Дассария

329 год до н. э.

Глава первая

Одинокий всадник находился на самой вершине высокого холма. Шквальный ветер своими мощными порывами едва не сдувал с ног его скакуна, налетая с каждым разом всё сильнее, словно не желал встречать на своём пути даже такую, казалось бы, ничтожную преграду. За долгих четыре года этот страшный посланец небес изрядно нагулялся на бескрайних степных просторах, разметая всю живность, подгибая её под себя, зачастую забирая людские жизни, но не насытившись ещё вдоволь и продолжая свои неустанные жуткие игрища.

– Чем же мы провинились перед тобой, о великое небо! Когда ты вновь обуздаешь и вернёшь к себе своего слугу потешаться с облаками и оставишь в покое нашу многострадальную землю? В зимы он иссекает нас снежными иглами. Летами же избивает нас песчаными бурями. Будет ли этому конец? Жизнь едва теплится в степи. Уже почти нет скота. Людей скоро тоже не станет. Они и так едва не лишены разума, а ты всё продолжаешь насылать на их бедные головы этот бесконечный ветер, – шептал всадник, взирая сквозь бурю на небосвод.

Всадник оглянулся. Внизу, в сплошной пыльной завесе, словно в густом тумане, медленной вереницей продвигались полторы тысячи кибиток. Изредка до его слуха доносились поскрипывания огромных деревянных колёс и хлопки старых дырявых пологов. По бокам, управляя уставшими волами, сильно пригибаясь под ветром, шли мужчины. Под натянутыми шлемами их лица, так же как и у него, были прикрыты до самых глаз тряпичными лоскутами. Впереди обоза находилась сотня конных воинов. Позади тянулся небольшой табун лошадей. Чуть поотстав от него, двигались тридцать шесть сотен войск.

«Да, мало нас осталось. Если в это лето не закончится ненастье, то до следующего никого уже не будет в живых», – подумал всадник.

Он осторожно спустился с холма и направил скакуна вдоль кибиток, стараясь рассмотреть сидящих в них женщин и подростков. Стариков и младенцев не было. Первые уже все вымерли, а вторые почему-то не рождались в эти годы. Проследовав до передовых воинов, он велел сотнику выслать вперёд отряд дозорных, дабы те осмотрели всю округу и нашли подходящее место для ночёвки.

– Вот что, сотник, здесь недалеко должно быть заброшенное поселение. Пусть дойдут до него. Там наверняка есть колодец. Он очень нужен нам, – всматриваясь вдаль сквозь пелену пыли, произнёс он.

– Слушаюсь, правитель, – тот склонил голову, стегнул плёткой коня и подлетел к ожидавшим его воинам.

Десятник, внимательно выслушав его, тут же умчался со всеми своими людьми, растворившись в наступающих сумерках.

Бывший стан одного из вождей массагетских племён встретил путников унылой опустошённостью. Даже в темноте, выделяясь своими чёрными бесформенными силуэтами, проглядывались давно обрушившиеся строения, издали напоминающие по своим формам больше нагромождения низких скал, нежели людские творения. В двух местах уже горели костры, разожжённые дозорным отрядом. Их тусклый свет всполохами освещал ближние к ним руины, отчего те обретали необычный жёлтый цвет. Между ними на довольно большой площадке поставили в круг кибитки. Недалеко от них, окружённый со всех сторон низкими повалившимися стенами, был большой загон для скота, куда и впустили совместно со всеми лошадьми распряжённых волов. Из скудного запаса для них набрали немного пшеницы и ячменя. Женщины с детьми засуетились, разжигая костры.

– Правитель, он находится вот здесь, – десятник дозорного отряда стоял в свете факела чуть в стороне от загона.

Старший подошёл к нему и стал вглядываться под ноги. Десятник склонился и вместе с подошедшим к нему воином с усилием за что-то потянул. Лишь присев, старший понял, что это были конские шкуры, сложенные в несколько слоёв. Под ними, окаймляясь слегка раскрошенными кирпичами, зиял чернотой колодец. Правитель подобрал камушек, протянул руку вперёд и разжал пальцы. Тут же донёсшийся до слуха тихий всплеск воды засвидетельствовал о её близком нахождении.

– Напоите одну из ослабших лошадей. Сами пока не пейте, – поднимаясь и убрав с лица повязку, повелел старший сотнику.

– Слушаюсь, правитель, – покорно склонил голову военачальник.

Стоявшие в нескольких шагах от них женщины, готовые уже набрать воду, услышав его слова, развернулись и ушли к кострам.

– Ничего, немного потерпим, – посмотрев им вслед, прошептал старший.

Ветер по-прежнему не унимался, но здесь, в этом месте, на тыкаясь на остатки строений, он был уже несколько слабее, отчего люди ощущали долгожданное затишье. В темноте на четырёх окраинах поселения среди завалов стояли парные караульные, зорко следя за округой. Ближе к полуночи к костру, у которого сидел старший, тихо подошёл человек.

– Ну, что там? – спросил его старший.

– Уже набирают. С конём всё в порядке, – присев, ответил тот. – Скоро будем поить лошадей и волов.

– Хорошо, – кивнул старший и вновь перевёл взгляд на огонь.

– Тебе нужно отдохнуть, – подкидывая хворост в костёр, тихо произнёс человек.

– Знаешь, Чардад, а ведь все эти поселения построил мой дед Дантал. Ему тогда было лет на десять больше, чем мне теперь, а он уже столько успел сделать, – взглянув в глаза соратнику, задумчиво начал старший. – Вот эти колодцы были вырыты по его велению. Тогда все они служили процветанию земли, теперь же спасают остатки народа.

– Я многое слышал о нём, Дассария, он был могучим властителем. Мой дед Трафардар был очень дружен с ним и крепко любил его. Выходит, мне сейчас столько же лет, сколько было тогда великому правителю, – вздохнул собеседник.

– Мои дяди Карий, Рум, Гайат, Боро, Сунна, Далл и мой отец Турия продолжили его дело, правя землями по два года, как он завещал, но не у каждого из них всё получилось так, как он хотел. Ну а мне… – Дассария запнулся на полуслове и опустил голову.

– В том, что творится, нет твоей вины. На всё воля небес. Будь на твоём месте кто-то другой, и он бы ничего не изменил, не исправил. Ты можешь править людьми и влиять на них, но тебе не подвластны его творения, – Чардад взглянул на небо.

– От этого не легче. Да и людей почти нет. Только вы остались у меня. Ты, вождь целого племени, кто не так давно командовал десятью тысячами, теперь под рукой не имеешь даже сорока сотен воинов. Те, кто пролили друг другу кровь у берегов Яксарта, больше никому не навредят. Они уже никогда не станут ни братьями, ни врагами. Неужели всё кончено? Если нам не удастся объединить все наши силы, то ничто не сможет остановить греков в борьбе за власть над землями саков. Их одолевает вовсе не та жажда, что докучает нам, – досадно мотнув головой, Дассария замолчал.

Со стороны колодца уже слышался плеск воды, воины поили лошадей и волов. К своим кострам прошли сотники и десятники. Женщины принесли воды и немного еды. Приступили к трапезе.

– Утром нужно будет отправить по округе небольшие отряды лазутчиков и узнать, нет ли людей. Сами же побудем пока здесь, – высказался Дассария.

– Слушаюсь, правитель, – кивнул вождь.

Вскоре все в лагере уже спали. Только караульные бесшумно сменяли друг друга.

Двадцатипятилетний Дассария, последний потомок великого хромого властелина племён массагетов и тиграхаудов Дантала, его внук от младшего сына Турии, шесть лет назад, после смерти отца был провозглашён всем народом верховным правителем. Сакская земля продолжала процветать и прибавляться населением. Прошло всего два года его правления, и первые отголоски ненастья стали проявляться ужасающим зимним холодом, а уже следующим летом оно обрушилось во всю свою мощь, явившись нестерпимым зноем на поселения и пастбища. Дикая природа бесновалась, не обронив в это лето на землю ни единой капли дождя, всё усиливая жару, наполняя воздух раскалёнными порывами. Целый год люди в кочевьях со свойственной им терпеливостью провели в ожидании ослабления этого неимоверного натиска, но подступившая осенняя пора показала, что не произойдёт ничего, напоминающего предыдущие благодатные годы.

Морозы ударили задолго до зимы, а весна, та, к которой они привыкли, так и не наступила, и после стужи внезапно задули горячие ветра, выбивая из-под ног всю влагу, иссушая землю, уничтожая весь её растительный покров. Всюду сквозь завывание ветра стало слышно жалобное блеяние овец и коз и непривычно частое утробное мычание быков и коров. Ещё ближе подступили пески, от которых сильными удушающими завихреньями неслись тучи пыльной россыпи. Мелкие речушки и небольшие озёра исчезали прямо на глазах, оставляя после себя испещрённые паутинами трещин неглубокие русла и днища. Дозорные отряды постоянно выезжали в разные стороны, преследуя лишь одну цель – найти подходящие пастбища, но как они ни старались, а обнаружить их не могли, так как таковых уже не оказалось. Везде царило одно и то же.

Только побережья вечного Яксарта в его нижнем течении продолжали неизменно нарождать сочные травы. Со всей степи потянулись к ним сакские племена. К концу лета все прибрежные долины были полностью вытоптаны тысячами копыт. Наступил падёж скота. Туши не успевали зарывать, и в отдалении всё росли их нагромождения, от которых неслись зловонные, тошнотворные запахи. Выпавший ранний снег нещадно добивал самую слабую часть живности – ягнят и телят. Лишь лошади, неприхотливые верные животные, ещё чудом держались на ногах, ведя с собой жеребят, и продолжали отбивать копытами белый покров в поисках редких пожухлых стебельков. От чрезмерной тесноты новых поселений и близости к ним скотомогильников начали болеть люди. Первыми умирали старики и малые дети. Ночами всё ближе и ближе к стоянкам стали слышны волчьи завывания. Они целыми стаями устраивали пиршества. Несколько раз сотни воинов выступали на их отстрел, но те бесконечно прибывали, и уничтожить их полностью не удавалось.

Всё чаще среди народа стали возникать споры. Причины были всевозможные, порой абсолютно не относящиеся к таким трудным условиям жизни. Достаточно было кому-то одному не так что-то сделать или не к месту высказаться, и этого хватало для вспышки распрей. Нервные, раздражённые и измождённые до крайности люди были не в состоянии спокойно выдерживать столь близкое присутствие огромного числа сородичей. Каждому стало казаться, что его сосед подворовывает что-то у него, а со временем приходила ничем, впрочем, не подтверждённая уверенность в этом. Начались частые и яростные схватки, но вовремя оповещённый верховный правитель тут же брал смутьянов под стражу и содержал в изоляции несколько дней до полного их успокоения. Прошло какое-то время, и до него донеслись слухи о более масштабных проявлениях людского недовольства, выражавшихся в столкновениях между племенами. Такое положение становилось очень опасным. Призванные к Дассарии двенадцать вождей массагетов и восемь вождей тиграхаудов заверили его о немедленном наведении порядка в своих лагерях. Вскоре он убедился в их исполнительности. Несколько бунтарей были прилюдно казнены. Народ смиренно притих.

Пролетело ещё два страшных года, унесших с собой жизни почти половины всего населения. Из живности осталась лишь треть лошадей. Больше ничего не было. Среди прошедшей последней зимы, несмотря на все предпринимаемые меры, всё-таки случилось первое ожесточённое сражение между племенами массагетов и тиграхаудов. Кровь лилась рекой. Неимоверным усилием Дассарии удалось успокоить саков, но все его старания так и не привели к миру. Теперь в их душах зародилась кровная вражда, и при такой неразберихе трудно было понять, кто из них прав, а кто виноват. В бойне полегло почти двадцать тысяч воинов. После такого небывалого массового столкновения некоторые из вождей, избегая его повторения и не желая больше находиться рядом с остальными, увели остатки своих племён неизвестно куда.

Неожиданно к сакам подступила и другая беда. В этот же год с самого наступления весны в соседнюю с ними Согдиану из области Бактрия внезапно вторглись полчища македонянина Александра – грека Ксандра, как нарёк его степной народ. Он осадил и вскоре захватил её главный город Мараканд. В начале лета часть его войск уже подошла к берегам реки Яксарт, к её самому южному изгибу. Не вступая с ними в сражение, верховный вождь массагетов и тиграхаудов Дассария отступил на северо-запад своих земель – слишком неравны были силы. Почти каждую ночь неожиданно снимались со стоянок и, не прощаясь с ним, уходили вожди, возглавляя своих людей. Описав полукруг и вновь вернувшись к восточным землям, где прежде, ещё при его деде Дантале, проходила граница с тиграхаудами, которых тот завоевал и покорил при последнем своём сражении, не доходя до нижней излучины Яксарта, царь Дассария остановился. Он упорно не хотел покидать исконно сакские края.

На заре Чардад пробудился и вскочил на ноги, разминая тело. Дассарии у костра уже не было. Оглянувшись по сторонам, Чардад увидел его стоящим на стене загона и смотрящим куда-то вдаль. Без шлема он выглядел как-то иначе, не столь сурово, более привычно и даже обыденно. Его длинные золотистые волнистые волосы сильно развевались на ветру, отчего он часто поправлял их, убирая с лица. Чардад, как и все, уже давно привык к его довольно странному виду, не характерному для чернявых саков. Он знал о том, что такой цвет волос достался Дассарии от его бабушки, гречанки по происхождению, но почти всю жизнь проведшую здесь, в степи. Из рассказов своего деда он помнил, что все саки называли её царицей Аритией Златовласой, и сейчас, глядя на её внука, он пытался представить, как могла она выглядеть, но ничего из этой затеи у него не получалось. Перед его глазами сразу возникал облик Дассарии. Подойдя к нему, Чардад спросил:

– О чём задумался, правитель?

– Да так, Чардад, о разном. Никак не могу поверить, что во всех этих необъятных просторах мы не найдём своих людей. Куда они разбрелись? Мы столько прошли, а ни одной живой души не повстречали на своём пути. Не могли они все погибнуть. Нет. Мы ведь ещё держимся, а среди вождей все до единого очень крепкие мужи, и так просто они не склонятся перед волей судьбы, – спрыгивая со стены на землю, уверенно произнёс тот. – Я верю, что нам с тобой однажды всё же удастся собрать большое войско и выбить из нашей земли всех пришлых завоевателей. До сих пор ещё никто не осмелился вступить в неё безнаказанно и тем более стать победителем. Эх, если бы не это ненастье, мы бы давно разгромили их.

– Дассария, а в тебе ведь тоже течёт греческая кровь. Выходит, к нам пришли не совсем уж и чужие для тебя люди. Я прав? Как ты считаешь? – рассмеялся Чардад, похлопывая друга по плечу.

– Не шути так, Чардад! Ты же знаешь, что я сак и только сак. Моя добрая бабушка хоть и была гречанкой, но даже думала на сакском языке. Вот, брат, как было-то на самом деле. Она никогда не забывала о своей далекой отчей земле, но любила всем сердцем только эти края, где провела всю жизнь рядом с самым дорогим ей человеком – моим дедом Данталом, – незлобиво парировал Дассария.

– Ладно, Дассария, не бери в голову. Я ведь это сказал просто так, для красного словца. Прости, коль что-то не то допустил. Не хотел я обидеть тебя, – уже серьёзно добавил Чардад.

– Да нет, чего уж там, всё нормально, я ведь тоже понимаю тебя. Какие могут быть обиды между нами. Хотя, конечно, признаюсь, что в душе мне неприятно оттого, что именно её сородичи пришли вдруг в наши земли. Этого не должно было быть, – с грустью произнёс Дассария.

– Прости меня. Я не то сказал, – Чардад виновато взглянул ему в глаза.

– Не стоит, Чардад. Ты ведь отчасти прав, и от этого мне уже никуда не деться, – улыбнулся Дассария.

Они подошли и присели к костру.

– Скажи, Дассария, а ты их языком владеешь или понимаешь хотя бы? – успокоившись, спросил Чардад.

– Да откуда же? Аритию Златовласую, бабушку, я и не видел. Ты ведь сам об этом помнишь. Я вон когда появился на свет. Даже моему отцу уже было сорок лет, – ответил Дассария, отпив воды.

– Да, жаль. Пригодилось бы, – с досадой произнёс Чардад.

– Смотри-ка, вроде сегодня немного тише стало. Ветер стих, ты заметил? – осматривая утренний небосвод, прошептал Дассария.

– И то верно. Может, пришёл конец ненастью? Как ты думаешь? Мне не очень верится в это, – также взирая ввысь, спросил Чардад.

– Не знаю, что и ответить тебе. Хорошо бы так. Легче бы стало, – глаза Дассарии блеснули.

Подошла молодая женщина, принесла еду. Взглянув на куски парящейся конины и лишь теперь уловив витавший по округе ароматный запах, Дассария удивлённо и настороженно посмотрел в глаза собеседнику:

– Откуда это? У нас ведь только вяленое мясо? А это свежее.

– Не тревожься. С той кобылицей, которую напоили из колодца первой, всё в порядке. Она жива. А это один из самых старых наших жеребцов. Он чуть не пал в прошлую ночь. Что-то с одной ногой у него случилось. Вот его и решили заколоть. Зачем зря мясу пропадать, – спокойно ответил тот.

– Что ж, раз так вышло с ним, людям и в самом деле впору поесть, хоть немного, но свеженины. Устали все, особенно женщины и дети, – взяв кусок и ловко отрезая от него часть, произнёс Дассария.

Они ели молча, наслаждаясь вкусом свежего мяса, тщательно и подолгу прожёвывая его, выдавливая соки крепкими зубами.

– Правитель, не желаешь ли жару испробовать и обмыться чистой водой? У меня всё уже готово для этого. Прошу тебя, – заметив, что вождь закончил трапезу, обратился к нему подошедший десятник.

– Жару, говоришь? – улыбнулся Дассария, поднимаясь с места. – Сколько можно его перенести? А, Чардад?

– Это хорошо. Весьма кстати. А то я весь уже зачесался, – подхватывая шутливый тон друга, вскочил и тот на ноги.

Десятник проводил их к сооружённому им небольшому островерхому шатру, обтянутому поверх жердей, сведённых концами в одно перекрестье, множеством воловьих шкур. Из самой его верхушки тянулся белёсый дымок. Взглянув по сторонам и увидев в отдалении ещё несколько таких же, как этот, шатров, Дассария довольно кивнул, понимая, что все его люди сегодня хорошенько отмоются.

Раздевшись донага, они вдвоём нырнули в низкий вход, тут же наглухо закрыв его толстой шкурой. Внутри могло вместиться всего четыре человека, и то только сидя. Посреди шатра, обложенная по кругу кусками кирпича, возвышалась груда раскаленных головёшек, поверх которых лежали небольшие, величиной с кулак, камни. Расположившись с двух сторон от груды, они недолго посидели, чтобы привыкнуть к жару, затем откинулись на спины. Чардад плеснул на камни воду из стоявшего рядом кувшина. Клубы обжигающего пара взметнулись наверх и заполнили всё внутреннее пространство. Тела тут же покрылись мгновенно выступившими бисеринками пота. Стало трудно дышать. Оба открыли рты, заглатывая воздух. Чардад вновь и вновь поливал небольшими порциями воды сильно шипящие камни. Жар уже стоял неимоверный и едва переносимый, но соскучившиеся по нему их тела продолжали с жадностью принимать и впитывать его. Удовольствие было огромное. Они уже сидели и растирались руками, ополаскивая потеплевшей водой лица, часто пофыркивая и раздувая ноздри.

– Вот это да! Ну прямо заново родился, – пыхтел Дассария.

– И не говори, чувствую себя словно младенец, – восхищался Чардад.

– А ещё водица холодненькая ждёт нас там, снаружи, – предвкушая ещё большее наслаждение, кряхтел, будто старик, Дассария.

– Это точно, – соглашался Чардад.

– Я и не помню, когда такое было в последний раз, – стряхивая руки, сопел Дассария.

– Да, давненько не было. Что верно, то верно. Хорошо и, главное, очень вовремя затеяно. Люди от усталости избавятся, взбодрятся и сил наберутся, – вновь соглашался Чардад, шерудя палкой в головёшках.

Они ещё долго находились в шатре, пока не сошёл весь жар. Выскочив из него наружу, они тут же стали обливаться холодной водой, что была заботливо приготовлена в небольших кожаных мешках. Десятник, с улыбкой взглянув на них, направился по своим делам.

– Ты смотри, а это откуда? – наклонившись, произнёс Дассария.

Не новые, но чистые одежды лежали на месте их прежних.

– Хороший сегодня денёк! И мясо, и жар, и вот это ещё, – одеваясь, довольно произнёс он.

– Всегда бы так! – размечтался Чардад.

Люди теперь были свежи и улыбчивы. Впервые со дня начала похода.

К полудню распогодилось. Ветер изредка набегал, но был уже прохладнее и чище. Возвращались дозорные отряды. Никого в округе обнаружить не удалось.

– Может, здесь осядем на время? – спросил Чардад, присаживаясь к огню.

– Если в ближайшие дни не будет дождя, то мы не сможем находиться в этом месте. Лошадям нужен корм, а его всё меньше и меньше. Без них нас ожидает только смерть. Нам нужно дойти до спасительных берегов Яксарта. К их северной части. Неизвестно, до каких наших земель дошли греки от Согдианы. Может быть, именно туда, в срединную часть или же в низовье реки, всё-таки вернулся кто-нибудь из вождей и сумел там сохранить своих людей, – поделился мыслями Дассария.

– Ты прав. Мы ничего не знаем о том, что творится вокруг нас, и идти вслепую, да ещё на ослабших конях, очень опасно, – согласился с ним Чардад.

В эту ночь пошёл дождь. Небеса наконец сжалились над людьми. Костры, тут же зашипев, потухли. Дассария, как и все, стоял, раскинув руки, подставляя лицо и ладони под тяжёлые холодные капли. Ему не верилось в то, что произошло. Молитвы, с которыми он часто обращался к небесам, были услышаны. Теперь он шептал слова благодарности.

Дождь усилился и лил до самого утра, затем поутих и вовсе перестал. На заре небо было уже чистым, и первые лучи плавно восходящего светила блеснули по мокрой земле, заиграв мириадами искорок в небольших, но многочисленных лужицах. Вскоре от земли пошло сильное испарение, своим дрожащим маревом покрывая всю округу. Влажный душный воздух был непривычен и вбирался людьми хоть и с наслаждением, но с большим усилием. Животных словно подменили. Лошади часто вскидывали головы, пофыркивая, и, лягаясь, задрав хвосты, стали кружить в загоне. Все быки, вытянув морды, широко раздували огромные ноздри, часто облизывали длинными языками влажные носы.

Кибитки, отмытые от пыли, заметно посвежели. Их кожаные покрытия выглядели теперь иначе, отдавая некой новизной. Огромные деревянные колёса потемнели от влаги, отчего на них проглядывались годовые прожилки. Руины поселения изменились в цветах, став ярче и желтее. Всюду заиграли свежие краски. Всё преобразилось, перестав быть однотонным от покрывавшей пыли.

Иными стали и сами люди. Прежде немногословные и унылые, теперь они были подвижны, бодры и говорливы. Поменялись виды, изменились и звуки. Всё чаще и громче стали слышны женские голоса и детский смех, что во все времена было дорого сердцу каждого сакского воина и всегда для него означало полноценную, настоящую жизнь, напоминая о его истинно мужском долге – постоянной защите женщин и детей, подчёркивая его самое важное, извечное предназначение – верное служение им и существование ради них.

