Дао подорожника

Белая глина

В твоём домашнем телефоне

были счастливые семёрки,

целых четыре из семи.

И он обычно отзывался

смешным «алё» и звонким смехом,

мне сообщавшим: «Вот опять

ты вытащил меня из душа!»

Потом рассказывался новый

сон или жизненный момент.

Теперь твой телефон сменился:

в нём нет семёрок, лишь четвёрки.

Три из семи. И на вопрос

хозяйка дома отвечает,

что будешь позже, что ушла

ещё вчера. Что передать?

Не говорить же старой дуре

про сон и про «алё» смешное…

«Ну в общем, передайте ей,

что скоро прилетает в город

один специалист по душам,

кто сам течёт. Она поймёт».

Она должна была уехать вечером. Это уже было решено, мы всё обсудили и просто зашли посидеть к Андрюхе после репетиции. Мы пили пиво и пели последнюю песню, мишкиных «Ангелов», когда началась гроза. Ливень был жуткий, шум воды глушил гитары, капли долетали аж до середины сразу потемневшей комнаты. Окно пришлось прикрыть – и посидеть ещё. К платформе пришли уже в сумерках. Оказалось, что электричек не будет до утра: молния долбанула в линию электропередачи где-то около Нового Петергофа.

–Я возьму тачку, – заявила она.

–В такое время? Знаешь, сколько это будет стоить?

–Могу пешком пойти, прямо по шпалам. Ты ведь знаешь, я могу!

–Молнии будут бить по этим шпалам прямо перед твоим носом. Тебе мало грозы, которую мы устроили своим пением?

–Всё равно пойду.

–Ну иди.

Тут она и расплакалась, в первый раз со дня моего приезда. Не надо было мне злорадствовать. Несколько минут назад, когда мы подходили к платформе и Андрюха перенёс её через большую лужу, она остановилась и неожиданно сильно-сильно поцеловала меня. Так, как делала это раньше, спокойно и при всех. Казалось, это не я, а она была человеком, который вернулся домой. Я даже не думал, что она всё ещё может так вот разреветься. Или так хохотать, как хохотала сегодня на репетиции. За время моего отсутствия она не изменилась внешне, но внутренне стала немножко другой. Более опытной, что ли. Пожившей. «Моя бывшая подруга совсем повзрослела…»

А теперь вот – нате вам. Прямо как вырвало.

–Да не реви ты! – успокаивал Мишка. – Это ж гроза. Стихия, бля! И в некотором смысле, знамение. Я вот к родной жене доехать не могу!

Успокоилась она быстро. Подозрительно быстро, сказал бы я-нынешний. Пять минут слёз, ещё пять минут молчаливой ходьбы, один звонок маме с инструкцией «на-случай-если», и вот уже готово резюме: «Тогда купите мне Балтику-тройку».

Только разве же я-тогдашний всё это подсчитывал? Андрюхины байки и мишкины песни, пиво и курица, приготовленная по возвращении в общагу – всё путём, всё как раньше, вплоть до незаметного исчезновения моих приятелей, оставивших нас вдвоём в андрюхиной «двойке». Вода ещё капала на пол с подоконника, соседи сверху ещё только предлагали выпить за женщин – а она уже была рядом, она была просто чудо, и я до сих пор отчётливо помню её худую спину и ложбинки на ягодицах…

Но я-нынешний, конечно, вспомнит и о другом. Это скользкое ощущение, что тебе отдались «по старой памяти». Ощущение, в котором даже и не поймёшь, что главное: то ли снисхождение к тебе за прошлые твои подвиги, то ли слабость женщины перед привычкой, то ли даже способ проверить на прочность свой новый мир?

Полностью это развернулось утром, когда по дороге в город она наговорила мне гадостей, уже чувствуя себя виноватой перед своим «Сашенькой»:

–Если хочешь знать, я от него в 25 раз больше удовольствия получаю, чем от тебя!

Это было сказано, чтобы разозлить, ударить. Но прозвучало как-то оборонительно, вроде детского «сам дурак». Меня больше удивило число 25. Оно-то с какого потолка? Номер проехавшего мимо трамвая? Критический возраст? Рифма к «опять»?

Но видимо, именно тогда, с выкриком этого магического числа, прошло её первое впечатление от встречи, и началась борьба за то «тихое счастье», в которое я вломился столь неожиданно. Ах, какой негодяй! Нет, она была не прочь встретиться, но совершенно иначе! Постоять на платформе, к которой подходит «скорый», с замиранием сердца и чистой слезой переждать, пока он пронесётся мимо, без остановки, без остановки… но уж никак не этот вот Голливуд, когда поезд вдруг сходит с рельсов и въезжает в здание провинциального вокзальчика. Теперь, с утра, набежали трезвые мысли, эдакие работяги в оранжевых куртках, бросились чинить провалившуюся крышу бедного вокзала и ставить меня на место, на запасной путь, на роль интересного, но случайного любовника, который скоро уедет.

По дороге от метро к дому она вспомнила, что я давно не читал стихов. И даже это пыталась использовать – мол, ты и сам теперь другой, некуда возвращаться. В ответ я прочитал ей прошлогоднее:

подожди меня чуть-чуть

ты не то чтоб очень жди

с грустной рифмой про дожди

просто оглянись на путь

что остался за спиной

и в последнем свете дня

подожди чуть-чуть меня

там, за городской стеной

нет меня – тогда забудь

не скучай, не размышляй

шпорь коня и уезжай

только подожди чуть-чуть

–Интересно. – Она задумалась. – Ты вроде бросаешь человека в этом стихе. А с другой стороны, даёшь ему свободу выбора – ждать или не ждать. Это сложнее, чем просто «жди меня, и я вернусь». С такой свободой очень тяжело…

Розу, которую я подарил ей в первый день после приезда, она оставила у меня. Вернувшись домой, я вынул цветок из таза с водой и поставил в бутылку из-под «Каберне». Роза простояла ещё дня четыре, потом засохла. Но даже засохшая, она осталась единственной в квартире вещью, на которой мой взгляд мог остановиться без нервного скачка за окно.

