Дети Владимировской набережной (сборник)

На Северном фронте

– Ну что, поговорим, Сан Саныч?

– Поговорим, Леша, – ответил Александр Александрович Меркушев стукнувшему в окошко и пришедшему к нему в дом Алексею Мосонву.

– Ну не стой, присаживайся, Леша, в ногах правды нет, – показал Леше рукой на стол Сан Саныч.

Леша сел на стул и начал рассказывать.

– Да, положение дел действительно тяжелое. В Мурманске высадились англо-американские войска. Они движутся вдоль железной дороги в направлении Кеми. С ними французы, – добавил к сказанному Алексей.

– Да, дела действительно нелегкие, снова воевать придется. Защищать Советскую власть, революцию. Власть трудового народа. Я с осени 1916 года в окопах, отстоим, раз воевать придется, – говорил Саша Алексею. Снова замолчал.

Говорили долго, затягивая разговор на всю ночь. Утром шли в губревком, лично встречались в круглом здании на старой площади с Петрухой Анохиным. Петруха, Петр стал самым главным начальником в Олонецкой губернии. Вернулся с каторги, ему революцию здесь доверили рабочие и крестьяне, лично Владимир Ильич Ленин поддержал. Первым губернским военным комиссаром был назначен Арсений Васильевич Дубровский. На народное хозяйство поставлен Тимофей Дмитриевич Анисимов, просвещением – Валентин Михайлович Парфенов. Губернским советом по продовольствию – Василий Тимофеевич Гурьев. Эхо гражданской войны все ближе доносилось до Петрозаводска[1]. В феврале Меркушев с Мосуновым принимали участие в разоруженье стоявшего на рельсах товарной станции бронепоезда с пленными австрийцами. Там был и Николай Надкин с сыном Игорем.

Николай Надкин весной уехал в город Онега по поручению партии большевиков командовать уездным исполкомом. Сын его Игорь уехал в нижегородскую губернию на родину отца, где в конце июня записался добровольцем в Красную армию, прибавив к своему возрасту по метрике пару годов. В последний день июля 1918 года с прибывшего на городскую пристань Онеги из каюты парохода «Михаил Архангел» вышел английский офицер. На глазах у Николая в упор застрелил поднявшегося на палубу судна проверить груз товарища Лысогруда. Потом на пристань из кают и грумов повысаживались английские солдаты, выстрели в часового Петра Заборщикова, цепью захватили центр города. На улицах началась перестрелка. Застигнутая врасплох на местах партийная Советская власть в спешке оставила город. В городе началась зачистка. Солдаты Славянска Британского легиона под командованием полковника Торнхилла проводили аресты лиц, заподозренных в сочувствии Советской власти, бросали в тюрьму.

Второго августа, имея карабин и три винтовки, Николай Надкин с товарищами на четыре часа задержал отряд англичан в составе на дороге у деревне Чекуево. Вечером на реке Онега вели бой у деревни Новый Наволок с переправляющимися на лодках английскими солдатами. Утром их обстреляли пулеметным шквальным огнем с колокольни церкви деревни Чекуево. Там уже хозяйничали англичане, отбирая у крестьян лошадей.

«Немедленно запрягай всех лошадей для перевозки солдат!» – приказал английский офицер жителю деревни Маркову. «Не подумаю, у меня не военного обоза почтовая станция», – отрезал заведующий почты англичанам. Английский офицер ударил Маркова по лицу стеком. Сразу солдаты схватили Осипа, избили. Били до крови, связали веревками и бросили в сарай.

Встречая английское командование, местные зажиточные люди, купечество и кулачество вынесли на главный деревенский майдан обмотанный полотенцам хлеб с солью. После официальной части речей пригласили на банкет. За пьяным с угощением столом обещали англичанам золотые горы. Между гулянками репрессии и аресты продолжались.

Слухи пошли позже: 4 августа на окраину деревни Чукоева ворвался какой-то железный отряд. Не дойдя двести метров до почтового отделения станции, партизаны открыли по белым стрельбу. Бой был ожесточенным. Пули пробивали стены домов и деревья. Много белых тогда покрошили и англичан. Но и командир железного отряда погиб смертью красного героя.

