Цугцванг

Андрей ФЕДАРЕНКО

ЦУГЦВАНГ

Повесть

1

Гражданин следователь!

На вчерашнем допросе Вы зачитали мне новое заявле­ние гражданина Виталия Кривицкого, который проходит по моему делу как потерпевший. Таким образом, к обви­нению меня в «нанесении легких телесных повреждений» добавляется еще одно: гражданин Кривицкий обвиняет меня в «умышленных действиях», которые будто бы при­вели к смерти его дяди, «пенсионера Кривицкого Ивана Адамовича, с целью завладения имуществом покойного».

Вы, гражданин следователь, предложили мне еще раз все подробно вспомнить и записать. «Только правду», — ска­зали Вы. Как будто мне остается что-то другое! Еще Вы сказали, чтобы я постарался не забыть никакой мелочи, потому что на суде каждое, казалось бы, незначительное слово может быть повернуто как за, так и против меня.

Гражданин следователь!

Я давно догадывался, что дело не окончится лишь кон­статацией факта «нанесения легких телесных повреждений» Кривицкому, понимал, что рано или поздно эту историю придется открутить назад. К этому я был готов. Но прошу учесть, что после вчерашнего гнусного заявления Кривицкого я не могу прийти в себя, мои показания могут полу­читься излишне многословными, я могу запутаться в от­ступлениях и пропустить что-то важное.

Кроме того я уверен, гражданин следователь, — исто­рия покажется вам невероятной. Однако я буду переска­зывать ее так, как она произошла; ни выдумывать, ни оп­равдывать себя, ни очернять кого-то мне теперь нет никакого смысла.

Также считаю своим долгом сообщить: в камере, где недавно находился и откуда меня перевели в связи с но­вым обвинением, о Вас, гражданин следователь, хорошо отзывались, считали Вас человеком справедливым. И мне почему-то кажется, что Вы мне поверите.

2

Началось все, гражданин следователь, с пива и... шах­мат. Однако по порядку.

20 сентября 199*-го, это значит, почти шесть месяцев назад, приблизительно около 16 часов я вышел из Дома быта, что на Московской, и на ступеньках станции мет­ро «Институт культуры» случайно встретил своего ста­рого знакомого, впоследствии потерпевшего, Кривицкого Виталия. (В Доме быта я забирал отремонтированный зонт.)

С Кривицким мы когда-то вместе учились в одной груп­пе в университете. Никакой дружбы между нами не было и не могло быть — я всегда считал, что этот парень недо­умок. Со второго курса его выгнали за полную непригод­ность к учебе (как он вообще попал в университет и про­держался целый год — так и осталось для всех загадкой). Несколько раз он еще приходил в общежитие, а потом куда-то исчез, и мы не виделись лет десять. Я слышал о нем разное: то ли он выгодно женился на минчанке, то ли уехал в деревню, то ли сидит в тюрьме, то ли страшно разбога­тел и теперь за границей... Все выглядело правдоподобным и соответствовало такому сумасбродному человеку, как Кривицкий.

Тогда, возле метро, я совершенно не узнал бы его, если бы он не подал голос первым. Я даже забыл, как его зо­вут, и поначалу, обращаясь к нему, нарочито невразуми­тельно мямлил нечто среднее между Владимиром и Вла­диславом.

Мы перекинулись парой обычных в таких случаях слов: что да как? Кривицкого, помню, поразило и почему-то вызвало улыбку, когда я не без гордости сказал, что снова учусь — на платных курсах по маркетингу и менеджменту.

— Чушь! — громко заявил Кривицкий (он и прежде не умел говорить спокойно). — Деньги выбросишь на ветер — а толку? Вот скажи — что толку? Знаешь, сколько сей­час таких как ты «менеджеров»?

Я не знал. Я видел лишь, что эти десять лет довольно сильно изменили моего прежнего однокурсника внешне, но не внутренне. Он остался таким же, каким и был, — пустым, неинтересным крикуном.

— Ну а ты?

— А что я? — кричал мне, как глухому, Кривицкий и дергал меня за рукав куртки — еще одна его старая не­сносная привычка. — Купи-продай, живи не хочу! Воль­ный казак! Позавчера из Германии вернулся, хотели ма­шину пригнать, да полиция тормознула, еле отмазались!.. Полицейские, понимаешь? У нас милиция, а там — поли­ция. А то в Бельгии еще был случай, тоже связанный с полицией...

Я бросил на него пристальный взгляд. Что и говорить — настоящий европеец: худое небритое лицо, высохшие губы, длинные, до плеч, волосы, кожаная куртка, джинсы, кроссовки — все поношенное, но, правда, чистое.

Конечно, надо было прощаться и поскорее убегать от него. Тем более что меня ждали сотни дел. Но я почему-то не прощался и не убегал.

Уверен, что каждый, в том числе и Вы, гражданин сле­дователь, хоть раз в жизни попадали в подобную ситуа­цию. Бывает, весь день расписан почти по минутам, всю­ду стремишься успеть, с тем увидеться, тому позвонить... И вдруг встречаешь какого-то совершенно не нужного тебе человека, от которого — точно знаешь, ни теперь, ни впос­ледствии тебе не будет никакой пользы. Но вот же, слов­но черт под руку толкает, плюешь на все планы и гро­бишь с ним такие драгоценные, невозвратные минуты, часы, а то и дни.

Да и слова его, честно признаюсь, — «чушь твоя уче­ба», «что толку?» — обычные банальные слова, какие мог бы сказать любой из толпы, бурлившей вокруг нас, — при­шлись как-то очень ко времени, запали ни с того ни с сего в душу... А и вправду, зачем все это?.. Куда я бегу, куда лечу?.. Жизнь коротка — мгновение, не более.. Мне скоро тридцать, а что я имею, хотя вечно куда-то мчусь? Семьи нет, квартиры нет, деньги, которые я тяну с родителей или подрабатываю где попало, летят направо и налево... окупится ли когда-нибудь все это? Никакой гаран­тии...

Словом, мною вдруг овладела та знаменитая «славянс­кая философия» — абстрактная, бесплодная, лишенная практицизма философия, которая европейцу или какому-нибудь американцу, пожалуй, и во сне не снилась.

— Замели нас, значит, в Бельгии, — кричал Кривицкий, — посадили, само собой, в каталажку...

— Не кричи так, пожалуйста.

— А, извини! — смутился он. — Слушай, — виновато похлопал по карманам, — у тебя не найдется пары тысчо­нок на метро?

«Вот тебе и Германия, вот тебе и Бельгия, — подумал, помню, я. Так и знал, что все закончится просьбой одол­жить деньги на талончик или жетон».

— Я отдам, даю слово! Смотаюсь в Польшу или в Гер­манию, пригоню машину...

И вот тут, гражданин следователь, я совершил еще одну, едва ли не главную, ошибку — я пожалел этого пустоме­лю. Я видел, что он рад нашей встрече, рад, что я оказы­ваю ему внимание; я чувствовал, догадывался, что ехать ему в принципе некуда, что нигде его особенно не ждут.

— Может, по пиву? — первым предложил я, прикиды­вая, сколько денег со мной и какую часть из них можно потратить.

Он лишь молча, как преданный пес на хозяина, глянул на меня.

Мы направились к пивному киоску, что на Московс­кой, взяли по кружке пива, присели за пустой столик.

— Почему ты улыбнулся, когда я сказал, что учусь? — мне не терпелось узнать причину его смеха. — Теперь многие переучиваются.

Кривицкий отвел руку с бокалом и сдул на газон гус­тую пену.

— Век живи, век учись — все равно дураком умрешь. Так завещал великий Ленин, так учит коммунистическая партия, — сказал он и засмеялся, приглашая посмеяться и меня, словно выдал не очередную банальность, а расска­зал остроумный анекдот.

Я спросил, есть ли хоть доля правды в тех слухах, кото­рые о нем ходили? В смысле тюрьмы, женитьбы с минчан­кой и тому подобное.

Кривицкий еще больше оживился:

— Почему слухи? — и рассказал, как о чем-то совершенно будничном, о некоторых эпизодах своей бурной биографии.