Вечером вновь нагнало тучи. Полил дождь. Он шёл, не переставая, ещё два дня. Когда ливень всё-таки прекратился, люди, выбравшись из своих шатров, к своему изумлению и радости увидели землю совершенно другой, свежей, обновлённой и преображённой. Она пестрила зеленью. Ещё совсем маленькие ростки разных трав проклюнулись на её поверхности, словно в эти дни кто-то незаметно для людского глаза раскинул по всем долинам и холмам новое, очень красивое, пушистое ярко-зелёное покрывало.

– Это Великое и Вечное Небо за нашу преданность ему, непоколебимую и святую веру в него, долгое терпение и достойную выдержку, проявленные нами при всех испытаниях и невзгодах, посылает нам свои бесценные дары, – прошептал Дассария, пройдя в сторону от поселения и окидывая бескрайние просторы благодарным взором.

– Пусть выпустят лошадей и волов, – повелел он подошедшему к нему Чардаду.

– Уже выгнали, – любуясь видами, сообщил тот.

– Все остаются здесь. Под твоей властью. Я же с двумя сотнями воинов через день тронусь в путь, вон туда, – Дассария указал рукой на юго-восток. – Думаю, пришла пора узнать о том, что творится в тех наших землях. Дальние дозоры постарайся высылать ежедневно. Особое внимание, Чардад, удели южной от нас стороне. Это важно для нашей же безопасности. Оттуда могут прийти отряды согдийцев, спасшихся и ушедших от греков. Также усиль охрану лошадей. Корма береги. Я пока не знаю, когда вернусь, – решительно произнёс Дассария.

– Возьми ещё людей. Дорога неизвестна. Пригодятся они, – глядя в спину другу, предложил Чардад.

– Я бы и эти сотни не стал брать с собой, но, возможно, мне будут нужны гонцы. Одному всё же сподручней идти. Не так заметен, да и укрыться проще в случае необходимости. Ты, Чардад, больше всех береги женщин и детей. Если придёт враг и станет невмоготу, то уходи с ними к верхнему течению Яксарта. Особо не рискуй. В битвы старайся не вступать. Не вернусь к концу лета, значит, меня уже не стало, – Дассария развернулся и посмотрел в глаза друга. – А теперь нужно отдохнуть и приготовиться к дороге. Сотники Дуйя и Фарх пусть готовят в поход всех своих людей.

– Я понял тебя, Дассария, – кивнул Чардад.

Они вернулись в лагерь.

В полночь назначенного дня из поселения тихо вывели своих скакунов обе выбранные вождём сотни. На окраине Дассария обнял Чардада.

– Прощай, мой друг. Свидимся ли ещё, не знаю.

– Прощай, правитель. Да сохранят тебя небеса!

Вскоре отряд бесшумно исчез в темноте.

Шли не спеша, помня о том, что кони ещё слабы. Ночами отдыхали, отпустив их пастись под охраной. Местность стала холмистой и удобной для скрытного продвижения. Впереди, на небольшом расстоянии, постоянно находился дозор.

Наступило утро третьего дня похода.

– Похоже, кого-то заметили. Кто-то, видимо, обнаружен на нашем пути, – всматриваясь в приближающегося всадника, произнёс Дуйя.

Дассария вскочил на ноги. Подлетел дозорный, спрыгнул с коня, склонил голову и сообщил:

– Правитель, иноземцы. Большой отряд. Идут туда, – он махнул рукой на юг.

Дассария быстро взобрался на невысокий холм и тут же, отступив на шаг, присел. Вдали, скрываясь частью за возвышенностями, следовала конница. Воины и кони были закованы в чешуйчатые железные панцири. На головах всадников были также железные шлемы с забралами. У каждого из них виднелись копья. Большой, хорошо вооружённый отряд греческих катафрактариев общей численностью не меньше пяти сотен двигался в направлении Согдианы.

– Какой странный вид у них. Кто это? – тихо спросил сотник Фарх.

– Греческая конница. Скорее всего, дозорный отряд, – ответил Дассария.

– Не взять нам их, – с досадой вновь прошептал сотник Дуйя.

– В открытом бою, может, и нет, – согласился Дассария. – А вот ночью, когда они встанут на отдых, вполне возможно. Только что нам это даст?

– Узнаем, какие они воины, – всматриваясь вдаль, прошептал Фарх.

– Так не поймёшь. Взятые врасплох люди не всегда могут проявить свои лучшие боевые качества, – резонно подметил правитель. – К тому же нам следует помнить о том, что где-то поблизости от них может находиться ещё один их отряд или даже несколько. Они знают, что пришли в чужую землю, и поэтому предпримут всё для своей безопасности.

Оба сотника замолчали, соглашаясь с правителем. Конница медленно продвигалась, петляя между холмами.

– Почему они не осматривают округу? Ведь так идти очень опасно. Либо они уверены в том, что здесь никого, кроме них, нет, либо где-то рядом есть ещё их воины, на которых они и рассчитывают, – рассуждал Дассария.

Словно в подтверждение сказанных им слов из-за пригорка, к которому приближался отряд, появились такие же, как они, всадники. Вскоре их передовые части встретились и остановились. Недолго постояв так, видимо, о чём-то переговорив, они вновь тронулись в разные стороны. Только теперь, когда появились остальные всадники встречного отряда, Дассария увидел пеших людей и понял, что это пленники. Их было очень много, причём среди них не было ни одной женщины.

– Согдийцы, – высказал он тихо догадку. – Пленённые воины.

– Куда их ведут? – спросил Фарх.

– Как видишь, в наши земли. А вот для чего, пока непонятно, – ответил Дассария. – Усильте вокруг дозоры. Только незаметно, – повелел он.

– Слушаемся, правитель, – Дуйя и Фарх соскользнули вниз.

Греческие отряды разошлись и вскоре исчезли из виду, но ещё долго были слышны отзвуки глухого стука копыт, лязга железа и бряцания оружия. В этот день саки остались на месте. Костров не разжигали.

– Выходит, вот здесь греки решили определить свои границы, – произнёс Дассария, разглядывая в темноте сотников, что присели перед ним.

Стараясь не шуметь, появился дозорный.

– Правитель, там недалеко первый отряд иноземцев уже встал на ночлег. Горят огни. Второй ушёл без остановок. Больше никого нет, – доложил он.

– Хорошо. Отдохни до полуночи, – отпустил его Дассария.

– Подождём, пока они уснут, потом ударим по ним, – он вновь обращался к сотникам. – Дуйя, постарайся как можно тише убрать все их караулы. Сам в ближний бой не вступай. Слушай мои команды. В случае опасности уходи.

– Повинуюсь, правитель, – заверил его тот и, мягко ступая, направился к своим воинам.

Ближе к полуночи несколько саков во главе с Дуйей, оставив лошадей с остальными, тихо подползли на расстояние двух десятков шагов к горящему костру греческого караула. У огня, о чём-то переговариваясь, сидели два воина. Лёгкие навесы, возведённые чуть поодаль от них, слегка похлопывали на ветру. Под ними все спали. С другой стороны небольшой костёр полыхал довольно далеко. Между ним и станом паслись кони. Сотник уже было стал подниматься, чтобы ринуться к караулу, как в это самое время из-под навеса вышли трое и направились в его сторону, к ближнему от него костру. Несколько воинов также двинулись к дальнему караулу.

«Сменяются. Нужно ещё подождать», – вновь припадая к земле, подумал он.

Низко склоняясь, к нему бесшумно приблизился посланный правителем воин и шёпотом сообщил новое веление. Им всем следовало срочно вернуться обратно. Саки отступили.

– Все уходим за вторым их отрядом. Этот нам не нужен, – запрыгнув на скакуна, высказал решение Дассария.

– Повинуемся, правитель, – Дуйя и Фарх также ловко вскочили в седла.

Глава вторая

Двадцатисемилетний царь Александр III, сын Филиппа II и Олимпиады, явившийся на свет в главном городе Македонии Пелле, придя к власти семь лет назад, после смерти отца, стал полноправным правителем. Область Македония располагалась в северной части Греции и делилась на Верхнюю и Нижнюю. Основным занятием населения были скотоводство и хлебопашество. Наряду с этим были развиты добыча благородных металлов и изготовление вооружения, заготовка дерева и смолы. Правителем этих земель был наследственный монарх, пользовавшийся в первую очередь поддержкой аристократов-гетайров – людей, являвшихся и его советниками, и советниками знати, обычно занимавших высшие посты в армии. Также он опирался и на рабовладельцев, купцов и крестьянство. Совет военачальников, состоявший из представителей весьма богатых и известных всем аристократических родов, провозглашал монарха и принимал участие как в решении внутренних вопросов и задач, так и в обеспечении исполнения внешних целей государства, действуя от имени всего народа. Политическое объединение, созданное после ликвидации независимых областей, а также постепенное упрочение экономической позиции позволили Македонии избавиться от временной зависимости от Персидской державы.

После Пелопоннесской войны за господство в Греции между демократическими Афинами и олигархической Спартой, воспользовавшись благоприятной внешнеполитической ситуацией, Македония начала осуществление территориальной экспансии для захвата всего побережья. Одновременно с этим происходило и постепенное усиление воздействия на неё греческой культуры. Так, македонский царь Архелай, в период почти всего своего правления способствовавший развитию и торговых, и культурных связей Македонии со многими другими странами, в том числе и с Грецией, посылал туда атлетов для участия в Олимпийских играх. При его дворе в Пелле жили и творили поэты Херил, Еврипид и Агафон, а также живописец Зевксид. Греческие инженеры прокладывали в Македонии многочисленные дороги, строили города и крепости.

Окончательное оформление Македонии как единого централизованного государства завершилось только при Филиппе II, отце Александра III. Желая укрепить господство Македонии во всей Греции и расширить его в Азии, Филипп II подчинил Фессалию, разрушил Фивы, покорил Фракию, захватил Афины и стал главенствовать в Коринфском союзе. Данный союз был создан незадолго до восхождения к власти молодого Александра, всего лишь годом раньше до этого события. В состав этого союза вошли все греческие города-государства, за исключением только одной Спарты.

Согласно одному из главенствующих условий, предусмотренных в союзе, родитель Александра, Филипп II, был провозглашён гегемоном всей Греции и верховным командующим всего союзного войска. За восемнадцать лет до этого события Филипп II, став царём Македонии, завершил её объединение, реорганизовал войско, ввёл на всей её территории единую монетную систему. С помощью регулярной боеспособной армии, в которой пехота состояла из крестьян, а конница – из аристократии, вначале он вошёл в соседнюю с ним Фракию с целью заполучить её золото и серебро. Всего через два года при ловком и умелом использовании дипломатии, подкупа и значительном военном превосходстве ему удалось захватить это богатое в сырьевом отношении побережье, расположенное от Пинд – горного массива на севере Греции, протянувшегося с севера на юг между Фессалией и Эпиром, – до Геллеспонта. Отсталая и слаборазвитая во всех отношениях небольшая страна Эпир, расположенная западнее Фессалии, его не интересовала.

На следующий год он уже завоевал и саму Фессалию – область на северо-востоке Греции, представлявшую собой плодородную равнину, окружённую со всех сторон горами. Здесь же он завладел и Фермопилами – узким ущельем чуть южнее маленького городка Ламия, расположенным между горным отрогом Каллидром и южным болотистым побережьем Малийского залива, перекрыв которое можно было полностью закрыть проход в Центральную Грецию, что означало контроль над ней. Ещё через три года им был разрушен город Олинф, прежде являвшийся центром Халкидского союза и несколько позже завоёванный Спартой. А через ещё пять лет ему удалось заключить мирный договор с персами. Через три года после этого значимого события он уже осадил Византий – город на берегу Боспора Фракийского, имевший огромное стратегическое, экономическое и политическое значение, но взять его не сумел.

Такие успехи македонского царя раскололи всю греческую знать на два лагеря: на его почитателей и приверженцев и на его врагов, объединившихся вокруг Афин. На следующий год им был разрушен город Амфисса, а затем, ещё через год, после победы в битве при Херонее он подчинил и Фивы – крупнейший город в Беотии, наиболее значительной области в Центральной Греции, и тем самым нанёс самый сокрушительный удар коалиции под предводительством Афин. Сразу же после этого на всегреческом конгрессе в Коринфе Филиппу II было поручено командование «кампанией мести» против персов. Фактически конгресс таким своим решением закрепил потерю Грецией политической независимости.

Филипп II стал активно готовиться к войне и с этой целью направил в Малую Азию войска во главе с полководцами Атталом и Парменионом, но на следующий год, во время свадьбы своей дочери, он был убит.

Воспитанный Аристотелем – греческим философом и учёным, выходцем из семьи врачей, названным Стагиритом по месту рождения – городу Стагира, расположенному на самой восточной оконечности полуострова Халкидика, и поддержанный придворной аристократией и крестьянством Александр всего в двадцатилетнем возрасте стал царём Македонии. К этому времени он уже имел опыт командования войсками, так как ещё за два года до этого события ему довелось возглавлять конницу на левом фланге македонских войск в битве при Херонее. Весной следующего после прихода к власти года Александр двинулся на север, во Фракию и, довольно жестоко покорив её, пошёл на Истр против гетов, где, разгромив их отряды и завладев их землями, продал в рабство всех захваченных мужчин и женщин, забрал весь их скот и всё имущество, снёс и сжёг дотла все их поселения. После всего учинённого в этих краях он срочно повернул в Иллирию и подавил там восстание, вспыхнувшее против македонского господства. Отныне на севере наступило относительное спокойствие.

Убийство Филиппа II и последовавшее за ним длительное отсутствие самого Александра способствовало оживлению антимакедонских настроений в Греции. Первыми открыто выступили Фивы. Афины и государства Пелопоннеса: Ахайя, Лаконика, Сикион, Коринф, Аргос, Мессения, Элида и Аркадия – примкнули к ним. Узнав об этом, Александр вернулся из Иллирии и уже через две недели встал под стенами Фив. Понимая значимость создавшейся ситуации и желая раз и навсегда прекратить все попытки выступлений против своей Македонии, он до основания уничтожил Фивы, продав в рабство всё оставшееся в живых её население, и таким образом показал Греции пример беспощадной расправы за выраженную ему непокорность.

Трагическая судьба, постигшая Фивы, произвела огромное впечатление на всю Элладу. Антимакедонское движение было подавлено окончательно. Удачные экспедиции на север и в Среднюю Грецию отныне полностью развязали Александру руки для осуществления азиатского похода.

Всего через год, имея под своим командованием опытную и преданную армию, после проведения тщательной подготовки он начал дальний поход против персов, империя которых к этому времени уже стала распадаться и не имела единого правления. Причиной данной войны явилось стремление Александра ликвидировать персидское влияние во всех средиземноморских районах и в Малой Азии и желание обеспечить Македонии мировое военное господство.

Первый этап войны царь Александр начал с захвата пролива Геллеспонт, расположенного между Малой Азией и большим полуостровом Херсонесом Фракийским, соединяющего Пропонтиду – Переднее море (Мраморное море) и Эгейское море и переправу через него. Малой Азией считалась высокогорная Анатолия, окружённая скалами и переходящая на востоке в Армянское нагорье, где когда-то, задолго до этих событий, возникли союзы урартских племён, со временем объединившиеся в государство Урарту, а на её юго-востоке существовали хетты. Несколько позже Анатолия была занята фригийцами, а на её юго-западе возникло Лидийское царство, правитель которого – Крез – двести тринадцать лет назад потерпел сокрушительное поражение от персидского царя Кира II, и именно с того времени вся Малая Азия попала под влияние Персии.

После осуществления перехода через пролив Геллеспонт, на следующий год, Александр дал сражение персам на берегу реки Граник, что протекает на северо-западе Малой Азии, и одержал над ними победу, начав освобождение греческих городов и покорение западной части Малой Азии. Вскоре им был завоёван очень крупный город Сарды, бывший столицей всего Лидийского государства, покорённый прежде персидским царём Киром II и являвшийся резиденцией его сатрапов.

После него зимой он завладел и Гордианом, главным городом Фригии – области, размещённой в срединной части центра Малой Азии, где находилась боевая колесница легендарного царя Гордия, на которой ярмо и дышло были соединены ремнём, завязанным очень сложным узлом. Согласно поверью, тот, кто сумел бы развязать этот узел, стал бы властелином Азии. Александр по-своему решил эту головоломку. Он разрубил гордиев узел ударом меча.

Уже на следующий год он дал сражение под греческим городом Исс, завоёванным Персией, расположенным в области Киликия на юго-восточном побережье Малой Азии, где вновь разбил войска царя Дария III и обеспечил себе полное господство над всей Малой Азией, тем самым создав основу для завоевания Сирии и Египта. Затем он покорил и Финикию, именуемую местными народами Канаан, занимавшую часть сирийского побережья у подножия гор Носсар, где к тому же приступом взял города Арад, Угарит и Сидон. После семимесячной осады он овладел и её приморским городом Тир, очень могущественным поселением, имевшим многочисленные колонии и фактории в Средиземноморье, и прежде всего в Карфагене.

На следующий год он пошёл в поход на Египет, отвоевал его у персов и объявил себя законным преемником фараонов, обеспечив себе господство в средиземноморском районе и у границ с Аравией. При нём весь Египет был эллинизирован как в отношении применения греческого языка на территории этой бывшей персидской сатрапии, когда его употребление способствовало отграничению греков от всех не говорящих по-гречески народов, так и в отношении культуры.

Основанный им при помощи архитектора Дегинократа в дельте Нила город Александрия Египетская первоначально служил лишь стратегическим и административным целям, но затем стал столицей египетского государства и её главным культурным центром. Когда Александр посетил святилище бога Амона, находящегося чуть западнее египетского города Мемфиса, произошло его обожествление. Вторым этапом войны стал поход Александра в Месопотамию – область в бассейне рек Тигра и Евфрата, называемую греками Междуречьем. При Гавгамелах, поселении на берегу Тигра, им было дано очередное сражение персидским войскам, где он разгромил их конницу под командованием бактрийского сатрапа Бесса и окончательно победил Дария III, последнего персидского царя из династии Ахеменидов.

В этот год Александр вступил в город Вавилон, расположенный на реке Евфрат и двести семь лет назад завоёванный самим Дарием I. Здесь ему был торжественно присвоен титул царя Вавилонии. Сузы, главный город области Элама, являвшийся одним из важнейших торговых центров Переднего Востока и одной из столиц Ахеменидов, также был захвачен им. Наряду с ними в тот же год им были покорены и Персеполь с Экбатаной, города-резиденции бывших персидских царей, причём последний из них был когда-то главным городом мидийской державы, захваченной персами почти одновременно с Вавилоном. В течение нескольких лет все основные исконно-персидские территории стали владением Александра. Теперь он занялся обеспечением тыла.

Перед ним возникла и необходимость проведения решительных мер в отношении оппозиционно настроенной группировки в его армии. Осенью этого года Александр впервые столкнулся с таким явлением, как заговор приближённых к нему лиц, намеревавшихся устранить его от власти путём физического его уничтожения и желавших возвести на царский трон приемлемого для них человека. Причин для их недовольства его правлением оказалось довольно много, но основными из них были следующие: во-первых, их не устраивал сам факт продолжения войны. Цели, которые теперь преследовал Александр, были чужды и непонятны им, так как они считали, что воевать дальше уже не для чего. Месть персам за поруганные ими греческие святыни свершилась. Добычи было столько, что её размеры превышали всякое воображение. К примеру, в городе Сузы Александр подарил Пармениону дворец, принадлежащий раньше Багою, знатнейшему и богатейшему персидскому вельможе, в котором только одних одежд оказалось на тысячу талантов. Все сподвижники Александра утопали в богатствах. Всюду были слышны рассказы о том, что теосиец Гагнон подбивал свои сапоги серебряными гвоздями, а Лоннату для его гимнасии привозили песок специальными караванами из Египта. Филот же отличился тем, что пользовался охотничьими сетями длиной в сто стадий. Поговаривали и о том, что все эти люди умащаются в банях отнюдь не оливковым маслом, а драгоценной миррой и что у них огромное множество массажистов и постельничих. Приближённые Александра очень жаждали покоя и наслаждения сытой жизнью, добытой ими славными завоеваниями. Даже рядовые воины его армии, все без исключения, получили в виде жалований, всевозможных раздач и, главное, в результате постоянно учиняемых ими грабежей столько разного добра, что им всего этого вполне хватило бы для безбедного существования до конца своих дней, пожелай они провести их где-нибудь в Македонии или Греции. Перспектива обосноваться не в отчей земле, а в других краях, в новых, построенных Александром городах их не устраивала. Ярким свидетельством тому стал один случай. Когда во время стоянки в Гекаомпиле, в Парфии, кто-то умышленно либо по необдуманности пустил слух о том, что царь всё-таки принял решение завершить поход и возвратиться на родину, воины стали тут же готовиться к этому, пакуя вещи, и в лагере началась такая радостная суматоха, что их едва удалось успокоить. Во-вторых, македоняне заметили, что царь Александр стал отдаляться от них. Приход персов, вчерашних их врагов, в его свиту на высшие посты был явлением совершенно непонятным и неприятным для его рядовых воинов и более чем нежелательным и неприемлемым для всей македонской знати и греческих приближённых Александра. Они понимали, что теряют своё исключительное положение, перестают быть замкнутой правящей элитой и оттесняются на задний план.

Всё это однажды и подвело к созданию персидско-греко-македонской аристократии, но греки и македоняне вовсе не желали спокойно принимать в свою среду чужаков, а тем более персов, да к тому же ещё и делиться с ними почётными должностями, доходами и добычей. Ко всему положение значительно усугубилось и нарочитым усвоением Александром всего персидского. В его поведении всё отчётливее проглядывалось желание в полной мере вкусить от роскоши и власти его предшественников, Ахеменидов. Однако более существенными были политические соображения. Превращаясь в царя Азии, Александр понимал, что, опираясь только на своих македонских дружинников да на греко-македонскую армию, он не сможет сохранить нынешнее своё положение. Ему нужна была поддержка всего населения Ближнего Востока, но в особенности персидской аристократии, сохранявшей, несмотря на военное поражение Дария III, прочные позиции в общественно-политической жизни Передней Азии и в бывшей Персидской державе. Идя по такому пути, Александр выбрал для себя единственно возможную линию поведения – он желал предстать перед своими новыми персидскими подданными и приближёнными как законный преемник Ахеменидов. Естественно, как считал сам Александр, он должен был явиться миру в привычном для персов облике. Для этого он принял их одеяние, облачился в него и потребовал от всех своих приближённых лиц последовать его примеру. Более того, пытаясь подражать персидским властителям, он завёл себе гарем, состоящий из трёхсот наложниц. Постепенно и необратимо при его дворе умеренные и демократические греко-македонские обычаи стали сменяться на торжественный и пышный персидский церемониал. Он с пониманием относился к этим нововведениям и, помня о своём истинном происхождении, старался внедрить в общепринятый персидский образ жизни греко-македонские устои. Для достижения цели он поручил отобрать тридцать тысяч персидских мальчиков и повелел обучать их греческой грамоте и македонским военным приёмам и познаниям. По его приказу греческое воспитание получили и дети Дария III.