Я всегда недолюбливал эту квартиру. А пока был в Штатах, её к тому же обчистили. Тут и красть-то было нечего, кроме книг. Зато без них, прикрывавших углы и царапины, это помещение стало действовать на меня удручающе. Два похожих на гробы шкафа, родительский чёрно-белый телевизор, оклеенные совковыми обоями стены и очень низкий потолок цвета немытой кастрюли из-под кипячёного молока…

В общем, ничего странного в том, что я не выбросил засохшую розу, а повесил её на люстру.

# # #

Две следующие (следующие не в хронологическом порядке, а в порядке памяти, что выплёскивается сейчас в блокнот, хотя приличная love story должна предлагать события в последовательно накаляющемся повествовании, небольшая такая повесть, самое «актуальное» где-то в третьей четверти, с оригинальными деталями, а ближе к концу как бы лёгкий прыжок мысли в сторону, на ветку за окном, либо ещё какой-то литературный трюк, некое обдуманное издевательство над деревцем сюжета – например, определённый отрезок времени выбрасывается, и соединение оставшихся кусков даёт это дурацкое «трагическое щемление»… но нет же, я просто переношу на бумагу историю нескольких встреч с одним человеком в месяце июле такого-то лета; историю, которая странно организована моей памятью и заведомо ею искажена, ведь в памяти моей, как в коробке с рыболовными принадлежностями, есть множество вещей, собранных и расположенных вроде бы хаотично, но связанных друг с другом тонкими запутанными лесками, которые тоже хранятся в этой коробке и имеют привычку соскакивать с катушек, цепляясь за всё подряд, и когда ты дёргаешь одну из них, то вытягиваешь любимую, чуть заржавевшую блесну-«черноспинку», и разглядывая её, забываешь, что полез в коробку совсем за другим, за ниппельной резиной для велосипеда, которая хранится там же, ведь из неё ты делал «кивки» для зимних удочек, и не заводить же специальную коробку для кивков, а «черноспинка» между тем тянет за собой ещё что-то… и главное, я совершенно не знаю, что потянуло за эту леску сегодня – может фраза с урока французского или волос на раковине рядом с забытыми часиками только что приехавшей в штаты наташи с которой мы выпили прошлой ночью бутылку merlot привезённую из cофии где я сутки болтался в ожидании нью-йоркского самолёта и курносая телефонистка-болгарка в паршивой гостинице была единственным человеком который говорил со мной по-русски безо всякого комплекса оккупанта в отличие от халдея из бара в пулково-2 который не хотел брать у меня стобаксовку потому что она какая-то сырая и я ответил blow me она просто лежала в заднем кармане джинсов понюхай если не веришь и тут же сам попадаю в ужасно вонючий нью-йорк где эта зелёная рогатая тёлка стоит посреди воды с мороженным в правой руке и учебником права в левой и нужен ещё целый год чтобы на собственной левой пальцы снова разбились о струны когда рок-группа соседа-американца пришла репетировать в наши апартаменты и я спел им мишкину тихуюзлость и своего соседскогопса вдыхая запахтравы который они оставили вовсехкомнатах и который я чувствуюдажесеичас несмотряна работающийвовсювентилятор) – короче, две следующие наши встречи связаны с её вторым молодым человеком, Сержем.

Уже само упоминание этого, как она выразилась, «мальчика для психотерапии», сильно пошатнуло романтическую картину неожиданной измены: оказывается, любимому мужчине и без моей помощи регулярно наставляли рога. Тем не менее, когда мы встретились втроём у выхода из «Маяковской», она всё-таки растерялась, попытавшись схватить за руки сразу обоих.

Я усмехнулся, она тоже, но с каким-то жалобным «ты-же-понимаешь» взглядом. И вот ведь парадокс! – человек, который знает и видит больше, должен уступить и сыграть «просто старого знакомого», чтобы помочь бедной блондинке, запутавшейся со своими мужиками.

Даже обидеться не удавалось, настолько комизм ситуации и любопытство пересилили скучное чувство собственника. Я шёл слева от них, засунув руки в карманы и разглядывая прохожих, временами отдаляясь метра на два и пропуская между ними и мной ручейки встречных пешеходов – предполагая, что именно так, а не под ручку, ходят «просто старые знакомые». Она тем временем весело щебетала с Сержем, который, кстати, оказался довольно статным и кудрявым парнем.

В баре Money-Honey, когда Серж отправился за пивом, я доверительно сообщил ей, что жизнь в Америке научила меня различать симпатичных не только среди женщин, но и среди мужчин. И Сергей, по моим наблюдениям, был вполне ничего. «И довольно неглуп для своих двадцати с копейками», добавил я вслух, а про себя продолжил: «Чего же ты со мной-то развязаться никак не можешь?»

–Интересно-интересно! – Она стрельнула глазами в сторону Сержа, и убедившись, что он все ещё стоит к нам спиной у стойки, прижалась моему плечу. – Про мужчин в Америке поподробнее! Тебе самому шанс не представился с каким-нибудь шоколадным красавчиком?

–Шансов там вагон. Особенно когда ночуешь в приюте «Армии спасения» в негритянском квартале Питтсбурга.

–Ну и?

–Ишь, как оживилась! Должен тебя огорчить: до таких великих пидоров, как Лимонов, мне ещё далеко. Ленивый я, наверно. Просто зашёл – там, конечно, ни одной белой рожи – и говорю: опоздал на автобус, денег нет, нельзя ли у вас переночевать…

–А они?