Да, был женат на минчанке, и теперь, после развода, еще живет вместе на квартире у ее родителей; изведал и тюрьму, отсидел несколько месяцев «по глупости, за алименты!»; действительно, собирался было навсегда уехать в деревню, но вместо этого подался за границу — «через Польшу в турне по Европам, автостопом, но полицейские под Страсбургом тормознули!..»

Он забыл, что я просил говорить потише, и снова по­чти кричал и размахивал руками. С соседних столиков на нас оборачивались.

А я слушал и не знал, верить ему или нет. Просто не укладывалось в голове, как человек моего возраста после стольких приключений умудрился так и не приобрести со­лидность, серьезность, в конце концов, элементарный ум...

Мы повторили «по пиву», потом я (не знаю, почему) купил по «сотке» водки и один на двоих «бутерброд» — ломтик хлеба со ржавыми дольками селедки. Кривицкий достал из кармана ножик, разрезал бутерброд пополам; аккуратно вытер лезвие салфеткой.

«Вот тебе и все турне по Европам», — снова подумал я, наблюдая за ним. Но подумал отстраненно, без всяких эмоций.

Я уже смирился с тем, что это не конец, что впереди весь вечер, — один из тех «веселых», а на самом деле бе­столковых, ни на что растраченных вечеров, воспомина­ние о которых несколько дней мучает, не дает покоя, раз­дражает, как боль от физической травмы, а потом все наглухо забывается, начисто исчезает из памяти.

— О, идея! — словно прочитал мои мысли Кривицкий. — Давно я не был у своего Адамыча — пошли? Купим бу­тылку, у Адамыча, может, закуска найдется...

Я понял, что ко всему еще Кривицкий просто голоден.

— Что за Адамыч? — спросил я.

— Как лучше сказать?.. Ну, Адамыч, вот такой дед, я вас познакомлю. Комик первой гильдии!

— Кто он тебе?

— Адамыч? Вот, допустим, у тебя отец, да? Брат отца твоего отца, или как это... Словом, дед. А может, дядька, не знаю. Пошли, тут рядом, на Фабрициуса!

Вот так, гражданин следователь, благодаря человеку, которому я впоследствии нанесу «легкие телесные повреж­дения», я попал к человеку, в смерти которого меня обви­няют.

3

В гастрономе на Московской мы купили бутылку «Им­периала» (ноль семь) и дворами напрямик пошли на Фаб­рициуса.

Доро́гой Кривицкий рассказал, что этому Адамычу давно за семьдесят, живет один и даже не был никогда женат, «что он зубной техник», «богатый, как жид (прошу учесть, гражданин следователь, этот факт как минус потерпевшему В. Кривицкому — антисемитизм последнего), и такой же ску­пой».

— Еврей, — машинально поправил я. Мне еще со шко­лы внушили на всю жизнь, что слово «жид» более стыд­ное, более неприличное, чем матерное.

— Глупости! — заявил Кривицкий. — Само по себе слово ничего не значит: важно, какой смысл мы в него вклады­ваем! Например, слово «совать», да? Производное — суй. А слово «хавать»? Какое у него производное? — и захохо­тал, довольный.

Не успел я поразиться этому неожиданному филологи­ческому отступлению, как Кривицкий сменил тему:

— Адамыч — последняя моя надежда, — признался он.

— В смысле?

— В прямом смысле — дом. Меня тесть давно бы выту­рил, если б не знал об Адамыче. Вот так и живем, ждем, когда даст дуба мой старик, Адамыч, значит... — Кривиц­кий вздохнул, но сразу же снова развеселился: — А комич­ный дед, Адамыч мой! Сам увидишь!

— Погоди, ты уверен, что он тебе квартиру отпишет?

— А кому еще? Я самый близкий ему, Адамычу... Вот сюда!

Мы вошли в подъезд и по широкой, как во всех старых «сталинских» домах, облупившейся лестнице поднялись на третий этаж.

Кривицкий нажал кнопку звонка и не отпускал до тех пор, пока не щелкнул замок. Дверь слегка приоткрылась. Старческий голос прошамкал:

— Кто это?

— Свои!

— Свои все дома.

— Открывай, Адамыч! Ты же видишь нас! — кричал Кривицкий.

— Что тебе надо?

— Проведать пришел!

— Я здоров.

— Адамыч, кончай ломаться! Открывай!

— Скажи, зачем я тебе?

Так продолжалось довольно долго. Мне начало это на­доедать. Несколько раз я порывался уйти, но Кривицкий хватал меня за куртку, подмигивал, давая понять, что все закончится хорошо. Наконец он выложил главный козырь:

— Мы не с пустыми руками!

— Так бы сразу и сказал, — и дверь, как ни странно, отворилась.

Старичок отступил в сторону, пропуская нас. Мы вош­ли в тесную грязную прихожую однокомнатной квартиры. Под вешалкой, на которой висели вылинялое драповое пальто и болоньевый плащ, стояли валенки и резиновые сапоги.

Сам старичок был невысокий, худенький, в какой-то бабьей душегрейке, перевязанной в поясе толстым шерстя­ным платком, в трико и в стоптанных шлепанцах на босу ногу — ничего в его облике не было запоминающегося, обычный старый пень (прошу прощения, гражданин сле­дователь).

— Что вы мне принесли? — вместо приветствия спро­сил старичок, близоруко приглядываясь к бутылке, кото­рую вытащил из внутреннего кармана куртки Кривицкий.

— «Империал».

— Хорошо! Не люблю водки. А закуска?

— Дед, ты много хочешь, мало получишь. Куда идти, на кухню?

— Иди на кухню. Не надо разуваться! — прикрикнул он на меня, увидев, что я нагнулся и расшнуровываю туфли.

Маленькая, стандартная — пять на шесть «квадратов» — кухня встретила нас острым неприятным запахом, ко­торый шел от невынесенного ведра с мусором. Тут царило такое же запустение, такой же беспорядок, как и в прихо­жей. Грязный линолеум в синие и белые клеточки, в углу — низенький, пузатый, пожелтевший от времени холодиль­ник, на котором — кипа газет, таких же пожелтевших. В углу под батареей сушатся на подостланной газете старые штиблеты, в углу возле двери — стол без скатерти, на сто­ле пусто. Стены с облупившейся краской тоже пустые, голые — нет ни обычных кухонных шкафчиков, ни полок, лишь над раковиной прикреплена обычная дешевая сушил­ка, в которой сиротливо торчат ребрами несколько таре­лок и мисок, а под раковиной стоит то самое ведро, от которого идет неприятный запах, с верхом полное мусора.

Но самое странное, что сразу бросилось в глаза и поразило, ибо совершенно не соответствовало этому запустению, даже убожеству. — это новенькие, покрытые блестяшим лаком шахматы. Да, как раз посредине кухни стояла табуретка, на которой — доска с расставленными шахматными фигурами.

— Ну ты даешь!.. — Поморщившись, Кривицкий потер нос. — Форточку бы открыл, что ли... Тебя же выгонят отсюда за антисанитарию.

Адамыч осторожно отодвинул табуретку с шахматами к батарее.

— Черта с два, — сказал почему-то мне, а не Кривицкому. — Квартира приватизированная. Моя. Что хочу, то и делаю. Не открывай! — прикрикнул он, когда Кривицкий взялся открывать форточку. — Я боюсь сквозняков, у меня спина болит, ты же видишь — платком обвязан!

— Да я немного, узкую щелочку.

— Вынеси лучше ведро, если тебе неприятно.

Кривицкий сделал вид, что не расслышал; он украдкой подмигнул мне.

— Спина, говоришь, болит? — переспросил с притвор­ной жалостью. — Так, может, скоро того, а, Адамыч? Мо­жет, хоронить скоро придется?

— Не дождешься!

Адамыч заглянул в холодильник, дверца которого откры­валась со ржавым скрипом, достал оттуда пустой граненый стакан. Дунул в него, вытер внутри уголком платка и по­ставил на стол. Вздохнул:

— За закуску, извините, гости дорогие. Сами видите, как живу. И в магазин тяжело выбраться, да и купить не за что...