По существу, политика Александра должна была привести к полной ликвидации межэтнических различий и слиянию всего населения Восточного Средиземноморья в некое культурно-языковое единство. Но, несмотря на все эти новшества, повседневная реальность виделась греко-македонскому окружению царя однозначно: он превращался в перса и заставлял их становиться тоже персами, врагами греков и македонян. Даже в адресные формулы своих писем он перестал, вопреки греческому обыкновению, вводить благопожелание адресату. Допускаемая им грубость болезненно воспринималась теми, кто получал такие послания. При этом Александр всё же делал исключения, но только лишь для двух людей: Антипатра – опытного македонского полководца, являвшегося теперь наместником всей Македонии, которого он почему-то всегда побаивался, и видного афинского политического деятеля Фокиона, которого очень высоко ценил и всячески старался привлечь на свою сторону.

Почти нескрываемое и искреннее возмущение стал вызывать и факт обожествления Александра, также начавший создавать собой ещё одну очередную пропасть между ним и его греко-македонским окружением. Всё это и породило возникновение в его армии людей, недовольных его правлением. Во всём его огромном лагере стали поговаривать о том, что с победой потеряно больше, чем добыто в войне. Многие уже стыдились себя в одеждах побеждённых. Они считали, что сам царь более всех похож на поверженного, нежели на победителя, и из македонского главнокомандующего уже превратился в сатрапа Дария. Даже среди его ближайших друзей далеко не все следовали его примеру. Так, если Гефестион одобрял царское поведение и тоже изменил образ жизни, то Кратер, заменивший Пармениона, подчёркнуто сохранял верность отеческим обычаям, при этом говоря: «Гефестион – друг Александра, а Кратер – друг царя».

Сам же Александр был хорошо осведомлён о настроениях своих воинов и командного состава, и это внушало ему определённую тревогу. Со временем он стал без стеснения осведомляться о содержании писем своих друзей, дабы знать их мысли и откровения. Как бы там ни было и как бы ни складывались все эти обстоятельства, а известие о готовящемся заговоре против него Александр воспринял как гром среди ясного неба. Обнаружился же заговор вследствие чрезмерной болтливости одного из его активных участников, некоего Димна, легкомысленно открывшего тайну своему возлюбленному Никомаху. Желая покрасоваться перед ним, Димн поведал о том, что через три дня царь Александр наконец-то будет убит, при этом особо выделив, что в этом замысле, помимо него, принимают участие смелые и знатные мужи. Угрозами и уговорами Димн всё же добился от перепуганного Никомаха обещания молчать и присоединиться к заговору. Однако тот сразу после встречи с Димном отправился к своему брату Кебалину и обо всём ему рассказал. Кебалин немедленно поспешил к шатру царя, но не имея туда доступа, стал ожидать подходящего момента. Вышедший от Александра Филот, предводитель македонской конницы, был тут же оповещён им о готовящемся заговоре. По каким-то причинам тот два дня не ставил об этом в известность царя, ссылаясь на его занятость. Заподозрив что-то неладное в поведении Филота, Кебалин сообщил обо всём Метрону, ведавшему арсеналом, который сразу же доложил о заговоре Александру. Димн тотчас же был схвачен, а сам Кебалин был допрошен царём. Узнав от него и о сроках, намеченных заговорщиками для расправы, Александр приказал его арестовать. А услышав о человеке с очень знакомым именем Филот, царь насторожился и стал тщательно обдумывать и сопоставлять известные ему факты, связанные с ним. Прежде ему доносили о нелицеприятных отзывах о нём, допускаемых этим Филотом, считавшим его становление царём и все его победы в важных военных кампаниях своей заслугой и заслугой своего отца Пармениона. Тем временем Димн странным образом успел покончить с собой. После этого судьба Филота и его отца была решена. На требование Александра опровергнуть предъявленное ему обвинение в заговоре Филот отреагировал весьма глупо, попытавшись обратить всё это в шутку. Собранный царём совет единогласно пришёл только к одному довольно категоричному выводу: Филот напрямую причастен к этому заговору и является если и не главным его организатором, то уж явно и совершенно точно активным его участником. По заведённому издревле македонцами обычаю, уже через день, накануне выступления в поход, Александр созвал всех воинов и представил на их рассмотрение дело Филота, прямо обвинив и его самого, и Пармениона в организации заговора. Оправдаться Филоту не удалось. Войска требовали его казни. В наступившую ночь по настоятельным требованиям Кратера, Кэна и Гефестио на Филота подвергли пытке. Не выдержав такого испытания, он признался, что ещё в Египте, когда было совершено обожествление Александра, Парменион и Гегелох, погибший позже в сражении при Гавгамелах, договорились убить царя, но сделать это они решили только после того, как будет уничтожен Дарий III. Расправа с заговорщиками была тут же свершена. Одновременно с этим Александр распустил вспомогательные греческие войска.

Несколько раньше начавшегося похода по указу бактрийского сатрапа Ахеменидов Бесса был убит сбежавший персидский царь Дарий III. Сам Бесс принял титул царя Артаксеркса IV. После смерти Дария III Александру срочно нужно было укрепить свою власть на востоке бывшей Персидской державы.

Назначив сатрапом Парфии и Гиркании парфянина Амминаспа, одного из тех, кто сдал ему без боя Египет, Александр двинулся из Парфии к южным берегам Каспийского моря, желая захватить там наёмников-греков, ранее служивших персидскому царю и теперь бежавших в страну тапуров. Пройдя через лесистые горы, отделявшие Гирканию от южных областей Персии, он занял город Задракарту. Уже в пути к Александру явилась большая группа знатных персидских аристократов, в том числе тысячник Набарзан и бывший сатрап Гиркании и Парфии Франаферн. В Задракарте Александр также выслушал волеизъявление о покорности от Артабаза, одного из ближайших придворных Дария III, прибывшего к нему вместе с детьми. Здесь же появились послы и от греков-наёмников бывшего персидского царя. На требование Александра покориться ему они ответили согласием. Позже часть из них, те, кто поступил на службу к персам до создания Коринфского союза, была отпущена на родину. Остальным Александр повелел наняться к нему на службу.

Из Задракарты он повёл войска в Арию. В городе Сусия, расположенном на границе Парфии и Арии, состоялась его встреча с сатрапом Арии Сатибарзаном. Как и в предыдущих случаях, Александр сохранил за ним его положение, но послал в Арию своего человека, Анаксиппа, с поручением устроить там, в поселениях, сторожевые посты, дабы его воины, проходящие через ту страну, не учинили каких-либо насилий. На самом же деле он хотел обезопасить себя от возможных враждебных выступлений в своём тылу. Как показали все дальнейшие события, у Александра имелись серьёзные основания для такого беспокойства. Сатрап Арии Сатибарзан взбунтовался, и по этой причине Александру пришлось вернуться туда и казнями, разорением поселений, порабощением населения восстановить спокойствие. В результате произошедшего сражения сам Сатибарзан был убит, а арии обратились в бегство.

После этой расправы Александр подошёл к Паромапису – горному хребту на востоке персидских земель. Места здесь были суровые, очень труднодоступные из-за высоких скал и глубокого снега в ущельях и на дорогах. Везде царило безлюдье. Преодолев эту преграду, Александр оказался в Бактрии, где основал ещё один город, поселив в нём семь тысяч своих ветеранов, а также всех воинов, ставших не пригодными для несения службы. Предоставив войскам непродолжительное время на отдых, он двинулся через пустыню, дабы настигнуть и разгромить ещё одного из бунтовщиков – самозванца Бесса. Через несколько дней место его нахождения уже стало известно людям Александра. Бесса выдали его же сподвижники, Спитамен и Датаферн. Схваченный врасплох, он был сразу же отдан на расправу ближайшим родственникам убиенного им Дария III.

В крепостях долины реки Окс Александр разместил свои гарнизоны. А вскоре он взял главный согдийский город Мараканд. Несмотря на это, всюду и постоянно вспыхивали многочисленные мятежи и восстания. Пройдя через всю Согдиану, Александр приблизился к реке Яксарт, где стал спешно строить город-крепость – Александрию Крайнюю.

Отлучиться от этого места теперь он уже не имел возможности. К реке подошли отряды саков. Ожесточённые схватки следовали одна за другой. Согдийцы тоже везде оказывали ему яростное сопротивление. Александру следовало как можно быстрее покорить Среднюю Азию, так как только после этого он смог бы приступить к третьему этапу войны. Он намеревался идти в Индию. Для удобства управления и использования он раздробил свою армию на более манёвренные небольшие подразделения, при этом постоянно дополняя их новыми подкреплениями как прибывающими из далёкой родины, так и сформированными впоследствии из отрядов местной знати. За два года нахождения в Средней Азии он сумел довести численность своих войск до ста двадцати тысяч человек, но всё это было несколько позже, а пока, до начала его похода дальше на восток, оставалось ещё очень много времени.

Глава третья

Дассария вёл свои сотни ночью, в светлое дневное время отыскивая и тщательно осматривая следы прошедшей перед ним греческой конницы, той, что сопровождала военнопленных согдийцев. Он догадывался, куда они продвигаются, и очень хорошо знал местность, но, несмотря на это, продолжал отслеживать их путь. К вечеру дозорные сообщили его сотникам о том, что греки встали на ночлег в небольшом урочище. Приблизившись к ним, он скрытно остановился за невысоким холмом и стал наблюдать.

Греческие военачальники, разместив пленных на тесном участке в самом центре зарослей, расставили караулы только у костров на окраинах и больше нигде. У Дассарии уже начало складываться впечатление, что они совершенно уверены в своей силе, не опасаются нападения и, как он полагал, по этой причине не выставляют дозоры. На заре греки, скорее всего, тронутся в путь, слегка повернув на запад. До ближней излучины Яксарта оставался один дневной переход.

Согдийцев было не меньше двух тысяч. Охрана составляла три сотни конных воинов. Дассария пребывал в растерянности. Он впервые не знал, как поступить. Отбить этих пленных можно было попытаться, но что делать с ними дальше, он не мог даже предположить. Не ведал и того, как самому действовать теперь. Спрашивать совета у сотников он не мог, да и смысла в этом не видел, так как те моложе его, и хотя и полны сил и отваги, но не имеют даже житейского опыта, не говоря уже о навыках ведения военных действий. Только в одном Дассария был уверен: прежде чем предпринять какие-либо шаги, следует узнать как можно больше о противнике – его численность, боеспособность, места расположения основных сил, обеспечение провизией, пути сообщений между лагерями и, главное, намерения и планы. Не владея языком врага, бесполезно захватывать его вои нов. Оставалось лишь скрытно продвигаться за этим отрядом и дойти до конечного места его следования. Приняв решение, Дассария велел сотникам выставить сменный парный дозор и определить всех остальных на отдых.

Цардар, вождь самого северного массагетского племени, младший внук некогда очень могущественного вождя Вилиеста, покинув единственное своё селение, расположенное в самом верхнем течении Яксарта, и оставив там под охраной двух с поло виной тысяч воинов последние полторы тысячи семей, с пятью сотнями двинулся на юго-восток. На четвёртый день похода поутру дозор сообщил о появлении большого конного отряда иноземцев, сопровождающего пленных согдийцев в северо-восточном направлении. Искренне радуясь тому, что наконец-то его дорога пересеклась с врагом, Цардар ускорил ход, разослав дополнительные дозоры по сторонам, дабы не попасть в окружение. Ближе к полудню он уже и сам имел возможность лицезреть противника, взобравшись на небольшой курган. Почти все греческие всадники растянулись двумя колоннами по бокам от идущих нестройными рядами пленных. Вынужденные приноравливаться к неспешному шагу пеших согдийцев, они сдерживали бойких скакунов, изредка выкрикивая угрозы отстававшим измождённым людям. Дождавшись донесений от дозоров и убедившись, что поблизости больше никого не было, Цардар повёл свои сотни на врага.

Дассарии, приотставшему от греков на расстояние, равное полдневному переходу, доложили, что впереди замечены всадники, судя по всему, осматривающие окрестности. Кто они такие, распознать на большом отдалении дозорным не удалось.

– Правитель, мои лазутчики не смогли рассмотреть конников, но это наверняка греки. Скорее всего, где-то недалеко отсюда находится их ставка, вот они и выставили дальние дозоры, – поделился предположением сотник Дуйя.

– Всё может быть, Дуйя. Для нас лучше бы повстречать родственные отряды, нежели вражьи. Хотя мне не очень верится в такое, особенно здесь, в этих краях, – произнёс Дассария, в очередной раз зорко оглядывая местность. – Ты вот что сделай. Возьми десяток воинов и осторожно разузнай, кто это. Будь бдителен, не попади в западню.

– Слушаюсь, правитель. Не беспокойся за нас. Всё будет сделано как нужно, – склонился тот и, махнув плёткой десятнику, быстро умчался за холм, увлекая за собой воинов.

Дассария с оставшимися саками двинулся дальше. День приближался к середине, когда довольно отчётливо донеслись звуки, очень напоминающие сражение.

«Не может быть, чтобы Дуйя не выдержал и первым напал на греков. Он никогда не позволит такого своеволия. Ослушаться меня он не мог… Выходит, он сам подвергся чьей-то атаке. А это означает только одно – он был прав и там действительно находится враг. Иначе что могло случиться с ним?» – первое, что пронеслось в голове.

Больше не медля, Дассария сильно стеганул скакуна и во весь опор погнал его вперёд, ведя за собой сотни. Очень скоро он увидел летящих навстречу всадников, в которых сразу узнал своих людей. Подскакав, сотник Дуйя сообщил, что на греческий отряд налетела сакская конница.

– Их сотен пять, не меньше, правитель, – утирая с лица пот, возбуждённо закончил он.

– Ты не заметил, чьих племён? – стараясь сдержать охватившую его радость, как можно спокойнее спросил Дассария.

– Нет, правитель, не успел.

– Все за мной! К бою! – обнажив меч и поднявшись в седле, скомандовал Дассария и устремился к месту битвы.

Воины Цардара, разделённые на две группы, издавая дикий, устрашающий вой, лавинами понеслись мимо пленных, мгновенно упавших на землю, и охватили их с двух сторон, сшибая ближних греческих всадников. Поначалу растерявшиеся, теперь те уже бились без суеты, собравшись в небольшие группы и пытаясь образовать защитные круги. Количеством саки значительно преобладали, и это преимущество стало заметно сказываться по прошествии весьма непродолжительного времени. Почти вдвое меньшему греческому отряду было совершенно немыслимо устоять перед их натиском. Вскоре с иноземцами было покончено.

Разгорячённый Цардар, увидев приближающуюся с юга конницу, решил было развернуться на неё, как вдруг, внимательно вглядевшись, распознал родственных саков, а в переднем из них, к своему удивлению, узнал и самого царя Дассарию. Он тут же вскинул меч и завертел им над головой, призывая все свои сотни к срочному построению, после чего, резко ударив пятками в бока скакуна, направился навстречу верховному правителю. Его воины стали выстраиваться ровными рядами, поднимаясь в сёдлах и пытаясь рассмотреть, к кому устремился их вождь. Вскоре Цардар уже подлетел к остановившемуся правителю, спрыгнул с коня и, опустившись на колено, склонил голову и замер в приветствии. Дассария спокойно спешился, шагнул к нему, взял руками за плечи, поднял, внимательно посмотрел ему в глаза и крепко обнял.

– Цардар, рад встрече с тобой, – произнёс правитель.

– Прости меня, правитель, за тот мой уход. Я ушёл, чтобы не обременять больше тебя, ведь у меня не оставалось ни кормов, ни лошадей. Мне показалось, что я стал в тягость тебе, а объяснить такое невозможно. К тому же я должен был находиться там, где всегда обитало моё племя, и, если доведётся, принять смерть у могил своих предков. Теперь же, хвала небесам, я безмерно рад видеть тебя в жизни и в полном здравии, – проникновенно приветствовал верховного правителя Цардар. – Так же, как я тогда поступил, не имея другого выхода, поступили многие из подданных тебе вождей, но никакой измены при этом не было. Никто и никогда не посягнул бы на остатки твоих запасов, помня о том, что ты и так почти всё разделил между нами. Мы все ушли в установленном нами порядке. Ты не мог знать об этом, ведь все уводили своих людей умирать к родным очагам.

– Я понимаю тебя, вождь Цардар… Но сейчас нужно срочно покинуть это место. Потом поговорим с тобой обо всём и, самое главное, о нашем общем будущем. Сколько людей у тебя осталось? – спросил Дассария.

Цардар поднял руку, и к ним тут же подлетел сотник, спрыгнул с коня и преклонил колено перед верховным правителем.

– Каковы наши потери? – обратился к нему Цардар.

– Полторы сотни, – не поднимая головы, ответил тот.

– Предайте их земле… – начал было отдавать приказ Цардар, но, заметив движение руки верховного правителя, замолчал.

– Встань, – повелел сотнику Дассария. – Погрузите тела воинов на их лошадей. Соберите всё вражеское оружие и снаряжение. Коней отловите всех до единого.

– Повинуюсь, правитель, – сотник отступил на шаг, запрыгнул на скакуна и быстро направился к войскам.

– В моём старом родовом селении находятся полторы тысячи семей под охраной двадцати пяти сотен. Здесь со мной было пять сотен воинов. Это всё, – проводив взглядом сотника, произнёс Цардар.

– Что думаешь делать с этими? – кивнув в сторону лежащих согдийцев, спросил Дассария.

– Правитель, они в твоей воле, – ответил Цардар.

– Отпусти их с миром. У них своя дорога. Пусть дадут им немного воды. Нам нужно уходить подальше от этого места. Недалеко отсюда продвигается конный полутысячный отряд греков. Поторопи своих людей, и следуйте за мной, – запрыгивая на скакуна, распорядился Дассария.

– Да, правитель.

Цардар ловко взлетел в седло, вздыбил коня и помчался к своим сотням.

Глава четвёртая

Младший брат Донгора, вождя самого восточного племени массагетов, второй внук прославленного воителя и вождя Клибера, шестнадцатилетний юноша Бартаз вновь уже третий день находился на охоте. Его верный друг и самый главный добытчик в селении парил высоко в небе, описывая круги и выглядывая очередную жертву. С первыми лучами светила взобравшись на верхушку высокого холма, Бартаз отпустил орла, приставил козырьком ладонь ко лбу и, придерживая скакуна, внимательно следил за огромной птицей, которая плавно кружила над долиной, то поднимаясь ввысь, то низко опускаясь к земле, при редких взмахах едва не касаясь острых камней своими могучими крылами.

– Сегодня в полдень от моего брата прибудут гонцы. Тебе, мой славный Хора, нужно ещё кого-то найти и поймать. Ты единственный наш спаситель. Только на тебя все наши надежды. Прошу тебя, не садись на отдых, ты очень устал и не сможешь больше подняться, но ты ведь у меня сильный, потерпи ещё немного, – шептал пересохшими губами юноша, умоляя птицу взять ещё хоть одного зверя.

Словно и впрямь услышав просьбу своего хозяина, орёл набрал высоту, несколько раз взмахнув большими крыльями, и быстро пошёл на снижение, отдаляясь от него и превращаясь в чуть заметное тёмное пятно.

– Ну вот и хорошо. Ты нашёл кого-то. Пора, – натянув до локтя на левую руку толстую рукавицу из воловьей шкуры и ударив пятками в бока скакуна, юноша ринулся вниз с холма.

Во весь опор, поднимая клубы пыли, он гнал жеребца туда, где Хора уже почти слился с землёй, видимый лишь зорким глазам хозяина. Бартаз рассмотрел жертву. Это был одинокий волк. Поджав хвост, он описывал круги, постоянно озираясь то на птицу, то на её тень, сильно петлял по долине, иногда падал, переворачиваясь, и вновь ускорялся в спасительном беге, стремясь избежать нападения и скрыться в предгорье. Бартаз быстро приближался к ним. Волк был силён и явно намеревался уйти от погони. Хора парил низко над землёй, выгнув вверх кончики крыльев, словно растопырив громадные пальцы. Теперь он уже летел ровно, не поднимаясь ввысь и не снижаясь, держался на одной высоте, выставив вперёд огромные когти. В какой-то миг волк вновь налетел на лощину и кубарем полетел через неё, но вскочить на ноги не успел. Всё это время орёл зорко следил за ним и, заметив падение, точно выбрал момент для атаки, стремительно опустился и тут же вонзил в голову жертве страшное оружие – острые смертоносные когти. Плавно балансируя мощными крыльями, Хора придавливал зверя всем своим весом. Волк яростно пытался вырваться из ужасающего захвата, но огромная птица не давала ему сделать этого. Сильно взрывая землю задними лапами, серый хищник завертелся, чтобы сбросить с себя врага, но довольно быстро обессилел, замер и, судорожно дёрнувшись всем телом, обмяк.

Ощутив неподвижность добычи, Хора собрал крылья, порывисто повёл головой по сторонам, цепким взором отыскивая хозяина, затем крючковатым клювом отщипнул несколько клочков волчьей шерсти, словно убеждаясь в смерти взятого им зверя, и издал тихий, но могучий звук – характерный для него клёкот. Бартаз спрыгнул с коня, подбежал, присел на колено и, выхватив нож, ударил им волка в бок, ближе к сердцу. Птица почти немигающими глазами взглянула на него и, слегка раскрыв крылья, освободила когти, неуклюже, боком перебираясь на подставленную руку.

– Хороший, сильный, самый лучший, – вставая, юноша нежно погладил орла по голове. – Устал мой Хора. Ничего, сейчас я тебя покормлю.

Ощущая тяжесть орлиного тела и его крепкий захват на предплечье, он вновь присел, ловким движением правой руки отсёк от задней лапы волка кусок мяса, нанизал его на остриё ножа и поднёс к клюву верного помощника. Хора взглянул на пищу, несколько раз резкими короткими движениями склонив голову, осмотрел кусок со всех сторон и только после этого отщипнул кровяной комочек и быстро заглотнул его. Накормив птицу, Бартаз усадил её на прикреплённую слева к седлу изогнутую палку, обёрнутую толстой кожей. Затем быстро и умело снял с волка шкуру, разделал тушу на несколько небольших частей и погрузил их в кожаные мешки. Стараясь не тревожить Хору, юноша верхом направился к своему шалашу, что стоял под одиноким деревом у родника. Там он подвязал птицу за ногу тонкой длинной верёвкой, другой конец которой опоясывал ствол дерева, поместил на самый нижний тенистый толстый сук и тут же принёс ей в пригоршне воду. Расседлав коня, стреножил и отпустил его и только после этого сам надолго припал к роднику. Теперь можно было заняться добычей. Бартаз тщательно обмыл водой куски мяса, бережно обернул их в тонкие лоскуты ткани и подвесил на ветви.

Вот уже два года прошло с той поры, как он со своим верным другом орлом стал единственным кормильцем последнего селения родного племени, некогда уведённого его старшим братом – вождём Донгором далеко на восток, в земли, где когда-то обитали тиграхауды. Престарелый наставник давно умер, перед самой кончиной успев подарить ему, своему ученику, маленького орлёнка, названного, по мнению мальчика, довольно странно – Хора. Бартаз, не зная, что означает это слово, расспрашивал сородичей, но никто не смог дать объяснение, и тогда он подумал, что старец попросту не успел договорить имя полностью, но решил не менять кличку, данную птице.

После смерти учителя мальчик, вопреки наказу брата не ходить на охоту без сопровождения, всё же стал отправляться на промысел зверя в одиночку, крепко помня все тонкости его ведения. Очень недовольный упорным непослушанием, старший брат хотел было отнять у Бартаза птицу, дабы пресечь юношеское опасное и, возможно, чреватое последствиями своеволие, но видя, что он возвращается с охоты каждый раз с большой добычей, перестал мешать ему в таком полезном и важном для всех деле, выделив небольшой отряд для скрытной охраны младшего брата.