–Сначала поглядели так, что я сразу призадумался, не драпануть ли. Потом вдруг один чёрный говорит по-русски: «До свидания!» И ржёт. Я его переспрашиваю – в каком смысле? Он тут же чертыхается и объясняет, что перепутал «до свидания» и «здравствуйте». Слишком, говорит, много лет прошло с вьетнамской войны, совсем позабыл прекрасный русский язык… А потом говорит остальным – hey buddies, это не белый, это русский, на автобус опоздал, денег нет, будет у нас ночевать, дайте-ка нам хорошей травы. Так мы с ним всю ночь и сидели, трепались о бабах и о ракетах. Вообще там в Америке лучше всего к нашим относятся бывшие военные.

Вернулся Серж с пивом. Мне он принёс «Хайнекен», как я просил, а себе и ей – по «Балтике-тройке». Ага, вот оно откуда. Я уехал в Штаты, вином больше никто не угощает, а «первый мужчина» какой-то приличный, вообще не пьёт. Ну ясно, психотерапия с милым мальчиком научила её разбираться в сортах «Балтики».

Она обняла его у «Гостинки» при расставании. Я в это время делал вид, что никогда не видел магазинных витрин с конструктором LEGO. Сдерживать смех было нелегко, пришлось отвернуться.

–Офигенно трогательно! Я надеюсь, он поверил, что мы с тобой учились вместе в первом классе, а потом я сразу женился на манекенщице и уехал. А может, он по моим американским шуточкам представил, что я «голубой»? Или что я полный ботаник, который всю жизнь занимается исследованием влияния лягушек на творчество Басё и Тургенева. И что сейчас ты, конечно же, поедешь домой. А я… блин, куда я-то поеду в его воображении?

–Поиздевайся, поиздевайся.

Следующий раз – снова Петергоф, куда они с подругой и Сержем приехали посмотреть мишкино выступление на концерте. Они уже схватили где-то пива, и сразу после приезда она в компании милого мальчика отправилась в соседнюю общагу за закуской. Мы с её подругой тем временем обсуждали Что-то Очень Интересное. Все как будто согласились принять такое распределение на пары… которое всё равно развалилось к концу дня.

Я так и не понял, когда она переключилась. Может быть, сразу почуяла, что роль «третьего» мне не очень подходит. А может, это случилось уже после концерта, когда мы с ней добрались до Мишки и он стал по-старому плакаться, как хреново прошло выступление, и звук поганый и песен всего четыре дали спеть, но в следующее воскресенье мы с ней обязательно должны к нему в гости, гитара там есть, так что все наверстаем… Я молча кивал, улыбался, а сам в который раз ломал голову: моё ли это влияние, усиленное рок-н-рольной атмосферой – или её умение подстраиваться на ходу, в буквальном смысле любить ближнего, с какой бы скоростью ближние не чередовались?

А может, это и не она и не я, а сам Петергоф, где мне всегда кажется, что неба стало больше; но все говорят – обычное питерское небо, просто ты неравнодушен к этому городку, старик…

Обратно на станцию мы шли рыцарской «свиньёй»: статный кучерявец и подруга впереди, а за ними на некотором удалении – она, я, и Мишка с женой. На платформе я сделал отстранённый вид, и на повторное предложение Мишки приехать в гости отвечал, что скорее всего приеду один, ведь это только я в отпуске, а честным девушкам надо работать…

«Ни за что! Только вдвоём! Правда?» – Мишка обернулся к ней.

Она тоже стала отшучиваться, глядя, как подкрадывается поезд, но при звуке раскрывшихся дверей вдруг юркнула между Сержем и мишкиной женой и повисла у меня на шее. Милого мальчика втолкнули вместе со всеми в вагон, а мы с ней всё стояли на пустой платформе, и кто-то придерживал дверь. Потом она быстро шепнула: «Всё-всё, ты позвони завтра, хорошо?» – и впорхнула в тамбур.

«Глупая моя, глупая, – думал я, спускаясь с платформы на тропинку и засовывая руки с карманы. – Теперь и этому придётся объяснять, «кто он такой и какие у тебя с ним отношения». А я ведь скоро уеду…»

Но другой я, циничный и наблюдательный, уже сочинял новое защитное объяснение, повторяя, что мой образ рокового любовника после сегодняшнего выглядит слишком плоско. Мой приезд не расстрОил, а лишь растроИл эту женщину. Одной потерявшейся буквы «с» маловато для полной смены картины мира. Но вполне достаточно, чтобы запустить ту спасительную игру, которая легко превращает любые чувства в красивый и мёртвый гербарий слов.

# # #

За решёткой ресниц – белый треугольник потолка. Потом край окна, полоски жалюзи из полупрозрачного бамбука, пятна листвы. Она вновь опускает веки, пытаясь вернуться во тьму, снова вызвать… Увы, только бледный образ. А ведь это она всего мгновенье назад была той танцующей орхидеей, что летела сквозь ночь на огненных лепестках. И почему-то нельзя было останавливаться – да и не хотелось…

Но решает здесь не она, и перед глазами сейчас – только розовая пустота опущенных век. Спина вспотела, сквозь тонкое сари ощущается пластик кушетки. Она подумала о пятнах пота: будут коричневые разводы на новеньком лимонном шёлке. Гадость.

И ещё интересные ощущения: плечо упирается в подлокотник, колено – в стену. Получается, во время сеанса она развернулась на девяносто градусов. Может, даже ходила по комнате?

Но, с другой стороны, принимая в расчёт эту позу и мокрую спину, можно не сомневаться: дремль закончился. Но она не спешит открывать глаза, теперь уже по другой причине. Рядом слышатся голоса. Спорят.