— Ну и жмот! Дай хоть луковицу с хлебом!

Я стоял возле двери (табуретка с шахматами была един­ственной на кухне) и чувствовал то же, что, наверное, и любой человек на моем месте. Куда я попал? Зачем я здесь? На что потратил деньги — около десяти баксов, а еще, как говорится, «не вечер»?..

Поломавшись слегка, Адамыч, кряхтя, полез под стол, пошуршал в одном из стоявших там картонных ящиков, выташил три небольшие луковицы. Очистил от шелухи.

— Хлеб сам возьми, в холодильнике, — велел Кривицкому. А мне объяснил: — Все равно туда нечего класть, я его и не включаю. Зачем понапрасну электричество тра­тить? Так и служит мне шкафчиком.

— Вот жмот, — Кривицкий открыл холодильник. — И правда, пусто! Хочешь посмотреть?

Я отказался. Кривицкий положил рядом с луковицами кусок черствого хлеба

— Ну ты совсем впал в детство, Адамыч! Разве так можно? Умрешь — кто тебя хоронить придет? Я не приду!

— Без тебя похоронят, не бойся

— Может, правда, нет денег у человека? — я вмешался в разговор, чтобы не стоять молча

— У него да нет? Такие жмоты, знаешь, какие богатые? Адамыч, скажи ему, сколько у тебя денег!

— Вот пустозвон...

— Ты же пол-Минска мог бы скупить — что, не правда?

— Вот шалопут, — покачал головой Адамыч.

Кривицкий налил ему первому, и Адамыч выпил жад­но, не отрываясь от стакана — как истомившийся от жаж­ды человек, который дорвался до чистой колодезной воды. Когда я выпил и захрустел луковицей, старик вдруг ска­зал:

— Нижний зуб надо лечить, молодой человек. Не за­пускайте.

— Как вы заметили? — удивился я, касаясь языком ос­татков пломбы, которая и вправду раскрошилась несколь­ко дней назад.

— Он да не заметит! Всю жизнь зубы ставил — откуда же и деньги у него.

— Тогда бы вы себе поставили, — сказал я, увидев, как Адамыч жует мякиш. У него самого с зубами явно было не все в порядке.

— Он поставит? Золота жаль!

— Пустозвон. — ничуть не обиделся старик.

Почти сразу же повторили. Кривицкий повеселел:

— Ну что. дед, выпил? А теперь — дискотека!

Я подошел к табуретке с шахматами. Адамыча ни с того ни с сего затрясло.

— Может, играете? — с надеждой спросил он.

— Да... играл когда-то, — я, конечно, не похвастался, что был чемпионом района среди школьников.

— Не садись с ним, он помешан на шахматах!

И правда, Адамыч оживился, глаза засветились каким-то странным, фантастическим блеском. Он неожиданно бросил­ся в комнату и вернулся с двумя табуретками в руках:

— Садись, — ко мне. — А ты, — Кривицкому, вклады­вая ему что-то в руку, — сбегай, купи, ну, сам знаешь.

— Давно бы так! — Кривицкий, довольный, ушел.

Разыграли: Адамычу выпали белые. Он долго нацели­вался старческими дрожащими пальцами, сложенными горстью, на центральную пешку, затем быстро убирал руку, даже прятал за спину. Наконец двинул пешку на Е4, и после моего хода, уже не думая, вторую пешку на F4 королевский гамбит — довольно хитрое, но устарелое на­чало... (Если вы не знаете, гражданин следователь, коро­левский гамбит — зто каскад красивых жертв у белых, трех пешек и коня, чтобы освободить «коридор» по линии F и после рокировки получить мощную атаку: впрочем, навер­ное, это не главное в моих объяснениях.)

Когда-то и я любил пользоваться этим началом, но сей­час все позабыл, тотчас попал в «ловушку», наделал оши­бок — не помог и лишний конь, и лишние пешки. Я стал задумываться над ходом гораздо дольше Адамыча, которо­го поначалу не принял всерьез как шахматиста.

К тому же вернулся Кривицкий, начал шуметь, мешать, подносить нам «Империал», а потом стал за моей спиной и подсказывал одно и то же:

— Лошадью ходи, лошадью! — такая у него была шутка.

Словом, я проиграл. Сдался где-то на пятнадцатом ходу.

— Теорию надо учить, молодой человек, — не просто довольный, а счастливый Адамыч потирал сухие руки.

— На высадку! — орал Кривицкий. — Сейчас выпьем, потом я сяду!

Закатав рукав куртки, он напрягал бицепсы и все при­ставал к Адамычу:

— Выходи, старик, на арену!

С первого хода стало ясно, что он за игрок. Как у всех недалеких, туповатых людей, мышление у него было, если можно так сказать, шашечное, не способное к абстракт­ному комбинированию. Стоит фигура под боем — значит, надо брать.

— А если он меня прикончит матом, то я его через бед­ро с захватом или ход конем по голове! — кричал он, хва­тал с доски коня и в шутку замахивался на старика, кото­рый, впрочем, никак на это не реагировал.

Кривицкий пропустил «детский» мат в три хода, я сел на его место. На этот раз я здорово помучил старика, тем более что Кривицкий курил в форточку и не мешал нам — и все же Адамычу удалось-таки провести в ферзи одну-единственную лишнюю пешку.

Я, гражданин следователь, редко видел в своей жизни таких счастливых людей, каким был Адамыч в тот вечер, когда дважды выиграл у меня. Я знал самых разных шах­матных «фанатов», еще в детстве любил по выходным бы­вать в парке, где играли в шахматы на деньги и где эта безопасная игра временами напоминала «бой без правил» — многие партии в прямом смысле заканчивались драка­ми. Но Адамыч, человек, который, можно сказать, стоял одной ногой в могиле, радовался так, словно выиграл, по меньшей мере, миллион долларов. Он пританцовывал (я не шучу) на месте. Он смеялся, потирал руки и все повто­рял:

— Теория, молодой человек, теория!

4

Когда мы вышли во двор, было совсем темно. Кривиц­кого развезло — не столько, должно быть, от выпитого, сколько от свежего осеннего воздуха после зловонной кух­ни. К тому же он курил не переставая. Мы присели на скамейку у подъезда.

— Чего ты все время нес ерунду о каком-то золоте, о каких-то деньгах? — спросил я.

— Что значит «нес ерунду»? — обиженный моим недо­верием, Кривицкий даже протрезвел. — Послушай, хло­пец, ты знаешь, что такое зубной техник? Да еще частный? Ты знаешь, что такое поставить зубы без очереди? Знаешь, какие деньги за это когда-то выкладывали?

— Ну, догадываюсь.

— И не догадываешься! А знаешь ты, сколько золота идет на коронку или на зуб, допустим, с золотого кольца? Ду­маешь, все до грамма? Ошибаешься! На каждом зубе, на каждой коронке обязательно что-то экономится. А уж пе­реплавить излишки в слиток и малый ребенок сможет.

И правда, подумал я. Мне припомнилась вдруг история, вычитанная давным-давно в какой-то книжке. Дело в том, что золото очень мягкий металл — вес, например, монеты уменьшается даже после того, как ее подержишь в руках. Этим и пользовался один сметливый банковский служа­щий. Каждую субботу, когда в банке пересчитывали золо­тые монеты, он приносил из дома новенький коврик, ка­ким застилал стол, в конце работы аккуратно скручивал его в трубочку, дома сжигал на специальной сковородке и вся­кий раз получал слиточек чистого золота.

— И где он может прятать эти слитки? — неожиданно для себя ляпнул я.

Кривицкий снисходительно засмеялся:

— Ты, я смотрю, как Адамыч — много хочешь! Где пря­чет... Спроси что-нибудь полегче.

— Да есть ли они, слитки, вообще?

Кривицкий молчал, словно набивая себе цену. Поднялся со скамейки:

— Пошли потихоньку, мне ехать далеко, в Курасовщину...

— Я возьму тебе такси, — предложил я, догадавшись, к чему он клонит.