Шло время, голод всё усиливался, остатки табунов быстро иссякали, а те лошади, что были под сёдлами, обессиливали и становились неспособными нагнать зверя, и тогда вождь Донгор велел отдать Бартазу самого молодого и сильного жеребца, всячески подкармливая этого скакуна всем, чем только было возможно. Вскоре сородичи поняли, что вождь прав в своём решении. Бартаз был удачлив в охоте. Не было случая, чтобы гонцы, направляемые к нему через каждые три дня, возвращались от него с пустыми руками. Он присылал с ними всё, что мог добыть, порой целыми днями не имея во рту ни кусочка еды, но всегда сытно кормя Хора. Все благодарили небеса и юношу за спасительную пищу.

За прошедшие три дня Хора взял уже десятого волка. Помимо этого, им были убиты шесть лис. Такой богатой охоты давно не было. Юноша был очень доволен. Он присел под дерево, задрал голову и долго любовался висящими над ним кусками мяса, радуясь в душе, что в его селении будет опять еда, пусть и не такая и обильная, но всё же постоянная. Погрузившись в добрые мысли, улыбаясь им, стараясь представить, как обрадуются такой добыче женщины, он задремал.

– Бартаз! Слышишь, Бартаз?! – кто-то тряс его за плечо.

До юноши сквозь сон доносились чьи-то слова, но проснуться он не мог.

– Он опять ничего не ел, – с сожалением прозвучал другой голос.

– Эдак он долго не протянет. Нужно заставить его поесть, пока мы здесь, – вновь послышался голос первого.

– Смотри, столько мяса, а он не притронулся к нему! Вот человек! – восхищённо и уважительно удивлялся второй.

Бартаз, склонившись на бок, спал.

– Ладно, не буди его пока, пусть немного отдохнёт. Намаялся он, видать. Положи его поудобнее. Давай лучше еду ему приготовим да покормим как следует, – предложил первый.

Кто-то осторожно повернул его на спину, аккуратно поправил ему ноги и подложил под голову мягкую шкуру.

– Птицу-то он исправно содержит. Смотри, как она следит за нами. Того и гляди набросится, – второй отошёл и принялся разводить костёр.

– Выгружу корм для его коня и дам немного ему, – произнёс первый.

Звуки вскоре опять куда-то отдалились, растворившись в тишине. Бартаз повернулся на другой бок. Двое воинов, направленных к нему его братом, вождём Донгором, как и было положено им, в строго определённое время, к самому полудню, прибыли с закладными лошадьми. Им следовало забрать всё мясо и к вечеру быть в селении, но то, в каком состоянии они нашли Бартаза, заставило их задержаться. Покидать юношу, не накормив его и, главное, не убедившись, что с ним всё в порядке, они не смели по совести. То, что делал он для всего племени и для них в том числе, было поистине бесценно и невероятно. Никто из сородичей уже не мог представить себе жизни без этого молодого человека и его замечательного питомца. Для каждого из них значение этой удивительной пары было уже настолько велико, что они давно относились к ним как к небесным посланцам-спасителям и воспринимали только свято почитаемым образом и никак иначе.

Один из воинов поджарил на огне пять лисьих рёбрышек. Решив тремя из них накормить Бартаза, они разбудили его. Увидев, что гонцы уже прибыли, юноша слегка смутился. Своим, как ему казалось, неприглядным поведением: не сумел встретить гонцов, так некстати уснув перед их приездом, – он был очень недоволен.

– Ничего, Бартаз, ты просто устал, – уловив в его состоянии смущение, а в поведении неловкость, но радуясь хорошему самочувствию охотника, подбодрил старший. – Тебе нужно поесть. Смотри, что мы приготовили.

– Как там все? Всё ли благополучно? – вскочив на ноги, протирая глаза, спросил юноша.

– Не беспокойся. В селении всё как прежде. Все сородичи очень благодарят тебя. Они просили узнать, не нужно ли тебе чего-нибудь? – ответил старший.

– Нет, – пожал плечами Бартаз. – У меня всё есть.

Он направился к роднику, ополоснул холодной водой лицо и руки, из пригоршни напился, вернулся и подсел к костру.

– Вижу, на этот раз охота была обильной, – протягивая ему мясо, кивнул в сторону дерева старший воин. Недолго помолчав, он спросил: – Как ты чувствуешь себя? Как твой добрый друг Хора? Здоровы ли вы? Притомились изрядно, наверное?

– Он немного устал, – не имея привычки нахваливать при ком-то своего друга из опасения дурного людского глаза, коротко ответил юноша, покосившись на птицу. Та спокойно сидела на своём месте, зорко оглядывая окрестности.

Второй воин, быстро расправившись с мясной мякотью, с удовольствием посасывал маленькую косточку, слушая их разговор, но не мешал им и посматривал по сторонам. Бартаз поднёс горячее рёбрышко к лицу, долго принюхивался к нему, вдыхая аромат, и лишь после этого стал откусывать дольки мяса, тщательно прожёвывая их, чтобы продлить наслаждение. Заметив, что старший поступает так же, а другому уже нечего есть, он подался к огню, легко выдернул из земли веточку, на которую было нанизано мясо, и протянул воину. Тот, отказываясь от подношения, мотнул головой, но Бартаз не отступился. Взглянув на старшего, воин увидел лёгкий одобрительный кивок и принял угощение, склонив голову в благодарности.

– Кого это занесло сюда? – вдруг произнёс старший, вскочив на ноги и устремив взор в сторону южных гор, что виднелись вдали тёмной линией и тянулись на восток, охватывая долину.

Бартаз и молодой воин так же быстро повскакивали с мест. Поднимая клубы пыли, пока ещё довольно далеко, но явно по направлению к ним продвигалась группа всадников.

– Оттуда могут прийти только чужаки, – прошептал молодой воин, внимательно вглядываясь в появившихся конников.

– Ну-ка, давайте все приготовимся. Бартаз, ты не пойдёшь с нами. Что бы ни случилось, к нам не приближайся. Если нам придётся вступить в схватку, то обязательно и не медля уходи к нашему селению. На этом месте больше не задерживайся, – нахмурив брови, посмотрел в глаза юноши старший и тут же запрыгнул в седло.

Бартаз молча выслушал его, быстро подошёл к дереву и отвязал Хора, но оставил пока на месте и побежал к коню. Второй воин также уже был верхом. Две закладные лошади, изредка похрапывая, по-прежнему стояли в тени дерева с другой его стороны.

Отряд уже скрылся за одним из дальних холмов, что полукругом опоясывали эту местность.

– Встретим их вон там, – указав плёткой на кустарники, видневшиеся на полпути к холму, произнёс старший, стеганул коня и ринулся вперёд, увлекая за собой товарища.

Бартаз подвёл скакуна к дереву, зацепил уздечку за сук и стал спешно снимать с ветвей мясо, укладывая его в кожаные мешки и сразу нагружая ими лошадей. Он уже почти завершил работу, когда услышал отдалённые крики. Оглянувшись, юноша увидел, как сородичи разъехались в разные стороны и неподвижно дожидались приближения чужаков, устрашая их криками и наставив на них заложенные в луки стрелы.

Отряд, состоящий из неполных двух десятков всадников, тут же сбавил ход и вскоре остановился. Бартаз отсюда не мог рассмотреть, кто они такие, но его соплеменники уже поняли, что это вооружённые беглые согдийцы. Недолго постояв, они разделились надвое и, выхватив мечи, ринулись на саков. Мгновенно сразив из луков ближних, тут же заложив ещё по одной стреле и метко выпустив их по врагу, сакские воины, часто оглядываясь, стали уходить от преследователей. Когда те в пылу погони растянулись цепью по долине, саки, помня, что их ослабшие кони не смогут долго бежать в высоком темпе, остановились и развернулись. Они добились чего хотели своим мнимым бегством: враг потерял изначальное преимущество и уже не представлял собой грозную единую силу, и теперь его можно было бить поодиночке. Сразив в короткой сече наскочившего согдийца, старший воин устремился навстречу следующему, но завяз с ним в долгой рубке, поскольку тот был смекалист и ловко уклонялся от ударов, тем самым сумев продержаться до подхода ещё одного воина. Молодой же сак, расправившись подряд с двумя согдийцами, сошёлся с третьим и получил от него сильное ранение в ногу. Истекая кровью, он с трудом продолжал битву, быстро теряя силы и уже явно уступая противнику. Бартаз, нахлёстывая коня, во весь опор помчался на помощь, на скаку снаряжая лук. На половине пути справа из-за ближнего холма неожиданно выскочил небольшой сакский отряд и с гиканьем и жутким воем пронёсся мимо него.

Отделившись от воинов, к Бартазу подлетел десятник, встал на пути, слегка склонил голову и прохрипел:

– Бартаз, занимайся своими делами, таково веление вождя.

Больше ничего не сказав, он вздыбил скакуна, развернул его и исчез в пыли, догоняя воинов. Юноша узнал десятника. Это был Кантар. Растерянно опустив лук, Бартаз долго смотрел вслед, не понимая, откуда взялся отряд, но теперь уже был уверен, что всё вскоре закончится и помощь пришла вовремя. Он направился к роднику, часто поднимаясь в седле и пытаясь издали рассмотреть неподвижно сидящего Хора.

Солнце клонилось к закату. Взобравшись на самую макушку дерева, Бартаз вглядывался вдаль – туда, где шло сражение, но из-за пыли, густо нависавшей над землёй, ничего не мог разобрать. Вскоре почти все звуки, доносившиеся оттуда, утихли, и он увидел продвигающихся в его направлении всадников. Они шли очень медленно, тёмными силуэтами появляясь поодиночке из пыльной завесы, но в сумерках были плохо различимы. Ещё не зная, как завершилось сражение, кто взял верх, Бартаз всё же почувствовал нутром, что эти люди свои, саки.

Он спрыгнул на землю, подбросил охапку хвороста в костёр, зачерпнул в небольшой котелок воды, закрепил над огнём и лишь после этого вновь стал всматриваться в приближающихся людей. Первым шёл десятник Кантар. За ним, отстав на полсотни шагов, какой-то воин вёл за собой четырёх лошадей, на которых поперёк сёдел лежали тела. Чуть сбоку двое воинов гнали лошадей. Ещё пятеро, растянувшись, замыкали шествие.

Подведя своего скакуна ближе к дереву, десятник устало спешился, взглянул на стоявшего в ожидании юношу, но ничего не сказал, а повернулся к подступившему следом воину. Тот сошёл с коня, пару раз низко присел, разминая затёкшие ноги, затем отвязал от седла верёвку и повёл остальных лошадей в сторону родника, где бережно снял с первой тело погибшего воина и уложил его на землю. Подоспевшие воины уже помогали ему, о чём-то тихо переговариваясь.

Опустилась ночь, накрыв долину непроглядной тьмой. Бартаз приблизился к воинам и встал рядом с десятником. В тусклых отблесках пламени в ближнем из лежащих он узнал старшего из гонцов. Подойдя к изголовью, замер. Огненные всполохи, изредка отражаясь в потускневших белках глаз, наполовину прикрытых веками, придавали лицу покойного какой-то жутковатый землистый оттенок, отчего он уже воспринимался совершенно иначе, будто и не был никогда живым. Бартаз, желая избавиться от неприятного ощущения, склонился и прикрыл глаза соплеменнику, едва коснувшись рукой его лица, при этом почувствовал пальцами мёртвую прохладу кожи. Удар, как подумал юноша, нанесли в спину, и поэтому рана не была видна, и лишь тонкая чёрная подсохшая струйка крови, тянувшаяся из уголка сжатых губ, свидетельствовала о её тяжести. Отступив на шаг, он прошёл мимо трёх остальных тел, останавливаясь возле каждого из погибших, и в последнем узнал молодого гонца. Нога его как-то неестественно вывернулась, а на левом бедре кожаные штаны были разорваны ровной линией и сильно измазаны в крови.

Бартаз невольно взглянул в сторону костра и увидел торчащую рядом с ним веточку, на которой так и осталось нанизанным одно лисье рёбрышко. Он прикрыл глаза и судорожно сглотнул подступивший к горлу ком. За прошедшие годы он часто видел кончину сородичей, но сколько ни старался, так и не сумел привыкнуть к утратам. Сейчас, взирая на тело молодого воина, он был поражён до глубины души тем, что смерть выбрала и его. На мгновение перед глазами юноши возник живой облик. Он вспомнил, как угостил этого гонца в последний раз у своего костра. Ему стало очень жаль этого человека.

«Он даже не успел поесть как следует. Теперь он уже не сможет сделать этого никогда. Так быстро его не стало в этом мире. Недолгим оказался его путь под этим вечным небом. Слишком рано он принял смерть и расстался с жизнью. Почему именно он покинул землю? Кому он мог помешать на ней?» – горькая мысль пронеслась у него в голове.

– Обмойте тела погибших воинов. Зуза, Танарис и Фахрид, вы доставите их в селение. Захватите с собой всех отловленных согдийских лошадей. Груз, приготовленный Бартазом, тоже заберите. Его заждались. Поторопитесь. Как только завершите все приготовления, уходите не задерживаясь. Мы остаёмся здесь… Да, вот ещё что. Зуза, ты старший в дороге. Пройди по старому руслу. Не подведи меня, – распорядился десятник.

Искушённый в военном деле тридцатилетний военачальник Бакриарт, возглавлявший в недалёком прошлом одну из сторожевых сотен в главном городе Согдианы Мараканде, примкнув к восставшим сородичам после прихода македонского царя Александра, уже трижды вступал в сражение с его войсками. Из последнего из них, едва избежав пленения, он успел увести с собой в степь всего половину оставшихся в живых верных воинов. Опасаясь столкновения с саками, он ушёл на восток их земель, ближе к горам, где и остановился со своими людьми на время, чувствуя себя в этом месте более уверенно, так как только здесь мог без особого труда скрыться от любого преследования. Обосновавшись в одной из удобных расщелин у небольшой горной реки, сотник решил во что бы то ни стало собрать вокруг себя те разрозненные группы сородичей, которым удалось спастись от расправы завоевателей, и отсюда попытаться вновь поднять свой народ. Накануне, как обычно, с утра он направил два отряда по полтора десятка воинов вдоль гор на север и в западную, более равнинную местность, дабы они осмотрели окрестности и при возможности поохотились.

Острая нужда в пропитании заставляла почти всех его людей целые дни посвящать поискам дичи. За всё то время, что он находился в этой расщелине, его воинам удалось добыть множество горных баранов, но с недавних пор эти животные, напуганные их появлением, покинули ближнюю сторону гор, отчего охота на них стала занятием изнуряющим и зачастую безрезультатным. На днях закончилось мясо последнего убитого архара. Сегодня же Бакриарт с нетерпением ожидал возвращения своих дальних дозоров в надежде на то, что они будут более удачливы, чем остальные, и появятся с хорошими новостями. Подступали сумерки, но их ещё не было.

Сегосфен, друг и десятник Бакриарта, прошёл со своим отрядом строго на запад, но никого – ни людей, ни живности – там не обнаружив, повернул на северо-восток. С наступлением ночи, оказавшись в совершенно незнакомой долине, он осторожно продвигался среди холмов, ничего уже не видя и прислушиваясь к царящей всюду тишине. Вдруг он уловил какие-то непонятные звуки и остановил коня, велев всем замереть. Вскоре стал уже отчётливо слышен гулкий отдалённый стук копыт. Чьи-то конники находились на его пути.

«Может, это десятник Манфис со своими людьми продвигается в поисках добычи? Хорошо, если бы это был он. Вместе легче коротать ночи в таком опасном месте», – подумал он, вспомнив, что одновременно с ним его товарищ с отрядом ушёл вверх по предгорью.

Всё же не очень веря в такое и понимая, что Манфис не мог оказаться здесь, он насторожился.

– Эй, вы двое, ко мне, – Сегосфен негромко подозвал ближних воинов. – Ну-ка, пешим ходом разузнайте, кто там идёт. Только тихо. Не попадитесь им на глаза. Они недалеко.

Воины ловко спрыгнули с коней и тут же исчезли в темноте. Время стало тянуться как никогда медленно и томительно. Не сходя на землю, все с тревогой ожидали возвращения лазутчиков. Вскоре они появились и, отдышавшись, сообщили, что несколько саков ведут на запад гружёных и порожних, но осёдланных лошадей.

– Сколько их там? – спросил десятник.

– Мы смогли различить только двоих, – как-то неуверенно ответил один из воинов. – Слишком темно стало, не так, как было в прошлую ночь.

– Что ж, все к бою! – скомандовал Сегосфен и двинулся вперёд.

Зуза, Танарис и Фахрид двигались в ночи не спеша, стараясь лишний раз не тревожить души умерших сородичей, чьи тела стали для них особо ценным грузом. К полуночи им следовало прибыть в селение, до которого им оставалось пройти ещё половину пути. Ночь была на редкость непроглядной. Низкие облака, закрывая собой звёздный свет, плотной пеленой почти неподвижно нависали над самой головой. Могучий воин Зуза, шедший впереди всех и ведший на поводу четвёрку лошадей с телами убитых и пару, груженную мясом, часто останавливался, сходил с коня, что-то нащупывал руками на земле. Его товарищи догадывались, что он пытается понять, не сбились ли они с дороги.

Уловив по левую руку от себя приближающихся всадников, он выхватил меч и грозно выкрикнул в темноту:

– Эй, кто бы вы ни были, лучше уйдите с миром! Это говорю вам я, Зуза!

– Что случилось? – подскочив к нему, встревоженно спросил Танарис.

– Там кто-то идёт на нас, – ответил тот.

Не видя, куда он указывает, Танарис сдвинул на затылок тяжёлый шлем, приставил ладонь к уху и стал медленно поворачивать голову. Вскоре до него отчётливо донеслись звуки конского топота.

– Что будем делать? – вновь спросил он.

– Это не наши люди. Они не ответили мне. Значит, враги. Битвы не будет, темно, – спокойно произнёс Зуза. – Тут рядом есть низина, спустимся в неё. Ты с Фахридом сгони лошадей плотнее. Меня не потеряйте. Слушайте свист. Поспеши. Нам нужно живее уходить.

Танарис, развернув скакуна, быстро исчез. Пройдя ещё с десяток шагов, Зуза повернул в сторону, убедился, что в этом месте земля уже покато уводит вниз, и подал сигнал тихим прерывистым свистом. Захваченные днём согдийские лошади, подгоняемые Танарисом и Фахридом, едва не налетев на Зузу, стремительно промчались мимо, обдав жаром. Он снова свистнул.

– Ничего не видно. Ноги бы не переломать, – послышался голос Фахрида.

– Эй, я здесь, – подал им ориентир Зуза.

Он уже спустился в узкую лощину, некогда являвшуюся руслом маленькой речушки, и продолжил движение.

Сегосфен осадил коня и завертелся на месте, прислушиваясь к ночным звукам. «Куда они подевались? Кто-то из них подал голос с этой стороны. Уйти далеко они не могли. Похоже, обнаружили нас и остановились. Нужно быть настороже», – вглядываясь в темноту, подумал он, понимая, что напасть на них, ничего не видя, у него не получится. Он ещё не успел принять решения, как вдруг вновь услышал отдалённый топот копыт. «Э, нет. Они всё-таки уходят. Выходит, их мало, иначе бы стали рыскать по округе, коль заметили наше появление», – рассудил согдиец, пытаясь определить направление движения.

Недавний лёгкий ветерок заметно усилился, и вскоре на небе появились разрывы в облаках, откуда на землю причудливыми рассеянными клочками стали проникать лунные отсветы. Видимость слегка улучшилась, но замелькавшие по равнине тусклые пятна света, чередуясь с облачными тенями, не давали отчётливо рассмотреть окрестности, да к тому же порывы ветра приглушили столь нужные сотнику звуки, и без того едва доносившиеся от отдалявшихся саков. Теперь он полагался лишь на своё зоркое зрение, долго и внимательно разглядывая всё пространство перед собой, стараясь уловить хоть какое-то движение. Извилистая чёрная полоса лощины, замеченная им в стороне, поначалу не привлекла его внимания, но уже через миг, протерев глаза, он увидел то, что упорно искал. Вдали, петляя по её изгибам, вереницей продвигались лошади, явно кем-то ведомые. «Вот вы где притаились! Ну уж теперь вам не уйти», – пронеслось в голове Сегосфена. Стегнув плёткой коня, он устремился к лощине.

Фахрид, шедший последним, почувствовав опасность, оглянулся. Он был внутренне готов к возможному нападению, но неожиданность появления врага потрясла. На расстоянии одного полёта стрелы по левую руку от него несколько всадников, перейдя лощину, уже поднимались на другую её сторону. Почти столько же их, не спускаясь вниз, продвигалось справа, клещами охватывая старое русло.

Взяв с места вскачь, часто нахлёстывая коня, обгоняя идущих впереди лошадей, Фахрид домчался до Танариса и указал рукой назад:

– Там враг! Он обходит нас с боков. Что будем делать?

– Догони Зузу. Передай ему, чтобы он выбирался из лощины и уходил по правой стороне. Ты следуй вместе с ним. Ко мне не возвращайся. В случае появления врага на пути поможешь ему. Я же выгоню лошадей и встану заслоном. Постарайтесь уйти подальше отсюда. Обо мне не думайте. Я попытаюсь как можно дольше задержать преследователей и не дать им пойти за вами, но их много, и они охватили нас с двух сторон, а это уже опасно. Будьте осторожны! А теперь, Фахрид, уходи скорее, прощай, – быстро сообразив, что ему делать, велел Танарис и тут же встал поперёк лощины, направляя идущих за ним лошадей наверх.

Фахрид рванул вперёд. Танарис, быстро взобравшись по склону вслед за лошадьми, развернул их и погнал прямо на врага, уже видя его и оценивая свои возможности и шансы на спасение. Согдийцы, пока ещё не знавшие о том, какими силами обладают саки и по этой причине не нападавшие, да к тому же не ожидавшие атаки, всё же не растерялись и сразу устремились навстречу, принимая приближающуюся плотную массу за конницу противника. Припав к гриве коня, который мчался в самой середине летящего во весь опор табуна, Танарис на миг выпрямился, выпустил стрелу и тут же вновь низко склонился, чтобы заложить новую. Решив, как поступить дальше, он остановился, взглянул на другую сторону лощины, развернулся обратно и повёл коня в низину, чтобы выйти в тыл второй части вражеского отряда.

Врезавшись в гущу наскочивших животных, Сегосфен осадил скакуна, озираясь с занесённым над головой мечом, и только теперь понял, что это всего лишь осёдланные кони и что этот манёвр был хитро задуманной уловкой саков. Раздражённый игрой, затеянной саками из-за малочисленности, в чём теперь уже не было никаких сомнений, он, больше не задерживаясь, повёл воинов в атаку.

Зуза передал Фахриду поводья лошадей с грузом и, убедившись, что тот взял хороший темп, похлопал своего жеребца по шее и с каким-то блаженством вынул огромный меч. Затем, вглядываясь в скачущих на него всадников, тронулся к ним наперерез.

– Ну что, друг мой сердечный, покажем этим злодеям, какая мы с тобой пара и на что способны? – обращаясь к своему любимчику, шептал он, то приподнимаясь в седле, то пригибаясь, зорко рассматривая врага. – Да их тут и с десяток не наберётся. Чего лезут в драку таким малым числом? Глупцы! Мы с тобой и не такое видывали. Верно? Вот только Танариса что-то не видно. Куда он мог подеваться? Ну да ладно, сейчас разберёмся.