Стоял декабрь 1918 года. У стен Кожеорского монастыря третьи сутки шел ожесточенный бой. Цепи белогвардейских солдат лежали в топких сугробах под обстрелом у монашьих стен. Стрельбой из винтовок крупный отряд белых пытался выбить пятьдесят державших оборону красных бойцов под командованием Николая Дорофеева. До войны он был рабочим Александровского завода, с 1914 по 1917 года воевал рядовым на фронте. В конце Империалистической войны стал унтер-офицером. Кричалось заместителем командира отряда Николаем Надкиным: «Анисемовов, прикрывай правый фланг!» «У-у-у, гу, гу, гу», – слышалось со стрельбой на левом фланге. «Патроны береги!» – давалась команда громким приказом. «Тух, тух», – передергивались руками затворы.

На морозе коченели руки. Лица бойцов покрылись холодным инеем. Сорокаградусный мороз щипал щеки, до утомленья больно обжигал обмотанные в портянки ноги. Солдаты противника подползали ближе к советским позициям. Гильзы патронов падали, отстреляв, на землю под тело. «Ау! У!» – выл с метким попаданием волкам красноармеец Куджеев. После каждого сделанного им выстрела падали замертво солдаты армии генерала Миллера. Рядом лежал по правую руку Федор Колотихин – светловолосый деревенский паренек двадцати четырех годов отроду. Завалил пару человек противника с двух выстрелов. «Ух, ух», – свирепел от радости Вольдемар, поразив насмерть одетого в юнкерскую одежду светловолосого, лет восемнадцати юношу. Ответом пуля просвистела выше головы Вольдемара, выстрелив со стороны противника, сбив пареньку с головы шапку. Чудом не задела не боящегося смерти бойца.

Вольдемар успел перезарядить винтовку, выстрелил еще раз. «Ух!» – крикнул он, увидя, как убил стрелявшего по его шапке противника. С окон каменой церкви стрелял лихо, кося цепи противника. «Тра-та-та», – слышалось по холодному воздуху взамен глухого гула орудий.

– Патроны береги! Все, хватит, хорош! – поступили по цепочке команды.

– Все, хватит, отвоевались! Вон сколько завалили беляков. У! Уу! У! – растянутым голосом выл по-волчьи Вольдемар Куджеев. Отвыв, крикнул: – Ух!

Бросил к холодной стене снятую с ремня винтовку.

– Голодно, есть хочу, есть! – вскипел зубами паренек.

Лежавшие на снегу красноармейцы повскакивали во весь рост на ноги.

– Куда, хорош грабить! Стоять! Нет там еды, нечего жрать! Куда, дурашки, под пули, что ли? Назад! – приказал строгий командирский голос товарища Дорофеева.

– Перекличка, перекличка! – слышалось потом.

Пока Дорофеев подводил потери в отряде, белые подвезли на санях-волокушах артиллерию. Снова повели наступление на монастырь. «Бух, бух», – задрожала под ногами земля, когда бойцы отряда Дорофеева сосали лапы в превращенных в крепость стенах монастыря взамен обеда. Взгретый на костерке кипяток и триста грамм сухаря вместо хлеба.

– Вставай, поднимайся, пойдем! – давались команды Дорофеевым. Сильный артиллерийский обстрел. Превосходящие силы противника. Куда бежать, не знаешь! «Приказ отходить к большой Лузе! Давай! Куда?» – слышались в стенах монастыря командирские разговоры.

Перекличка бойцов. В ушах – пушечная канонада. Выстрелы снарядами пробивали стены. Клубы дыма облаками поднимались в воздух.

– Приказываю оставить монастырь, отходить на деревню Янгора. Я, командир Дорофеев, Романов, Чуркин остаемся прикрывать. За невыполнение приказа – расстрел.

Толпы защитников монастыря выбежали на улицу. Бежали, спасаясь, кто как может в сторону деревни Янгора. Бегут, падают, под фугасами, оставляя на поле боя убитых. Живые отрываются от преследования. Со стен слышны винтовочные пулеметные выстрелы.

В деревне Янгора отряд остановился на отдых и переформирование. Получив пополнение, отряд снова перешел в наступление на монастырь. У стен монастыря завязалась ожесточенная перестрелка. Стреляли из винтовок рассредоточенно по снежной целине, дружной атакой выбили белых из монастыря.

– Беда, непоправимая беда! Белые взяли большую Лузгу! – кричал ворвавшийся в штаб посыльный. – На дворе январь месяц 1919 года. Войска генерала Миллера решили наступать, повели наступление через деревню большая Лузга на Водлозеро. Двадцать бойцов, двадцать, на вас одна надежда. Оборонять деревню некому. Справитесь! Я поручаю эту работу второму взводу товарища Лебедева.