— Правда? Ты — настоящий друг! А пива еще купишь?

— Куплю.

Мы пошли к Московской, Кривицкий шатался, и я вел его под руку.

Киоск с разливным пивом был давно закрыт. Я купил бутылочного, кажется, импортного.

— Ты же знаешь, я сидел, — глотнув пива, громко икая, рассказывал Кривицкий, — за алименты. Почти полгода. Вышел оттуда — ну, думаю, гады, я вам устрою! Это о жене с тестем. Жены, правда, на ее счастье, дома не оказалось, а тестя избил до полусмерти. Отвел душу. Хорошо, что он был поддатый, сразу побои не догадался снять. Но все равно — через день пишет на меня заявление, я, конечно, ни сном ни духом, мало ли где ты, тесть, шляешься, да и поддавала ты хороший, может, упал где-нибудь пьяный и все проблемы. Словом, выкручиваюсь, как могу. Однако вызывают к следователю, тот сначала для профилактики врезал по почкам пару раз... Я отпираюсь. Тогда он молча пишет что-то на листке и подсовывает мне под нос. Ввер­ху стоит цифра три, а внизу — сумма, какую я и в руках не держал! (Не в обиду будь Вам сказано, гражданин следователь) Значит, выбирай: или три года «строгача», или «на лапу». Листочек забрал и при мне сжег в пепельнице. По­казывает на дверь — свободен!

— Ну и?

— Ну, я ноги в руки — и к Адамычу своему... Так и так, говорю, спасай, дед, второй раз я оттуда живым не выйду, знаю это. Помоги, выкупи, родная же кровь, не чужая! Какой дед ни чокнутый, а поверил, лишь сказал: «Денег у меня нет, в баксах ваших я не разбираюсь. (Тогда только начиналась эта карусель с перестройкой.) Но у меня, го­ворит, есть что-то получше денег и долларов. Спрятано оно в надежном месте, мне необходимо время, чтобы достать. Поедешь завтра на вокзал, в камере хранения найдешь такую и такую ячейку, наберешь вот эти цифры, — и с лукавым видом пишет что-то на клочке бумаги, — совсем как тот следователь! — и протягивает мне.— Если у тебя, говорит, хватило ума за полгода дважды попасть в тюрьму, должно хватить и на то, чтобы открыть дверцу ячейки». Я глянул и чуть не умер. Да он просто издевается надо мной!

— А что там было?

— Ахинея какая-то, как показалось вначале, старчес­кий маразм. Я не помню уже дословно — что-то «от мо­его отними свое, добавь половину матери, подели на отцовское...» А он радуется, хрен старый, как ребенок: «Теперь. — говорит. — я, зная тебя и твой язык, в случае чего, всегда выкручусь!»

— Ты серьезно?

— Говорю же, впал в детство человек под старость, ты же сам видел! А потом, если подумать, и правда — вспом­ни, как раньше строго с золотом было, это теперь полно скупок, любую рекламную газету разверни — везде объяв­ления; а тогда, например, тормознули бы меня возле ка­меры, застукали бы с золотом, кто б всерьез воспринял ту записочку и на Адамыча подумал? Да и «шифр» его ока­зался наивным, как и сам Адамыч: надо было взять года рождения, от Адамычевого отнять мой и тому подобное. Выходило точь-в-точь четыре цифры, а букву я просто подобрал механически. Открыл дверцу и нашел там свер­ток, в котором лежал вот такой... — Кривицкий провел пальцем по горлышку бутылки: — Вот такой слиток. Я бегом на Ботаническую, от радости, сдуру цыганам почти за полцены отдал. Но следователю как раз хватило, отку­пился, дело закрыли. Зато Адамыч, как узнал, сколько я за его металл взял, — почти с полгода на меня даже глядеть не хотел, такой злой был. И теперь я хорошо знаю — хоть распнусь перед ним, хоть на коленях буду ползать и ноги целовать — не даст ни копейки! — Кривицкий вздохнул. — Одна надежда — квартиру отпишет...

5

Вдруг я заметил, что, кроме недопитой бутылки с пи­вом, при мне больше ничего нет. А зонт где? (Помните, гражданин следователь, я забирал зонт из ремонта?) Ос­тался у Адамыча. Было еще не так поздно, можно было спокойно вернуться и забрать. Но я ничего не сказал Кривицкому. Посадил его в машину, наперед расплатился с таксистом, а сам на метро поехал в свое Уручье, где сни­мал комнату.

Протрезвел и одумался еще по дороге. Дурак, кого я слушаю, кому верю! Мне тридцать лет, а я слушаю какую-то ахинею о «слитках золота», «шифровках», «камерах хра­нения»!.. Как не стыдно?!

Хозяйка еще не спала, пила чай на кухне. Я тихонько проскользнул в свою комнату, не стал ни есть, ни пить. Лег спать, но сон никак не шел. Перед глазами стояли то шахматные фигуры, то зубной техник Адамыч, у которого у самого плохие зубы, то постаревшее лицо Кривицкого, то зонт, который висит где-то в прихожей, на вешалке...

Потом я задремал, но среди ночи проснулся, словно кто-то меня толкнул, и вдруг другие мысли заходили в голове. Я понял, что история эта не скоро забудется, ибо насколь­ко она кажется на первый взгляд невероятной, настолько же она и заманчива. Одинокий, больной, старый человек, который в любое время может, как сказал Кривицкий, «дать дуба»... Неужели, если у него и вправду есть золото, он не понимает, что все в могилу не возьмешь?.. Неужели он не понимает, что его Кривицкий — не тот человек, кому можно доверить даже маленькую сумму?..

Кто из нас, гражданин следователь, хоть раз в жизни не мечтал? У кого из нас еще с детства не живет вера в чудо? Выйти, скажем, на улицу и неожиданно найти кошелек, набитый деньгами, или целый чемодан... А, впрочем, ка­кое тут чудо?.. Разве не бывает такого? Вот сосед недавно рассказывал: выходит он рано-рано, часов в пять, на ули­цу — у него работа такая, что надо рано выходить, — и видит: на остановке, под навесом, лежит человек, раски­нув руки, рядом — шапка и «дипломат». И вокруг ни души. «Мне бы. идиоту, — рассказывал сосед, — схватить «дип­ломат» и давай Бог ноги. Но кто мог знать, что там? Да и боязно. Вернулся домой, позвонил в милицию, в «скорую», пока вышел снова к остановке, они уже там. Мужчина живой, но пьяный и сильно избитый. Внесли его в «ско­рую». а мне милиция выписывает справку, чтобы на рабо­те оправдаться, и просят быть понятым. Влезаем в маши­ну, открывают они «дипломат», и у меня, — рассказывает сосед, — да, думаю, и у всех, кто там был, буквально сине­ет в глазах: «дипломат» весь, с верхом набит пачками но­веньких фунтов стерлингов!»

Вот вам и «чудо». И правда, как говорил герой извест­ного романа: раз среди людей пока еще ходят деньги, зна­чит, должны быть и личности, у которых этих денег очень и очень много. И наш Минск не исключение. Послуша­ешь, почитаешь газеты, посмотришь телевизор — все та­кие бедные, такие нищие, что лишь милостыню просить, но кто-то же все время покупает ценные вещи, одежду, дорогие продукты, ездит на красавицах-иномарках, про­саживает в казино по тысяче долларов за вечер...

Я гнал от себя эти мысли. Я говорил себе: «Если такие чудеса, как находка «дипломата», набитого фунтами, и случаются, так не с тобой!» — а голос нашептывал мне: «А почему не с тобой? Чем ты хуже? Посмотри, например, не на Кривинкого, а на других своих ровесников — для мно­гих съездить, скажем, в Испанию, Англию, Америку — то же самое, что для тебя в деревню к родителям. И это не кажется чудом! А начинали они, как и ты, на пустом мес­те. В наше время все возможно, любое чудо может стать явью, надо лишь сильно захотеть его, ну и вертеться...»