Плавно пустив коня вскачь, Зуза взревел во всю мощь и, тут же сойдясь с первым попавшимся на пути воином, с лёгкостью снёс ему голову, даже не приложив особых усилий. Услышав звуки боя на другой стороне лощины, он сразу понял, куда запропастился Танарис, и мысленно пожелал ему сил и стойкости. Теперь следовало спешить, чтобы успеть помочь младшему товарищу. Не позволяя окружить себя, Зуза зарубил ещё двоих воинов, но четверо оставшихся всё-таки взяли его в кольцо. Пытаясь вырваться, Зуза ударил плашмя мечом по крупу своего скакуна, налетел на ближнего из согдийцев, опрокинул вместе с лошадью и, перескочив через него, спустился в лощину, направляясь к Танарису. На другой стороне он оглянулся и, увидев внизу преследователей, вновь повернул на них: теперь у него было небольшое преимущество, так как он мог наносить удары с высоты. Как только первый из них показался из лощины, Зуза наскочил и так же легко сразил его, нанеся ужасающей силы удар в область плеча.

Оттуда, где шло сражение с Танарисом, уже приближалось несколько всадников. «Эх, не успел… Прости меня, Танарис. Я обязательно отомщу за тебя. Да упокоится с миром твоя душа!» – с досадой подумал Зуза, поняв, что младшего товарища не стало.

Сильно ударив ногами в бока скакуна, он устремился на приближающихся врагов, не обращая внимания на оставшихся здесь.

Теперь ему противостояло только семеро согдийцев.

«Да, могуч! Жаль, что он не на моей стороне, и поэтому должен умереть», – Сегосфен был искренне удивлён силой внезапно появившегося кочевника. До сих пор сдерживавшийся, он вдруг окрикнул своих людей, готовых из луков дружно покончить с саком. Те, недоумевая, отступили, образовав круг, в котором остался один вражеский воин.

Сегосфен выступил вперёд и повёл коня вдоль воинов, опустив меч в руке и внимательно следя за противником.

«Ну наконец-то хоть один достойный соперник нашёлся! Посмотрим, каков ты на самом деле! Я-то уже было подумал, что среди вас нет крепких мужей. Даже скучновато стало от этого… Жаль, Танарис погиб… Главное, чтобы Фахрид ушёл подальше, тогда и смерть наша будет не напрасной. Этот воин, видимо, жаждет поединка со мной. Что ж, он получит его. Я готов», – тяжело дыша, подумал Зуза, рассматривавший согдийца, поудобнее сжал рукоять меча, пустил шагом жеребца и тоже описывал полукруг.

Сегосфен не выдержал первым. На вздыбленном коне сократив разделявшее их расстояние, он со всего маху рубанул сака сверху вниз. До сих пор ещё никто не смог остаться в живых после такого удара, но Зуза, смягчив его мощь подставленным в наклон полотном меча и погасив силу плавной оттяжкой, тут же в ответ резко полоснул наотмашь коротким скользящим ударом, весьма ощутимо зацепив его. Получив рану в правый бок, Сегосфен не сразу почувствовал это в пылу схватки, удивлённый, что сак каким-то образом сумел отразить его, казалось бы, всесокрушающий удар. Через мгновение ранение всё же дало знать о себе обжигающей болью. Несмотря на это он решил повторить всё сначала, уверенный, что на сей раз непременно сразит противника, и вновь вздыбил скакуна, готовый опять нанести свой любимый удар, но в самый последний миг сак почему-то сильно запрокинул голову и откинулся на круп лошади, безвольно раскинув руки и выронив меч. Ничего ещё не понимая, Сегосфен, приглядываясь, приблизился к нему и лишь теперь увидел торчащую в его спине стрелу.

– Кто это сделал? – крикнул он и развернулся на коне.

– Прости, Сегосфен, не сдержался, – выступил один из воинов, виновато склонив голову.

– Ты что, уже не веришь в меня? – зло произнёс десятник.

– Верю. Но мне показалось, что он ранил тебя, – ответил тот.

– Ладно, я не виню тебя. Все за мной, нужно догнать остальных.

Зажав рукой рану, Сегосфен напоследок взглянул на сака. Тот едва держался в седле. Когда к нему подступил один из воинов, намереваясь столкнуть на землю и забрать коня, Сегосфен окриком запретил делать это, в душе признаваясь себе в своём первом поражении и отдавая дань уважения этому удивительному воину.

На рассвете сотнику Бакриарту сообщили, что с половиной своего отряда в лагерь вернулся раненый десятник Сегосфен. Из короткой беседы с ним Бакриарт узнал обо всех ночных событиях. В завершение своего повествования Сегосфен упомянул о том, что после поединка его людям удалось нагнать ещё одного сака и, расправившись с ним в короткой схватке, завладеть мясом и шестью лошадьми, на четырёх из которых были нагружены тела убитых воинов.

– Бакриарт, вон тех осёдланных коней, что угоняли к себе саки, я узнал, – полусидя, упираясь спиной в камень, обливаясь потом, прошептал Сегосфен, кивнув в сторону лошадей, приведённых с собой. – Это наши скакуны. Все до единого. Они все принадлежали десятнику Манфису и его людям. Значит, ни его самого, ни его воинов не стало.

– Да, дороговато нам обошлись обе эти дальние вылазки, – с досадой произнёс сотник, поднявшись с места, и ударил плёткой по ноге. – Ещё один такой выход из ущелья – и никого из нас уже не останется. Получается так, что здесь кругом одни саки, а наших людей нигде нет. Где же они тогда? Воевать нам на две стороны – против саков и против македонян – нет пока возможности, мы не в состоянии делать это. Будем продолжать поиски. Другого пути не вижу.

Он отошёл на пару шагов, затем развернулся, взглянул в глаза десятника и более мягким тоном добавил:

– Сегосфен, ты поскорее выздоравливай. Здесь, на высоте, хорошо, не так жарко, да и кровососов нет.

Он окинул взором горные вершины, вдохнул чистый прохладный воздух.

– Вон знахарь уже ждёт своей очереди, сейчас займётся тобой. Ешь, пей, поправляйся. Не думай ни о чём. Ты сделал всё, что мог. Я благодарен тебе.

Опустив голову, Бакриарт задумчиво постоял так ещё какое-то мгновение, кивнул каким-то своим мыслям и ушёл. Сегосфен проводил его взглядом и только теперь, впервые после возвращения в родной лагерь, по-настоящему расслабился и устало провёл рукой по лицу, вытирая пот, обильно заливавший глаза.

Бартаз долго смотрел вслед уходящим воинам, до тех пор, пока они не скрылись вдали. Вечерело. Весь день десятник направлял в разные стороны дозоры, чтобы осмотреть всю округу, но никого не обнаружил и, стало быть, убедившись, что юноше уже не угрожает опасность, принял решение покинуть его и не мешать больше. Сытый и хорошо отдохнувший Хора по-прежнему сидел на своём месте в ожидании команд и действий хозяина. С самыми первыми рассветными лучами светила им предстояло заняться охотой – до полного истощения изнуряющей, изматывающей, неимоверно трудной работой продолжительностью в долгих три дня.

Десятник Кантар оглянулся. Несмотря на наступившие сумерки, он всё же сумел рассмотреть вдали, у одиноко растущего дерева юношу. От этой картины и особенно от того, что приходится оставлять Бартаза одного в огромной зловещей долине, у него защемило в сердце.

«Ничего, Бартаз. Вот проверю в селении, дошли ли туда Зуза, Танарис и Фахрид, поменяю там людей и вернусь обратно, как прежде, охраняя тебя», – успокаиваясь, подумал десятник и больше не смотрел в ту сторону, дабы не бередить душу и скорее проделать намеченный путь.

Пройдя половину всей дороги, он приблизился в неясном лунном свете к давно знакомой лощине и, не спускаясь вниз, а следуя по краю, взглянул на другую ее сторону и вдруг увидел там лошадь.

– Видишь, какая-то лошадь стоит, ну-ка, поймай мне её. Поспеши! – указал он плёткой ближнему воину.

Юноша повернул коня, спустился и пересёк лощину, выбрался наверх и, стараясь не вспугнуть лошадь, стал медленно приближаться к ней, держа в руке моток верёвки. В какое-то мгновение десятнику уже показалось, что воин вот-вот накинет петлю на голову животного, но тот почему-то в самый последний момент опустил руку, низко склонился и, что-то увидев на земле, спрыгнул с коня.

– Чего он там закрутился? – прошептал десятник и тут же услышал возглас воина, подзывавшего всех к себе.

Быстро преодолев лощину, воины окружили товарища, ещё не понимая, почему он позвал их. Лишь спешившись, они увидели на земле человека.

– Так это же Зуза! Точно он… Никак убит? – прошептал один из них, присев и приподняв голову лежащего.

Десятник бросился к телу, всмотрелся в лицо и, узнав старого товарища, прижался ухом к его груди. Услышав слабое, но ровное биение сердца, Кантар поднёс к лицу Зузы посудину с водой, пальцами разжал его пересохшие губы и стал вливать тонкой струйкой прохладную влагу. Стараясь не переусердствовать, он лил воду с частыми перерывами, чтобы воин не захлебнулся.

– Дайте плащи и осмотрите здесь всё! – повелел он.

Воины разлетелись в разные стороны. Зуза поперхнулся и застонал. Десятник, желая приподнять товарища, завёл было руку ему за спину и тут же нащупал пальцами обломок торчащей из неё стрелы.

– Так вот куда тебя ранили! Потерпи до утра. Главное – мы успели найти тебя вовремя. Ты ещё станешь сотником, – шептал он, осторожно укладывая Зузу на подстеленные плащи и бережно укрывая его. – Хотя с твоим горячим характером и необузданностью в поведении вряд ли.

При последних словах Кантар печально улыбнулся, с сожалением и досадой покачал головой, вспомнив, как Зуза неистово и с особым смакующим рвением предавался гульбищам.

Вскоре примчался воин, спрыгнул с коня, присел рядом с десятником и тихо доложил:

– Нашли Танариса и Фахрида. Они убиты. И ещё… – он запнулся.

– Что? – нетерпеливо спросил десятник.

– Кто-то изрубил тела всех погибших. Тех, что везли в селение, – ответил воин.

– О небеса!

Кантар медленно поднялся на ноги, провёл руками по лицу и замолчал.

Недолго так постояв, он произнёс:

– Никто и никогда не смел вставать на последнем земном пути человека. Умертвить дважды никого нельзя. Напавшие на них люди сделали это из-за боязни проклятия небес за свершённое ими и посягнули на их души, пытаясь погасить и их при отнятых уже жизнях. Принесите все останки сюда. Здесь предадим их земле.

Когда воин отдалился, он подошёл к своему коню, погладил его по гриве и с горечью прошептал:

– Опять столько потерь! Нет сил терпеть все эти утраты и лишения. Даже у детей отняли еду. Как теперь быть, не знаю…

Лишь забрезжил рассвет, воины преступили к похоронам убитых. Десятник, почтив их память, осмотрел рану Зузы и, убедившись, что стрела не пробила левую лопатку, вынул её из тела, накалённым на огне ножом надрезав кожу чуть шире острия наконечника, и сразу после этого приложил свёрнутый кусок ткани, посыпанный пеплом. Ещё раз убедившись, что Зуза жив, он стянул его грудь ремнём как можно туже, но оставляя возможность дышать. К полудню, положив раненого на подвеску между двумя скакунами, они тронулись в сторону селения. Потерявший много крови Зуза всё это время не приходил в себя.

Вождь Донгор, не дождавшись в установленные сроки возвращения гонцов от младшего брата Бартаза, заподозрил неладное и решил утром отправить к нему новый отряд, но с наступлением нового дня сдержался, помня о том, что Бартаз находится под охраной, и надеясь, что воины скоро появятся.

День прошёл в тревожном ожидании. Наступила ночь. Гонцов не было. Ближе к рассвету он всё же направил людей. Заметно поредевший охранный отряд десятника Кантара без посыльных и без добычи Бартаза, но с раненым Зузой повстречался им на дальних подступах к селению.

Через три дня Кантар вернулся к месту, где находился Бартаз, но, как и прежде, не показываясь ему на глаза, скрытно расположил воинов за дальним холмом, чтобы оттуда наблюдать и за юношей, и за всей округой, продолжая охранять кормильца всего селения. Оставив коня, он взобрался по склону холма и прилёг на его вершине, всматриваясь в сторону одинокого дерева, возле которого находился шалаш Бартаза. Сначала он увидел коня, пасущегося невдалеке от родника.

«Странно. Обычно в это время он уже охотится. Не случилось ли чего?» – встревожено подумал Кантар, поднявшись на колено и ещё внимательнее разглядывая тенистое подножье ветвистого дерева. При ярком полуденном солнце оно сильно выделялось чёрным пятном на земле. Толком не сумев ничего рассмотреть на таком большом расстоянии, десятник решил приблизиться. Спустившись вниз как можно тише, он побежал к дереву. То, что предстало его глазам, было ужасно: Бартаз лежал на спине возле давно остывшего кострища. Из его груди торчала стрела. Лицо, тело и руки были покрыты мухами. Стоял тошнотворный запах. Кантар оглянулся и, лишь теперь вспомнив о птице, шагнул к дереву. Хора, так же, как и его юный друг и хозяин, неподвижно лежал на земле, повернув в сторону голову и приоткрыв клюв. Он уставился в небо немигающим мутным глазом и распластал крылья, будто в полёте. Лёгкий ветерок шевелил пушок на его шее и изредка задирал хвостовое оперение, отпугивая мух. Хора был мёртв. Тонкая верёвка тянулась из-под него к стволу дерева, не дав ему улететь и спастись. Кантар заглянул в шалаш. Расстеленная в нём овечья шкура была не тронута. Больше ничего там не было. На одной из нижних веток на ремне висели нож Бартаза и его колчан со стрелами, а внизу стоял прислонённый к стволу лук. У родника лежали кожаные мешки, видимо, подумал Кантар, отмытые юношей и разложенные для просушки.

«Что же тут случилось? Кто мог так коварно расправиться с юношей и его питомцем? Здесь же нет никого», – подумал десятник, оглядывая округу. В груди заныло, и он растирал её, пытаясь успокоиться. Вскоре он зацепился взглядом за едва видневшийся вдали бугорок, что выделялся на ровном месте, и побежал к нему. На расстоянии сорока-пятидесяти шагов от дерева головой прямо в его сторону, весь покрытый пылью, лицом вниз лежал мёртвый согдийский воин, крепко сжимая одной рукой лук. От него, словно от пары змей, тянулся на юг извилистый двойной след.

– Так вот кто это сделал! Ты один из тех, кого мы разгромили несколько дней назад. Всё-таки ты сумел приползти сюда и отомстить за себя. Выходит, очень плохо мы осмотрели округу, коль не заметили тебя. Как же так! Ведь этого не должно было случиться… Я повинен в смерти Бартаза! Только я один! По моему недогляду произошла беда… – стоя у тела врага, прошептал Кантар.

Он с яростью пнул согдийца, плюнул ему в спину и зашагал обратно.

Обмыв тело Бартаза, воины погрузили его на скакуна, захватив всё оружие, и отряд двинулся к селению. Кантар, отстав, бережно взял мёртвую птицу и, взойдя на вершину холма, расстелил шкуру из шалаша и положил на неё тело орла.

Всё племя вождя Донгора прощалось с юношей по имени Бартаз. Весь народ – от малых детей до старцев – собрался у его могилы. Горю людскому не было предела. Облачённый в новые сияющие воинские одеяния, подобно полководцу, он был предан земле как истинный вождь и потомок вождя. Его друзья-ровесники семь дней не отходили от кургана, не принимая ни воды, ни пищи. На восьмой день поутру их, обессиленных и измождённых, уносили на руках отцы. Донгор десять дней в одиночку просидел под деревом, где не так давно в своём старом шалаше обитал и охотился со своей верной птицей, другом по имени Хора, его единственный младший брат, которого теперь не стало.

Глава пятая

Дассария вместе с вождём Цардаром и всеми людьми расположился в одном из удобных тенистых урочищ, отступив на безопасное расстояние от греческой дороги, как стали меж собой называть её саки, и выставив вдоль неё скрытные дозоры, чтобы следить за продвижением войск. Заколол пару лошадей, накормил воинов и, на второй день пребывания в этом месте снабдив запасом мяса, направил по всей сакской земле восемь отборных отрядов, во главе каждого из которых поставил наиболее опытного десятника, в том числе и из племени Цардара. Цель для них была поставлена одна – найти сородичей и сообщить всем вождям о том, что правитель земли массагетов и тиграхаудов призывает их к себе с войсками для противостояния иноземцам. Теперь оставалось только ждать, накапливая сведения о противнике.

Феспид, происходивший из довольно богатого и весьма знатного рода и являвшийся представителем аристократической македонской семьи, которая с самого начала поддерживала Александра, одним из первых был зачислен в ряды его конницы – нового вида войск, созданного царём Македонии Филиппом II. С той далёкой поры миновало очень много лет, и теперь, пройдя почти половину мира под предводительством самого царя Александра III, он уже стал командовать большим отрядом конных катафрактариев. Ранее существовавшее построение войск фалангами – тесно сомкнутыми многорядными шеренгами тяжёлой пехоты – очень удобное в применении на равнине и имевшее на ней сокрушающую мощь, отныне, с вступлением их в гористую местность, стало непригодным. С этого времени все войсковые подразделения были реорганизованы и раздроблены на более приемлемые и эффективные в действиях небольшие отряды, способствующие своей мобильностью выполнению самых активных операций в новых условиях. Умение принимать самостоятельные решения, развитое в полководцах в результате постоянных требований царя, отныне имело особенное значение, так как во всех густозаселённых областях, бывших персидских сатрапиях, расположенных на северо-востоке державы, местное боеспособное мужское население значительно преобладало над армией Александра, в результате чего она была как никогда уязвима и подвержена многократно возросшей опасности.

Наряду с этим определённые неудобства представляло как своеобразие здешней природы, так и устои и обычаи проживающих в этих краях народов, отчего приходилось спешно менять отдельные устоявшиеся правила, обретать иные навыки, привыкать к переменам и приноравливаться к вновь возникшим жизненным требованиям. Из далёких родных земель по приказу Александра постоянно прибывали новые воинские части, подкрепления, состоящие из новобранцев. Почти во всех завоёванных им согдийских городах по-прежнему царило недовольство присутствием иноземцев, отчего продолжали случаться, хотя и разрозненно, выступления бунтовщиков. Чаще всего они носили спонтанный характер. Силы, бросаемые на подавление таких бунтов, обычно входили в состав созданных городских гарнизонов. Порой они не могли самостоятельно справиться, и тогда на помощь спешили дополнительные войсковые подразделения, направляемые царём.

Расправа над повстанцами свершалась очень жестоко. Сотни, тысячи и десятки тысяч согдийцев уничтожались в сражениях. Не меньшее их число подвергалось казням и обращалось в рабство. Всюду лилась кровь. Пленённые крепкие мужчины под усиленной охраной направлялись на строительство города Александрия Крайняя, заложенного царём на берегу реки Яксарт, в её самой южной излучине. Нескончаемыми потоками рабы продвигались по земле к указанному месту, сливаясь там в одну кишащую массу, занятую непосильным трудом, ещё не ведая о том, в каком творении принимают участие, с чем довелось им соприкоснуться, к чему приложили свои руки и для чего отдают последние силы. Сам Александр III, одержав победу в одном из наиболее крупных сражений с согдийцами, в котором его войскам противостояла почти тридцатитысячная хорошо вооружённая армия повстанцев, занявшая оборону на высокой и неприступной скале, названной впоследствии его людьми «согдийская скала», неотлучно находился в лагере у возводимого города.

Усиленные отряды конных катафрактариев днями и ночами напролёт надёжно оберегали все подступы к ставке царя, а также все пути, ведущие к Мараканду и другим наиболее значимым поселениям Согдианы. Сведение о том, что уже произошло кровавое столкновение с племенами кочевников-саков, своевременно было доведено до царя, в связи с чем были значительно укрупнены все сторожевые части вдоль границ. Одним из таких отрядов, который размещался от ставки на расстоянии, равном ста пятидесяти стадиям, и командовал Феспид. Сегодня его вызвали в главный лагерь для получения пополнения из воинов, прибывших с родины. Сотня, приданная его полутысячной коннице, была весьма значимым дополнением, но теперь менялись и задачи, поставленные перед ним. Сразу по прибытию к своим войскам ему следовало скрытно вступить в сакские земли, дабы провести там тщательную разведку и как можно больше узнать о численности и сосредоточении сил неприятеля.

Наметив начало похода на третий день после проведения подготовки, полководец Феспид собрался было более тесно пообщаться с вновь прибывшими, чтобы, прежде всего, узнать как можно больше о событиях, происходящих в родных краях, но присланный к нему срочный гонец оповестил о немедленном выступлении.

Верховному правителю Дассарии начальники дальних дозоров подробно докладывали, что отряды грека Ксандра стали всё чаще появляться на вновь возникшей границе, постоянно контролируя проходящую по ней дорогу, день и ночь неустанно следуя в обоих направлениях. Он понимал, что такое оживление связано с произошедшим двадцать дней назад первым столкновением с ними отрядов вождя Цардара, и теперь ясно осознавал, что подобного поражения они впредь не допустят.

Чардад, оповещённый о встрече с Цардаром, три дня назад прислал ещё пять сотен воинов, прося разрешения прибыть самому, на что Дассария ответил отказом, повелев ему, как прежде, оставаться на месте и оберегать женщин и детей.

В наступивший полдень небо заволокло тучами, и на землю обрушились тёплые дождевые потоки, перешедшие к закату в прохладную морось. Натянув навесы между деревьями, воины отдыхали у костров, ведя меж собой тихие разговоры и по привычке проверяя всё оружие и отлаживая снаряжение. В небольшом отдалении от места их расположения под охраной целой сотни паслись лошади, набираясь сил от сочных густых трав.

– Да, если бы не пришлые греки, можно было бы начать хорошую жизнь. Много всего худого, порой почти невыносимого случилось… Столько невзгод, ненастья и голода, что даже вспоминать не хочется. Все, кто остался на этой земле живыми, достойны другой, лучшей участи, но враг, пришедший как никогда некстати, вновь угрожает нашему народу, и без того ослабшему и разбросанному по всем этим необъятным просторам, – оглядывая с вершины холма округу, произнёс Дассария, вдохнув всей грудью вечернюю свежесть.

– Прошло столько дней, а от наших гонцов пока нет никаких вестей. Как думаешь, правитель, где наши племена? – угадывая думы Дассарии, спросил находящийся рядом с ним Цардар.

– Я прошёл вдоль всех ближних берегов Яксарта, но, к сожалению, не нашёл там никого. Даже с тобой тогда не довелось мне повстречаться. Ты же знаешь, что это было давно. Полагаю, что все ушли на восток и оттуда уже повернули на север, ближе к подножьям гор. Спасение могло быть только там. Хотя те края не изведаны нами, и оттого очень опасны. До этой поры, насколько мне известно, туда никто из саков не ходил. Нужды в том не было. Слишком далеко они находятся, да и кто там обитает, нам неведомо. Я очень надеюсь, что обратная дорога для них всё же осталась открытой, – вздохнув, задумчиво ответил Дассария. – Нужно ждать. Иного нам не дано.