– Ох, как ты меня достал! Вечно лезешь в самое неподходящее время. Обязательно нужно вмешиваться, когда я занят?

– Скажите, какой великий учёный!

– А то ты не знаешь, какой! Могу напомнить. Красный диплом и золотая аспирантура в лучшем университете Бангалора-6 не каждому даются. Моим докладам аплодировали даже на европейских конференциях. Если бы мне только не мешал этот клоун…

– Хе-хе, не любишь клоунов? Проведём-ка научный анализ! Негативные воспоминания, да? К тебе в детстве случайно не приставал такой крепкий клоун с большим красным носом и белой бородкой? Говорят, он многим психику покалечил.

– Не заговаривай зубы, бездельник. Клоуном я называю того, кто вечно кричит мне, что я упустил настоящую жизнь, обменял её на какие-то голограммки, которые невозможно «ни съесть, ни поцеловать». Или на закорючки из книг, «похожие на дохлых жуков». Но что же этот свободный художник мне предлагает взамен? Жить сегодняшним днём? Плясать под санитарным дождём, бегать за смазливыми дурами, у которых одни фумочипы вместо мозгов? И не достичь ничего стоящего в жизни? Ну уж нет! Пошёл отсюда, трепач!

– Ага, щас! Сам катись, мерзкий ретровирус! Взгляните-ка на этого умника! Да ты до сих пор не кто иной, как «хороший мальчик»! Все твои попытки упорядочить мир – это как постель заправлять, чтобы мамочке угодить. А что дали тебе годы такой науки, кроме испорченного здоровья? Не говорю уже про любовь или счастье – но может быть, хоть лишнюю каплю комфорта? Ты чувствуешь себя лучше, сидя в этих лабах без окон и сканируя чьи-нибудь выделения? Признайся уж честно: ты просто боишься жизни. Вот и спрятался от неё в своей высокой башне из слоновьего говна.

– Ну да, ну да. Зато ты у нас паришь на седьмой орбите после каждой ночи, проведённой в потной возне с случайной блондинкой. Ах, как оригинально! – раз за разом прокручивать те алгоритмы, что тысячи лет назад описаны в Кама-Сутре. Хотя нет, я забыл! – после всех этих эпидемий большинство мужчин перешло на фильтрованный нейросекс с компфетками и креветками. Зато у тебя сразу появилось широкое поле для достижений натуралиста: раскрутить очередную испуганную дурочку на настоящий, варварский секс без электроники.

– Ну уж это всяко интересней твоего любимого принципа «Лучше порно, чем никогда».

– Зато я по крайней мере избавлен от необходимости с ними сюсюкаться. Ты-то, конечно, уверен, что все они прямо переполняются эндорфинами, слушая твои глупые стишки. Тагор ты наш недоцифрованный!

– Вот-вот, даже мои стихи вызывают отклик. И особенно, кстати, в твоих любимых маленьких брюнетках, а не в моих блондинках.

– А у тебя всегда был извращённый вкус. Ты сам когда-нибудь думал, почему ты бегаешь только за плеченогими тупицами? Мои-то маленькие брюнетки вполне понятны: когда человек рождается, первое, что он видит, это лицо матери…

– Неправда! Сначала он видит её ноги. Потом видит акушерку, симпатичную блондинку. А потом уже на него наваливается суровая правда жизни.

– …И он скрашивает эту правду своими кривляниями, да?

– Да, скрашивает. И все удовольствия, которые получаю я, измеряются не чужими дипломами, а моими чувствами, этим самым честным мерилом. И в моей жизни было бы больше радости, если б ты не доставал меня своим детским страхом «всё потерять». Скажи ещё спасибо – без меня ты давно уже превратился бы в скрипт для генерации научных статеек.

– Ха-ха, зато ты без меня остался бы такой живой… амёбой! Так и лелеял бы свой прокрустов комплекс с «прекрасными дамами» в той бомбейской дыре, откуда неудачники вроде тебя никогда не вылезают в большой мир…

– Ладно, ладно, мир! Чего ты вообще завёлся? Чуть что, сразу «вали отсюда». У нас ведь гораздо лучше получается вместе, будто ты не знаешь. Каждый – эксперт в своей области, а вдвоём – эксперт в квадрате. Так и надо работать! Когда один зацикливается, другой удерживает его от крайностей. И подсказывает такие решения, до которых первый ни за что не допёр бы в одиночку.

– Согласен, когда все заняты своим делом… Но мы ведь спорим всё время, это так непрактично! Признайся: мы все-таки завидуем тем, кто работает более слаженными группами. С каким презрением эта многоколёсная шпана смотрит на наш старомодный тандем! А мы даже вдвоём с трудом договариваемся. Предвижу твои возражения, но послушай: может, и нам пора завести искин-контролёра? Если мыслить логически…

– Да ты сдурел! Чтобы какая-то горстка биочипов мною командовала? Чтоб говорила: сейчас рисуй, сейчас пиши научный труд? Никогда! Или ты забыл, что мы вообще тут делаем?

– В общем-то ты прав… Только мы и можем нормально работать с беднягами вроде этой девочки. Какие-нибудь мясники из молодых тетронов без колебаний прописали бы ей персонокластический электрошок. Так далека она от них, так ненормальна с их точки зрения! Но после их секатора ей одна дорога: до конца дней ходить с контролёром. Да и то неизвестно…

– Вот именно! Ты сам говорил: по статистике, их методы дают ужасные результаты. А мы докажем, что старая гуманная терапия работает лучше! Будет тебе о чем на следующей конференции рассказать.