Клянусь, гражданин следователь, мне и в голову не приходило тогда желать Адамычу смерти, — да и какой смысл в этом?! Что можно взять с мертвого? Берут с жи­вых... Просто я фантазировал в ту ночь, невинно, по-дет­ски фантазировал: пусть бы и со мной случилось чудо, и, скажем, подарил мне тот же Адамыч килограммов этак пять своих слитков — зачем они ему? А у меня — первоначаль­ный капиталец, квартиру смог бы купить, одеться по-че­ловечески, девушку в дорогой ресторан сводить... Да, Боже мой, что значит, когда не надо считать проклятые рубли, когда в карманах шуршит «зелень», — элементарно чувству­ешь себя человеком!..

Занятия у нас во вторую смену: до обеда некуда было себя девать, я взял конспекты и поехал в библиотеку. Но заказал, сам не знаю почему, не учебник, а сборник... «Шахматные миниатюры». Листал его, восстанавливал в памяти хитрости любимой когда-то игры, тотчас увидел и понял свою вчерашнюю ошибку в «королевском гамбите»... Но все время не покидало чувство, что есть у меня впере­ди нечто радостное, приятное, — и вспомнилось: «Зонт!»

Это можно сравнить, гражданин следователь, с тем, как когда-то была у меня любимая девушка, приходила ко мне, а потом забывала что-нибудь — шарф, книгу, перчатки; я знал, что это нарочно, чтобы прийти еще раз, и, оттого, что я это знал, на душе становилось приятно и радостно...

6

Без пятнадцати четыре я подходил к дому на Фабрициуса. Знакомая лестница, вчерашние знакомые зловонные запахи... Я нажал кнопку звонка и приготовился к такой же долгой словесной «дуэли», которую вели вчера Адамыч с Кривицким.

Но дверь открылась сразу. Адамыч, в той же одежде, что и вчера, с обвязанной платком поясницей, быстро и с готовностью, словно мы договаривались о встрече, впустил меня:

— Проходи.

Я потоптался в прихожей, не зная, как себя вести. А Адамыч молча, внимательно разглядывал меня с ног до головы. Чтобы не испугать его, я улыбнулся и как можно мягче сказал:

— Зонтик... Я забыл вчера зонт.

— Зонт? Или еще что-нибудь?

— Нет, вроде все.

— А золото? — вдруг подмигнул мне Адамыч. — Небось, рассказал вчера этот пустомеля о золоте, вот ты и явился!

— Не понимаю...

— Все ты понимаешь... Рассказал, набрехал тебе, а ты и поверил. Ведь поверил? А еще взрослый человек — как не стыдно? Он по всему Минску обо мне небылицы расска­зывает. Но пораскиньте мозгами — если б у меня было золото или деньги, — разве б я жил так, как живу? Я не настолько глуп, чтобы не погулять хоть в конце жизни, но на что? И рад бы — да пусто!

Пусто было и у меня на душе. Хотя я и понимал, что старик издевается, потешается надо мной, — ну зачем он вот теперь передо мной оправдывается, кто я ему? — вме­сте с тем я не мог не признать, что в его словах есть логика. Все правильно, никакого богатства нет, и он, боясь меня, глупого человека, объясняет мне это. А если даже допустить, что есть богатство, то как его взять? По какому праву? Убить сейчас старика и начать обыски­вать квартиру?

Мне стыдно признаваться, гражданин следователь, но я стоял перед Адамычем весь красный, словно набедоку­ривший ученик перед учителем. Когда оцепенение прошло, я снял с вешалки свой зонт, зажал под мышкой:

— Извините... Так я пойду?

— Погоди, давай в шахматы сыграем, раз пришел. Толь­ко разуваться не надо, — и потопал на кухню.

— Я тороплюсь... — однако какой-то черт, сидевший внутри, поташил меня следом за ним.

На кухне было чище, чем вчера, проветрено, мусорное ведро стояло пустое, только линолеум в синюю и белую клетку был такой же грязный, может, с год не мытый. Я сразу заметил, что кроме табуретки с шахматами стоял еще две — значит, старик и вправду ждал меня. Но теперь это не имело значения. Я был зол на себя, зол на свои детские мечты, жалел о напрасно потерянном времени. Единствен­ное что утешало — значит, через это надо пройти, чтобы успокоиться и жить, как жил прежде.

— Где ты учишься? — неожиданно спросил Адамыч, делая первый ход. — Расскажи немного о себе. Родители есть?

Я неохотно отвечал. Злость, как ни странно, помогла мне, и я выиграл три партии подряд, чем довел Адамыча чуть ли не до шока.

— Теория, — бормотал он и, когда брался за фигуру, так сжимал ее, что пальцы становились белыми. — Что значит теория...

Потом мне надоело, и я дал Адамычу выиграть три партии. Снова, как и вчера, я с удивлением наблюдал за метаморфозой, произошедшей с человеком, которому давно уже пора думать о смерти. Адамыча словно подменили. У него распрямилась спина, стали шире плечи, помолодели, заискрились счастьем глаза. Вы не поверите, гражданин следователь, он принялся даже напевать козлиным голо­сом последний модный шлягер!..

Мне стало страшно скучно. После шестой партии я поднялся и твердо заявил:

— Все, пойду!

— А может, еще? — стал упрашивать Адамыч. — На посошок?

— Нет, я тороплюсь.

— Ну, что ж, — он глубоко вздохнул и пошел прово­дить меня до двери.

Вот тут и произошло следующее. Заглядывая мне в глаза, старик неожиданно игриво ущипнул меня за бок и про­шептал:

— А есть золото! Только черта с два найдете, хоть все тут переройте. Я не так глуп, как вам с тем шалопаем ка­жется, я знаю, что вы сговорились. Вы, нынешние, за копейку зарежете, тем более за золото! — и погрозил мне пальцем.

— Как вам не стыдно... — я не договорил.

Быстро сунув в боковой карман душегрейки руку, Ада­мыч, не сводя с меня глаз, протянул на ладони небольшой, размером с половину спичечного коробка слиток темно­-желтого металла.

— И таких много! — прошептал он и спрятал слиток обратно, не дав мне как следует разглядеть его.

Я стоял ошеломленный. Вот это фокус!

— Так будешь приходить играть и шахматы? — Адамыч хихикал, щипая меня за бок.

— Может... приду, — я сглотнул слюну.

7

С этого дня начались мои страдания, которые можно сравнить, и то весьма приблизительно, с неразделенной любовью. Я любил и «желал» — а меня не любили и не желали, но и не отпускали от себя, давая слабую надежду.

Длилось это почти месяц. Каждый вечер я, словно за­гипнотизированный, тащился к Адамычу, часами сидел у него на кухне за шахматами, делая вид, что обдумываю ходы, что радуюсь, когда выигрываю и огорчаюсь, когда получаю мат. Само собой, выигрывал я редко, одну-две партии за вечер — больше было опасно, чтобы не оби­деть, не спугнуть, не остудить капризного старика...

Занятия я, конечно, запустил — какие занятия, если я могу получить все сразу, если в одно мгновение, как в вол­шебной сказке, мне в руки приплывет то, ради чего я в принципе и учусь, — богатство.

Я терпеливо ждал, гражданин следователь, — как хит­рый опытный любовник терпеливо ждет взаимности от холодной неприступной красавицы... Но это мгновение все никак не наступало. Каждый вечер, нередко очень поздно, возвращаясь на метро домой, я скрипел зубами и едва не плакал от злости. Я похудел, ел мало. Ночами не мог спать. Но приходит утро, и вот я уже с нетерпе­нием жду, когда наступит вечер. У меня сладко трепе­щет сердце: «А вдруг сегодня? Почему он все расспра­шивает, из какой я семьи? Почему так приглядывается ко мне, словно хочет сосватать мне невесту? Испытыва­ет? Несомненно. Кривицкий мог не заметить этого, но не я. Адамыч вправду сватает меня, чтобы женить по­том... на своем богатстве! А пока приглядывается, что я за жених, в хорошие ли руки попадут его сокровища. А жених должен быть вежливым, улыбчивым, культурным, чистеньким, обязательным. Это позже, после свадьбы, можно сдвинуть набок галстук, можно позволить себе расслабиться...»