– Правитель, лазутчики сообщили, что грек Ксандра начал и ведёт какое-то крупное строительство у реки. Что, по-твоему, он задумал?

Цардар стоял сбоку от Дассарии, всматриваясь ему в лицо в ожидании ответа.

– Не знаю, Цардар. Подойти ближе к нему у нас пока нет возможности. Слишком много войск собрал он в том месте. Язык их мы не понимаем, вот что плохо для нас. Думаю, нам эти его работы не сулят ничего хорошего. То, как он оберегает все подступы, о многом говорит. Боюсь, что он укрепляется там и уже оттуда собирается пойти в наши земли. Мне бы хоть одним глазом увидеть творящееся там… Вот об этом я мечтаю больше всего! Пройти туда с боем мы не сможем. Мало нас пока. Эх, собраться бы нам всем поскорее, вот тогда бы мы всё успели сделать и не дали бы ему закрепиться в такой близости от наших земель! Ну ничего, дай нам только срок. Мы ещё посмотрим, насколько крепко и долговечно это его новое становище. Всему однажды наступит своё время и подойдёт нужный черёд, – взглянув на Цардара, Дассария сжал кулаки и прикрыл веки.

Скользя по траве, падая, скатываясь и спешно и суетливо поднимаясь, к ним на вершину, тяжело дыша, взобрался сотник Дуйя и сообщил:

– Правитель, прибыл срочный гонец от одной из наших самых дальних разведок. Он внизу ожидает тебя.

– Ну наконец-то дождались, – кивнув Цардару, Дассария устремился в лагерь.

Прибывший вестовой доложил о том, что к полуночи подойдут тридцать сотен вождя южного племени Кардаура, внука вождя Суссанга. Дассария ещё не успел как следует выразить слова благодарности, лишь наспех одарив его мечом, как сотник Фарх доложил о прибытии в лагерь ещё троих вестовых.

– Эдак у меня и оружия не хватит на дары всем, – явно повеселев, пошутил верховный правитель, направляясь к ним навстречу.

– Найдём для каждого, только бы вести были достойными, – улыбнулся Цардар.

Под одним из навесов у костра, протянув к нему ладони, сидели озябшие гонцы. Увидев приближающегося правителя, они тут же повскакивали с мест и, став рядком, молча приветствовали его, склонив головы.

– Принесите еды и плащи, – осмотрев их, повелел Дассария.

Несколько воинов мгновенно исполнили приказ.

– Правитель, позволь говорить нам, – по-прежнему стоя, держа плащ в опущенной руке и даже мельком не взглянув на пищу, обратился к вождю один из вестовых.

– Присядьте. Грейтесь и докладывайте, – предложил Дассария.

Неуверенно посмотрев на своих товарищей, стоящих по бокам, гонец простуженным голосом начал:

– Правитель, на заре к тебе прибудет вождь Бомпа, – он замолчал, сдерживая подступивший кашель, затем продолжил: – Внук вождя Лидибора. Он ведёт с собой двадцать пять сотен.

– Правитель, а ближе к полудню должен подойти и вождь Урбенч, внук вождя Дончу. С ним будет тридцать сотен, – произнёс совсем юный воин, что находился справа.

– И у меня есть подобная весть, правитель, – кашлянув в кулак, сообщил третий. – К этому же сроку с пятьюдесятью сотнями должна прибыть и воительница Усанна.

Услышав последнее имя, Дассария удивлённо повёл бровью и взглянул на Цардара. Тот растерянно пожал плечами.

– Кто это, Усанна? – спокойно спросил Дассария.

– Прости, правитель, но вождь Талантар умер, а Усанна – его единственная сестра. Внучка вождя Зембы, – пояснил гонец.

– Вот как! Да упокоится с миром душа доблестного вождя Талантара! Прими её достойно, великое небо! – тихо произнёс верховный властитель.

Словно эхо его слова повторились устами Цардара.

– Добрые, важные вести принесли вы мне. Ну а это примите от меня за всё, что вы сделали, за труды ваши, – Дассария повернул голову, и ему тут же подали три новых меча. – Не обессудьте за столь малые дары. Не те времена.

С небольшим опозданием от срока, указанного гонцом, прибыл только вождь Бомпа, внук вождя Лидибора.

Ещё со времён великого хромого властелина массагетов Дантала, ценою своей жизни в честном сражении покорившего племена тиграхаудов, власть в племенах передавалась по наследству, причём называя имя правящего вождя, как это велось с давних пор в сакской земле, обязательно упоминали и имя его предка, наиболее отличившегося при жизни.

В течение следующих десяти дней с войсками к верховному правителю Дассарии прибыли вожди Бурдаш, Тынгир, Елемар, Мелисар, Донгор и Пунт, внуки прославленных вождей Спура, Винсары, Бандосара, Такмара, Клибера и Бадрата.

Ни одного из восьми вождей племён тиграхаудов найти не удалось.

Судя по докладам десятников всех дозорных отрядов, направленных на их поиски, те увели своих людей далеко на север, следуя по неизведанным восточным предгорьям протяжённой гряды.

Призвав к себе вождя Чардада с его двадцатью пятью сотнями и имея под рукой почти сорок тысяч своих воинов, Дассария стал усиленно готовиться к войне с греком Александром, но он не обладал даже приблизительными данными о численности греческих войск и решил во что бы то ни стало добыть эти сведения, дабы не подвергать смертельной опасности остатки своего народа.

Феспид тем временем уже второй день вёл свой отряд на северо-запад по земле кочевников-саков. Разбив людей посотенно и находясь с сотней недавно прибывших в самом центре построения войск, где также были все лошади, загруженные необходимым снаряжением, провиантом и лёгкими палатками, он с пяти сторон от себя на обозримом отдалении расположил все остальные сотни.

День обещал быть ясным и жарким, отчего и без того тяжёлые доспехи казались невероятно громоздкими и тесными. Ближе к полудню солнце палило нещадно, и люди, пытаясь остудить разгорячённые тела, смыть липкий пот и хоть как-то освежиться, всё чаще снимали шлемы и обливались заметно потеплевшей водой.

Местность была холмистой и почти оголённой. Лишь изредка у подножий высоких курганов им попадались небольшие тенистые урочища. По команде полководца вскоре встали на отдых, сохраняя установленное расположение.

Феспид объехал отряды и, убедившись, что всем развезли еду, вернулся обратно и сел у своего костра, разведённого под навесом у маленькой речушки, что журчала в узкой ложбинке средь редких деревьев с извилистыми тонкими стволами и пышными ветвистыми кронами. Во избежание обнаружения кем-либо издали, на расстоянии, по дымкам от костров, воины разводили огонь под низкими небольшими навесами, натянутыми за углы на короткие копья, дабы поднимающаяся вверх копоть быстро рассеивалась и не была видна со стороны. Как обычно, быстро приготовленную сытную пшённую и ячневую кашу они закусывали хлебом и запивали разбавленным вином. Парные дозорные окольцовывали стан, зорко осматривая все подступы к нему.

Феспид сидел на походной скамье, мелкими глотками отпивая вино из красивого серебряного кубка, и поглядывал на воинов, прислушиваясь к их разговорам. Новички, те, что находились вокруг него, вели себя очень напряжённо, взволнованно, ели нехотя, больше задавая вопросы своим командирам о повадках саков, проявляя повышенный и очень настороженный интерес ко всему, что касалось воинской мощи кочевников и относилось к их тактике ведения войны. Это было понятно, так как новобранцы в большинстве своём не могли иметь особого военного опыта, кроме участия в подавлении мятежей после краткосрочной подготовки в тренировочных лагерях. Однако Феспид в душе был недоволен поведением новых воинов и особенно состоянием их духа. Он подолгу наблюдал, пытаясь определить среди них наиболее сдержанных, уверенных в себе и неподатливых воцарившемуся лёгкому паническому восприятию действительности, желая со временем вокруг них создать костяк этого отряда. Слухи о том, что саки невероятно сильны, воинственны, неуязвимы и непобедимы и что каждый из них без особого труда способен в бою одолеть несметное число противников, распространялись среди молодых людей с молниеносной быстротой, пагубно влияя на их настроения и в первую очередь воздействуя именно на таких, вновь прибывших воинов, наиболее подверженных всевозможным толкам.

«Кажется, вот этот из тех, кто крепок духом. Ни с кем не ведёт пустых разговоров. Молчун. Себе на уме. Да и отсутствием аппетита не страдает, как другие. Похоже, несмотря на ещё юный возраст, он достаточно хладнокровен. Или я ошибаюсь? Может, он попросту нелюдимый человек?» – подумал полководец, внимательно разглядывая воина, что сидел в кругу других под ближним к нему навесом. Тот, отламывая куски, ел хлеб, видимо, даже не ощущая его вкуса, и как-то отчуждённо смотрел на огонь, словно всё, что творилось вокруг, его не касалось и для него не существовало.

«Сложением он явно превосходит многих. Снаряжён добротно. Но вид у него всё-таки странный. Он или всецело погружён в какие-то свои думы, или же это напускное безразличие? Трудно понять. Нужно ещё раз заглянуть в военный список. Что-то не помню я его данных, кто он и с какого военного округа призван в войска». Феспид почувствовал нарастающий интерес к этому новичку, где-то в глубине души улавливая некую потаённую силу, исходящую от него. Решив при первом же удобном случае ещё разок просмотреть и сверить посписочные сведения со всеми прибывшими, он подал сигнал к завершению отдыха.

Дассария отныне больше не таился и разбил огромный лагерь по всем требованиям военного положения, направляя несметное число лазутчиков в земли, захваченные греками. Сведения, получаемые от них, к сожалению, были скудными и однообразными. Всюду они натыкались на отряды врага и, как ни старались, даже приблизительной информацией о его дислокации овладеть не могли. Из их донесений у правителя никак не складывалось хотя бы общего представления о численности греческих войск.

– Доблестные вожди! Время, о котором мы мечтали, наступило. Но не всё сложилось так, как мы хотели. То, что нас вновь объединило и собрало здесь, вовсе нам не по душе и не по нашим помыслам, но всё, что нам неугодно, будет уничтожено нами. Так было всегда! – начал Дассария, окинув взглядом сидящих вокруг костра вождей. – Очень жаль, что после долгих лет ненастья, потерь и скитаний мы оказались перед новым испытанием. Сильный, доселе не изведанный многочисленный враг вторгся в соседние страны. Он уже и в нашей степи и угрожает нам в землях наших предков. Такого никогда не было прежде. Славные наши отцы и деды никому не дозволяли посягнуть на вольную жизнь в родных краях. Мы же не допустим этого ни теперь, ни впредь! Нам суждено остановить иноземцев, пресечь продолжение их похода и изгнать навсегда. Случиться ещё одному горю я не позволю! Нас не так много, но мы все свободные саки, и покорность кому бы то ни было для нас чужда. Стоять здесь, терпеть вторжение и не знать о том, что замышляет грек Ксандр, я больше не намерен. Да, пока от наших лазутчиков мало проку. Врагу удаётся держать нас в неведении относительно своих сил и планов, но так не может продолжаться долго, и очень скоро мы будем знать о нём всё. – Дассария перевёл дух. – Я, как и вы, понимаю, что доброго прошлого уже не вернуть. Оно будет живо в нашей памяти, всегда своим теплом поддерживая в трудную пору уставшие души, но польза от него в нашем положении ничтожно мала. Нужны решительные действия. Теперь, как никогда, свято только одно – наше единение. Пока мы есть под этим небом и пока мы вместе, никто не посмеет завладеть ни могилами наших родичей, ни нашими семьями, ни пастбищами и родниками, принадлежащими всем нам. Этому не бывать никогда!

Он ненадолго замолчал, цепким взором всматриваясь в лица сидящих, затем продолжил:

– Во главе с вождём Цардаром, вожди Тынгир, Елемар, Мелисар и Пунт, со своими войсками двинетесь поутру на восток, к реке, перейдёте её и с северной стороны от излучины встанете там одним лагерем. Самим битвы не начинать. В случае переправы врага на ваш берег отступите, нанося урон ему издали. Если вам удастся заманить его отряды вглубь, то можете вступить с ними в сражение, но только лавами. Оттесните его обратно, но за ним через воду не идите и останьтесь на прежнем месте. Я с остальными воинами буду находиться здесь. Что будет дальше и как действовать вам, вы узнаете от моих гонцов. Я всё сказал.

Вожди поднялись, молча склонили головы и удалились. С Дассарией остался Чардад.

– Что ты задумал? – спросил он правителя.

– Скоро мне нужна будет твоя помощь, и ты всё поймёшь, – ответил тот.

На заре, проводив войска, верховный правитель долго смотрел им вслед, и лишь когда их не стало видно, развернулся к оставшимся вождям:

– Дозоры донесли, что в небольшом отдалении от нас находится большой греческий отряд, более чем полутысячная конница. На этот раз они вошли очень далеко в наши земли. Похоже, это неспроста. Видимо, пытаются разведать как можно больше о нас. Я тоже хочу узнать о них всё, и поэтому сам двинусь поближе к ним и поведу с собой лишь две сотни. Вождь Чардад заменит меня здесь. Выступаю на закате.

Больше не сказав ни слова, он тронул коня и направился к лагерю.

В полдень Дассария, сидя у своего костра, пригласил Чардада.

Тот, пребывая в ожидании разговора с верховным правителем, тотчас же явился, желая услышать о его задумках, всем нутром предчувствуя их важность и далеко идущие последствия.

– Чардад, то, что я скажу тебе, должно остаться между нами. Сотники Дуйя и Фарх пойдут со мной. Их, наверняка, ты больше никогда не увидишь, – Дассария пристально посмотрел в глаза друга. – Прости меня, но такова будет цена всего задуманного. Другого выхода не вижу. На греческого скакуна погрузи доспехи, шлем и оружие их воина, из тех, что захвачены Цардаром. Подбери для меня. Ничего не упусти. Я уйду раньше и уведу коня с собой. Ближе к вечеру сам выведешь сотни из лагеря и направишь на запад. Я буду ждать темноты и встречу их на пути. Так надо. Ну а теперь о самом главном. Незадолго до выступления мы с тобой направимся в ту же сторону. Я говорил тебе о своей просьбе. Вот ты и исполнишь её для меня. Ни о чём больше не спрашивай. С ушедшими вождями держи частую связь. Что бы ни случилось в моё отсутствие, постарайся в войну не вступать. Жди меня, как бы долго ни пришлось делать это. Все племена собраны на прежнем месте, у моей ставки. В случае крайней необходимости отступи в том направлении, но врага не пропусти.

– Повинуюсь, правитель, – растерянно прошептал Чардад, не сводя глаз с лица Дассарии, поражённый услышанным.

– Да, вот ещё что. Своего коня я оставлю там, где встречу сотни. Забери его, – отведя задумчивый взор от вождя, тихо добавил Дассария. – Ну а это береги пуще жизни. Здесь символы власти верховного правителя.

С последними словами Дассария встал, подошёл к Чардаду и протянул ему небольшой увесистый кожаный мешок.

Ближе к вечеру Чардад вновь появился у костра верховного правителя.

– У меня всё готово, правитель, – сообщил он.

– Идём. Пора, – тихо, но твёрдо произнёс Дассария, накинув на себя длинный плащ, затем осмотрелся вокруг, скользнув взором и по небосводу.

Греческий конь явно сторонился сакских скакунов и, натянув до предела короткую верёвку, бил оземь копытом.

– Ишь ты, какой норовистый! – увидев его поведение, как-то обыденно и почти шутливо заметил Дассария, подходя к своему скакуну, от которого в трёх шагах на привязи стоял подготовленный закладной.

Воин, державший его скакуна под уздцы, почтительно склонил голову, а когда верховный правитель ловко запрыгнул в седло, передал ему поводья и отступил.

Дассария направился из лагеря и вскоре покинул его пределы. Чардад следовал рядом, украдкой напряжённо поглядывая на правителя. Тот был спокоен и лишь изредка склонялся к гриве своего любимчика, поглаживал его по шее. Продвигались они молча, иногда озираясь по сторонам и всматриваясь в холмистую местность. Прошли повстречавшийся ближний дозор. Дассария повернул к кургану, подступил к поросшему кустарником подножью, оглянулся, внимательно осмотрел округу, затем спешился.

– Вот здесь и попрощаемся с тобой, Чардад. Сюда приведёшь мои сотни, – он выбрал подходящую ветку и накинул на неё поводья, потом приблизился вплотную к голове своего скакуна, заглянул в глаза, провёл ладонью по его лбу и отошёл к закладному коню, чтобы снять с него мешки со снаряжением.

С помощью Чардада примерил на себя греческие доспехи, надел шлем и поножи, повертел в руках меч и копьё, осмотрел щит и лук и, довольно кивнув, снял панцирь и остался по пояс раздетым.

– Давай разведём огонь, – предложил он, собирая хворост.

Вскоре запылал небольшой костёр.

– Иди за мной, – позвал Дассария.

Они отошли чуть в сторону. Чардад исполнял всё сказанное им, но ничего не понимал.

– Обнажи свой меч, – остановившись и повернувшись к другу, повелел Дассария, вертя в руке копьё, словно желая нанести им удар. – Бей меня вот сюда. – Остриём он указал на правую область груди. – Да не смей жалеть! Крепко ударь. Если я вдруг потеряю сознание, то в первую очередь останови мне кровь. Прижги рану, посыпь её пеплом и смажь жиром. Он там, в притороченном мешке. После этого обязательно приведи меня в рассудок. Чардад, ты всё понял? Так приступай!

Дассария резко ткнул в его сторону своим копьём, призывая к началу странного поединка.

Чардад вытащил меч, выставил его перед собой, расставил ноги, подался вперёд и стал плавно продвигаться, по привычке пытаясь обойти его сбоку.

– Ах вот ты как! Хочешь мне за спину зайти? Ничего у тебя не выйдет, – оскалился Дассария, подзадоривая друга на решительные действия.

Не видя лица правителя, полузакрытого забралом, Чардад и в самом деле стал воспринимать его как врага. Он уже не думал над тем, для чего всё это нужно другу, зная и помня лишь об одном – нужно ударить в грудь. Дассария выжидал, по мере продвижения Чардада поворачиваясь к нему лицом. Сообразив, что тому мешает копьё, подкинул оружие на руке, занёс над плечом и метнул. Быстро пригнувшись и отбив мечом в сторону тяжёлое орудие, летевшее прямо в голову, Чардад сделал сильный выпад и, нанеся удар в грудь Дассарии, отскочил. Правитель пошатнулся, прижал ладонь к ране и опустился на колено.

– Как ты? – подскочив к нему, встревоженно спросил Чардад, присаживаясь.

– Хороший удар… – прохрипел Дассария и повалился на спину, раскинув руки.

– Эх, что ты задумал! Я мигом, потерпи немного, – подобрав брошенный меч, Чардад побежал к костру.

Солнце уже наполовину скрылось за горизонтом, когда Дассария открыл глаза. Он лежал у огня на разостланной шкуре, прикрытый плащом. Рядом сидел Чардад.

– Я похвалил тебя или не успел? Что-то уже не помню, – улыбнувшись, прошептал Дассария, повернув к нему голову.

– Лучше б ты наказал меня, – склонившись над ним, недовольно буркнул Чардад. – Как ты?

– Вроде всё хорошо, – приподнимаясь, ответил Дассария.

– Давай вместе вернёмся обратно. Ты неважно выглядишь. Видишь, всё задуманное уже стало опасным для тебя, а что будет дальше, когда окажешься вдали от нас? – помогая ему, попросил Чардад. – Для какого дела ты такой сгодишься-то теперь? Рана глубокая. Переусердствовал я, прости.

Дассария сидел, чувствуя сильную боль во всей груди. Он попытался шевельнуть правой рукой, но тут же понял, что пока это невозможно.

– Возьми панцирь и очень точно на уровне моей раны пробей его мечом и изнутри замажь кровью, – тихо повелел он.

– Что ж ты в нём сразу-то не стал биться? – удивлённо спросил Чардад.

– Тебя не хотел утомлять. Не так бы всё получилось. Не рассчитал бы ты удара, а так в самый раз вышло, – откидываясь, ответил Дассария.

Чардад ушёл. Послышался приглушённый скрежет. Вскоре он вернулся, бросил под ноги панцирь, присел на землю у самого изголовья Дассарии, мотнул головой и тихо произнёс:

– Ты верно сказал. Даже не знаю, что бы получилось, будь на тебе он.

– Вот видишь, я прав оказался. Впредь будешь знать. Нужно бы наших воинов обучать на этих снаряжениях, – как-то злобно произнёс Дассария.

– Позволь, я пойду с тобой? – взглянув на него, вновь попросил Чардад.

– Нет. Это мой путь. Не обессудь. Смотри, как быстро темнеет. Тебе скоро нужно будет уходить. За меня не волнуйся. Я постараюсь справиться со всем, что предстоит мне пережить, – жестко ответил Дассария и, поджав колени и упираясь левой рукой в землю, вскочил на ноги. – Сними с меня это, чем перевязал меня. Помоги надеть панцирь и отправляйся в лагерь.

– Повинуюсь, правитель.

Звёздное небо тускло освещало сумрачную вечернюю долину. Где-то далеко низко над землёй зарождалась луна. Чардад вёл за собой две сотни. Рядом с ним, придерживая скакунов, находились Дуйя и Фарх. Вскоре они заметили одинокого всадника, неподвижно стоящего у них на пути. В нескольких шагах от него паслась лошадь.

– Правитель ждёт вас, – кивнув в сторону Дассарии, пояснил Чардад.

Сотники вытянулись в сёдлах, оглянулись на воинов, поправляя оружие.

«Очень сожалею, что не смогу с вами проститься, как подобает делать это в нашей степи со всеми уходящими на смерть. Вы оба и все ваши воины – самые доблестные сыны своей земли. Уготованная судьба вам неведома, но, видимо, ниспослана вечным небом именно для вас. Всё в его воле и власти. Простите нас за это, если сможете», – взглянув внимательно на сотников, с болью в душе подумал Чардад.

Подняв руку, чтобы остановить войска, он вместе с сотниками приблизился к верховному правителю, склонил голову и произнёс:

– Правитель, я исполнил твоё веление.

Дассария кивнул, но с места не тронулся. На его плечи был накинут длиннополый сакский плащ, скрывавший под собой греческое снаряжение. Голова оставалась непокрытой, отчего длинные волосы развевались на лёгком ветру.

– Вождь Чардад, возвращайся обратно. Ты знаешь, что делать дальше, – развернув скакуна, Дассария повёл его шагом, отдаляясь.

Повернув в сторону и пропуская мимо себя войска, Чардад смотрел в спину Дассарии.

– Да сохранят тебя небеса!

Когда сотни исчезли вдали, он подхватил поводья оставленного другом скакуна и повёл его за собой.

Феспид с наступлением ночи встал для отдыха огромным лагерем на пологом берегу небольшого озера, расположенного посреди равнины. Тихая водная гладь лишь изредка покрывалась дрожащей мелкой рябью от набегавшего на неё лёгкого ветерка, оживая и серебрясь лунно-звездными отсветами, плавно накатывая шелестящим всплеском на травянистую сушу, подступавшую вровень к её поверхности. Почти вся долина очень хорошо проглядывалась во все стороны даже в тёмное время суток, казалось бы, весьма неудобное для наблюдения. На довольно большие расстояния всё было видно как на ладони, отчего это место, выбранное полководцем для ночёвки войск, оказалось удобным в стратегическом плане: ничто не мешало круговому обзору, и поэтому никто посторонний не смог бы незамеченным приблизиться к стану.