– М-да… Судя по записи первого сеанса, дело сразу сдвинулось с мёртвой точки, когда мы установили с ней дружеские отношения, как ты советовал. Что ж, пора снова поговорить с бедняжкой. Прибор уже отключился, сейчас она придёт в себя.

Девушка открыла глаза. Рядом с кушеткой сидел мужчина в зелёном халате. Его смуглое лицо было настолько круглым и гладким, что густые брови и слива-нос смотрелись как нечто постороннее, прилепленное позже в большой спешке. Такими же неуместными казались глаза, постоянно чуть навыкате.

Зато на обложке голубой папки, которую мужчина держал в руках, виднелось симпатичное, хотя и слегка испуганное личико длинноволосой брюнетки тихоокеанского типа. Девушка не сразу узнала себя. Ещё несколько мгновений понадобилось, чтобы прочесть четыре иероглифа, написанные от руки под снимком. «Моноперсональность. Тяжёлая форма».

Увидев, что пациентка очнулась, доктор растянул толстые губы в профессиональной улыбке.

– Ну, как мы себя чувствуем?

Девушка неуверенно села. Нашарила под кушеткой сандалии, поправила сари.

– Мы… мы чувствуем себя лучше.

# # #

Неужели все писаки лелеют в башке этот мифический образ: красивая женщина, на лице которой отражается «вся гамма чувств-с», когда она читает твоё гениальное произведение? Булгаков с этим особенно постарался: его героиня даже в огонь за рукописями лазила. И ведь веришь, веришь, и сам о таком иногда мечтаешь. Пока не прочтёшь последний том того же Булгакова, где письма и дневники. Где он рассказывает, как отдал перепечатывать «Мастера и Маргариту» какой-то молодой родственнице. И стал наблюдать. Бедняга! На первой сотне страниц вообще никакой реакции, и лишь где-то в середине девушка один разок, вяло так, ухмыльнулась.

Мне сегодня даже ухмылок не достаётся: утром она поругалась с «Сашенькой», и печаль омрачает её лицо с самого приезда. Разве что немного успокоилась, пока читала мой рассказ. Пару раз наморщила свой круглый лобик, да и только. Пытаюсь оправдаться:

–На самом деле я не знаю, как лучше перевести эту игру слов на русский. В западной медицине это Multi-Personality Disorder, по-нашему «расщепление личности». А у меня тут Mono-Personality, то есть наоборот, «одноличность» как ненормальность. Но аббревиатура та же самая, MPD. С аббревиатуры всё и началось, я написал по-английски вначале, с таким названием. Ну, как тебе?

–Скажем так: это ещё не «большая проза».

–Да я же говорю, просто набросал идею. Часто так бывает: когда представляю идею, мне уже лень её обрабатывать.

– Я поняла. Идея ничего. Но всё равно, стихи у тебя лучше. Знаешь, у меня бывают моменты, когда устанавливается такая ровная, почти семейная жизнь. И тогда я вдруг посреди этого спокойствия достаю твои стихи – и старый бес снова просыпается, хочется куда-то сорваться… В общем, чувство, что есть на свете что-то ещё, помимо моей тихой потенциальной ямы. А ещё так здорово узнавать все эти детали: и «ватной лентой дым из трубы», и хокусаевскую «Волну» на стене… Читаю и так отчётливо представляю себе эту квартиру, где не была с тех пор. И тебя вспоминаю, и твою Р-рр… ты читал ей «Ноябрьскую Сороку»?

–Читал. Ей не понравилось. Хотя она сказала, что слушать меня лучше, чем читать самой.

–А по-моему, наоборот: читать ты ни фига не умеешь!

–Ну, не знаю. Ей вообще моё стихоплётство было неинтересно. И это, может быть, даже хорошо, когда человеку, с которым живёшь, наплевать на то, что ты пишешь. Вот ты, например, можешь меня запросто избаловать и испортить постоянным цитированием моих рифмованных глупостей…

–Ах так?! Ладно, считай, что я притворялась, чтоб тебя не обижать. На самом деле стихи у тя все па-аршивые, а прозу ва-ащще писать не умеешь. Э-э-э!

Ей острый язычок высовывается, как конфета. Она снова, как два года назад, дразнит меня этим розовым леденцом.

–Ага, конечно. «И вообще я тебя из головы выкинула.» Чего ж ты продолжаешь читать, да всё новое требуешь? Э-э-э!

–Ну положим, я тебя выкинула, а не стихи. Это две большие разницы, почти никакой связи. А во-вторых, просто читать нечего, вот и читаем всякую дрянь. Э-э-э!

Она и сама не догадывается, насколько права. Все мои выдуманные мультиперсоналы, да и вообще вся фантастика – ничто по сравнению с этой женщиной-оборотнем. Если бы я не слышал этого собственными ушами, ни за что не поверил бы, что ещё вчера, степенно входя в троллейбус, эта самая барышня ровным голосом жены булочника говорила: «А вот Сашенька считает…» – и дальше про то, что все ваши Бродские – тунеядцы, а настоящий мужчина должен делать реальное дело своими руками. Например, печь хлеб.