Адамыч между тем испытывал меня — впрочем, при­митивно, однообразно, но немалых нервов стоило испол­нять его капризы. Все они сводились к одному: проверить не хочу ли я его убить.

Напрнмер, когда мы сидели за шахматами, он хватался вдруг за сердце, начинал охать, стонать:

— Там... в спальне... порошок на столе... Ох, скорее!..

Я бросался в спальню, где ощущался нежилой дух, вклю­чал свет, быстро окидывал взглядом небогатое убранство, пытаясь угадать, где может быть спрятано золото. В этом старом шкафу, на котором сверху под стеклом две полоч­ки с книгами? В этом стоматологическом кресле, что, по­крытое клеенкой, выглядит тут посреди комнаты чужерод­ным телом? В кровати, под кроватью? В подоконнике? В ножке стола? Находил порошок, бежал на кухню, набирал воды в стакан. Адамыч пристально следил за каждым моим движением, потом брал порошок, демонстративно выб­расывал его в мусорное ведро, а воду выливал в раковину.

— Отпустило; продолжим игру.

— Какой же вы чудак, Адамыч, ей-богу, — добродуш­но, мягко упрекал я его.

Это повторялось в разных вариантах — например: «Сде­лай мне укол, но набери лекарства в шприц здесь, на кух­не!» Я бежал в комнату, находил в аптечке одноразовый шприц, лекарство, на глазах Адамыча набирал, выдавли­вал из иголки фонтанчик, как Адамыча снова «отпуска­ло». Все эти проверки были, повторюсь, однообразные, все имели целью продемонстрировать, что Адамыч всегда на­чеку и не такой наивный, чтобы не догадаться о наших с Кривицким планах. (Ему по-прежнему казалось, что мы с Кривицким замышляем против него заговор.)

Правда, однажды я чуть не засыпался. Как-то вечером мы мирно сидели за шахматами. Но вдруг Адамыч, как всегда ни с того ни с сего, подозрительно на меня уста­вился, потом побелел и стал громко стонать. Я помог ему добраться до кровати, накрыл одеялом... И тут мне стук­нуло в голову: а что если на этот раз ему и вправду пло­хо? Вон какое дыхание частое, с хрипами, вздрагивает весь, наверное, от приступов боли, лицо бело-синее, нездо­ровое...

— Вызывай «скорую», умираю!.. — Когда я бросился в прихожую, где на тумбочке стоял телефон, услышал сза­ди: — Телефон отключили, не заплатил вовремя, беги на улицу!..

Я побежал вниз. Возле телефона не было ни души. И вот тут — каюсь, гражданин следователь, — на мгнове­ние я едва не поддался искушению. Зачем спешить?.. Может, постоять, покурить, потом сказать Адамычу, что у автомата было много людей, еле выпросил позвонить без очереди... А может, пока подымусь, мой старик (про­шу прощения) будет уже холодный. И когда приедут и заберут его, можно будет до самого утра остаться в его квартире...

Но и в тот раз интуиция подсказала мне, что надо иг­рать роль честно и до конца. Я позвонил по «ноль-три», назвал адрес: мне сказали: «Ждите, выезжаем».

Когда я, запыхавшись, влетел в квартиру, Адамыч мой сидел, как ни в чем не бывало, на кухне, перед шахматной доской и обдумывал очередной ход,

— Сбегал? А меня отпустило,

Я без сил опустился на табуретку напротив.

— Как вам не стыдно, Адамыч? Старый человек...

— За что мне стыдно? Что стало плохо, а потом про­шло? Так это старость.

— Вас могут оштрафовать за ложный вызов, вы хоть притворитесь больным, когда они приедут! Или мне сбе­гать. сказать, чтобы не ехали?

— Да садись играй, чего ты суетишься? Еще неизвест­но. приедут ли,

— А вы сомневаетесь, вызывал ли я их вообще? Какой же вы, ей-богу.... Неужели вы всерьез считаете, что я... смерти вашей желаю? — с самым невинным видом, при­дав голосу нотку легкой обиды, спросил я.

— Кто тебя знает. Не в шахматы же ты ходишь сюда играть.

Я обиженно пожал плечами. Мы начали очередную партию. «Скорая» так и не приехала.

— Помирай после этого, — пожаловался Адамыч. — Так ты вызывал или нет?

— Клянусь, вызывал! Но и вы тоже, Адамыч... Вы не обижайтесь, но ваши шуточки вам могут выйти боком... А если, не дай Бог, с вами и вправду что-то случится? Там поглядят, скажут, а, это тот самый дед, который столько раз нас обманывал!.. И опоздают...

— А тебе-то что? Ну, опоздают, ну, умру — ты же толь­ко этого и ждешь.

— Ну, что вы говорите!.. Какая польза мне от вашей смерти?

— Пока никакой, это правда. А ты хотел бы пользы? — забирая коня, которого я нарочно «прозевал», с обычной игривостью, какая всегда появлялась в его голосе, когда он начинал говорить о своем богатстве, спросил Адамыч. — Вы же, нынешние, от всего пользы хотите, даже от чужой смерти... Вот, допустим, скажу я тебе, где у меня золото. Сейчас ты обхаживаешь меня, как девку, в рот смотришь, любое желание исполняешь... А когда скажу — что было бы? Тогда б ты мне такой укольчик сделал, что мало бы не показалось. Разве бы ты пулей помчался вызывать «скорую»? Да ты бы еще подушку мне на лицо положил да прижал бы ее так, легонько...

Холодея от предчувствия близкой удачи, оттого, что я не ошибаюсь и Адамыч никому другому, а только мне в перспективе собирается передать богатство, я пролепетал одеревеневшими губами:

— Если у вас и вправду много золота, почему бы вам... самому не пожить в радость?

— В какую радость? Пораскинь мозгами, ты же умный парень: я — больной, старый, боязливый, мне в магазин тяжело выбраться, ведро трудно вынести, а тут — продать золото! Где, как, кому я его продам? Понесу в скупку? Да меня выследят и кокнут за один грамм этого золота, не то что за слиток! Попросить кого-нибудь? Своего пустозвона я попросил уже однажды, поверил ему — больше не хочу.

— Меня попросите, — словно в шутку предложил я, а сам весь сжался.

Адамыч молча, внимательно глядел на доску с фигура­ми.

Молчание затягивалось.

— Дайте мне! — уже всерьез, забыв о всякой осторож­ности, прошептал я. — Поверьте мне, я молодой, я учусь... Я же не ваш Кривицкий, вы же видите, какой он и какой я... Вы — такой умный, наблюдательный человек, в шах­маты так здорово играете для ваших лет...

— Ты не Кривицкий, это я знаю, — остановил поток моей фальшивой, неумелой лести Адамыч. — Тот пустоз­вон, но простой, обыкновенный, — а ты злой, хитрый, ухватистый, ты добьешься своего. Разве я не вижу, что ты даже ходы делаешь машинально, думая о своем, и все рав­но умудряешься иногда выиграть у меня?

— Да, я злой и хитрый! Но деньги только таких и лю­бят! Адамыч, отдайте мне — умоляю поверить! — Никог­да еще удача не была так близко от меня. Я готов был стать на колени перед стариком...

Возможно, в тот вечер все и решилось бы. и я бы те­перь не писал Вам эту объяснительную, гражданин следо­ватель, если бы не... пронзительный звонок в дверь! При­ехала «скорая помощь» — и трех часов не прошло!

Вне себя от бешенства, я схватил с вешалки куртку и выбежал из дома. Что я чувствовал? Приведу то же сравнение, гражданин следователь, о котором я вспоминал прежде: представьте, что почти месяц изо дня в день чело­век тратил время, нервы, деньги, прикидывался, льстил, подлизывался, наконец смог уговорить желанную неприс­тупную красавицу, и вот она уже готова, она перед тобою уже... и вдруг банальный, пронзительный, ненавистный звонок в дверь, и все летит к черту!..

8

Тем не менее, утром следующего дня я как штык стоял перед дверью знакомой квартиры и нажимал на кнопку звонка. Надо запастись терпением, если хочешь чего-то добиться. Не вышло один раз — повезет в другой...

