша, — быстро шепнул мне парень, протягивая мех.

Я это уже заметил, как и то, что топор у него нормально висит — под правую руку. И услышанная подсказка меня окончательно убедила — определенно, есть у норманна привычка противнику в разгар боя сюрприз являть, боевую руку меняя. Вообще, нехорошо это для бойца — привычку какую-то иметь — предсказуемым делает для того, кто об этой привычке осведомлен. Я улыбнулся пареньку в ответ одними глазами, кивнул, — «спасибо», — взял мех и припал к горлышку.

Клянусь, никогда в жизни я не пил ничего и вполовину такого же сладкого. Мне казалось, я пью из меха саму Жизнь в чистом виде, и она, искрясь, разливается по жилам, наполняя мышцы силой, а разум — ясностью. Встал, улыбнулся счастливо. Вернул мех владельцу. Посмотрел на норманна.

— Ну, так что, капитан, где удивляться будешь? На корабль пойдем или прямо здесь? — сделав полшага назад, поставил ногу на скамью и накрыл аккуратно ладонью рукоять меча. Думаю я, сражаться на маленькой качающейся лодке он привычен если и меньше, чем на ровном — так ненамного. Я, в принципе, тоже, но — не сейчас: колено все еще болело, и плохо сгибалось. Когда опора под ногами ненадежная, ногам выпадает работы больше, чем любой другой части тела. Потому-то я и выразил готовность провести бой хоть на табуретке: если он поймет, что никаких преимуществ бой в лодке ему не даёт, он выберет палубу — просто потому что там драться комфортнее.

— Хо, — усмехнулся, — пойдем-ка лучше на борт. Меня зовут Горм. Горм Ловец Ветра. А это, — повернулся, — мой Морской Конь, самый быстрый снеккар Германского Океана.

Поднимайся, — и ловко перекинул свое тело через высокий борт.

Я посмотрел на щиты, усмехнулся и взялся за верхнюю доску борта. Вот так — был егерь, стал пират. Ну, кто бы мог подумать?


Конец первой книги

Загрузка...