– Бери пулемет, выдвигайся, брат, на Нятому. Пулемет установишь на колокольне церкви, чтоб видела белая сволочь красного бойца. Живым не взять, будем драться до последней капли крови, товарищ! – заверил Лебедев Дорофеева.

С наступлением темноты отряд из двадцати бойцов вышел на деревню Нятому. Дорофев спросил у Надкина:

– Как ты думаешь, справиться Лебедев с боевой задачей? Удержит позиции?

– Куда денется. Лебедев – командир опытный, Империалистическую прошел, – подметил Николай тезке.

– А то! – был ответом возглас. – Значит, должны справиться, другого выхода я не вижу. Перестреляем всех белых, будет у нас тут своя коммуна в Водлозере. Ты будешь главным.

Потом был серьезный разговор с крестьянами.

– Значит, говоришь, к Ленину идем?

– К Ленину, другого пути у вас нет. Нет выхода. Значит, не вижу.

– Мобилизация, значит. Мобилизация в Красную армию. А если не хотим, если нейтралитет? – спрашивали Николая крестьяне.

– Тот, кто не с нами, значит, против нас, по-другому не получается, – отвечал собравшимся в читальной избе крестьянам Николай Надкин, выступая на правах военкома.

– А оружье даете?

– Охотники у вас есть? – отвечал вопросом на вопрос толпы Николай.

Толпа мужиков гудела: «Му-му», издавая странные звуки животного, похожие на мычание коровы. В свою очередь им ясно говорилось:

– Кому не достанется оружия, надо завоевать в бою. Пойдите в рукопашную и отберите стрелковое у беляков, – поставил в известность крестьян строгий голос Николая.

В ответ ими повторно сказано:

– Своими силами будем, ребята, другого пути нет!

Поздно ночью сидели до самого утра, играли в шахматы, разговаривали при горевшей в темени керосиновой лампе. Надкин спрашивал командира Дорофеева:

– Куда ребята на большую Лузу опять пойдут воевать голыми руками? Голышом большую Лузу не возьмешь.

– Берданки у них есть, в домах, понимаешь, Николай! Завтра придет их команда – инструктор Янгозерского волвоенкомата товарищ Голубев. Надкин молчал, надвигая на лице серьезный проницающий взгляд, останавливаясь на одной фигуре. – Чего нахмурился, не согласен, или нет? Давай двигай ферзя раз пошел. Голубев не Лебедев, далеко не улетишь.

Ферзь слона вывел из строя. Под ударом коня потерял сразу ферзя, меняя на пешку. Проиграл фигуру Надкин своему командиру. Дорофеев положил пленного черного ферзя за доску. Пробормотал:

– Променял офицера на генерала.

– Что поделаешь, другого хода я не вижу, – согласился с потерей ферзя Надкин.

Дорофеев – ставя боевую задачу:

– Пойдешь другим ферзем в распоряжение отряда Ручьевских. Выйдешь из Нейтомы в темень. Повелишь ему взять Малую Лузу.

Пока Дорофеев говорил, Надкин поставил коня, напал на туру. В темени за окном свистел холодный ветер. Зябко было в самой избе. Дров на топку печки категорически не хватает. Горящий огонь в печи избу растапливал, но не согревал. Шахматные фигуры ходили по доске, сталкивая двух игроков в лоб.

– Дисциплина в отряде крайне отрицательная. Бойцы не подчиняются. Командир тянет дела каждый на себя, как в басне Крылова лебедь и щука.

– Расстреляй пару человек для наведения революционного порядка. И все поймут – надо подчиняться, – инструктировал Дорофеев Надкина.

Лес по пояс затягивал в сугробы. Дорога, еловые стволы-богатыри утопали по пояс в снегу. Серые тучи на небе свисали над лесом. Лесная тропа двигалась на изгиб. Отряд сидел в засаде. Ждал, пока по тракту на Нятому пойдет отряд карателей генерала Миллера.

– Эй, – передавалось друг другу бойцами в цепях, предупреждая товарищей о приближении войск противника.

Строй солдат и юнкеров шел по тракту в направлении Нятомы растянутой колонной.

– Давай! – приказывалось командиром.

Щелканули в ожесточении затвором охотничьи берданки. Залпы с обоих флангов, очередь из единственного пулемета – начал нападение на врага отряд под командованием Ручьевских.