Адамыч, весь какой-то сгорбленный, постаревший и, как мне показалось, испуганный, был дома, но куда-то соби­рался. На тумбочке в прихожей, возле телефона, я увидел целлофановый мешочек, в котором были зубная паста, щетка, станок для бритья и расческа. При мне Адамыч запихнул в другой такой же мешочек стоптанные тапки и трико. Он был в стареньких, но чистых и выглаженных брюках, а обут в те самые туфли, что сохли когда-то под батареей, когда Кривицкий впервые меня сюда привел, только теперь они были до того начищены, что воняли ваксой на всю квартиру.

— Что случилось?

— Пошли на кухню, — Адамыч потопал вперед, присел на табуретку, держа в руке мешочек с тапками и трико.

Таким я видел его впервые. Было в его лице, облике, в этих стареньких отглаженных штанах и начищенных туф­лях, в этих его сборах — распихивании вещей по мешоч­кам — нечто трагикомичное и вместе с тем достойное со­страдания.

— Чем кончилось вчера? — спросил я, имея в виду при­езд «скорой».

— Чем? Обследовали меня, а потом направление выписа­ли... В Боровляны, в онкологию. Я же не придуривался вчера.

Он говорил серьезно, глядел на меня жалобно, и было видно, что он не ждал этого и не был к этому готов.

А я боялся лишь одного — встретиться с ним глазами, ибо в моих он прочитал бы дикую радость. Какой же я молодчина, что дождался и пришел утром, и застал его пока еще живого и, как говорится, в твердой памяти!..

— Как ты думаешь, это серьезное что-то? — допытывался у меня, словно у доктора Адамыч. — Я ведь скоро вернусь? А? Как ты думаешь?

Мне казалось, что если бы я поднял на него глаза, если бы обнадежил его одним ласковым словом, он бросился бы ко мне, прижался бы, как несмышленный ребенок к матери, и заплакал бы от страха, обиды, боли, от предчувствия неминуемой близкой смерти... Но я даже не пошевельнулся...

— Вот так оно...— голос у Адамыча задрожал; казалось, еще немного, и старик заплачет. Но он совладал с собой, более того — на мгновение стал прежним: — И не вздумай без меня шарить в квартире, — сказал строго. — Соседи тебя знают, будут следить, — и, понизив голос:— Все равно ничего не найдешь.

— А.. есть? — по-дурацки промямлил я.

— Есть, есть. Ты вот что, запиши стой телефон в кни­жечку, там, в прихожей. Я, когда выйду из больницы, позвоню. Что-нибудь придумаем

Еле переставляя ноги, я вышел в прихожую, машинально записал в замусоленный ежедневник номер телефона хозяйки, у которой снимал комнату.

— Ну, давай прощаться, — Адамыч снова глянул на меня жалобно, даже обреченно — будто бык, которого ведут на заклание. Он все еще, наверное, надеялся, что сейчас я брошусь ему на шею и начну утешать.

Отвернувшись, я холодно сунул ему руку, и он схватил ее обеими руками.

— Погоди! — Он исчез в комнате, быстро вернулся и протянул мне какую-то брошюрку Смущенно кашлянул: — Это тебе, на память. Сборник миниатюр. Ты хорошо играешь, но в теории все же слабоват. — И, когда я вщял брошюру, похвастался: — Тут есть и моя двухходовка. За­бавлялся когда-то, еще в твои годы... Ну, с Богом.

— Это... все? — наивно спросил я.

— А что тебе еще? Сказал же, выйду из больницы — позвоню, — и Адамыч, слегка подталкивая в спину, проводил меня в коридор.

Я ничего не понимал. С обложки брошюры на меня насмешливо косили большими глазами-маслинами два шахматных коня — белый и красный. Я вышел во двор.

Проклятый старый пень!.. Вот это фиаско...

На мгновение мне показалась, что все это сон, что не было ничего: ни старика, ни слитка золота, который я видел своими глазами, ни наших откровенных разговоров, ничего... «Когда вернусь из больницы!..» Да из этого отделения в твои годы не возвращаются — почему не сказал ему об этом?!

Меня всего трясло. Я пожалел вдруг, что не придушил его вчера, когда ему стало плохо и он лежал в постели совершенно беспомощный (как видите, гражданин следо­ватель, мои признания искренние, хотя я мог бы не упо­минать об этом!).

В метро я открыл брошюру, нашел среди других двух­ходовую задачу-миниатюру Адамыча: черный король зажат белыми фигурами в углу, но если ему не поставить мат в два хода — ему некуда будет пойти, и получается, по шах­матным правилам, ничья — пат. Пешка белых находится как раз за два хода от последней линии... Тут необходимы объяснения, если Вы не разбираетесь в шахматах, гражда­нин следователь. Дело в том, что когда пешка станет на последнюю линию, она имеет право превратиться в любую фигуру. Обычно шахматисты выбирают самую сильную — ферзя. В этом и заключался парадокс миниатюры Аламыча: пешка, достигнув последней линии, превращалась не в сильную фигуру, а в легкую — коня, и черные автомати­чески получали мат.

Изучив за месяц характер этого человека, его чудаче­ства, его примитивно-детские хитрости, я, едва глянув на позицию, тотчас нашел решение — и от этой легкости раз­гадки злость с новой силой подступила к сердцу. Я чуть не заплакал.

Мне казалось, только я, и никто другой не свете, заслу­живал золото Адамыча.

9

Прошло месяца три.

Постепенно жизнь вошла в свою колею, я успокоил­ся, догнал в учебе товарищей. Но характер у меня изме­нился. Я стал угрюмым, молчаливым, необщительным, я не верил больше в чудеса, которые происходят с кем-то, но не со мной. Теперь я твердо знал, что могу рассчиты­вать только на себя, знал, что лишь, стиснув зубы, по­вседневным трудом, настойчивостью, напором и, кроме всего, жесткой экономией я смогу пробить себе тропин­ку в жизни.

В первое время при одном воспоминании об Адамыче меня начинало трясти. Что с ним, где он теперь — меня абсолютно не интересовало. Конечно, я ни разу не съездил в Боровляны (врачи и санитарки могут это подтвердить, гражданин следователь).

Я был рад, что снова очутился в реальном мире, что наконец мог нормально поспать, поесть; у меня появилось море свободного времени, которое я мог целиком отдавать учебе. Не надо было никому угождать, ни перед кем притворяться, не надо было жить все время в ненормальном ожидании чего-то.

Все было бы хорошо, если б однажды у меня не заболел зуб — тот самый, в котором давно раскрошилась пломба и который советовал не запускать Адамыч.

Стала пухнуть десна. Я записался к стоматологу, сидел в коридоре и в ожидании своей очереди равнодушно глядел под ноги, на линолеум в синюю и белую клетки, так напоминавший шахматную доску; мысленно я переставлял по этим клеткам фигуры.

И вдруг меня будто пронзило током. Я подскочил, напугал людей, сидевших рядом, схватился за щеку и застонал, но совсем не от зубной боли.

Перед глазами у меня предстал точно такой же, в синюю и белую клетки линолеум на кухне Адамыча, потом мгновенно припомнилась его примитивная двухходовка-миниатюра из шахматной брошюры, которую я тогда со злости разорвал и выбросил в мусорный ящик — сразу же, как вышел из метро. Пешка должна стать на последнюю линию... Линолеум на кухне — шахматная доска... Нужно было только спроектировать задачку... Боже мой, какой же я идиот!

Сейчас я в мыслях даже видел эту клетку, на которую становится пешка, чтобы превратиться в коня, — грязная синяя клетка в самом углу под батареей, где Адамыч сушил свои штиблеты.

На меня глядели с сочувствием. Кто-то предложил мне пойти без очереди, но я вместо благодарности выругался и пошел, почти побежал оттуда прочь.