Сейчас-то я уже знаю, как это работает. Как всего один день с другим человеком перестаивает это живое зеркало, а ты тем временем тормозишь, продолжаешь хранить в памяти «свой день», когда она сидит ночью у тебя на кухне, закутавшись в простыню, и звонким голосом сообщает, что тоже – тоже! – написала стихотворение:

жить на вершине голой

писать простые сонеты

и брать у людей из дола

хлеб, вино и котлеты

Ты хмыкаешь, сочтя это шуткой. Это же Саша Чёрный, она прочитала его здесь, на твоей кухне, буквально на днях. Но снисходительная улыбка тут же тает, потому что она продолжает стих, уже от себя. Да так продолжает, что Саша Чёрный, неверное, тоже перестал ухмыляться в своём гробу:

и чтобы ещё был некто

кто ходил бы за хлебом

ему бы я тоже позволил

жить под моим небом

с ним поделил бы честно

хлеб, вино и котлеты

должен же кто-то слушать

мои простые сонеты

Ах, как хотелось бы ещё потешить самолюбие этой картинкой – со мной она даже стихи писала, а потом погрязла в мещанстве с булочником. Но теперь, с моим возвращением, снова оттаяла, снова тянется к свету…

Чушь собачья. Да, она комплексует из-за отсутствия образования – но через два года будет легко говорить по-чешски, потому что новый мужик увезёт её в Прагу. Как супруга бывшего военного, она не позволит мне поцеловать её даже в пустом трамвае – но ещё через год подцепит триппер от турагента, а потом забеременеет от врача, вылечившего её от триппера. Когда я встречусь с ней снова, она будет жить с программистом и рассказывать мне за обедом о вирусе Iloveyou. Я же в ответ посоветую ей подцепить английского лорда, ведь с ним она всего за год сделается настоящей леди, да и мне будет где останавливаться в Лондоне. А лет ещё через пять, во время очередной нашей встречи, я пообещаю свести её с американским астронавтом. Ведь если землянам когда-нибудь суждено повстречать другую цивилизацию – единственным способом наладить контакт будет именно она.

Но это будет позже. А сегодня я просто ловлю себя на том, что, когда она сидит у меня на кухне, я не вижу ни драных обоев, ни серого потолка… ни даже засохшей розы на люстре.

# # #

–Как тебе эта маечка?

–Вполне.

–Серьёзно, я не уверена. После всего, что ты про юбки наговорил…

–И я серьёзно. Повернись. Очень милая маечка, ты в ней чудесно выглядишь. Хотя в моей рубашке и с голыми ногами было круче. Но ты ведь такой костюм только для первых знакомств используешь, вместе с хорошо наведённым дождём – ах, я вся промокла, нет ли у вас какой-нибудь рубашки… Страшная сила эти вымокшие девушки.

–Издеваешься опять? Ладно, поехали.

В Новгороде тихо и хорошо, как всегда. Тот же Волхов с сильным течением, которое уносит нас с ней под мост, когда мы купаемся. Тот же обветшалый Кремль с мрачным и пустым Софийским собором.

–У тебя было обалденное лицо, когда ты свечку ставила. Такое даже фотографировать нельзя. Было бы время, притащил бы пастели и нарисовал.

–Тебя бы выгнали. Тут, наверное, нельзя рисовать. Разве что иконы.

–У тебя был очень иконический лик. Я бы сказал, что спутал.

–Ох уж мне твои комплименты с двойным дном! Кстати, одна моя подруга сюда ездила креститься. Я вот думаю – может, мне тоже?

–Давай-давай. Это сейчас не менее модно, чем мобила, но гораздо дешевле. Опять же, среди священников стало много молоденьких и симпатичных…

–Да ну тебя.

Юрьев монастырь закрыт, но проходящая мимо тётка показывает нам лаз, которым пользуются местные художники, чтобы забираться внутрь. Мы не художники, но забираемся тоже.

–Я рассказала Саше твою историю про девочку, которая цитировала фильм «Красотка». Он сказал, что не заплатил бы за меня триста баксов. А ты бы заплатил?

–Я бы заплатил 350.

–Ты свинья. – Она останавливается, глаза полыхают гневом. – Я думала, ты скажешь…

–А какого хрена я должен что-то говорить? Твой мужик, с которым ты живёшь уже больше года, о котором ты вечно повествуешь с эдаким придыханием, говорит, что не заплатил бы 300 баксов за ночь с тобой! Это, значит, не свинство? Это значит «Сашенька», да?

–Ты дурак, ты ничего не понимаешь!

Она садится в траву и плачет.

–Мог бы быть хоть один человек, который сказал бы мне… хотя бы в таком месте…

Подошедший к колонке мужик в плавках косится на нас. На его месте я бы подумал, что мы репетируем кино: она очень красиво всхлипывает среди невидимых стрекочущих кузнечиков и каких-то высоких стеблей с жёлтыми цветками.

–Ладно, перестань. Извини. Меня ведь тоже мучает, что я опять уезжаю.

Мы подходим к колонке, ждём, пока мужик наберёт свои ведра. Эх, как давно я не пил из колонок! А раньше знал все колонки в нашем городке. Лето, провинциальная банда пацанов на велосипедах – «Эй, я видал классное гороховое поле за Слободой, айда? – Погнали! Только сначала на колонку, пить охота ужасно! – А там как раз по дороге колонка, у моста». Дзинь-дзинь! И мы мчимся по сухой дороге, позади взлетают змейки пыли. «Я буду до-олго гнать велосипе-ед!» – напевают девчонки, подскакивая на багажниках…

А здесь тихо и жарко, только кузнечики да шуршанье травы на ветру.

–Я хочу туда!

Она показывает на колокольню.

–Там закрыто, видишь.

–Всё равно. Вон лестница стоит, пойдём залезем.

Подойдя ближе, видим, что лестница упирается верхним концом в голую белую стену.

–Полезешь? – ехидничаю я. – Ладно, пойдём человеческими путями.

Перелезаем через загородку на входе и шагаем вверх по замусоренным ступеням. На самой верхней площадке несколько запачканных извёсткой мужиков хохочут, рассказывая друг другу матерные анекдоты. Один из них, бородатый, подскакивает к нам.

–Сюда нельзя! Только с разрешения батюшки настоятеля!

–Мы только посмотреть… – Она выглядывает из-за моего плеча: волосы распущены, взгляд «дядя-дай-конфету».

–Нельзя, – повторяет мужик.