– Левый фланг, давай на левый! – давал команду сидевший на высотке товарищ Ручьевский. Рядом его заместитель Николай Надкин смотрит в бинокль, как цепочка белогвардейцев немного продвинулась вперед. Выстрелы. Кто-то впереди падает. Снова встает. – Давай, давай, давай!

Оборона становится шире. Поступила команда: «Атака!» Вольдемар Куджиев с криками «Ух-у-у!» сползал по снегу с горы. Снежная целина топила в себе ноги. Вольдемар чувствовал под ногами снежную топь. Видит – беляки близко. Мелькнула черная мысль в голове доходяги. Вольдемар лег в холодный сугроб. Ноги так от мороза стыли. «У-у, – у», – слышится по лесу волчий вой. Вольдемар притворился мертвым. Чувствовал, на его плече кто-то стреляет.

Вынул Вольдемар из-за пазухи нож. С криками «Ух!» проткнул стрелку бочину. Проткнул, не ошибся. Хлестнула красная кровь. Ножа лезвие пачкано человеческой кровью. Кровь с убитого стекала на снег. Тело лежало само на Вольдемаре. Вольдемар сбросил с себя мертвое тело. Увидал – белогвардейцы бегут по снегу с горы, а свои красные бойцы из отряда затвором щелкают.

– Патроны береги, патроны! – приказывает голос Ручьевского.

– Давай, давай, давай! – чередовалось трижды.

Потом пулеметная очередь косила на дороге белогвардейцев. Когда кончили стрелять, трупов двести юнкеров лежало горками на дороге у подножья высоты.

– Не мародерствовать! Не грабить! Хорош! Если что, стреляю на поражение! Забирай оружие в трофеи и уходи! – чередовались приказы командира, когда Вольдемар тянул с ноги убитого им юноши сапог.

Собрав трофеи и оружие, партизаны строились во фланг. Шли колонной по целине, по колено в снегу преодолевая сугробы завалов. Через два часа марша переходили реку. Лед проваливался под воду. Вода ледяная, ходу попавшим в заток не дает. Еловый лес поднимался на пригорках обеих берегов реки. Шли по вековым валунам, попадавшимся на пути. Сорокаградусный мороз больно обжигал каждому щеки. Они шли домой на Няндому.

– Не растягиваться! – слышалось приказом во фланг.

По возращению в деревню дрожали, с голодухи ели дохлую конину.

– Хватит есть, пора строиться! – слышался строгой командой голос Ручевского.

После – построение во флаг. И переклички. Он сам лично потом переспросил:

– Кто теперь на боевое дежурство?

– Я! – отзывался голос бойца Матвеева.

– Ну давай, бери пулемет. И дуй за деревню на пост. Шаг влево шаг вправо – расстрел. Прыжок на месте – провокация. Пропустишь противника – пулю в лоб! Задача ясна?

– Оно понятно, – отозвался в строю голос усатого красноармейца.

– Тогда бери на плечо пулемет и иди на пост. Дуй! – поступила последняя команда.

Боец отправился выполнять. Он шел, оставляя следы в сугробе, на окраину деревни; под ногами хрустел снег.

– Теперь другой вопрос: кто плохо воевал, мародерствовал на выходе из боя? Молчим… Сегодня я расстреляю троих. Нравоучение. Ты, ты и ты, – эхом прозвучало в воздухе.

Выбрав тройку первых попавшихся бойцов, он разрядил обойму.

– Ух, ух, ух! – выкрикнул с эхом каждого выстрела Вольдемар.

– Так будет с каждым, кто не захочет или не сможет справляться со своими боевыми обязанностями, – слышалось на посошок строгое боевое предостережение командира. – Разойдись, – слышалось потом.

Люди походили по домам, скрипя зубами от голода, ложились мертвыми и усталыми на лавки и печи. В темной избе на ночь с вечера зажглись керосинки.

– Давай продолжать игру в партию шахмат, – Николай уже на поле боя Ручевского. – Тура то какая, боевая, черная. Будем громить беляков… Шах, – сделал шах Надкин Ручевскому.

– Я закроюсь конем. Видишь – все подступы к королю надежно защищены, – глядел на доску командир отряда. – Дров нет, топить нечем избу. Сегодня я расстрелял троих человек. Завтра еще расстреляю, если воевать по-настоящему, боевому, не будут.

– Если всех расстреляешь, то с кем воевать будешь?

– С тобой. Берданку возьму и повоюю, – ответил Ручевский Николаю и двинул вперед фигуру. Уснул храпом, не дожидаясь окончания партии.