Всюду на каждый десяток воинов разожгли костры. Над землёй, постепенно окутывая прозрачной кисеёй всё прибрежье, потянулся белёсый дымок, кисловатый запах которого поначалу лишь слегка смешивался с ароматом варимых в котлах каш, а затем и вовсе насытился им. С наступающей прохладой озеро стало остывать и ожило едва уловимым испарением, а ближе к полуночи над ним заклубился невесомый пар, плавно растекавшийся по округе мутноватым туманом. Заметно посвежевший воздух, к этому времени уже густо пропитанный влагой, вдыхался людьми с особым удовольствием, взбадривал их души и остужал перегретые за день тела. Под бдительным присмотром охраны, нарушая тишину похрапыванием, в стороне паслись кони. Лагерь погрузился в сон, и только частые дозорные тройки укутавшихся в плащи воинов несли службу, расположившись на равном отдалении от стана.

Привычно закинув руки за голову, Феспид лежал у полыхающего огня под небольшим, но удобным навесом, вглядывался в звёздное небо за краями полога и удивлялся тому, что оно в этих краях такое высокое – иное, нежели на его родине, где бездонная синева так низко нависала над землёй, будто в любой момент могла упасть на неё, и если бы не горы, что своими вершинами удерживали её от падения, всё случилось бы именно так. Здесь даже звёзды казались ему слишком маленькими, очень холодными и недосягаемо далёкими.

Поёжившись то ли от своих мыслей, то ли от прохлады, он подтянул к груди плащ и прикрыл веки, стараясь уснуть, но сон не шёл, и тогда он вновь открыл глаза, но уже не смотрел в небо и перевёл взор на полог, на котором игриво мерцали отблески тихо потрескивающего огня.

«Узнать бы, как там мать моя поживает? Наверное, извелась, ожидаючи моего возвращения? Старенькая уже она стала у меня. Да и не очень здорова. Хорошим самочувствием, сколько я помню её, она никогда не обладала. Вот это и плохо. Доведётся ли мне увидеться с нею когда-нибудь? Ну да ладно, ничего не поделаешь. Никогда не следует помышлять о худом, будущее само всё покажет. Много, очень много разных даров отсылаю я к ней, но никакая роскошь, к великому сожалению каждого человека, не может приостановить и тем более продлить течение его лет. Думаю, что при больших богатствах гораздо приятнее, удобнее и увереннее жить в молодые и особенно в зрелые годы, пока во всех твоих порывах главенствует твоё сильное тело, а на закате жизни всего важнее твоё душевное спокойствие и ясное осознание того, что прошлое твоё было не напрасным и протекло с пользой как для тебя, так и для близких тебе людей. Интересно, если мама не спит в это время, о чём она сейчас думает? Может, так же, как и я, она смотрит на эти звёзды и тоже вспоминает обо мне? Нет, вот этого совсем не нужно. Пусть уж лучше отдыхает её исстрадавшаяся душа, да и сердце её натруженное ни о чём не печалится». Откинув плащ, Феспид порывисто присел, устало протёр глаза ладонями, потянулся за кубком, налил в него своего любимого терпкого вина и сделал большой глоток.

Он ещё не успел опустить посудину рядом с собой, как к нему подбежал начальник отряда охраны, указал рукой на восток и встревоженно доложил о замеченных им всадниках.

– Стесагор, всех военачальников ко мне. Поднимай лагерь. Тушите огни. Расположений отрядов не менять. Быстро исполнять все мои приказы, – тут же вскакивая, распорядился Феспид.

Вскоре лагерь ожил, зашипели и мгновенно потухли костры, ни единой искоркой не напоминая о своём недавнем существовании. Отовсюду послышались топот ног и бряцание оружия. Берег погрузился во мрак, скрывавший большое войско.

– Похоже, с востока приближаются саки. Замечен их дозор. Терсит, ты со своим отрядом отойдёшь недалеко на север и прикроешь наш левый фланг. Мильтиад, отведи свою сотню южнее и встань на правом фланге. Лабдак, ты остаёшься в тыловой охране. Всех своих людей расположи с двух сторон от озера. Следи за подступами к дальнему берегу. Они могут обойти нас и появиться оттуда. Стесагор в резерве. Ктесибий, выдвинься вперёд, примешь удар на себя. Возьми немного в сторону и встань по левую руку от меня. Ты же, Гермагор, со всеми своими новобранцами будешь находиться здесь, со мной. Все по местам, – обращаясь к полководцам, определил позиции Феспид и запрыгнул на подведённого скакуна.

Отряды быстро разошлись в указанных направлениях.

Далеко за полночь Дассария был оповещён дозорными об обнаружении большого греческого отряда, разбившего лагерь перед озером. Чувствовал он себя прескверно. Слова подлетевшего к нему десятника доносились до слуха слабо и неотчётливо, будто бы откуда-то издали, очень приглушённо и расплывчато. Не сразу он понял сказанное. Сомнений в том, что это именно те войска, о которых сообщили прежде его лазутчики, у него не было. Ему становилось всё хуже и хуже, и теперь уже каждый шаг его скакуна, каждое его движение вспышкой пронзительной боли отдавались во всём его теле, терпеть которую ему было значительно труднее и невыносимее, нежели это было раньше, отчего шум в его голове нарастал всё сильнее, а учащённое биение надрывало сердце. Порой ему казалось, что переполненные кровью виски, не выдержав напряжения, очень скоро разорвутся. Мысли стали путаться. Внутри всё горело, превращая дыхание в жаркие, судорожные всхлипы. Сознание потеряло свою обычную чёткость, а мысли наплывали какими-то путаными обрывками. Только неимоверным усилием негаснущей воли, поддерживаемой взвинченным до предела закалённым стойким духом, он удерживался в седле и шёл вперёд, ведя воинов к намеченной цели, которую ещё чудом помнил и, сам того не замечая, повторял шёпотом:

– Я сделаю это… Обязательно сделаю…

Услышав его слова, но не сумев разобрать их, сотник Дуйя приблизился вплотную и тихо произнёс:

– Правитель, прости, не расслышал твоего веления.

С трудом повернув голову в его сторону, но не видя в темноте того, кто находился рядом и что-то сказал, Дассария коротко бросил:

– Сотников ко мне.

– Правитель, это же я, сотник Дуйя. Сотник Фарх тоже здесь, возле меня, – услышав приближение всадника и поняв, что это Фарх, отозвался сотник.

– Дуйя, ты со своими людьми ударишь слева. Фарх – справа. Я двинусь на вражеский центр с дозорным отрядом. Немедля исполнять! – едва разлепляя пересохшие губы, отдал им приказ верховный правитель.

– Но, прости меня, правитель, я не очень понял, ведь дозорный отряд – это всего десять воинов! – неуверенно попытался возразить Дуйя.

– Дуйя, не смей перечить мне! Время дорого. Мне хватит этого десятка. Я всё сказал. Исполняйте, – прервал его Дассария, стараясь беречь силы.

Саки с диким воем налетели на фланговые отряды Феспида.

Ктесибий, ожидавший нападения основных сил в центре построения, услышав атакующий клич кочевников с боков от себя, но не видя врага перед собой, был удивлён избранной им тактике и недоумевающе вертелся на коне, всматриваясь туда, откуда, по его мнению, противник должен был ударить в первую очередь.

Полководцы Терсит и Мильтиад вступили в сражение. Недолго думая, Ктесибий в спешном порядке разделил всех своих людей на две равные части и направил оба полусотенных отряда к ним на помощь, сам же возглавил тот, который двинулся к Терситу.

Дассария остановил коня. Услышав отдалённые звуки начавшейся битвы и потухающим сознанием понимая, что сотники Дуйя и Фарх уже столкнулись с греческими войсками, он из последних сил прохрипел:

– Вперёд!

Десятник, что следовал всё это время рядом с ним, тут же приподнялся в седле, выхватил меч, махнул им в сторону врага и громко выкрикнул:

– За мной!

Все десять воинов дозорного отряда, замершие позади в ожидании велений, сорвались с места вскачь, нахлёстывая плетьми своих коней, с грохотом пролетели мимо правителя и, быстро отдаляясь и на полном скаку выстраиваясь в одну линию, устремились прямо к светлеющему вдали озеру.

Дассария, сколько ни силился, уже не мог совладать с собой. Поведя мутным взором по сторонам, но ничего уже не видя перед собой, он сжал непослушными пальцами левой руки край сакского плаща, с усилием стянул его с себя, уронив на землю, затем склонился, взял этой же рукой греческий шлем, который всё время держал на сгибе правой, почти онемевшей руки, и надел его на голову. Его иноземный боевой конь, влекомый стадным инстинктом, не получая команд от хозяина, лёгкой трусцой побежал вслед за удалявшимися воинами. Теперь сознание Дассарии окончательно потухло. Мгновенно расслабленное тело подалось вперёд и припало к гриве. Руки висели плетьми, болтаясь по бокам от шеи скакуна.

Феспид всё чаще оглядывался на дальний берег озера. Он видел, что стоявший впереди него Ктесибий не был атакован врагом и, разделив свою сотню, уже помогает флангам. Опасаясь теперь появления саков сзади, Феспид развернул новобранцев в ту сторону и, проведя коня меж их рядов, выступил перед ними, оказавшись лицом к воде. Внезапно в тылу его отряда послышались крики, и тут же, заглушая их, оттуда донеслись звуки сражения. Он понял, что всё-таки подвергся атаке врага с того направления, где не так давно стоял Ктесибий.

«Эх, рано отошёл Ктесибий. Саки, налетев на оба моих фланга, сумели отвлечь его внимание. Они всё рассчитали правильно. Терпеливо выждав его уход, они скрытно подошли к его прежней позиции. Да, трудно будет мне без него противостоять им, имея при себе только новобранцев. Очень жаль, что Ктесибий, сам того не ведая, невольно оголил весь мой центр. Что ж, ничего уже теперь не исправить, нужно поднять дух новичкам, биться и обязательно опрокинуть врага», – с сожалением подумал он.

Мгновенно оценив ситуацию, Феспид выхватил меч и, выкрикивая боевой клич «Элелеу! Элелеу!», ринулся обратно.

Десятник, начальник дозорного отряда, направленный Дассарией в атаку в самую последнюю очередь, во главе своей горстки воинов, так и не издав ни единого возгласа, врезался в стоявший на его пути греческий отряд. Первое, что он сразу заметил, очень даже удивило его и одновременно обрадовало. Враг странным образом располагался к нему спиной и явно не ожидал ни его приближения, ни нападения, отчего ему удалось с наскока сразить множество воинов, тем самым внеся панику в их ряды. Но очень скоро его преимущественное положение изменилось. Противник во много раз преобладал числом и быстро овладел ситуацией в свою пользу. Десятник с людьми оказался в полном окружении.

Битва была завершена незадолго до рассвета. Дождавшись появления светлого отсвета восходящего на небе светила, Феспид, как только блеснули самые ранние утренние лучи, начал объезд окрестностей озера, где прошло ночное сражение. Всюду, кроме западного побережья, земля была сплошь залита кровью и усеяна телами поверженных воинов. Звенящая тишина, вновь наступившая во всей округе с приходом зари, лишь изредка нарушаемая протяжными стонами раненых людей, теперь уже была иной, зловещей, не оставив и малейшего следа от того спокойствия, что царило здесь до прошедшего полнолуния.

Зрелище, представавшее его взору по мере продвижения, красноречивее любого из докладов военачальников свидетельствовало о прошедшем здесь столкновении. Из всего, что он увидел своими глазами и услышал от полководцев, ему стало ясно, что саки совершили набег двумя сотнями и ещё десятком воинов, ударившим по центру его сотни новобранцев. Командующий вёл своего коня тихим шагом, медленно объезжая тела, и внимательно всматривался в убитых, часто и подолгу останавливаясь около сакских воинов, склоняясь над ними и тщательно разглядывая каждого из них, чтобы изучить и запомнить все детали обличия и вооружения саков. До сих пор так близко ему ещё не доводилось видеть хотя бы одного из сакских воинов. Колчаны кочевников были туго набиты стрелами. Это было понятно, ведь в темноте луки не могли применяться должным образом. То, что поначалу он даже и не уловил, теперь поразило его до глубины души. Раненых, но ещё живых среди них не было. Каждый сак, получивший увечье и не могущий больше продолжать сражение, сам добил себя, причём сделал это как сумел, в какую часть своего тела смог достать оружием. Порой Феспиду казалось, что некоторые из них помогли близлежащим собратьям сделать это. Видимо, догадывался он, те сами уже были не в состоянии лишить себя жизни. Кто-то из них вонзил нож в сердце. Кто-то перерезал горло. Кто-то распорол живот.

Видя в их руках внешне схожие по форме окровавленные ножи, Феспид больше не сомневался, что эти сотни не ждали подмоги и пришли сюда либо победить, либо умереть. Так или иначе, но сдаваться в плен они не умели, и такое поведение внушало только уважение и порождало даже некое подобие зависти к мужеству, храбрости, отваге. Впервые столкнувшись в бою с сакскими воинами, не знавший доселе об их истинных боевых качествах и ничего не ведавший об их характерах и силе духа Феспид изменил своё отношение, отныне уже не воспринимая саков как глупых, сильно отставших в развитии дикарей. Именно так зачастую пытались представить их некоторые соратники полководцы.

Потери греков были велики. Почти такое же число воинов, какое было у противника, полегло на поле битвы и с его стороны. Из новобранцев приняли смерть двадцать четыре человека. Полсотни раненых были собраны к месту, где размещался лагерь. Среди них преобладали опять же новички. Отряд, направленный к расположенному вдали урочищу, изготовив волокуши, за несколько заездов доставил срубленные деревья и хворост, подготовив огромный настил, на котором к полудню должны были сжечь тела погибших. Дозоры, выставленные дальше обычного, как никогда зорко следили за округой, понимая всю важность происходящего за их спинами ритуала. Последняя дань умершим не должна была нарушиться никем.

Стесагор, увидев Феспида, спрыгнувшего с коня рядом с ним, опустился на колени и развязал большой кожаный мешок, отвернув его края. Феспид наклонился, запустил в него руку и взял пригоршню серебряных оболов, самых мелких монет, каждую из которых нужно было вложить в рот умершего перед обрядом сожжения его тела. Такова была мизерная плата перевозчику старику Харону за переправу им душ усопших людей через реку Ахерон в подземное царство Аида.

Дассария очнулся. Жаркий, слепящий солнечный свет припекал ему лицо, проникая сквозь сомкнутые веки, обжигая глаза. Лёгкая тряска, несмотря на боль, убаюкивала его и вновь забирала в сон…

Феспид возвращался. Он вёл все оставшиеся сотни к главному лагерю, разместив в середине войск коней с волокушами, на которые погрузил тяжелораненых воинов, среди которых находился и Дассария. Полководцу следовало передать их на излечение, получить пополнение и вновь направиться в земли саков, так как главной цели он пока не достиг, а веление царя следовало исполнить любой ценой и в очень сжатые сроки. Через пять дней он вступил в ставку своего властителя Александра.

Глава шестая

Наступила осень. В середине лета в соответствии с греческим календарём, разработанным около ста лет назад видным афинским астрономом и математиком Метоном, для греков и македонян начался новый год. Город Александрия Крайняя уже имел зримые очертания. Даже с небольшой высоты он хорошо проглядывался и разительно отличался от небольших согдийских поселений ровными линиями мощёных улиц, пересекавшихся строго под прямым углом и дробивших его на равные по величине кварталы. В самом его центре было оставлено свободное пространство для агоры, главной площади, и для царского дворца, возле которого уже насыпался холм для возведения храма. Основная же улица в отличие от всех других на всём своём протяжении с запада на восток отграничивалась с обеих сторон колоннадами. Она была вдвое шире остальных улиц, поскольку являлась единственной городской проезжей магистралью. Все прочие улицы, параллельные и перекрёстные с ней, предназначались для пешеходов. В разных районах города были также отведены просторные участки для будущих парков и садов. Всюду виднелось множество канав для проведения по ним водопроводов и прокладки сточных труб. Почти возле каждого из возводимых многочисленными рабами строений располагались вспомогательные механизмы: всевозможные краны различной конструкции и грузоподъёмности, строительные леса, опалубки для арочных сооружений и литой кладки.

К южным воротам внешней стены, своей невероятной протяжённостью, охватывавшей по всему периметру обширное пространство будущего города, гораздо большее, нежели то, на котором пока велось строительство, тянулись нескончаемые вереницы обозов с деревом, кирпичом-сырцом, известняком и каменными блоками. По прямому велению Александра III, при постоянном его контроле, под бдительным присмотром вооружённой охраны непрерывно, днями и ночами руками огромного количества невольников велось возведение этого нового города, очередного на его пути. Со всех сторон, на равном и небольшом отдалении от него, в разбитых по обычно принятой круговой схеме лагерях, состоящих из однотипных кожаных шатров, размещались войска. В одном из них расположился и сам царь. Все воины пребывали в ожидании переселения в добротные казармы до наступления осенних холодов.

Дассария в числе идущих на поправку греческих воинов находился в самом южном лагере, куда постоянно доставляли раненых. В соседний с ним лагерь прибывали отряды пополнения. Поначалу, придя в себя, он был поражён тем, где и среди кого оказался. Несмотря на то что суть задуманного им плана заключалась именно в том, чтобы попасть в главный лагерь противника, он всё же не ожидал таких невероятных перемен, отчего пребывал в жутком смятении духа, впервые в жизни чувствуя растерянность, смешанную с неким подобием обречённости и подпитываемую ощущением полного бессилия. Здесь всё было чуждым для него, и в первую очередь говор окружающих людей. Непонятный язык звучал всюду, куда бы он ни ступал. Лишь в этом месте, как только он стал полностью осознавать новое положение, к своему удивлению, он также впервые понял, что человеческое восприятие новизны в окружающей обстановке имеет весьма странное и довольно интересное своеобразие: зрение привыкает к изменениям гораздо раньше и быстрее, чем слух.

«Познание своими глазами всего, что происходит вокруг тебя, всех проявлений царящей жизни, оказывается, намного опережает восприятие и понимание, приходящее посредством услышанного тобой обо всех этих же явлениях. Почему же прежде я никогда не задумывался над такими, казалось бы, совершенно обычными и простыми своими возможностями? Видимо, для этого следует обязательно оказаться в одиночку посреди чуждого мира. Да, много ещё разного и неизвестного таится в человеке! – размышлял Дассария. – Творимое им, где бы он ни обитал, так или иначе имеет какое-то сходство, но только созерцая его, можно догадываться о его предназначении. Если об этом всего лишь слышать, не видя его, то невозможно представить даже малую его часть, а тем более осознать всё. Вот и здесь со мной теперь почти всё так и случается. Думается мне, что очевидными могут быть только совершаемые поступки и деяния. Они, конечно же, важны всегда и сейчас, но для будущего главными всё же являются помыслы, а они, к сожалению, мне не доступны, так как передаются устами. Я слышу, но в то же время я глух и, не зная их языка, лишь наполовину воспринимаю и их жизнь, и всё творимое ими. Этого слишком мало. Многое мне предстоит ещё узнать. Не допустить бы ошибки. Как никогда стал опасен каждый мой шаг. Нужно правильно вести себя. Неспроста пришли мне в голову эти мысли. Так какую подсказку в них дали мне небеса? Может быть, их потаённая помощь ниспослана для того, чтобы я мог выжить? Наверняка, мне нужно на какое-то время онеметь и сказаться глухим? Первое отстранит от меня любопытных, чей интерес ко мне и к моему прошлому губителен для меня. Я ведь пока не знаю, за кого из своих сородичей они принимают меня. Второе же, надеюсь, приучит их всех вести беседы в моём присутствии без опаски быть услышанными мною, что со временем, когда я познаю язык, даст мне возможность узнать многое об их планах. Только так я смогу находиться среди этих людей, не выказав себя, и сумею добиться того, ради чего сложили головы две сотни моих преданных саков. Греки, сами того не ведая, невольно помогут мне быть глухим. Я же для большей своей пользы должен быть ещё и немым. Для меня отныне днями существуют только мои глаза и особенно моя память. Ночами же она должна помочь мне понять и усвоить все услышанные и удержанные в ней слова иноземцев. Вот к чему я должен привыкнуть, несмотря ни на что».

Таким образом, Дассария выбрал единственно верное в его положении поведение, и по прошествии небольшого промежутка времени вновь воспрял духом.

Шли дни, и, к его радости, всё задуманное стало свершаться. Воины, которые окружали его и находились на излечении вместе с ним, уже давно свыклись с его недугами, немотой и глухотой, обретёнными им, как полагали они, в результате тяжёлого ранения. Теперь никто не приставал к нему с вопросами и не обременял попытками завести разговоры. Всё больше он убеждался в том, что однажды сделал правильный выбор и удачный ход, когда замыслил таким способом попасть в стан к врагу. Его облик, сильно разнящийся с внешним видом родных ему саков и очень схожий с теми, рядом с которыми теперь он обитал, ничем не наводил на подозрения с их стороны, что, в свою очередь, придавало ему уверенности.

Судьба поистине была благосклонна к нему. То, что десятник дозорного отряда в том давнем и теперь уже памятном бою повёл своих воинов прямо на позиции сотни греческих новобранцев и за ними последовал неуправляемый скакун Дассарии, было само по себе каким-то странным провидением небес и уже тогда оказало ему первую и неоценимую услугу. Из всех вновь прибывших в лагерь воинов только тех новичков, спешно отправленных с отрядами полководца Феспида, почти никто не знал в лицо, и окажись тогда Дассария среди бывалых его вояк, ещё неизвестно, как бы всё обернулось для него впоследствии. Такое везение было уже второй услугой небес. Ну а третьей их милостью к нему была та, что не предоставила Феспиду возможности провести сверку новобранцев с военными списками, в результате чего опытный полководец мог бы запомнить каждого из них и с лёгкостью выявить самозванца. Более того, теперь всех выздоровевших воинов не направляли в места активных боевых действий и большей частью определяли на службу по охране рабов-строителей, расселив группами во временных жилищах в самом городе. Дассария не мог знать о стечении обстоятельств, связанных с ним и благотворно складывающихся для него, но всегда мысленно благодарил небеса за посланную удачу, сопровождавшую его в этом опасном пути.

Гермагор, вызванный Феспидом, на вопрос о судьбе молодого воина, того, кто так живо заинтересовал военачальника своим сдержанным, уверенным и оттого достойным поведением, доложил, что тот был ранен в руку в ночном сражении с саками и оставлен для излечения в лагере.

– Да, очень жаль. Из него мог бы уже теперь получиться хороший воин. Не думал я, что он в первом же своём бою окропит землю кровью. Хотя это сражение было непростым. Можно сказать, даже сложным. Мне показалось, что он достаточно собран и в меру расторопен. Выходит, я ошибся. Или нет? Что скажешь на это, Гермагор? Ты помнишь его? Я ещё показывал на него и говорил как-то о нём, – несколько разочарованно произнёс полководец. – Да ты присядь. Намаялся небось со своими новичками. Кстати, как его имя?

– Кажется, Тимей. Дался тебе он?! Мы долго кружим в этой дикой степи, столько произошло столкновений, погибло много людей, а проку никакого. Вот от чего стоит призадуматься всерьёз, – устало присаживаясь на походную скамью у костра, не очень дружелюбно ответил Гермагор.

Феспид взглянул на него, но промолчал.