Я смотрю на него в упор. Америка научила меня какой-то наглости, связанной – как бы это покрасивей? – с чувством собственного достоинства. К тому же, чёрт побери, я в этом городе родился! И я смотрю на него с видом человека, который мог бы и не бриться сегодня утром (о как опять длинно на русском а там бы сказал просто смотришь по-доброму и мысленно произносишь fuck you и это так легко представить первый ударный звук будто открываешь баночное пиво а потом низкое ю-е эдакая отрыжка a la jim morrison…)

–Пять минут. Потом мы сразу уйдём.

–Ладно. – Бородатый подмигивает мне и возвращается к своей компании.

Мы подходим к перилам. Внизу – белые стены, деревья и спокойный, широко разлившийся в этом месте Волхов. Её фотка на колокольне оказалась потом засвеченной. Только на плечах осталось немного побелки на память.

Спускаемся, выходим из монастыря. Под самыми стенами – маленький пляж. Здесь совсем не ощущается течения.

–А ты когда-нибудь пробовала в воде? – Я подплываю и обнимаю её.

–Не говори так. У тебя интонация, как у одного моего бывшего… Противно звучит.

–Ну извини. Просто я тоже пробую разные маски. Пойдём на берег, пора уже.

–Тут неудобно выходить, камни…

–Держись, я тебя вынесу.

На берегу она оглядывается: местный народ, спокойный и даже какой-то пришибленный, не особо интересуется приезжими.

–Подержать полотенце?

–Да не надо, я и так могу.

Она скидывает бретельки купальника, поднимает с земли майку, не спеша надевает. Встряхивает мокрыми волосами.

–Эффектно. Но по-моему, никто, кроме меня, не успел оценить.

– Да нет, вон там мальчик глазки вылупил. Сейчас его девочка надаёт ему по шее…

Она вдруг крепко-крепко прижимается ко мне.

–Ты чего?

–Прощаюсь с тобой.

–Но я же здесь, и буду с тобой ещё две недели.

–А я заранее, чтобы не ныть потом, в последние дни. Хотя все равно ведь буду ныть.

По дороге к вокзалу я покупаю ей валдайский колокольчик. «Ура, теперь у меня тоже будет!» – веселится она, позванивая двумя колокольчиками, новым валдайским и тем маленьким на браслете, что я привёз из Пенсильвании. Колокольчики, распущенные волосы, длинная свободная юбка – сейчас она выглядит замечательной славянской хипповкой, совсем не такой, какой бывает в Питере с его метро, трамваями, рекламами и этими рожами в барах…

В электричке она засыпает. А я гляжу в окно – и радуюсь, что еду не на машине. Есть такая особая прелесть в электричках, которая недоступна в автомобиле и которую я почти уже забыл в Америке. Эта прелесть – смотреть в окно. Да-да, в машине тоже есть стекла. Но в электричке или в поезде можно сидеть непосредственно перед окном и смотреть во все стороны, а не только на дорогу, как это чаще всего получается в машине. В электричке вообще ничего не знаешь о дороге; это как бы дом с окном, который перемещается. Можно даже сесть спиной, а не лицом по ходу движения, и смотреть на остающиеся позади деревья, а не на те, что бегут навстречу. Так и сижу я сейчас, рядом с симпатичной усталой девушкой, которая спит, положив голову мне на колени. Сижу и смотрю на убегающие деревья, и на тихую реку её волос, перехваченную деревянным мостиком заколки, что так похож на мост через Волхов, с которого мы бросили монетки, «чтобы вернуться».

Мы вернёмся, только порознь. Через год она приедет в Новгород креститься. А через два года, стоя на том же мостике, я напишу трёхстишие про туман на обоих берегах. Его опубликуют в самой читаемой токийской газете Mainichi Shimbun под заголовком «Международный конкурс хайку. Второе место». Первое место займут другие три строчки, написанные женой какого-то дипломата. Про птиц, летящих домой.

# # #

Мягкое зеркало, белая глина. Я сгребаю её пушистые, как снег, волосы в две горсти, держу её голову в этих горстях и смотрю, как она меняет лица. Плаксивая гримаса ребёнка и звериный оскал чередуются с каждым новым стоном. И только с последним, самым громким, появляется третье лицо, полностью расслабленное и пустое. Никакое.

–А ты крепкий мальчик. – Она падает в кресло, и блуждающая улыбка Джоконды возвращает лицу осмысленное выражение. – Чёрт, я и не знала, что ты так можешь. С места в карьер, прямо у стенки – ух! – и чтоб меня так довести.

–Да брось. Сама говорила: неделька тренировки, и я войду в норму. И не делай вид, что забыла, как ты сама тут пищала два года назад. «Ах, я и не думала, я с тобой вообще не собиралась!» Нет, я вообще в курсе, что после первого раза все женщины говорят именно эти слова. Но когда это вновь говорит та же самая…

–Это только для тебя та же самая. Ты вообще не из этого мира. Ты тут ни с чем не согласен, у тебя каждая вторая фраза начинается с «ну почему» или «да нет». Как будто ты вообще ни во что не веришь, кроме тех вещей, которые сам придумал.

–Ну почему же «ни во что»… Я готов поверить, что ты совсем не помнишь ту себя, которая уже была здесь. Даже могу разумное объяснение предложить. Если человек умеет быть очень разным, то скорее всего, он не умеет противоположного – фиксировать в себе что-то общее, что-то единое. Твоя смена ролей действительно должна отшибать память, иначе полного погружения в новую роль не получится.

–Как-то очень заумно. Или это опять такой хитрый комплимент-издевательство?

–Наоборот, я очень рад, что ты пока ещё не стираешься совсем, когда твоя реальность в очередной раз меняется. Какие-то общие мотивы ещё нахожу, к счастью. Что-то стабильное. Вот ты говоришь «не собиралась» – но могу спорить, что зубная щётка у тебя с собой.