– Прикажи бойцам разобрать сарай на дрова, вот и дрова будут, – двинул в свою очередь Николай офицера и взял командирскую туру. На этом партия завершилась.

Утром прибежал в село посыльный с криками: «Белые баб, стариков, ребятишек в опале вперед себя в сторону деревни погнали! Давай, давай, давай!» – кричал на чистивших берданки бойцов посыльный.

– Что случилось?

– Заложников гонят толпу, – ответил на вопрос Ручевского посыльный.

Ручевский схватился за наган. Толпа с берданками бежала на околицу села, занимая позиции.

– Стреляй по ним, стреляй! – давал команду пулеметчику Ручевский.

– По бабам и детишкам не буду, не мое! – отказался от боя по заложникам лежавший на точке за пулеметом боец Матвеев.

«Бух, бух», – двумя выстрелами из нагана без разговора закончил разговор Ручевский: убил пулеметчика.

– Давай я их постреляю, – залег за пулемет Вольдемар.

– Давай! – крикнул добром Ручевский.

«Тра-та, тра-та, трата – а», – успел нажать на педаль Володя. Очередь пулями полетела по воздуху в сторону заложников. Земля умылась малой кровью, пали несколько человек.

– Не стреляй, погоди, не стреляй! Заложники, ложись! Выведем заложников из войны! Давай на землю, – оставшиеся в живых мирные люди.

Володя уже стрелял. Бил по идущим на ногах цепям противника. На земле было холодно, бой был жаркий.

Слухи о наступлении англо-американских войск и белогвардейцев вдоль Мурманской железной дороги быстро распространились по Олонецкой губернии. Скоро слух подтвердился. Петрозаводск объявлен на военное положение. На всех дорогах были поставлены заставы, каждый член губкома уходил вооруженным винтовкой на боевое дежурство от шести вечера до двух ночи. Спать приходилось не дома, а в караульном помещении, там, где наступал свободный час. По тревожному гудку металлургического завода вьюжной зимой 1919 года собирались на митинг около губисполкома трудящиеся губернии, слушая горячие речи Петра Анохина, Василия Парфенова. Белая армия и английский экспедиционный корпус стояли у стен Сегежи.

Петруха Анохин рассказывал, как воевал наш товарищ Спиридонов, заняв с полком окопы на северном берегу реки. Несколько на льду, но дружные залпы сидящих в окопах товарищей не давали ни малейшего шанса переправиться неприятелю на южный берег. Потом был бой у Утозера, где был ранен товарищ Спиридонов.

Николай Надкин приезжал в Петрозаводск в мае 1919 года в качестве покупателя для отправки добровольцев на Пудожский фронт. На следующие сутки после прибытия на пристани гремел духовой оркестр. Говорились речи. Женщины махали на прощание отплывающему маленькому судну рукой. Пароходик плыл на Семеново, в открытое озеро. Лед еще где-то оставался у берегов, холодная волна несла пароход к восточному берегу мимо остававшихся в весеннем снегу остров.

Николай Надкин обратил внимание на оказавшегося в комсомольском взводе самым молодым по возрасту юношу. Солдатский ремень на худом туловище паренька оказался широким. Винтовка – длиной похожа на шест. Он крепко стоял на палубе, держал боевое оружье в руке.

По прибытии на фронт отряд Дорофеева пошел на Римскую. Убило командира. Взвод комсомольцев дал слабину. Паренек поднял бойцов в атаку. Пуля пробила юному солдату сердце.

Потом Николай Надкин узнал имя юного героя, звали его Саша Верден.

Май 1919 года в столице Заонежского полуострова, в деревне Шуньги Повенецкого уезда Олонецкой губернии дарило с самого первого дня месяца теплые золотистые нити ласкавшее пахотные поля, поднятое высоко в безоблачные небеса солнце. С утра до вечера птица облетала леса, будя ранним настойчивым криком в белой ночи спящие островные леса. Накануне восстания Филин сидел на сундуке в маленькой душной комнате, вдумчиво молчал, вытягивая в воздух дым сигары.

– Не пойдут мужики в Красную армию на мобилизацию, по лесам прячутся в суматохе, а служить большевикам не хотят. Они пойдут под меня, – говорил сам себе Филин мысль вслух.

– У меня двадцать бойцов, я хозяин восстания, я командир! – заявил неожиданно появившийся на пороге комнаты Ергамен.

– Хорошо, ты – дак ты командуй на здоровье, – посмотрел в глаза Филин Ергамену. – А что дальше б…