В метро мне все время хотелось как-то подогнать поезд, чтобы побыстрее ехал. Ох, идиот! Как можно было, зная о дурачествах свихнувшегося старика, зная его характер, помня историю Кривицкого о «шифровке» кода камеры хранения, — как можно было ни о чем не догадаться! Боже, только бы не было поздно! Только бы убедиться, что квартира заперта, только бы услышать от соседей, что старик еще жив и лежит в больнице! Я накуплю бананов, мандаринов, копченой колбасы и икры, я сейчас же поймаю такси и помчусь к нему, я каждый день буду мотаться в эти проклятые Боровляны, буду смотреть его, даже судно за ним выносить, если понадобится!..

Я вошел в подъезд, стал подыматься по лестнице, потирая сердце, чтобы не стучало так, — и вдруг нос мой поймал чужие, не знакомые мне по прежним посещениям запахи: пахло краской, известкой, побелкой, свежей штукатуркой... как всегда во время ремонта квартиры или при сдаче нового дома. То ли от этих запахов, которые я всю жизнь не мог переносить, то ли оттого, что я слишком подозрительный, на душе сделалось совсем тревожно.

Дверь в квартиру Адамыча была приоткрыта. Запахи шли отсюда. Не прикасаясь к звонку, я ногой распахнул дверь и ворвался в прихожую.

Ничего нельзя было узнать. На полу — мусор, щебен­ка, куски штукатурки, обрывки старых обоев; нет ни зна­комой вешалки, ни тумбочки с телефоном. Справа на всю стену — фотообои с какими-то крымскими или кавказс­кими пейзажами: горы, море, белый парус вдали, — и на мгновение этот пейзаж так живо напомнил мне, что я мог бы иметь (или еще могу?!), если бы был чуть умнее...

Кривицкий — босой, с тряпкой в руке, в трико с закасанной почему-то одной штаниной, в сделанной из газеты пилотке на голове — показался в двери комнаты:

— А! — воскликнул радостно, переложил тряпку в дру­гую руку и протянул мне для приветствия не мокрую ла­донь, а локоть.

Брезгливо отступив от него, даже не прикоснувшись к локтю, я прошипел:

— Где... Адамыч?

— Так это... — Кривицкий вздохнул, — уже месяца три как дуба дал старик мой, Иван Адамович... А знаешь, — сразу же оживился, по-видимому, не терпелось поделить­ся радостью, — зря я наезжал на него! Хороший дед был — отписал-таки квартиру!..

Не слушая Кривицкого, оттолкнув его с дороги я бро­сился на кухню.

— Э-э, ты куда?! Ты же наследишь!..

В углу под батареей, где находилась заветная синяя клет­ка, стояло и лежало несколько бумажных мешков начатых и нетронутых, потолок был побелен, стены — соскребаны, но меня интересовал только пол — линолеум, а линолеум был тот самый!

От радости я засмеялся и потер руки.

— Не ходи! — тянул меня за рукав Кривицкий.

Я покорно вернулся следом за ним в прихожую. Мне захотелось вдруг потешиться над этим тупым, недогадли­вым телепнем, похвалить его, наговорить ему разных при-ятно-подлизливых слов; я как будто снова перенесся на несколько месяцев назад, когда был еще жив Адамыч, под которого нужно было все время подлаживаться, чтобы не насторожить, не спугнуть...

— Молодчина! — я заглянул Кривицкому в глаза и креп­ко пожал его мокрую руку. — Так здорово все делаешь, скоро не узнать будет квартиры! А где деньги на ремонт взял?

— А, деньги? Родители дали, кто же еще! Дед, Адамыч мой, так и не сказал, где золото, не успел, должно быть. Мне бы, дураку, съездить к нему, но так и не собрался... А он. врачи рассказывали, очень страдал, не мог говорить, часто терял сознание...

Сердце у меня захлебывалось от радости. Вот оно сча­стье! Я опустил голову и притворно глубоко-глубоко вздохнул... Нет, вру, гражданин следователь. Конечно, и у меня в глубине души шевельнулось нечто подобное на жалость. Бедный Адамыч, так мучился... И меня, чужого, любил больше Кривицкого... Но шевельнулось — и прошло, я не дал этой жалости разрастись, сразу придушил ее. Жизнь продолжается! Живым, как говорит­ся, живое, а мертвым...

— Это что: увидишь, когда все будет готово! — возбуж­денно заговорил Кривицкий, тут же позабыв о несчастном умершем Адамыче и о его страданиях перед смертью. — Конечно, не евроремонт, но сам видишь... Вот с кухней только, — он почесал пальцем бок.— Хотел этот свинячий линолеум поменять, постлать деревянный пол — теперь делают такие, и очень неплохо. Ну, позвонил в одну фир­му по объявлению, пришли позавчера двое, начали пере­стилать, потом ни с того ни с сего бросили. Я прихожу — лежат вот тут, на тумбочке, деньги — аванс, который я им заплатил. А самих — и след простыл... Да что с тобой? Чего ты побледнел?

Я бросился на кухню, подскочил к мешкам, ногами и руками пораскидал, порастаскивал их в стороны и упал на колени. Плинтус под батареей был сорван, край лино­леума коробился. Я потянул его к себе, он поддался, от­лупился куском всего в какой-то квадратный метр — боль­ше они и отодрать не успели! — и в плите перекрытия открылась дыра — дупло, точь-в-точь беличье — неболь­шое. правильной круглой формы. Я сунул гуда руку и, все еще не веря себе, обдирая о шероховатый бетон ногти и пальцы, принялся шарить в пустом тайнике...

Кривицкий стоял в дверях и глядел на меня, как на су­масшедшего.

Кряхтя, я поднялся с колен, вытер о штаны руки. Не знаю, гражданин следователь, что руководило мной, по­чему я сделал то, что сделал,.. Пожалуй, что-то может объяснить одна история (Вы должны знать ее, гражданин следователь). Как-то еще во времена кампании против пьянства двое мужиков подбежали к водочному отделу, а он закрылся у них перед носом, и тогда один, недолго думая, изо всех сил ударил другого в ухо. «За что?!» — завопил тот. «А что же делать?! Ну вот, что делать?!» — в отчаянии ответил другой. Это, гражданин следователь, как мне кажется, очень тонкий, психологический анек­дот, который объясняет поступки человека в состоянии аффекта...

«Что делать?! Ну вот, что делать?!»

Я подошел к Кривицкому и голосом, которого сам не узнал, попросил:

— Ударь меня, прошу. Только сильно!

— Ты что? — отпрянул он.

Вот тогда, гражданин следователь, я и нанес Кривицкому те самые «легкие телесные повреждения», которые фигурируют в моем деле. Я ударил его в переносицу, а когда он, вскрикнув, согнулся, я взял его за волосы и пару раз ударил его коленом в лицо. Затем, переступив через него, лежавшего, скорчившись, у двери кухни, вышел, даже не оглянувшись.

Все дальнейшее Вы, гражданин следователь, знаете. Кривицкий снял побои и написал на меня сначала одно заявление, а потом, когда увидел тайник, догадался, что золото лежало у него под носом; тогда со злости, от отча­яния, что сам не допетрил, он и накатал на меня второе заявление — лживое от первого до последнего слова.

На Вашем месте, гражданин следователь, я допросил бы потерпевшего — пусть вспомнит, каких мастеров он вы­зывал (впрочем, нет сомнения, что концов не найдешь — дураков мало).

Исходя из всего вышесказанного, прошу Вас, гражда­нин следователь, в обвинительном заключении отметить следующее:

1) мое чистосердечное признание и раскаяние;

2) что побои, нанесенные Кривицкому, экспертизой признаны «легкими телесными повреждениями, которые не угрожают здоровью потерпевшего»;

3) что я находился в состоянии аффекта

и 4) что я понес моральное наказание. Я никак не могу свыкнуться с тем, что мог бы получить все, а по собствен­ной глупости остался ни с чем. У меня все время болит голова, я не могу есть и спать. Неужели все это — недо­статочное наказание?..

В заключение также очень прошу Вас, гражданин сле­дователь, походатайствовать перед прокурором, чтобы со­держание под стражей мне заменили на подписку о невы­езде, — до суда, конечно.

Перевод с белорусского Вл. МАШКОВА.