–Угадал, зануда! Кстати, про общие вещи. Как бы это помягче сказать…

–Ну-ну?

–В общем, тебе на будущее, для успешного общения с дамами. Ты голову мой почаще. С чистыми волосами ты куда привлекательнее.

–Блин, я же не виноват, что в этой стране летом никогда нет горячей воды! Мы с тобой где последний раз мылись, помнишь? В общаге у Мишки! «Привет, мы с этой девушкой познакомились на выставке китайской живописи, а у вас есть горячая вода, можно мы к вам в душ залезем?!»

–Знаю, знаю. Я же говорю, на будущее. Меня из твоих фоток больше всего приколола знаешь какая? Там, где твоя американская Ленка лежит на газоне в центре города. Попробуй-ка у нас ляг на газон. Неделю потом будешь отмываться…

– …в холодной воде! Вот как я сейчас пойду. Хотя она там в чёрном, так что ей не грозит.

–Разве? Мне казалось, в чём-то пёстреньком.

–Это Флорида вокруг пёстренькая, а она нет. Я помню, потому что мы с ней заметили это, когда фотографировались. Она тогда рассказала, как в Совке её родителей постоянно таскали в школу за то, что она носила всякие шелка вместо школьной формы. А я рассказал, как доставал своих профессоров на экзаменах: у меня были такие весёленькие джинсы, с цветами всех цветов на заднице и в паху. А потом мы посмотрели друг на друга и расхохотались – двое в чёрном, посреди цветущего Санкт-Петербурга.

–Чего-чего цветущего?

–Это город во Флориде, где фотки сделаны. Тоже стоит на гнилом заливе, только на Мексиканском, а не на Финском. Там ещё есть музей Сальвадора Дали, вроде нашего Манежа, и туалет в нем тоже бесплатный.

–Что, так прямо и называется, Санкт-Петербург?

–Ага. И даже когда говоришь там про другой Санкт-Петербург, они удивляются, прямо как ты. Захожу как-то в магазинчик, беру пиво. А на кассе сидит какой-то обкуренный Бобмарлей. И он спрашивает, чего у меня за акцент, не из Финляндии ли я. Я говорю – нет, я из Санкт-Петербурга, город такой в России. Он не верит! Я ему снова рассказываю: это у НАС был царь Петр, и это у НАС придумали Санкт-Петербург, а вы просто скопировали!» И знаешь, что этот Бобмарлей мне ответил? «Сильная у тебя трава, брат!»

–Ты лучше про ту Ленку расскажи. Это она у тебя в «Городе Непроданных Цветов»?

–Она самая. Мы с ней тогда встретились в Питтсбурге, он находится как раз посередине между моим городом и её. Съехались «на собаках», это автобусы «Грейхаунд». Сняли комнату в отеле и… гуляли два дня по городу. Я знал, что она любит тюльпаны, и когда провожал её на автовокзал, всё высматривал по дороге какой-нибудь цветочный магазинчик. Но как назло, ничего не попадалось. Она так и уехала без цветов, вся в чёрном. А я вышел из «Грейхаунда», свернул за угол – и увидел тюльпаны: они продавались на каждом углу этой улицы, прямо такой тюльпановый пунктир на три квартала вверх. Там и написал, пока в «Маке» кофе пил.

–Прочитай.

–Ты уже читала.

–А теперь хочу послушать. Ну давай, не ломайся! Ты только что сделал с честной девушкой такое, за что можно целый букет сонетов требовать.

–М-да, сильный аргумент. Ладно, слушай…

Несите, Серые Собаки,

нас, потерявшихся во мраке

пустых обид и лишних слов –

в Город Непроданных Цветов.

И мы приедем в Город Камня,

в Город Тоски и Суеты.

Однако где-то в нём есть тайна,

что знаем только я и ты.

Вокруг нас будут миллионы,

но все они – туристы там,

не знают хитрого закона:

с утра нужно упасть в фонтан,

потом в кафешке придорожной

словно пароль, спросить блинов,

и только так проникнуть можно

в Город Непроданных Цветов.

Там всё как в Каменном, всё то же:

те же такси, та же зима,

тот же, сам на себя похожий,

отель на Беличьих Холмах.

Но потерявшимся во мраке

там вдруг становится светлей.

Как жаль, что Серые Собаки,

дав нам всего лишь пару дней,

вновь разлучат. И над домами

растает, как один из снов,

открытый и закрытый нами –

Город Непроданных Цветов.

# # #

Было ещё несколько встреч, в основном торопливых и неуютных. Лишь иногда по ночам ненадолго возникало ощущение, что все как раньше – когда она, завернувшись в простыню, выходила курить на балкон и перешучивалась оттуда со мной звонким голосом. На фоне двусложных английских фраз, то и дело всплывавших в моей голове, её шутки казались самой поэзией. Хотя сейчас-то понятно, что она просто говорила со мной на моём языке, со всей этой витиеватой самоиронией, которую никогда не использовала с другими. «Французский престол опять остался без наследника!» – это значит, с Сержем она не залетела. «Свободный американец не получился» – это уже про меня.

Но чаще бывало не так. Она приезжала на последней электричке, когда я уже переставал ждать и становился злым. А уезжала рано утром – на работу, либо посередине дня, если это был её выходной. Иногда она просто говорила на том конце провода: «Сегодня я работаю, а завтра тоже не получится, мы с Сашей собирались…». Усталая и вечно недосыпающая, она хотела успеть всюду, не ругаться ни с кем. А я при этом был человеком, который всё равно скоро уезжает, который однажды уже уехал, сказав: «Ты же понимаешь…»