Гермагор ненадолго задумался, затем спросил:

– Послушай, Феспид, я всё не могу понять, почему ты соглашаешься брать в такой опасный поход этих совершенно непригодных в бою людей? Зачем они нужны тебе? Для какой надобности? Здесь каждый воин на счету, а тебе дают каких-то несмышлёнышей, то ли недоростков, то ли переростков, да к тому же абсолютно ничего не понимающих во всём происходящем. Пусть бы ими занимались там, в лагерях, и нам бы головы перестали морочить. Этот твой Тимей тоже из их числа и ничем не лучше их. Ты же сам хорошо помнишь то сражение. Из сотни вот таких, как он, новичков целая четверть погибла от рук всего десятка дикарей. За эти месяцы опять же много потерь среди них. Ну как такое терпеть? Мы же не на прогулке, в конце концов! Ты меня прости, тебе, конечно, видней, но мы ведь с тобой друзья, и не сказать своё мнение я не могу.

– Устал ты, Гермагор, и потому немного зол, – понимая негодование старого товарища по оружию, спокойно парировал Феспид. – То, что такими вот несмышлёнышами, как ты выразился, всегда усиливают наши отряды, можно понять, и этому есть своё объяснение. Где, как не в походах, им обучаться воинскому мастерству и настоящей закалке? Давай представим вот что. Сегодня я откажусь от них. Завтра то же самое сделаешь ты. Потом и другие военачальники отрекутся от них и поступят так же, как мы с тобой. Что тогда будет, знаешь? То-то и оно. Некому будет сменить ни тебя, ни меня, ни вот этих всех. Ты что, себе десять жизней отмерил? Незаменимым хочешь быть? Или ты бессмертен? Если новобранец однажды не переступит через вражью кровь, то он не станет воином. Тогда и армия не армия, а так, одно посмешище. Ты бы хотел служить в такой армии? Уверен, нет. Так чего же ты ждёшь от меня? Вон с тебя сколько потов сошло. Думаешь, напрасны твои труды? Нет, друг мой, от тебя сейчас пользы намного больше, нежели от некоторых военачальников, что таскают в ножнах проржавевшие мечи, пристроившись сам знаешь где и возле кого. Но, несмотря на это, именно нам с тобой доверено быть здесь, и на нас возложены и жизнь, и смерть вот этих новичков, да так, что мы с тобой и они крепко повязаны. Обучишь их плохо – нам всем вместе страдать. Погибнут они по глупости или неумению – опять же нам боль и позор. Ты не умирать их учи, а выживать в любой ситуации, даже в самой безвыходной. Вот тогда пожнёшь свой добрый урожай. Что касается Тимея, так ведь неспроста я спросил о нём у тебя. Гермагор, мне кажется, что из таких, как он, юношей вырастают и настоящие воины, и будущие полководцы, способные решать самые трудные задачи. Я почему-то верю в него.

Феспид замолчал, отвёл взгляд от Гермагора и отпил вина из любимого кубка.

– Не держи обиды на меня за мои дерзновенные слова. Прости, Феспид, если я что-то не так сказал тебе. Ты же знаешь, не по нраву мне подводить ни друзей, ни начальников, ни простых воинов. Не сомневайся, и теперь я всё сделаю так, как следует. Наверное, я поступаю неправильно всякий раз, как только позволяю себе жалеть всех этих молодых людей. Сердце разрывается на части, когда видишь, как они познают смерть, толком не познав жизни. Вроде всё делаешь для их спасения, а наступает какой-то миг, и ты вдруг бессилен помочь им. Вот тогда и срываешься. Сколько б ни прошло времени, а такое не уходит из памяти, – выслушав друга, задумчиво, как бы взвешивая каждое слово, очень душевно произнёс Гермагор.

Феспид с пониманием посмотрел на него.

– Хочешь, я найду этого Тимея, и он предстанет перед тобой? – словно опомнившись, добавил Гермагор.

– Нет, друг мой, этого я не хочу. Если суждено, то он сам появится здесь. Ты тоже не держи зла на меня. Ведь мы по-своему оба правы, а это самое главное. Давай отдыхать. На заре выступаем, – поднимаясь, завершил беседу Феспид.

Вот уже который месяц Феспид шёл по безлюдным землям, петляя средь равнин и холмов, стараясь не отдалиться от лагеря и не прервать с ним связь, отправляя туда раненых, получая оттуда подкрепление, пытаясь по-прежнему добыть сведения о расположении сакских сил, не зная о том, что везде, где бы он ни продвигался, параллельным маршем очень скрытно следовали их отряды, исполнявшие волю пропавшего верховного правителя: не вступать в сражение. Он не ведал и другого. Стоило ему повернуть на северо-запад, в ту сторону, где располагалась ставка кочевников, и на его пути тут же встали бы их войска, что для него означало бы только одно – неминуемую погибель.

Двадцатилетний юноша по имени Тимей, тот самый новобранец, который так сильно заинтересовал полководца Феспида, уже около месяца находился на излечении. Рубленая рана на его левом плече уже зажила и не причиняла ему каких-либо беспокойств, но тем не менее его пока не направляли в боевые части и временно оставили в отряде внутренней охраны лагеря. Молчаливый, немногословный по характеру, сдержанный в проявлении чувств, очень внимательный ко всему, что происходит вокруг, вдумчивый и рассудительный, он воздерживался от всяческих ненужных досужих бесед, ведомых в его окружении. Несколько скупые, но в то же время точные и исчерпывающие ответы на вопросы военачальников да к тому же добросовестное несение службы и очень основательное и тщательное исполнение всех данных ему поручений довольно скоро снискали уважение со стороны властей. При этом оно никак не сказывалось на его поведении, и он, как обычно, вёл замкнутый образ жизни, оставаясь неприступным для общения, постоянно пребывая как бы на расстоянии от людей, охотно существуя в своём уединении, весьма напоминающем одиночество. Часто, на досуге прогуливаясь по улицам города, он осматривал возводимые строения, наблюдая за работой людей, и ловил себя на мысли о том, что всё это ему, безусловно, интересно, но не настолько, чтобы всецело захватывало его душу, вселяя в неё трепетные возвышенные чувства, и приносило его сердцу радость.

Со временем, когда он уже хорошо ориентировался в улицах, заглянул почти в каждый закоулок, побывал во многих зданиях и сооружениях, такие прогулки и посещения лишились новизны, перестали приносить ему удовольствие и превратились в скучное занятие. Теперь ему уже стало казаться, что всё вокруг померкло в красках, приняло обычное унылое и серое обличие, не предвещавшее ничего яркого, страстного и волнительного, словно изо дня в день плавно гасло и однажды окончательно потухло, поглотившись однообразной житейской суетой. Не о такой жизни мечтал юноша, когда в один из дней, полгода назад, он сбежал из дома, втайне от родителей, старших сестры и брата приобретя в оружейной мастерской снаряжение и вооружение, необходимое для конного воина. На корабле, отплывшем с его острова, он попал в город Милет, захваченный вот уже как пять с половиной лет царём Александром, купил там молодого резвого жеребца, усвоил его повадки и обучился управлению им, а затем подался к зданию, где находилось высшее командование городского военного гарнизона.

Вскоре ему, хоть и с большим трудом, но удалось добиться зачисления в одно из формировавшихся войсковых подразделений, которые через строго определённое время направлялись в земли, завоёванные македонянами. В результате двухмесячной подготовки в тренировочном лагере, расположенном вблизи от городской окраины, он овладел воинскими навыками, усвоил основы выработки тактики и получил знания по избранию стратегии при ведении боевых действий. Продвигаясь вместе со всеми по бывшим персидским владениям, отныне принадлежащим Македонии, он, мечтавший как можно скорее принять участие в сражениях, не находил себе места, не видя врага и везде на пути встречая лишь укрепления с размещёнными в них гарнизонами. От такого спокойного однообразия в нём постепенно угасал пыл воина, и лишь неведомые им доселе края своими удивительными видами отвлекали от дум о том, что ему так и не удастся проявить себя в настоящем бою с коварным и многочисленным противником.

Однажды, когда он уже перестал верить в такую возможность, ему всё-таки довелось вступить в схватку с восставшими ариями. Случилось это в одну из ночей, когда они прошли две трети территории империи царя Александра. Бой длился до рассвета. Почти тысячный греческий отряд, в котором всего одна сотня состояла из бывалых опытных воинов, а все остальные девять сотен были составлены из таких же, как он, новобранцев, был неожиданно атакован превосходящей по численности конницей повстанцев. Спасительным для греков и оттого удивительным было то, что именно в эту ночь, в отличие от всех предыдущих, они не разбивали лагерей, а лишь встали на недолгий отдых, чтобы принять пищу и накормить лошадей. Они бодрствовали, готовясь тут же двинуться дальше. Противник, как позже выяснили греческие полководцы, увидев костры, разожжённые в лагерях, воспринял происходящее по-своему, полагая, что они остановились на продолжительное время. Решив незамедлительно воспользоваться столь благоприятным для себя положением, он в расчёте на внезапность напал, даже не проведя предварительной разведки. Самоуверенное, необдуманное и в итоге ошибочное поведение завершилось для него полным поражением. Столкнувшись с готовыми к бою войсками, отряды ариев сразу утеряли преимущество, на которое рассчитывали без сомнений, отчего сами поначалу настолько сильно растерялись, что даже не заметили, как предоставили противнику возможность быстро передислоцироваться и нанести ответный удар. Ввязавшись в битву, они уже не смогли отступить и довели её до конца, потеряв почти всех своих воинов.

Тимей, часто представлявший себя в сражении, был внутренне готов к нему и воспринимал всё творящееся как нечто уже знакомое, отчего вёл себя уверенно, словно бывалый вояка, хладнокровно сражая врага.

Лишь несколько позже, после того как завершилась битва и наступило затишье, увидев при дневном свете изрубленные и окровавленные тела, став очевидцем пыток и казни захваченных в плен вражеских воинов, в том числе и раненых, он долго не мог успокоиться и что-то невпопад отвечал на вопросы своих военачальников, дрожащими руками держа меч и ножны, так и не сумев вложить полотно в кожух. Всё утро и до самого полудня его рвало, до изнеможения выворачивало наизнанку. А во время совершения обряда сожжения тел погибших собратьев он очень отчётливо ощутил, как что-то в глубине груди вдруг сильно заныло, отдаваясь тупым отголоском по всему телу, сжало в один миг затрепетавшую душу, холодком сковало сердце, не давая ни вздохнуть, ни шевельнуться.

Обычно весёлый и жизнерадостный, с этого самого дня, с этого первого своего сражения, почувствовав в себе какой-то надлом, он вдруг изменился, став молчаливым и замкнутым.

Теперь он уже не имел желания убивать, и даже когда оказался в отряде полководца Феспида при столкновении с саками, случившемся так же в ночное время, как это было в битве с восставшими ариями, он никого из них не сразил и вынужден был только отбиваться, стараясь остаться в живых. Полученному ранению он радовался в душе, так как считал, что забрал его на себя, отведя от кого-то из своих товарищей по оружию.

Иногда он мысленно укорял себя из-за слабости характера, почти граничащей с явной трусостью, но всё же не допускал таким размышлениям развиваться глубже и овладевать всей душой, понимая, что поступи он иначе, опрометчиво, и они смогут уже полностью вытеснить из неё веру в твёрдость духа и достаточную смелость.

В последнее время он стал довольно часто предаваться воспоминаниям о своих родителях, о сестре с братом, причём делал это с искренней любовью к ним, отчего ему становилось гораздо легче, и он сразу ощущал прилив сил.

От воспоминаний о них он переходил к думам о себе и знал, что никогда не подведёт их. Он был уверен в том, что никто и ничто не сможет заставить его уронить честь и опозорить имя.

Несмотря на то что обретённая по своей же доброй воле новая жизнь, как показало время, была трудна, желания бросить всё и вернуться обратно у него пока не возникало. Только одно терзало его сердце: не с кем было посоветоваться о том, как быть дальше, не было рядом человека, с кем можно было бы поделиться своими думами и открыть душу, в чём он нуждался теперь, как никогда, тяготясь одиночеством.

В свободное от несения службы время, дабы как-то разнообразить существование, сменить окружающую обстановку и немного развеяться, он всё же изредка наведывался в город, где с первого взгляда подмечал все произошедшие перемены. Работы по строительству продвигались очень быстро. Всё преображалось и менялось прямо на глазах. Сегодня он решил осмотреть казармы в западном районе, где в одной из них очень скоро должно было разместиться подразделение городской стражи, к которому относился и он. Длинные приземистые кирпичные постройки, которые и являли собой те самые войсковые казармы, находились невдалеке от западных ворот. Часть рабов под присмотром охраны занималась их кровлей. Внутри самих сооружений такими же невольниками велись отделочные работы, близкие к завершению.

Подойдя к одному из охранников, Тимей попросил его показать казарму для размещения стражи. Войдя в широкий дверной проём с распахнутыми створками, он тут же оказался в прохладе и погрузился в полумрак, царящий внутри просторного помещения. Недолго постояв в двух шагах от двери, чтобы пообвыкнуть после яркого света, он вдохнул слегка пыльный воздух и пошёл в глубь строения, оглядывая стены и потолки, обходя перегородки, разделявшие большие квадратные комнаты. Тугие потоки солнечных лучей, проникавшие под наклоном через узкие окна, словно прислонённые к стенам прозрачные столбы, выхватывали на каменном полу ещё не убранные древесные щепы, куски камня и колотого кирпича, ослепляя, рассеиваясь по сторонам, тускло освещая самые дальние стыки и углы. Дойдя почти до середины коридора, Тимей был вынужден остановиться, поскольку идти дальше не мог: весь проход был перекрыт стоящей там открытой повозкой, запряжённой двумя волами, с которой рабы выгружали кирпичные бруски и уносили куда-то дальше. Он не стал ждать окончания этой работы и повернул обратно.

У самого выхода из казармы он заметил сидящего в тени охранника. Расположившись на бревне, тот вытянул ноги, прислонился спиной к стене и, как показалось Тимею, дремал, прикрыв веки. Сквозной ветерок шевелил его длинные светлые волосы. Тимей замер, всмотрелся и узнал того странного глухонемого воина, с которым находился на излечении в одном шатре. Шагнул к нему и присел рядом, осторожно поправив лежавший возле шлем. Охранник, уловив чье-то близкое присутствие, приоткрыл глаза, повернул голову, спокойно скользнул взглядом и вновь отвернулся. Тимею стало неловко за то, что потревожил воина, но он почему-то был рад встрече с этим своеобразным человеком. Отстегнув от пояса фляжку с вином, он откупорил её и протянул мужчине, стараясь поднести ближе к его глазам. Охранник приподнялся от стены, посмотрел на фляжку, перевёл взгляд прямо на Тимея и принял сосуд. Сделав большой глоток, тут же сильно поперхнулся и, возвращая фляжку, выплюнул напиток и утёр губы рукой. Тимей улыбнулся и сам приложился к ней, вливая в себя потеплевшее терпкое виноградное вино. Охранник смотрел с интересом, при этом выпятив нижнюю губу и покачивая головой, словно считал глотки. Юноша провёл ладонью по губам, стряхнув с них винные капли, и вновь предложил напиток воину, но тот мотнул головой, отказываясь от угощения, и продолжал внимательно рассматривать Тимея.

– Я тоже не очень-то часто делаю это. Иногда вино просто необходимо. А вот воды у меня нет. Прости, не взял с собой, – закупоривая посудину и зная, что воин его не слышит, всё же объяснился юноша.

Охранник не сводил с него глаз и, когда он замолчал, недоумённо пожал плечами и пару раз пальцами коснулся мочки уха, давая понять, что глух.

– Я помню об этом, – понимающе кивнул Тимей. – Ты, наверное, меня не узнаешь? Мы с тобой были ранены и находились в одном шатре. Даже лежанки наши были рядом. Правда, я раньше тебя выздоровел.

Желая быть понятым, он повернулся всем телом, вытянул вперёд левую руку и показал на ней большой рубец, затем указал пальцем на правую часть груди воина. Охранник сразу оживился и кивнул в знак того, что тоже вспомнил его.

– Ну вот и хорошо. Видишь, мы с тобой можем общаться. Теперь мы узнали друг друга. Да, это очень хорошо. Как же тебе, наверное, трудно жить приходится! – уже думая о нём и искренне сочувствуя, с грустью прошептал юноша. – Мне, здоровому, и то порой тяжко, но всё же полегче, чем тебе. Я в отличие от тебя и говорю, и слышу. Только меня бы кто услышал и поговорил бы по душам. Ладно, всё равно я рад тебя видеть. Пора мне. Пойду, пожалуй. Не буду больше мешать тебе.

Тимей по-дружески коснулся плеча воина, улыбнулся и поднялся на ноги. Охранник тоже встал, проникновенно глядя ему в глаза. Они немного постояли. Когда Тимей отступил и стал уже разворачиваться к двери, воин приложил ладонь к сердцу и склонил голову. Тимей, совершенно не ожидавший такого отношения к себе и от этого вдвойне тронутый почтительным поведением, на мгновение замер в растерянности, но быстро опомнился и серьёзно произнёс:

– Кто бы ты ни был, ты так же одинок, как и я. Для меня важно, что ты хороший человек и достойный воин.

В ответ также склонив голову, он быстро вышёл из казармы, тут же окунулся в жаркий день и заслонился рукой от ослепительного света. Тимей был уверен, что эта их встреча первая, но не последняя.

Дассария в эту ночь не мог уснуть, вспоминая каждую деталь общения с молодым греком, который так неожиданно наполнил душевным теплом ушедший день.

Прошло три дня. Прибывший к Тимею ранним утром вестовой передал ему приказ командующего городской стражей о немедленном прибытии. Тимей быстро собрался и спешно отправился к военачальнику, не зная цели вызова и не имея даже малейшего предположения на этот счёт. Вернулся он уже начальником отряда, в котором и нёс службу, внешне отличаясь от себя прежнего небольшим бронзовым знаком, прикреплённым к плащу на правое плечо. Теперь в его подчинении находились все пятьдесят человек, с кем лишь вчера на равных он заступал в караулы. Поменялся и объект несения дозора. Отныне им стали западные городские ворота.

В полдень, сам не заметив как, он уже стоял перед дверьми казармы, не решаясь войти в них, – боялся, что вчерашнего охранника там не окажется. Ему почему-то очень сильно захотелось ещё раз увидеть этого человека, поделиться новостью о назначении на более высокую должность, угостить вином, теперь уже холодным и почти свежим. Вопреки переживаниям, охранник оказался на месте и, увидев его, приветливо улыбнулся, будто давний знакомый, шагнул навстречу, оглядывая с головы до ног. Они присели на бревно. Охранник взглянул на знак и вопросительно посмотрел в глаза Тимея.

– Вот, я уже командую целым отрядом, – не зная, как это показать, Тимей махнул рукой. – А ведь ты приносишь удачу! Не успел я повстречать тебя, как меня тут же повысили. Да ещё как повысили!

Юноша ткнул рукой в свой знак, сжал кулак и выставил вверх большой палец, что означало «очень хорошо». Поняв, охранник довольно кивнул головой, по привычке выпятив нижнюю губу. Тимей улыбнулся, радуясь простой человеческой реакции. Ему понравилось, что воин сразу заметил маленькое новое отличие. Он ещё не успел и рта открыть, как охранник уже поднялся, надел шлем, показательно поправил свои доспехи и оружие и, испуганно вытаращив глаза, вытянулся, нарочито выражая готовность исполнить любое его приказание. Тимей, видя, с какой подчёркнуто угодливой поспешностью воин сделал всё это, понял весёлое настроение и шутливое поведение и, больше не сдерживаясь, рассмеялся от всей души, задирая по-детски колени, припадая к ним грудью, да так, что на глазах выступили обильные слёзы. Охранник неподвижно стоял и смотрел искрящимися глазами, в широкой улыбке обнажив ровные белоснежные зубы. Когда Тимей, вдоволь насмеявшись, утёр лицо и поднялся на ноги, новый товарищ неожиданно крепко обнял его, затем, быстро отодвинувшись, сжал сильными пальцами его плечи, серьёзно заглянул в глаза, после чего вновь, но уже по-особенному кивнул, почтительно отступил на шаг и склонил голову. Тимей какой-то миг растерянно взирал на него, ещё не зная, как теперь поступить, но уже понимая, что совершённое охранником сейчас и было тем самым настоящим признанием полученного им нового повышения по службе и искренним поздравлением. Всем сердцем Тимей почувствовал благодарность к этому человеку, но по-прежнему не мог сообразить, как выразить её. Выйти из возникшей неловкой ситуации помог охранник, показавший рукой на фляжку.

Они ещё долго сидели, передавая сосуд друг другу, пока не закончилось всё содержимое фляжки. Юноша молчал, ни о чём не думая. Впервые за долгие месяцы ему было хорошо. Душа пребывала в спокойствии, а сердце налилось радостью, словно он побывал среди верных друзей. Уже вечерело, и каждому из них пора было идти по своим делам. Выйдя наружу, они с наслаждением вдохнули чистый воздух. Тимей, прежде чем проститься, указал рукой на себя и городские ворота, что виднелись вдали, тем самым показывая, что отныне он всегда будет находиться там. Охранник кивнул, сжал кулак и выставил вверх большой палец. Они поняли друг друга.

По прошествии трёх дней начальник отряда охраны, в котором служил Дассария, отвёл его к западным городским воротам и передал начальнику отряда стражи Тимею, пояснив, что, согласно военному списку, имя воина Федон и он призван из небольшого города Берроя, что расположен на юго-западе Македонии. Не подозревавший о просьбе Тимея к командованию, Дассария теперь догадался, почему вдруг его перевели в другую службу, и был доволен, что ещё на шаг оказался ближе к своей цели.

Шло время, и Дассария, он же Федон, уже знал много греческих слов, каждую ночь повторял их, проверяя свою память, вспоминая всё услышанное за день, сопоставлял с увиденным, складывая по крупицам все полученные сведения, чтобы представить общую направленность действий врага. Теперь он знал имя своего друга и начальника. Из всей добытой и познанной информации он, к своему удивлению, ничего угрожающего сакам не уловил. То, что новый город должен служить греческому царю оплотом мощи и надёжности в этих краях, ни для кого не являлось тайной, было понятно и объяснимо. Накапливаемые здесь войска больше смотрели на восток, нежели в степи кочевников, что подтверждалось постоянными разговорами, ведомыми как простыми воинами, так и военачальниками. Сколько он ни прислушивался, а нигде и ни разу не услышал даже слова о возможном походе в его земли. Более того, всюду всё чаще говорили о предстоящем выступлении будущей весной в страну Индия, что раскинулась за горами, в юго-восточной стороне. Такие сведения радовали его слух, но то огромное количество воинов, которое он видел здесь, невольно настораживало и даже порой пугало, заставляя собирать ещё больше данных, позволяющих быть абсолютно уверенным в отсутствии опасности от такого соседства, исключающих своей исчерпывающей точностью любую возможную ошибку. Он понимал, что для нападения на его земли грекам не нужно так тщательно готовить войска, причём в таком несметном числе, и это убеждало в том, что их царь действительно задумал дальний поход. Теперь, когда он познал столь много о планах и намерениях греков, ему, как никогда прежде, нельзя было допустить даже малейшей оплошности в поведении, дабы не навлечь на себя подозрений и, благополучно покинув эти стены, добраться до родной ставки. Как это сделать, он пока не мог даже представить. Найти хорошего коня не составляло труда. Уйти отсюда незамеченным, пройти многочисленные дозоры – вот что являлось главным и невероятно сложным.